Пропала женщина

Сборник детективных произведений

Роджер Бэкс

Убийство по расчету

Кросс шагнул через обгоревший труп, перезарядил револьвер и прислушался. Не пора ли сматывать удочки? Метрах в сорока от него виднелись фигуры, одетые, как и он, в серо-зеленую форму, по инерции продолжавшие работу истребления. Языки пламени, взвивавшиеся поверх берез, ярко освещали лагерный плац.

Кросс стоял в стороне, в тени деревьев. Никто не заметит, если он скроется в лесу, и, похоже, приближается момент, когда остается думать только о собственном спасении.

Орудийная стрельба заметно приблизилась. Надо было эвакуировать лагерь раньше, до начала наступления русских до их прорыва, но это поняли слишком поздно. Сейчас же Кросса устроил бы максимальный хаос при отступлении немцев. Тогда он сумеет исчезнуть бесследно. Это его единственный шанс. С Германией, видимо, покончено.

Вдруг сквозь гром орудий, треск горящих бревен и жуткие крики заживо сгорающих людей он услышал новый звук. Это был рокот русского штурмовика, который шел на бреющем полете. Началась бомбежка. Одна бомба попала прямо в середину гигантского костра, и во все стороны полетели пылающие обломки. Спасаясь от града раскаленных углей, Кросс упал на землю за поваленное дерево, успев подумать: «Не хватало только, чтобы меня сейчас ранило!»

Самолет сделал круг и снова зашел на бомбежку. Небо прочертила цепочка трассирующих пуль. Комендантский блок вспыхнул как порох. Лагерные зенитки запоздало открыли вялый огонь.

Совсем рядом раздался новый взрыв. Кросс осторожно поднял голову. От комендантского блока несся черный лимузин, Рядом с машиной взорвался еще один снаряд. Кросс слышал крики, видел бегущие фигуры. Секундой позже он понял, в чем дело. На фоне огня вдруг возник силуэт большого танка. Кросс различил красную звезду на башне и длинный ствол восьмидесятивосьмидюймового орудия. Теперь русские их всех перебьют. Пора!

Он кинулся в березовую рощу. Бежать было трудно — сапоги вязли в песке. В свете костра пылающего лагеря он нашел место, где за день до этого припрятал рюкзак. Он вытащил его и забросил за спину. Хотя в рюкзаке не было ничего лишнего, он давил на плечи. И тем не менее лучше было бы взять вдвое больше. В рюкзаке были подробные карты, фальшивые документы, бинокль и револьвер, но запаса пищи, если он не сумеет его пополнить, хватит только на неделю.

Кросс взглянул на компас и двинулся на запад. К северу было Балтийское море, над которым через облака слабо пробивался лунный свет. Южнее русские завершали операцию окружения. Впереди — леса, озера, реки, березы, сосны и песок. Он шел, осторожно прислушиваясь и вглядываясь в темноту. Скоро пылающий лагерь остался далеко позади и напоминал о себе только заревом в небе. Было холодновато — вечером ударил легкий весенний морозец.

Ближе к рассвету Кросс забрался в густые кусты и проспал около часа. Как всегда, сон его был неспокоен. Кошмарные сцены лагерной жизни, которые, казалось, совсем не задевали его днем, по ночам представали с особой ясностью. Кровь, огонь, человеческие страдания… Он проснулся на рассвете, обливаясь холодным потом. Сон не освежил его, но, съев наспех кусок хлеба с колбасой и запив его холодной водой, Кросс двинулся дальше. Слева все еще была слышна канонада. Самое страшное — попасть в плен к русским. Надо спасаться.

Кросс шел по компасу, следуя маршруту, который он разработал заранее, в обход всех известных ему городов и поселков. Когда прифронтовая зона осталась позади, он взял за правило отлеживаться днем в укромном месте: серо-зеленая форма могла привлечь нежелательное внимание, особенно когда приходилось выходить из леса и пересекать поля и пастбища. Идти по ночам по пересеченной местности было тяжело. Ветки царапали ему лицо и руки, ямы как будто сами лезли под ноги, кроличьи норы грозили переломом ноги. Приходилось огибать озера, переходить вброд или переплывать реки. Но все же он прошел довольно много, не наткнувшись ни на одну живую душу.

Сначала главной заботой Кросса была вода — в флягу помещался лишь небольшой запас, а ходьба вызывала постоянную жажду. Но он старался экономить воду и пока что обходился. Гораздо важнее было найти пищу. Он пополнял свои скудные запасы как мог, но такая возможность подвертывалась не часто.

Он никогда раньше не жил в лесу, не мог отличить съедобные растения или грибы от несъедобных, не умел делать ловушки для кроликов и не хотел в поисках пищи приближаться к хуторам или деревням. Но с каждым днем запасы продовольствия иссякали, и приходилось идти на риск. Свежий воздух и непрерывная ходьба разжигали аппетит. Ему все время хотелось есть. Как-то ночью он влез в амбар и наполнил рюкзак картошкой, которую на другой день испек на костре возле ручья.

Однажды он напоролся на немецкий военный лагерь, и часовой окликнул его. Кросс залег в кустах и лишь по прошествии часа осмелился отползти назад, подальше от опасности.

Дни тянулись невыносимо долго. Кросса постоянно томила тревога. Ему предстояло пройти еще сотни миль, и, трезво оценивая свое положение, он понимал, что у него было мало надежды на успех. Его ботинки были разбиты и явно не протянули бы до конца пути. Если поначалу он опасался показываться в своей серо-зеленой форме, то теперь она так изорвалась, что в ней вообще нельзя было появиться на люди. Он регулярно брился, но тем не менее стал похож скорее на дезертира, чем на офицера. Нужно было раздобыть гражданскую одежду — и поскорее. Заботило его и другое. Он спал на сырой земле, поэтому появились ревматические боли в спине и плечах.

В долгие часы безделья он то рисовал грозящие ему опасности, то предавался мечтам. Позади был ад, впереди — рай. Уж он наверстает все, что упустил за эти годы, — дайте только выбраться из этой передряги. Он насладится всеми плотскими радостями — заплачено за них сполна. Он продал душу дьяволу, так, по крайней мере, получит все, что за это причитается!

Безлунной ночью он вошел в Польский коридор. Граница никем не охранялась. У него уже не было подробной карты, зато местность была не так густо населена. В Восточной Пруссии ему приходилось обходить многочисленные деревни. Здесь, в Польше, было гораздо просторнее. Укрывшись в березовой роще, он в первый раз наблюдал поток беженцев, двигавшихся на запад от наступающих русских войск: женщины, дети, телеги, тачки и детские коляски, хромавшие раненые. Если бы на нем было гражданское платье, он мог бы на худой конец присоединиться к ним. Положение его становилось отчаянным. Запас продовольствия почти иссяк, и того немногого, что удавалось раздобывать по пути, не хватало для поддержания сил. Однажды он провел целые сутки совсем без еды, если не считать кормовой свеклы, которую подобрал на заброшенной помойке. На следующий день ему повезло. Проснувшись в полдень и осторожно выйдя на опушку леса, Кросс увидел на пологом склоне холма птицеферму, а у подножия холма — сарайчик. До курятника было не больше пятнадцати метров, и он решил рискнуть. Быстро добежал, собрал девять яиц и, никем не замеченный, скрылся в лесу.

Кросс понимал, что дела его плохи. Он сильно исхудал, ввалились щеки, и так болели суставы, что было трудно ходить. Как-то ночью он попал под ливень — уже в который раз! — и промок до нитки. Раньше он на это не обращал внимания — подумаешь, суставы начинали болеть еще больше, — но на этот раз он всерьез простудился. Начался жар, невыносимо ломило все тело. Он понял, что, если ему не удастся где-нибудь отдохнуть и подкормиться, он умрет.

Вечером, увидев манящий свет в окне крестьянского дома и презрев осторожность, он пошел на него. Оставалось только полагаться на доброту польских крестьян. Он дотащился до крыльца и постучал в дверь алюминиевой флягой. Голова кружилась. В освещенном проеме двери появился мужчина, и Кросс сказал по-польски: «Я не немец, а английский военнопленный — бежал из лагеря». Что было дальше, он уже не помнил.

Когда сознание вернулось к нему, — видимо, после продолжительной болезни, — он увидел тонкий луч света, пересекавший почти пустую комнату, и почувствовал, как чьи-то руки неловко, но заботливо поправляют на нем одеяло. Это была дочь хозяина фермы Дзюня — коренастая девушка лет двадцати. Забросив остальные дела, она несколько дней выхаживала исхудавшего юношу, которого судьба привела к ним на ферму. Выглядел он не слишком привлекательно — провалившиеся глаза на сером, заросшем щетиной лице, но Дзюня в нем видела романтического героя.

Она охотно болтала с ним, и Кросс вскоре обнаружил, что может объясняться на смеси немецких и польских слов. Станислав, хозяин фермы, знал не больше, но его серые глаза светились добротой. Дзюня рассказала Кроссу, что несколько дней он был близок к смерти. В бреду он кричал на незнакомом языке.

— Мы поняли, — сказала девушка, — что вы не немец, хотя на вас и эта поганая форма.

Кросс улыбнулся и рассказал часть своей истории.

— Сбежав из лагеря, — объяснил он, — я убил немецкого офицера и присвоил его форму — иначе не удалось бы пройти через Пруссию.

Станислав широко и одобрительно улыбнулся — его отношение к немцам не вызывало сомнений. Кросс знал, что, приютив его, поляки рисковали жизнью, но если они и опасались возмездия, то при нем никак это не выражали.

Каждый день Кросс спрашивал Станислава, как развиваются военные действия. Станислав отвечал, что немецким газетам верить нельзя, но что в подполье уверены — через несколько недель Германии придет конец. Наступление с востока и с запада продолжается. Как-то вечером, войдя в дом, Станислав сказал, что слышал отдаленный гром русских орудий.

Кросс решил немедленно уходить. Он и так пробыл на ферме около месяца и почти совсем поправился. Пожалуй, у него теперь хватит сил преодолеть расстояние, оставшееся до союзников. А вдруг русские его догонят?

Станислав и Дзюня стали готовить его в путь. Станислав нашел для него старую одежду, всю в заплатах и не совсем по росту, но в ней Кросс вполне мог сойти за батрака. Что еще удивительнее, Станислав унес сапоги Кросса и принес взамен совсем крепкую пару башмаков, которые ему оказались как раз впору. Дзюня так набила рюкзак едой, что его едва удалось завязать. Было решено, что он уйдет с наступлением темноты.

Кросс нетерпеливо ждал вечера. Дзюня смотрела на него грустными глазами, от взгляда которых ему еще больше хотелось побыстрее убраться.

— Скоро вы будете в Англии, — сказала Дзюня. — Когда кончится война, напишите нам, что вы благополучно добрались домой.

— Обязательно, — сказал Кросс.

Больше он не добавил ни слова. Станислав чем-то занимался во дворе. Кросс сидел в кресле и барабанил пальцами по подлокотнику. Звякнула щеколда, и он обернулся. В дверях стоял Станислав, держа в руках старую серо-зеленую форму Кросса. На лице его было написано недоумение.

— Я хотел ее сжечь, — медленно сказал он, — но нашел в кармане вот это. — Он протянул Кроссу его немецкий паспорт.

«Идиот! Болван! Забыть о таком документе — и только потому, что заболел! — Он медленно поднялся со стула. — Что делать? Придумать какую-нибудь отговорку? Сочинить новую историю своего побега? Поверят ли они?» И вдруг он понял, что не поверят. Он окружен врагами, и все они с восторгом его вздернут — русские, немцы, а теперь еще и польские крестьяне.

Станислав неподвижно стоял в дверях как неумолимый обвинитель. Кросс схватился за револьвер. Станислав косолапо пошел на него, но было поздно. Кросс выстрелил — безжалостно и со знанием дела — прямо в сердце.

Дико закричала Дзюня, и Кросс повернулся к ней. Она бросилась на него, не думая об опасности. Ее не остановило даже наведенное на нее дуло револьвера. Кроссу пришлось выстрелить трижды, прежде чем она затихла на полу.

Не глядя на трупы, Кросс перезарядил револьвер и стал готовиться в путь. Надо было уничтожить форму и документы. Он открыл печку и сунул свою старую одежду на тлеющие угли. Он сидел и смотрел, как она горит, видел, как его фотография порыжела по краям, свернулась трубочкой и запылала. Затем вышел из дома. Было уже темно. Постояв минуту, он двинулся на запад. К утру он будет далеко от этого дома.

Все стало значительно проще. В одежде работника Кросс мог, ничего не опасаясь, идти и днем. Когда попадалась безлюдная дорога или тропа в нужном направлении, он шел по ней. Тяжесть набитого едой рюкзака давала чувство защищенности. Первые дни он быстро уставал, но постепенно его тело опять привыкло к длительным переходам. Стоял апрель, стало гораздо теплее. У него возникла надежда, что все закончится благополучно. Главное — не нарваться на патруль, который потребует у него документы. Но кто в этом разваливающемся государстве станет выяснять личность одного из миллионов бредущих неведомо куда людей?

Когда он лежал, греясь на солнце, в каком-нибудь укромном месте, ему не очень верилось, что гитлеровский рейх доживает последние дни. Крестьяне работали в полях, как обычно.

Но на больших дорогах и в маленьких городах, куда он осмеливался заходить, приметы краха были налицо. Немецкие газеты пытались скрыть панику за громогласными угрозами и призывами к населению, но из их сообщений уже трудно было понять, кому принадлежит власть в стране. И днем, и ночью Кросс наблюдал сцены полного хаоса. Кольцо из стали и огня сжималось все туже, перепуганные люди бессмысленно метались между двумя наступающими армиями. У военных хватало своих забот, и никто, по-видимому, больше не контролировал перемещение штатских лиц. Кросс решил, что ему больше нечего опасаться.

Как-то ближе к вечеру он безбоязненно вошел в деревушку под названием Грюнфильд и прошел по улице мимо молчаливых домиков, из которых сбежали все их обитатели. Увидев открытую дверь, он зашел внутрь. Хозяева забрали с собой все, что могли унести, а остальное бросили на произвол судьбы. В кладовке он нашел продукты — мясные консервы, сыры, вино — и пополнил ими свои запасы.

Затем он повернул на северо-запад и два дня шел по малым дорогам. До западной линии фронта оставалось совсем немного. Интересно, трудно ли будет ее пересечь? Здесь, в тылу, он чувствовал себя чуть ли не туристом.

На третий день Кросс услышал отдаленный гул орудий. Постепенно гром битвы нарастал. Проснувшись после короткого послеобеденного сна под старым стогом сена, он увидел, что в небе полно самолетов — и среди них не было ни одного немецкого. Невдалеке раздавались пулеметные очереди и ухали разрывы бомб. Кросс не имел никакого понятия, в каком направлении идет наступление и где ему следует скрываться. Все было в движении, везде неразбериха. Один раз, спрятавшись в канаве, он проводил взглядом четыре немецких танка, переваливших через отдаленный холм. В другой раз он увидел бегущих по полю солдат и решил, что пора затаиться. Почти милю он двигался ползком и вдруг увидел перед собой широкое шоссе. Укрывшись в высокой траве под кустом боярышника, он стал следить за дорогой.

Здесь шло немецкое отступление. С запада лился непрерывный поток грузовиков, санитарных машин, орудий и танков. Многие были сильно помяты — этим уже больше не придется воевать. Невдалеке пылал немецкий танк, а когда сгустились сумерки, Кросс увидел, что такие костры горят вдоль всего шоссе. С наступлением темноты на дороге стали образовываться заторы; порой движение почти совсем останавливалось. Светились фары, раздавались крики и брань — перед ним был знакомый хаос военного поражения. Кросс хотел только одного: чтобы спектакль поскорее кончился, занавес опустился и ему можно было идти домой. Он навоевался досыта.

Всю ночь скопившийся на шоссе транспорт рывками продвигался к юго-востоку. Часто налетали истребители и поливали шоссе из пулеметов, и Кросс решил найти местечко побезопаснее. Он отошел в глубь леса и заснул в густом кустарнике. Когда он проснулся, со стороны шоссе не доносилось ни звука, — видимо, сражение каким-то образом обошло его. Он вернулся к своему кусту боярышника. В обоих направлениях, куда только доставал глаз, дорога была усеяна разбитыми машинами. В воздухе стоял резкий запах гари. Почти рядом с ним, около перевернутой машины, лежали три трупа.

Вдруг он услышал рев самолета. Секундой позже тот пронесся низко над дорогой, сделал круг и повернул назад. Опять послышались звуки моторов. Кросс смотрел сквозь ветви боярышника. Три легких танка колонной катили по шоссе. Кросс увидел на них английские опознавательные знаки. Он поджидал их метрах в двух от дороги. «Когда они приблизятся, — подумал он, — я окликну по-английски». Танки подъехали, два нырнули в лес, а третий остановился почти напротив его куста. Кросс встал. Сердце у него бешено колотилось. Рюкзак выкатился на дорогу. Башня танка развернулась, и в тот момент, когда Кросс закричал по-английски, пулеметная очередь прошила куст боярышника. Кросс почувствовал удар по голове и упал на дорогу рядом со своим рюкзаком.

Глава 1

Во второй половине солнечного октябрьского дня тысяча девятьсот сорок пятого года около водной станции Уиллера, скрипнув колесами по гравию, остановилась машина, и из нее вышли трое мужчин. Они только что отлично пообедали в ресторане «Звезда и подвязка» в ознаменование встречи после долгих лет войны.

Пожилым человеком с блестящей загорелой лысиной, державшим под мышкой бутылку дорогого портвейна, был Чарльз Холлисон — владелец лакокрасочного завода. Молодой человек в форме капитана Добровольческого военно-морского резерва — его сын Джеффри. Третьей персоной являлся племянник Холлисона Артур Кросс — тоже молодой, одетый в обычный для демобилизованных костюм «в елочку», но сложенный далеко не так атлетически, как кузен.

Для всех троих эта встреча знаменовала начало нового жизненного этапа. Для Джеффри Холлисона — потому что он вернулся в родной дом, где отсутствовал без малого семь лет, где можно было воплотить наконец заветную мечту — осесть на суше и зажить нормальной жизнью, а для Артура — потому что он жил в постоянном страхе возмездия и отчаянно нуждался в деньгах для спасения собственной шкуры. А деньги — и немалые — можно было найти только у дяди.

Чарльз Холлисон, овдовевший двадцать пять лет назад, отдал «дорогим мальчикам» все тепло своего сердца. После смерти родителей Артура он стал его опекуном и обращался с ним так же, как с сыном. Джеффри и Артур получили образование в одной и той же привилегированной школе и окончили один колледж в Оксфорде. Холлисон выделил обоим одинаковую долю в семейном деле.

Когда Артур, стрелок на бомбардировщике класса «Веллингтон», не вернулся с задания в тысяча девятьсот сороковом году, Холлисон был убит горем. Чудо возвращения Артура из небытия осветило радостью жизнь старика. А когда вернулся домой и Джеффри, живой и невредимый, хотя и побывавший в тяжелых переделках в Тихом океане, Холлисон помолодел лет на десять. Во время войны он прямо-таки погибал от одиночества. Теперь все это осталось позади. Его мальчики вернулись домой.

— Ну, пора на яхту, — сказал Холлисон и направился к воде. Был час отлива, и, прежде чем спустить ялик на воду, им пришлось несколько метров тащить его по мокрому гравию. Артур взялся за весла, Холлисон сел на корме, а Джеффри, который, казалось, заполнил собой все оставшееся в ялике пространство, просто сидел и глядел на яхту под названием «Беглянка», которая стояла на якоре в некотором отдалении от берега.

— Хорошо смотрится! — с удовольствием сказал он. — Будто и не было никакой войны. Какая же она красотка!

— Неплохо бы ее покрасить, — трезво заметил Артур, перестав грести и оглянувшись на яхту.

Холлисон кивнул.

— Вот теперь, когда кончилась война, дойдут руки и до нее. Поглядим, какие у нас есть цвета, и выберем что-нибудь пошикарнее. Осторожно, Артур, не стукнись о борт.

Джеффри привязал ялик к специальному крюку, и Холлисон с резвостью, неожиданной для человека его лет и комплекции, взобрался на борт яхты и сбросил покрывавший ее брезент. Подмигнув Артуру, он спросил:

— Не забыл, где бокалы и штопор?

— Пожалуй, только это и не забыл, — ответил Артур и пошел в каюту.

Тем временем Джеффри осматривал яхту. Он давно не был в таком приподнятом настроении. Его радовало все, что он видел. Река дышала миром и спокойствием. Ветви ив на далеком берегу почти не шевелились. Тишину этого сонного дня нарушали лишь жужжание насекомых и иногда кряканье утки или всплеск рыбы.

Джеффри удовлетворенно вдохнул так хорошо знакомый и ни на что не похожий летний запах «Беглянки» — смесь машинного масла, нагретого лака, бензина, пересохших канатов и застоявшейся трюмной воды. Он прошелся взад и вперед по тщательно просмоленной палубе, перегнулся через борт, разглядывая небольшую вмятину над одним из иллюминаторов, заглянул под брезент, которым была покрыта шлюпка, закрепленная на крыше каюты. Затем он прошел в рулевую рубку, а оттуда — вниз, в небольшое машинное отделение, и с восторгом мальчишки стал осматривать сдвоенный дизель-мотор. Было видно, что за ним хорошо ухаживали.

«Не завести ли его», — подумал Джеффри. Но в это время его позвали наверх. Холлисон уже налил в бокалы золотистый портвейн.

— Берег его специально для вас, — сказал он. — Для этого надо было сильно верить, что вы вернетесь.

— А также обладать сильной волей, — добавил Джеффри. — Ну что ж… — Он поднял бокал и повел его в сторону отца и Артура. — Семь футов под килем.

Он отпил глоток портвейна и улыбнулся.

— Какая великолепная мысль — закончить встречу здесь, на яхте.

— Я хотел с вами поговорить, а здесь, по крайней мере, никто не подслушает, — сказал Холлисон. — Ну как ты нашел «Беглянку», Джеффри?

— В полном порядке, лучше, чем ожидал. А как по-твоему, Артур?

— Все отлично, — сказал Артур. Он уже почти осушил свой бокал.

— Только надо купить еще один ялик, — продолжал Джеффри. — Я собираюсь летом поплавать по мелким протокам. «Беглянка» — классное судно, хоть отправляйся на ней в кругосветку. Мотор прямо как новенький.

— Он и есть почти что новенький, — отозвался Холлисон. — За судном присматривал один парень, который работает у Уиллера, и мы с ним прогоняли моторы каждые два-три месяца. С дизельным топливом проблем не было, если чего и не хватало — так это времени. В общем-то, я держал ее в состоянии готовности, как перед Дюнкерком. На ней полный запас воды, достаточно масла, есть кое-какие продукты. В основном — тушенка, галеты (боюсь, что украденные с какого-нибудь военного судна) и несколько консервных банок, которые мне удалось выпросить у миссис Армстронг. Если хотите, можем хоть сейчас отправиться во Францию. Завтра к вечеру там будем.

Джеффри улыбнулся.

— И правда, почему бы не сплавать во Францию? Вот только надо выправить кучу документов. В эстуарии полно мин, а у нас нет свежих навигационных карт. Не удивлюсь, если банки уже не там, где они были, когда мы в последний раз сели на мель. Вот в будущем году, может, и удастся отправиться куда-нибудь подальше. Я бы с удовольствием сплавал на Аланды. А ты, Артур?

Артур покачал головой.

— Я пас. Сыт Балтикой по горло.

— Да, верно, — спохватился Джеффри. — Ты там хлебнул лиха. Наверно, я бы чувствовал то же, если бы меня сбили над Балтийским морем. Удивительно, что ты не утонул. Наверное, хвост самолета не сразу ушел под воду. Тебе здорово повезло.

— Наверное, — отозвался Артур. — А впрочем, неизвестно.

Он стоял, опершись о перила, и дымок от сигареты пробивался между его потемневшими от никотина пальцами. Он был доволен собой: за обедом он отлично сыграл свою роль. Конечно, Холлисон и Джеффри, растроганные встречей, были настроены на нужную ему волну. Кросс сочинил достоверную историю о своих злоключениях. В ней было достаточно убедительных подробностей и ни одной заметной бреши. Авария, лагерь военнопленных, побег. Он кратко описал тяготы жизни в лагере и путь, проделанный им через Европу. Кросс тщательно отрепетировал свой рассказ и так часто повторял его в уме, что сам почти в него поверил. Во всяком случае, доля истины в нем была — и не такая уж маленькая.

— С другой стороны, — задумчиво сказал Джеффри, — если бы ты не дал в зубы конвойному и не попытался бежать, то попал бы в лагерь для офицеров, и мы узнали бы, где ты.

— Верно, — ответил Артур. — Это была дурацкая выходка, но мне просто невыносимо было думать, что я всю войну проведу в плену. Да и побег-то почти удался. Конечно, я очень рисковал. Я думал, что меня расстреляют. Но мне не приходило в голову, что они разделаются со мной иначе — вычеркнут меня из списков живых. Когда они отправили меня в эту кошмарную дыру в Восточной Пруссии, я просто перестал для них существовать. Стал еще одним безымянным рабом.

— Вообще, Артур, — сказал Джеффри, — тебе не повезло с начала до конца, не считая, конечно, того, что ты остался в живых. Если бы тебя не контузило выстрелом танка, ты б давно уже был дома. Надо же было в довершение всего еще и потерять память! Не знаю, почему мы не берем у наших военнослужащих отпечатков пальцев, как это делают янки. Насколько все было бы проще.

— Само собой, — вяло отозвался Артур.

Выпитый портвейн не поднял ему настроение. Его худое, бледное лицо слегка порозовело, но он нервно жевал сигареты, которые зажигал одну за другой. Лоб пересекала глубокая продольная морщина. Джеффри не помнил, чтобы она была до войны.

«Вид у Артура неважнецкий, — подумал Джеффри, — хотя он и долго лечился в госпитале».

Та же мысль с первого момента встречи возникла и у Холлисона. Его беспокоило здоровье племянника.

— Вот что, Артур, — сказал Холлисон, — надо тебя показать хорошему врачу. Тебе нужно заняться своим здоровьем.

— Хватит с меня врачей, — раздраженно отмахнулся Артур. — Я вполне здоров. По мне, так этих шести лет просто не было. Жизнь начинается сначала.

Он допил вино в бокале.

Холлисон подумал, что, может быть, волноваться и нет оснований — вот вернется Артур к своим прежним занятиям, и все придет в норму. У него нелегкий характер. Джеффри всегда считал, что Артур — человек себе на уме. Чересчур чувствителен к обидам, склонен держаться особняком и вообще слишком занят своей персоной. Но все равно он отличный парень, способный, энергичный и надежный. Такой человек, как он, добьется многого, стоит ему только захотеть.

Мимо них пропыхтел речной трамвайчик. С палубы им что-то прокричали и помахали руками дети. Джеффри задумчиво помахал в ответ. Он думал о том, как война меняет людей. «Беглянка» качнулась на набежавшей волне.

— Мне кажется, что самое время произнести речь, — сказал Холлисон, — пока в бутылке еще что-то есть.

— А что, — согласился Джеффри, — произнеси.

— Наверное, я сентиментальный старик, — начал Холлисон, — но у меня не будет другого случая сказать вам обоим… как я вами горжусь. Вы оба сделали свое дело. Конечно, судьба распорядилась по-разному. Я горд и очень, очень рад, что вы оба ко мне вернулись. Сегодня — счастливейший день моей жизни.

Он трубно высморкался и дрожащими пальцами обрезал и зажег сигару.

Джеффри глянул на Артура и кивнул в сторону Холлисона:

— Послушать его, так и не догадаешься, что он вывозил на своем игрушечном суденышке наших солдат из Дюнкерка. Сколько человек, отец?

— Семьдесят три, — сказал Холлисон. — Ты же знаешь, я никогда не мог удержаться от соблазна сплавать через Ла-Манш. И, пожалуйста, не сбивай меня — я еще не кончил.

— Послушай, хватит! — взмолился Джеффри. — А то у меня слезы закапают через борт.

— Ладно, я перейду к делу. Я много думал о вашем будущем — твоем и Артура. Сам понимаешь, я старею. Скоро стукнет шестьдесят шесть. Последние год-другой мне стало трудно справляться с делом — срочные правительственные заказы, хроническая нехватка рабочей силы и все такое. Не подумайте, что я жалуюсь, но сейчас, когда война кончилась по-моему, я имею право немного отдохнуть. Мне нужны помощники, и я надеюсь, что вы оба примете участие в деле. У нас крепкая фирма, но ей нужна новая кровь. Я понимаю, что после ваших приключений все это может показаться скучным, но нашей фабрикой можно гордиться. Марка Холлисона пользуется уважением. У нас отличные перспективы. Если подумать, то весь мир нуждается в свежей покраске.

Джеффри широко улыбнулся.

— Ну, ты прямо поэт. Эта фраза могла бы стать первой строчкой песни: весь мир нуждается в свежей покраске…

— Да, нуждается, — упрямо повторил Холлисон, — и по мановению волшебной палочки это не произойдет. Тут нужно работать и работать. У меня превосходный отдел новых разработок, первоклассный главный инженер. Что мне нужно — это два заместителя, которые сняли бы с меня груз административных забот. Вы оба знаете дело. Согласны?

Джеффри выбил пепел из трубки и выбросил его за борт, стараясь не просыпать ни крупинки на палубу.

— На меня, во всяком случае, можешь рассчитывать. Правда, меня демобилизуют не раньше чем через несколько месяцев. Я ведь занимался радарами — радарным контролем полетов. Мне поручили прочитать зимой курс лекций в колледже Генерального штаба. Это чрезвычайно почетное задание. Честно говоря, я весьма польщен. А потом — я в твоем распоряжении.

— Ты уверен, что тебе этого хочется? Может быть, ты предпочел бы заняться чем-нибудь другим?

— Разумеется, предпочел бы, — сказал Джеффри. — Например, попутешествовать.

Увидев, как лицо отца изменилось от огорчения, он поспешно добавил:

— Не сердись, отец, мне просто захотелось тебя подразнить. У меня сегодня такое веселое настроение, что я ни о чем не могу говорить серьезно. Поверь, ничем другим я заниматься не хочу. Тихая спокойная работа — это то, что мне сейчас нужно. А что может быть спокойнее изготовления красок?

— Отлично, — сказал Холлисон. — Ну а ты, Артур? Мне тебя очень не хватало на фабрике. Я не забыл, как из тебя все время лезли новые идеи. Нам очень нужен человек, способный мыслить нестандартно, генерировать идеи, учитывая, что по-прежнему, видимо, придется драться с чиновниками за каждый патент.

— Вы мне льстите, — ответил Артур. — Предложение, прямо скажу, заманчивое.

— Само собой, я не требую от тебя немедленного ответа, — сказал Холлисон, который решил, что убедил обоих молодых людей. — Видит бог, я не хочу приставать к тебе с ножом к горлу. Но у тебя будут отличные перспективы, и дело это денежное. Но, может быть, у тебя другие планы?

Артур улыбнулся, вернее, сардоническая тень улыбки скользнула по его лицу, и покачал головой.

— Нет, никаких серьезных планов у меня нет, — сказал он и добавил в порыве откровенности: — Я забыл, как работают без принуждения. И, конечно, я на мели. А на какой оклад я могу рассчитывать?

— Я думал положить вам обоим по две тысячи фунтов в год.

Артур ничего не сказал. «Интересно, сколько у старика денег», — подумал он.

Джеффри толкнул его локтем.

— Соглашайся, Артур, на эти деньги прожить можно.

Холлисон посмотрел на них с недоумением.

— Это даже по нынешним временам приличные деньги. Но, кроме того, я намерен обеспечить ваше будущее. По моему убеждению, с точки зрения карьеры вы принесли в жертву шесть-семь лет вашей жизни. При обычных условиях за это время вы добились бы прочного положения и сколотили бы капитал. Наш долг — как-то возместить вам упущенные возможности. Я богатый человек. Я был богат и до войны, а за время войны, несмотря на налоги на сверхприбыль, приумножил свое состояние.

— Постыдился бы, — сказал Джеффри.

— Я и стыжусь. Так вот к чему я веду. Как вы знаете, у меня нет никого, кроме вас двоих. Всю войну я твердил себе, что, если вы останетесь живы, я постараюсь, как смогу, помочь вам, когда вы вернетесь.

Он помолчал. Артур нетерпеливо закурил новую сигарету, а окурок старой раздавил каблуком.

— Разумеется, я не думаю, что деньги обязательно принесут вам счастье, — продолжал Холлисон. — Но вы наверняка будете чувствовать себя спокойнее, зная, что в перспективе вы состоятельные люди. Короче говоря, на этой неделе я повидаю старика Хетерстоуна. Ты его не узнаешь, Джеффри, такой он стал старенький, еде на ногах держится. Он составит новое завещание. Кроме нескольких небольших сумм, завещанных сотрудникам фирмы, все мое состояние достанется вам — тебе, Джеффри, и тебе, Артур. Вряд ли эта новость вас особенно удивит, но, я полагаю, вам хочется знать наверняка. Только учтите, я помру еще очень нескоро. Ну вот и все.

Холлисон откинулся спиной на переборку с видом человека, с которого свалился тяжелый груз и который наконец выполнил свой давний долг.

С души Артура тоже свалился груз. На две тысячи в год да еще с условием, что он должен их отрабатывать, далеко не уедешь. Немного толку и от неопределенной надежды, что он когда-то что-то получит по завещанию. Но теперь он знает наверняка. Через несколько дней он, Артур Кросс, станет одним из двух наследников большого состояния. И если дядя Чарльз умрет, то он тут же заполучит эти деньги.

Глядя на лысую голову Холлисона, Артур думал: «Один удар по ней чем-нибудь тяжелым — и дело сделано».

Его настроение улучшилось. Осуществились его самые лучезарные надежды. После месяцев тревоги и страха он наконец сможет действовать! Он получит то, что хочет, то, что ему нужно, — кучу денег, авиабилет в Южную Америку и новую жизнь. Но пока придется вести очень осторожную игру.

— Большое вам спасибо, дядя Чарльз. Не знаю даже, чем я это заслужил. В конце концов, Джеффри — ваш сын, а я… Конечно, вы никогда не делали между нами различия, но, по сути дела, я не имею на вас никаких прав. Во всяком случае, это вопрос будущего, далекого будущего. Правда, Джеффри? Я с удовольствием вернусь на фабрику и буду очень стараться. Если вы увидите, что я уже не тот, вы всегда можете меня уволить. Когда мне приступать к работе?

— Превосходно, — сказал Холлисон. — Значит, договорились. А где ты собираешься жить, Артур? У нас дома есть несколько свободных комнат, так что милости просим. По правде говоря, я буду рад, если в доме появится еще одна живая душа. Миссис Армстронг — весьма достойная особа, но только чересчур строга. Хотелось бы, чтоб в доме кипела жизнь, приходили бы девушки — пора вам, молодые люди, подумать и о женитьбе.

— Только не все сразу, — отозвался Артур. — Джеффри, почему бы тебе не пригласить девушек из Женского корпуса? Устроили бы вечеринку.

— Отличная мысль, — обрадовался Холлисон. — От меня будет пара бутылочек портвейна.

Джеффри весело захохотал.

— Вот это будет в лучших флотских традициях!

— Остряк! — сказал Артур. — Так вот, дядя, насчет квартиры. Если можно, я с удовольствием поживу у вас, но ведь есть еще квартира в Твикенхеме — там остались все мои книги и мебель. Я надеюсь, что ее мне вернут. Все-таки хочется иметь собственную конуру.

— Как будет угодно, мой мальчик. Но мой дом всегда к твоим услугам. Во всяком случае, надеюсь, что здесь мы часто будем собираться втроем.

— Конечно, — сказал Артур.

— Ну, ладно, как будто все. А теперь поехали домой. Как раз вернемся к чаю. Уже холодает. — Холлисон удовлетворенно вздохнул. — Чудно провели денек!

Джеффри вымыл рюмки в маленьком камбузе и прибрал в каюте. Они спустились в ялик, и на этот раз за весла сел Джеффри. Прилив подхватил легкую лодочку, и Джеффри лишь слегка подгребал, любуясь изящными линиями «Беглянки».

— Должен тебе сообщить, — сказал Артур, — что у тебя на роже расплылась глупейшая ухмылка.

— Очень может быть, — ответил Джеффри. — Не налюбуюсь на нашу «Беглянку»!

— Ох уж эти моряки, — насмешливо заметил Артур.

Глава 2

Кросс немедленно принялся разрабатывать план убийства дяди. Его не беспокоили угрызения совести — совесть его медленно и мучительно умерла в концлагере, словно нерв в прогнившем зубе. Он не испытывал к Холлисону ни привязанности, ни жалости, но не испытывал и неприязни. Ему стали чужды многие простые человеческие чувства. Сейчас Кроссом руководил только страх. Он видел слишком много смертей, вовсе не хотел умереть сам, а намеревался жить и наслаждаться всеми благами жизни.

Кросс не знал точно, сколько денег ему достанется после смерти дяди, но Холлисон был богат, а жил весьма скромно. Во всяком случае, его дом в Ричмонде не отличался роскошью: в прислуге было только двое — экономка и приходящая горничная. Собственно говоря, старик мог позволить себе гораздо более, шикарную яхту, чем «Беглянка», но Холлисон, создавший свое дело почти из ничего, знал цену деньгам и не был склонен сорить ими. Так что наследство обещало быть порядочным.

С самого начала Кросс поставил себе задачу рассчитать план убийства, как ходы в шахматной задаче, предусмотрев все возможные варианты. День за днем, сидя у себя в кабинете на фабрике, он перебирал их в уме. Беседовал ли он с людьми, нанимающимися на работу, разговаривал ли с заказчиком, диктовал ли письма — все это происходило как бы на поверхности его сознания. Въехав недели через две в свою прежнюю квартиру, он часами лежал, запершись, на диване, курил и обдумывал план убийства.

Главное — ему необходимо железное алиби. При каких бы обстоятельствах ни умер дядя Чарльз, Кросс и Джеффри автоматически попадают под подозрение как его наследники. И в первую очередь Кросс, поскольку племянник скорее убьет богатого дядю, чем сын — богатого отца. Это подозрение будет подспудно присутствовать в мыслях следователя. Поэтому убийство надо совершить таким образом, чтобы следствие с самого начала исключило Кросса из числа подозреваемых. А если у Джеффри алиби не будет, тем лучше. От этого план Кросса только выиграет.

Он спросил себя: «Каким условиям должно отвечать фальшивое алиби?» Во-первых, необходимо, чтобы время смерти было установлено как можно точнее. Об этом ему надо будет позаботиться. Тут нет ничего особенно сложного.

Затем нужны надежные свидетели, люди беспристрастные и по возможности солидные, лишенные эксцентризма; надо, чтобы они не были под хмельком, находились в здравом уме и доброй памяти. Их должно быть по крайней мере двое.

От свидетелей потребуется, чтобы они заявили под присягой, что подозреваемый не покидал их общества в течение всего того времени, когда могло совершиться убийство… Нет, это невозможно: время убийства надо определить заранее.

Можно подойти к вопросу с другой стороны. Свидетели должны знать — не предполагать, но знать! — что отсутствие подозреваемого в течение нескольких минут не играет никакой роли, поскольку он находился так далеко от места убийства, что физически не мог иметь к нему никакого отношения. Если, например, они в это время находились на расстоянии получаса езды на автомобиле от места убийства, отсутствие подозреваемого в течение пяти минут не имело никакого значения.

Короче говоря, чтобы получить идеальное алиби, ему надо как-то внушить двум здравомыслящим и честным свидетелям, что они были совсем не там, где находились на самом деле.

Это логически стройное рассуждение так понравилось Кроссу, что он наградил себя за него рюмкой виски. Но как воплотить эту мысль на деле, он не знал. Кросс нервно взъерошил волосы. Если бы можно было посоветоваться с Муссфильдом, его шахматным партнером в лагере. Он представил себе Муссфильда: сидит, развалившись в кресле, очки в стальной оправе сдвинуты на лоб, в толстых губах зажата гаванская сигара. Тот быстро что-нибудь придумал бы.

«Странно все же, — подумал Кросс, — как легко было убивать людей тысячами и как опасно сейчас убить одного».

Две недели Кросс почти непрерывно ломал голову над проблемой алиби. Как внушить нормальному, здравомыслящему человеку, что он был там, где на самом деле его не было? И не только обычному человеку, но скептически настроенному полицейскому следователю? Для этого необходимо что-то материальное, одного внушения недостаточно. Недостаточно и свидетельства его органов чувств, например заявления типа: я знаю, что я там был, потому что слышал фабричный гудок или звонок трамвая или чувствовал запах, скажем, пивоваренного завода, мокрой древесины или костра. Такого рода свидетельства недостаточно убедительны, чтобы спасти подозреваемого от петли. Единственный орган чувств, которому доверяют присяжные, — это зрение. Надо, чтобы свидетель мог сказать: «Я знаю, потому что видел». Неоновую рекламу, допустим, или дом, или вывеску рыбной лавки. Но как заставить его увидеть то, чего на самом деле нет?

Эта основная проблема, на которой зиждилось все предприятие, дольше всего не поддавалась решению. Но пришел день, когда оно само возникло в мозгу Кросса, возникло, потому что для него была подготовлена почва. Холлисон предоставил в его распоряжение машину — почти новый «Воксхолл-14», которую он официально купил для нужд фирмы, но ею никто, кроме Кросса, не пользовался. И вот Кросс поехал в Эпсем повидать клиента, который жил на улице под названием Малберри драйв. Он с трудом нашел эту улицу — ему пришлось дважды останавливаться и спрашивать дорогу. Наконец он свернул туда, куда его направили, и тут с раздражением увидел надпись: Лайлак драйв.

Он остановился у обочины и стал дожидаться, пока с ним поравняется идущая по тротуару женщина. В зеркале заднего обзора он разглядел, что она молода и весьма привлекательна. Когда она приблизилась, Кросс открыл дверцу и обратился к ней:

— Извините, не скажете, где находится Малберри драйв? Я уже давно езжу тут кругами, но не могу ее найти.

— Это и есть Малберри драйв, — с улыбкой сказала женщина.

— А тут написано Лайлак драйв!

— Ну да. Название только недавно поменяли. С другой стороны холма есть Лайлак лейн, и их все время путали. Просто еще не успели сменить табличку. Многие уже жаловались.

— Большое спасибо, — сказал Кросс, не закрывая дверцу. — Может, вас куда-нибудь подвезти?

— Спасибо, не надо, я живу тут рядом.

Кросс с сожалением посмотрел ей вслед. Убийство убийством, а в жизни есть и другие радости.

Идея чуть не погибла в зародыше. Его спасло то, что вечером Кросс опять вспомнил симпатичную женщину и вместе с ней про Малберри драйв. И вдруг его осенило.

Если бы он со своими гипотетическими свидетелями оказался днем на этой улочке и никого ни о чем не спрашивал, они остались бы в убеждении, что побывали на Лайлак драйв. Людям не приходит в голову сомневаться в указателях. Если два человека под присягой покажут, что в такое-то время они были на такой-то улице, о чем свидетельствовала табличка на ее углу, у присяжных не будет оснований им не верить.

Как же заменить уличную табличку?

За ужином в уютном ресторанчике, который помещался на первом этаже его дома, Кросс попробовал свою идею, как говорится, на зуб. На первый взгляд она казалась причудливой, но тем лучше! Чем необычнее хитрость, тем меньше шансов, что ее раскусит полиция. Кто догадается, что, прежде чем совершить преступление, убийца вздумает менять табличку на улице? Если не оставить улик, такая мысль никому не придет в голову. Блестящая идея, просто гениальная!

Первым делом надо было разузнать, как обстоит дело с уличными табличками у него в районе. После ужина Кросс сел в машину, поехал в ближайшую пивную, выпил там двойную порцию виски, а на обратном пути остановил машину под фонарем на углу улицы и внимательно рассмотрел табличку с ее названием.

Она была привинчена четырьмя железными шурупами к деревянной планке, прикрепленной к вкопанному в землю столбу. Все вместе это было похоже на букву «Т». Шурупы были ржавые и к тому же покрыты слоем краски. На то, чтобы снять табличку и поставить на ее место другую, уйдет уйма времени. Даже ночью какой-нибудь поздний прохожий может застать его за этим делом. А при полицейском расследовании сразу выяснится, что табличку снимали с места.

Выкопать весь столб и перевезти его на другую улицу — для этого понадобятся лопата или лом и опять же масса времени. Кросс уныло глядел на табличку. Весь план представился ему бредовым и неосуществимым.

Но тут ему пришла в голову новая идея. Он вылез из машины и внимательно рассмотрел деревянную планку. Нельзя ли смастерить фальшивую табличку и пристроить ее поверх настоящей? А еще лучше — парусиновый чехол, этакий мешочек, который можно моментально натянуть на поперечину? Конечно, днем это не пройдет, но если сделать так, чтобы чехол плотно натягивался на планку, если аккуратно его покрасить, кто заметит подмену при беглом взгляде в темноте?

Наконец-то его план начал принимать осязаемые формы. Чем больше Кросс обдумывал идею парусинового чехла, тем больше она ему нравилась. У нее было одно огромное достоинство: чехол можно скатать и сунуть в карман. Если он сможет сделать его, тщательно выписать черные буквы на белом фоне и продумать процедуру подмены, свидетели проглотят обман, ничего не подозревая. Весьма довольный собой, Кросс сел в машину и поехал домой.

Дома он принялся обдумывать детали операции. Само собой, убийство должно совершиться в доме Холлисона на Уелфорд авеню. Надо будет устроить, чтобы в тот вечер дядя Чарльз был дома один. Кросс взял листок бумаги, написал сверху: «Не забыть!» — и сделал первую пометку.

Допустим, убийство будет намечено на восемь часов вечера. В это время Кросс должен быть на Уелфорд авеню. Незадолго до восьми ему надо будет внушить двум свидетелям с помощью фальшивой уличной таблички, которую он наденет в подходящий момент, что они находятся совсем на другой улице, где-то далеко от Уелфорд авеню. Улицу эту он пока не выбрал и обозначит ее за авеню Икс.

Откуда возьмутся свидетели? Ясно одно: нельзя рассчитывать, что он найдет их уже после совершения убийства. На улице может никого не оказаться. Уелфорд авеню — тихая улочка, застроенная небольшими особняками, которые стоят за оградой в глубине двориков. Если ему и попадется прохожий, то это наверняка будет местный житель, которому отлично известно, что это Уелфорд авеню, а вовсе не какая-то там авеню Икс, как показано на табличке.

Нет, надо, чтобы свидетели не знали этого района, а также чтобы они были у него «в кармане», то есть еще до убийства сидели в машине, готовые сыграть свои невольные роли. Но под каким предлогом посадить в машину двух незнакомых людей так, чтобы их присутствие там казалось и объяснимым, и случайным? И под каким предлогом оставить их в машине на то время, пока он зайдет в дом и прикончит дядю? Не слишком ли это рискованно?

На все эти вопросы у Кросса пока что не было ответов, и для начала он внес их в свой список «Не забыть!». Каждый из них надо будет решать в отдельности, и с течением времени ответы на них сложатся в стройный план. В первую очередь надо придумать, как найти свидетелей.

При каких обстоятельствах водитель подбирает пассажиров? Или в тихих районах, где нет городского транспорта, или на больших магистралях, где автомобиль передвигается гораздо быстрее автобуса. Но в обоих случаях пешеход должен сам остановить машину. А на забитых транспортом улицах Твикенхема и Ричмонда автомобилисты вряд ли часто подвозят пассажиров. Разве что девиц, но шлюха — это не тот свидетель, который ему нужен.

В этом районе он может околачиваться на улице хоть целый день, да и ночь тоже, и ни одна душа не попросится в машину. Придется проявить инициативу самому. Можно остановиться и спросить дорогу, а потом, как бы из любезности, предложить подвезти до места. Но тогда это будет местный житель, хорошо знающий окрестные улицы. Нет, такой не годится. Кто позволит, чтобы его ночью завозили куда-то к черту на кулички? Через несколько минут человек начнет беспокоиться. Кросс ломал голову минут пятнадцать и под конец сказал себе, что в голове у него полный туман и нет ни проблеска какой-нибудь порядочной идеи.

Хотя… Постой! Туман! Туман!!! Ну конечно, вот решение проблемы! На туман можно свалить все что угодно. В тумане люди теряют ориентацию и будут благодарны автомобилисту, который предложит подвезти их до места. А он может притвориться, что заблудился, и у них не будет к нему никаких претензий. Конечно, нужен подходящий туман — достаточно густой, чтобы оправдать ошибку водителя и предотвратить разоблачение фальшивой уличной таблички, но не настолько плотный, чтобы помешать ему выдерживать точный график движения. Вряд ли таких возможностей будет много, но один-два подходящих вечера должны выдаться, ведь в конце концов дело идет к зиме. Да, туман — это решение проблемы. Тщательно организованная неразбериха таит в себе богатые возможности.

Он подошел к письменному столу — дядин еще довоенный подарок — и достал карту лондонских улиц. Чтобы алиби было действительно железным, между авеню Икс и Уелфорд авеню должно быть по крайней мере полчаса пути на машине, тем более ночью, в тумане. Свидетелей надо будет подобрать где-нибудь на полдороге. Скажем, на Ричмондском кругу, где из автобусов весь вечер будут вываливаться толпы людей. Некоторым из них еще минут пятнадцать ходу пешком до дома. Так что найти клиентов будет несложно. Он пообещает отвезти их домой — притворится, что едет туда же, а на самом деле отвезет их на Уелфорд авеню. Предварительно, разумеется, он уже побывает на этой улице, и табличка с названием авеню Икс уже будет на месте. Завернув за угол, притормозит, притворившись, что не знает, где он, и попросит пассажиров прочитать название на табличке. Все они — двое пассажиров и он сам — посмотрят на табличку и прочитают: «Авеню Икс».

Это и будет его алиби. Но еще нужен предлог, чтобы отойти от машины и зайти в дом дяди. Он скажет, что пойдет разузнать дорогу. Дом дяди Чарльза для этой цели удачно расположен, он второй от угла. Тот будет дома один и сам откроет ему дверь. Кросс проломит ему голову, вернется в машину и скажет, что никто не отозвался на стук. Немного поколесив по переулкам, Кросс объявит, что узнает окрестности, и отвезет свидетелей домой.

Орудие убийства тоже проблема. На чем бы он ни остановился, возникало сомнение: не может же он держать гаечный ключ или что-нибудь в этом роде рядом с собой в машине. Риск слишком велик. Придется его где-нибудь спрятать, скажем, с внутренней, стороны калитки, когда он приедет на Уелфорд авеню в первый раз, чтобы заменить уличную табличку. Кроме того, сразу после убийства, еще до возвращения в машину, надо будет стянуть чехол и сунуть его в карман. Все это должно быть тщательно отрепетировано, время рассчитано по секундам, и в решающие минуты от него потребуется полное самообладание. Столько всего надо будет помнить! Его список «Не забыть!» уже заполнил целую страницу.

Чтобы алиби было безукоризненным, надо, чтобы время смерти зафиксировал надежный свидетель. Не стоит полагаться на судебного эксперта — всем известно, что они определяют время смерти весьма приблизительно и часто ошибаются. А ему необходимо, чтобы время смерти было известно с точностью до минуты, иначе его алиби теряет смысл. Придется, видимо, сразу после убийства позвонить кому-нибудь по телефону из дядиного дома. Конечно, это опасно, но, если проделать все быстро, риск будет невелик. А куда позвонить? В полицию? Нет, они, чего доброго, заявятся раньше, чем он успеет унести ноги. Лучше позвонить какому-нибудь соседу. Голос, конечно, надо будет изменить. Он записал в список: «Узнать подходящий телефон кого-нибудь из жителей Уелфорд авеню или близлежащих улиц».

Кросс еще раз окинул мысленным взором готовую часть плана и вдруг наткнулся на огромное и трудно преодолимое препятствие. Ему стало нехорошо при одной мысли, что он чуть не упустил его из виду. По его словам, в восемь часов вечера — или какое там он выберет время — он был на авеню Икс и зашел в какой-то дом, чтобы узнать дорогу. Свидетели это подтвердят. Но полиция-то обязательно наведается на авеню Икс и обойдет дома, расспрашивая хозяев, звонил ли им в это время кто-нибудь в дверь. И все скажут, что нет.

Кросс впервые усомнился в осуществимости своего плана. Что-то уж очень много возникает осложнений! Вдруг он споткнется на чем-нибудь, забудет, как часто бывает с убийцами, что-то важное. Кроме того, всегда может случиться что-то непредвиденное, какое-нибудь нелепое совпадение, и весь его тщательно продуманный план полетит ко всем чертям. Но он не дал сомнениям одолеть себя. В конце концов, дело только в начальной стадии, до генеральной репетиции еще далеко.

Кросс принялся обдумывать вновь возникшую проблему. Пустой дом — вот решение вопроса! Он скажет свидетелям, что никто не вышел на стук. Может быть, еще добавит, что обошел дом кругом, чтобы посмотреть, есть ли где-нибудь в окнах свет, но все окна оказались темными. Конечно, люди, живущие по соседству, могут сказать, что не слышали никакого стука, но их свидетельство не будет иметь большого веса. Известно, что труднее всего доказать отсутствие чего-либо. Сложность заключается в том, что ему надо будет найти задуманную улицу, на которой второй или третий дом от угла примерно соответствовал бы по расположению дому Холлисона на Уелфорд авеню и не был заселен. Найти такую улицу будет очень непросто. Сейчас в Лондоне не так-то много пустых домов.

Так или иначе, Кросс считал, что дело у него существенно продвинулось. Хотя его план еще не был разработан во всех подробностях, он имел одно несомненное достоинство. Все, на чем Кросс мог сорваться, относилось ко времени до убийства. Если туман будет чересчур или недостаточно густой, если свидетели окажутся неподходящими, если они будут все время глазеть в окна и следить, куда они едут, если проявят подозрительность, чрезмерную любознательность или попытаются ему помочь, если они окажутся глупыми или близорукими и не разглядят название улицы на фальшивой табличке, если как-нибудь нарушится график или сломается машина, у дяди вдруг окажутся гости, — что ж, ему вовсе не обязательно совершать убийство именно в этот вечер. Он просто подберет гаечный ключ, снимет чехол с уличной таблички, отвезет свидетелей домой и будет ждать другого подходящего случая. Собственно говоря, он может делать одну попытку за другой, пока обстоятельства не окажутся благоприятными. Разве это не гарантия безопасности?

Он ничем себя не свяжет до того самого момента, пока не нанесет решающий удар. А после этого останется только позвонить по телефону и сообщить об убийстве, сесть в машину и уехать. Затем можно спокойно дожидаться, пока следствие не зайдет в неизбежный тупик.

Тем временем у него возникло два срочных дела — найти подходящую авеню Икс и попытаться изготовить достаточно убедительную копию уличной таблички.

Глава 3

На следующий день было воскресенье. Дядя Чарльз, у которого с довоенного времени сохранился набор шаров и клюшек, предложил им втроем сразиться в гольф. Но Кросс отказался и после завтрака отправился на машине искать пустой дом. Предварительно он изучил план Лондона и решил начать свои поиски в районе Твикенхем.

Там он проездил добрый час и не обнаружил ничего подходящего. Как он и предполагал, пустых домов было очень мало. Проще всего было бы пойти к квартирному агенту и взять у него список домов, объявленных к продаже. Но этим он оставил бы след, который грозил осложнениями.

К середине дня он наездил много миль и нашел всего три пустых дома. Два из них Кросс сразу забраковал — очень уж улицы были не похожи на Уелфорд авеню. Третий стоял на подходящей улице, но далеко и от угла, и от уличного знака и, таким образом, тоже не годился.

За обедом в ресторанчике на набережной Кросс размышлял над своей проблемой. Так ли уж необходимо найти пустой дом? Нельзя ли без этого обойтись? Может быть, только сказать свидетелям, что он постучит в какой-нибудь дом, а потом, вернувшись, заявить, что в тумане не видно света в окнах и он раздумал спрашивать дорогу? Как-нибудь они и так выберутся. А что на это скажут его пассажиры? Пожалуй, такое объяснение будет звучать не очень убедительно. На убийство понадобится по крайней мере пять минут, и полиция захочет знать, что он делал в течение этих пяти минут. Если он найдет пустой дом, то сможет сказать, что прошел по дорожке к двери, постучал, подождал, опять постучал, потом обошел дом кругом — все это как раз и заняло бы пять минут. Но полиция никогда не поверит, что он просто стоял пять минут перед дверью, раздумывая, стучать или нет. Они начнут допытываться, до какого места он дошел, открывал ли калитку, если нет, то почему, и тому подобное. Кросс представил себе, какой неприятный разговор произойдет у него со следователем. Нет, ему необходимо убедительное объяснение, чем он был занят эти пять минут. Значит, надо, чтобы был конкретный пустой дом, который он сможет описать. Он должен знать, какая там калитка — деревянная или железная, какая дорожка — бетонная или посыпанная гравием: такие вещи человек запомнит даже и в тумане. Надо искать пустой дом, другого выхода нет.

После обеда он опять взялся за поиски. С утра он прочесал Твикенхем, поэтому теперь решил вернуться на Ричмондский круг и поездить по Кингстону. Он поднялся на Кингстон Хилл и обнаружил там несколько улочек, идеально отвечавших его требованиям — в том смысле, что именно туда он бы и попал, если бы неправильно повернул на кругу. Но на этих улочках не было пустых домов. Он совсем было впал в уныние, но тут ему повезло.

Он свернул на довольно широкую и красивую улицу под названием Хемли авеню. Уличная табличка на углу была того же типа, что и на Уелфорд авеню, только немного короче. Кросс бросил взгляд туда, где на Уелфорд авеню стоял дом его дяди, и его сердце подпрыгнуло от радости. Там стоял дом, разрушенный бомбой.

Кросс остановил машину. Дом отвечал всем его требованиям. Он стоял особняком от соседей. Перед ним был такой же садик, как перед домом дяди. К двери вела дорожка из цветных каменных плит, на которых не остается следов. Он был основательно разрушен: часть крыши провалилась, конек был почти полностью оторван, стекла в окнах выбиты, и парадная дверь заклинилась в полуоткрытом положении. Вокруг валялась битая черепица.

Кросс окинул взглядом улицу и решил рассмотреть дом поближе. Подняв воротник и надвинув поглубже шляпу, он быстро зашагал по дорожке. Садик от бомбы почти не пострадал, видимо, в дом попала одна из последних выпущенных немцами по Лондону ракет «Фау-2». Кросс протиснулся через полуоткрытую дверь. Под ногами скрежетало битое стекло. С первого взгляда он понял, что этот дом отремонтировать уже нельзя. Это его вполне устраивало, поскольку означало, что по крайней мере в течение зимы никто к этой коробке не притронется. Он заглянул в первую комнату налево по коридору. Тут, видимо, раньше была гостиная. Сейчас в ней осталась только кушетка с отломанной ножкой и вспоротой обивкой. Хозяева, естественно, увезли все мало-мальски ценное.

Кросс был в восторге. Авеню Икс превратилась в Хемли авеню. Лучшего нельзя было и желать. Никого не удивит, что в тумане он принял полуразрушенный дом за целый. Он живо представил себе, как будет рассказывать об этом следователю: как он искал дверной молоток, как в темноте ощупал дверь и обнаружил, что она полуоткрыта, и понял, что дом нежилой, как поскользнулся на битом стекле и чуть не сломал себе ногу. Кросс поехал домой, чувствуя, что дело сдвинулось с мертвой точки.

Теперь надо было браться за изготовление уличной таблички. Кроссу доставляло большое удовольствие вести воображаемый поединок с опытным и упорным следователем. Но теперь от него требовалась не изобретательность ума, а практическая сноровка, которой он не мог особенно похвастаться.

Первым делом надо было раздобыть подходящий кусок парусины. Не очень толстой, потому что от краски она еще затвердеет. Кросс видел рулон парусины на борту «Беглянки». У него, так же как и у Джеффри, были ключи от яхты. Но зачем зря рисковать? По той же причине не стоило брать краску на фабрике. Поэтому в понедельник Кросс поехал в центр Лондона и купил там рулон парусины для шезлонгов, банку белой краски, грунтовку, банку черной краски, а также набор кистей.

Изготовление таблички заняло гораздо больше времени, чем он предполагал. Во-первых, надо было обмерить табличку на Уелфорд авеню — ту, на которую он собирался натягивать свой чехол. Для этого пришлось съездить туда после наступления темноты, остановить машину за несколько кварталов и при свете фонаря измерить табличку, поминутно опасаясь быть застигнутым за этим странным занятием. Он заранее решил, что, если кто-нибудь поинтересуется, что он делает, он скажет, что собирается разработать новый уличный знак, который будет лучше и дешевле этого.

Следующий рейд Кросса был на Хемли авеню, где он срисовал надпись на уличной табличке. Он сделал это среди бела дня, сидя в машине и подложив под блокнот газету. Форма букв была простой и незатейливой, и он решил, что тут нечего особенно мудрить, лишь бы между буквами были правильные промежутки. Он вышел из машины лишь на секунду, чтобы измерить высоту и ширину букв. Пока он срисовывал надпись, мимо машины прошло несколько человек, равнодушно скользнув по нему взглядом.

Вечером у себя дома Кросс запер дверь изнутри, разостлал поверх ковра газеты и приступил к делу. Сначала он старательно скопировал карандашом рисунок, который он сделал в машине. Затем покрыл пространство вокруг букв белой грунтовкой, тщательно втирая ее в парусину.

За ночь она высохла, и Кросс с удовольствием убедился, что парусина сильно затвердела. Вечером он нанес поверх грунтовки белую краску, и ему опять нужно было дожидаться, пока она высохнет. Оставалось закрасить буквы черным и обвести табличку черной рамкой. В заключение он изобразил четыре черные точки по углам — вместо головок шурупов. Теперь оставалось самое трудное — отрезать нужный кусок парусины, загнуть ее края и сшить чехол, который бы надевался на уличную табличку, как крышка коробки. Эта работа была закончена лишь на пятый вечер. Держа в руках готовый чехол, Кросс испытывал удовлетворение мастера. Даже при ярком электрическом свете чехол был удивительно похож на настоящую табличку. Кросс скатал его в трубку. В таком виде он помещался в кармане пальто. Он опять его раскатал и внимательно рассмотрел. Нанесенная тонким слоем и хорошо впитавшаяся в парусину краска ничуть не потрескалась, и буквы оставались по-прежнему четкими.

Теперь надо было испытать чехол в деле. На этот раз Кросс принял еще более тщательные меры предосторожности. В темный дождливый вечер он проехал на машине по Уелфорд авеню и ближайшим улицам, чтобы убедиться, что нигде нет полисмена, совершающего обход участка. Уверившись, что ему не помешают, Кросс подошел к уличной табличке, вынул из кармана скатанный чехол и стал натягивать его на дощечку. Чехол налезал довольно туго, но Кросс решил, что это даже к лучшему. В конце концов чехол лег на место. Кросс отошел к краю тротуара и оттуда взглянул на свое творение. Блестяще! Даже зная, что она поддельная, он на этом расстоянии никаких дефектов в ней не видел. А постороннему человеку и в голову не придет усомниться в ее подлинности. Вот только в тумане название будет трудно разглядеть. Кросс мысленно вписал в свой список «Не забыть!» еще один пункт — взять с собой карманный фонарик.

Он стянул чехол с таблички, аккуратно его скатал, сунул обратно в карман и в наилучшем расположении духа пошел к машине. Теперь надо было рассчитать график движения в ночь убийства. Кросс расписал все по минутам:

«7.15 — уезжаю из дома. Беру с собой чехол, гаечный ключ, карманный фонарик, перчатки, резиновые накладные подметки.

7.30 — приезжаю на Уелфорд авеню, прячу гаечный ключ за калиткой. Надеваю чехол на уличную табличку.

7.45 — приезжаю на Ричмондский круг. Подбираю подходящих свидетелей.

8.00 — приезжаю вместе со свидетелями на Уелфорд авеню (переименованную в Хемли авеню), обращаю их внимание на название улицы и время. Иду к дверям дядиного дома, якобы чтобы узнать дорогу, стукаю его по черепушке. Звоню соседям и сообщаю о несчастном случае. Снимаю чехол. Кладу гаечный ключ в карман. Уезжаю.

8.20 — привожу свидетелей по назначению, останавливаюсь на освещенном месте, с тем, чтобы они могли впоследствии меня опознать, записываю адрес».

Ну что ж, все легло на свое место. Кросс так много думал над планом убийства в прошедшие две недели, что совсем с ним свыкся и больше не испытывал сомнений. Оставались разные мелочи. Например, как потом избавиться от гаечного ключа? Наверное, лучше всего бросить его в реку. Куда девать чехол с названием улицы? Надо будет его сжечь и рассеять золу. Сжечь чехол можно в камине, но так, чтобы не осталось никаких следов.

Теперь пора провести несколько репетиций. Может оказаться, что в туманный вечер на все потребуется больше времени, чем он наметил. Надо как следует изучить район, чтобы точно попасть в нужное место при любой видимости. Значит, понадобятся такие ориентиры, на которые автомобилисты обычно не обращают внимания. Может быть, их даже придется организовать. Надо знать каждую улицу вдоль и поперек. Когда он этого добьется, можно будет так отработать график движения, чтобы для ошибки не оставалось места.

Кросс прекрасно сознавал, что его план страдал большим недостатком, который никак нельзя было устранить — он целиком зависел от погоды. Нужно было набраться терпения и ждать.

Но это-то и было самым трудным — набраться терпения! Откуда возьмется терпение, когда над ним висела такая угроза? По ночам его одолевали кошмары. Иногда он просыпался от собственного крика, содрогаясь всем телом и обливаясь холодным потом. Дядя Чарльз как-то спросил его, как он спит, и предложил принимать снотворное. Но Кросс предпочитал снотворному алкоголь. Он много пил, чаще всего один; Но в лагере он так часто напивался, что малые дозы на него уже не действовали.

Кроме того, виски стоило денег. Покупать его в нужном количестве на черном рынке Кроссу было не по карману. Квартира ведь тоже обходилась недешево, и вообще он любил жить на широкую ногу. Его раздражала вечная нехватка денег.

Оказалось, что он не может прожить на две тысячи в год. Если бы у него был капитал в сто тысяч, этого ему хватило бы лет на двадцать — по пять тысяч в год, да еще проценты набегали бы. При таком образе жизни больше чем двадцать лет он не протянет, но это Кросса не беспокоило. Пожить бы в свое удовольствие сейчас, пока еще не ушла молодость и не остыла кровь; Кроссу была ненавистна мысль о пышущем здоровьем дяде и о денежках, мертвым грузом лежащих в банке. Да и на фабрике он невыносимо скучал. Его бесила необходимость ходить туда каждый день и без конца разыгрывать скучную роль, чтобы угодить старику. Он ненавидел свой кабинет, вечный запах олифы, однообразие занятий и лица всех, с кем ему приходилось иметь дело. Он мечтал только о свободе и богатстве, а одно было немыслимо без другого.

В таком настроении разработка плана убийства была для Кросса единственной отдушиной. Эта работа полностью занимала его мысли, давала остроту ощущений и обещала скорое освобождение. Если ему мало-мальски повезет, подходящая для убийства ночь выпадет в течение ближайших трех месяцев, а может быть, даже через неделю или две. А пока надо провести подготовительную работу в доме дяди. Необходимо устроить, чтобы в назначенную ночь дядя был дома один, чтобы он ожидал Кросса и, если можно, чтобы Джеффри приехал сразу после убийства.

До сих пор Кросс провел у дяди всего вечер или два, Но и за это время узнал много полезного. Служанка Дороти приходила, каждое, утро, кроме субботы и воскресенья, и уходила около пяти часов. Таким образом, она не могла ему помешать, и о ней можно было забыть. Экономка, миссис Армстронг, в прошлом медицинская сестра, вела размеренный образ жизни. После смерти жены Холлисона она взяла бразды правления в свои руки и была в доме полновластной хозяйкой. Кросс считал ее мегерой. Он также не пользовался ее расположением. Надо было устроить так, чтобы в решающую ночь ее было дома.

Кросс вскоре узнал, что миссис Армстронг всегда берет выходной в четверг и ездит в гости к сестре, которая живет в Илинге. Вместо горячего ужина она оставляла дяде какую-нибудь холодную закуску и уходила, подав ему в пять часов чай. Возвращалась она вечером, не раньше десяти часов и не позже половины одиннадцатого. Таким образом, Кроссу оставалось достаточно времени для убийства — даже с запасом. Но из этого вытекало, что ему потребуется не просто туманный вечер, но туманный вечер в четверг.

Поначалу, узнав, как редко миссис Армстронг уходит из дома, Кросс чуть было не отказался от выношенного плана, решив, что надо начинать все сначала. Мероприятие могло затянуться на неопределенное время. Но тут он узнал про одно важное обстоятельство Джеффри, который теперь жил у отца, тоже по четвергам не бывал дома. По вторникам и четвергам он читал лекции в колледже Генерального штаба. Курс был рассчитан на всю зиму. Сама лекция продолжалась от пяти до шести тридцати, потом он обедал с офицерами и только после этого отправлялся домой, обычно приезжая около половины девятого.

Это так хорошо вписывалось в план Кросса, что просто грех было упустить такую возможность. Ведь если Холлисон будет убит в восемь часов вечера, а Джеффри объявится в полдевятого, ему не просто будет доказать, что убийство совершил не он. Во всяком случае, чем больше подозрений падет на Джеффри, тем меньше полиция будет заниматься им, Кроссом.

Однако нельзя допустить, чтобы приход Кросса к дяде именно в этот вечер показался чем-то необычным. И вот Кросс решил сделать его обычным. На следующий четверг он напросился вечером в гости. Холлисон с восторгом согласился, и они отлично провели время. Кросс явился сразу после восьми. Вскоре приехал и Джеффри. Они распили бутылку портвейна, а потом, по предложению Холлисона, до полуночи играли в карты.

После этого как-то само собой получилось, что они стали собираться у Холлисона каждый четверг. Дядю устраивало, чтобы они встречались в определенный день недели: он всегда мечтал о таких семейных вечерах. Иногда они играли в карты, иногда, если Джеффри, устав после лекции, отказывался от карт, Кросс и Холлисон усаживались за шахматы, а иногда все просто сидели в креслах, потягивали портвейн и беседовали.

Кросс поставил себе целью с самого начала установить определенный порядок вечера — тот самый, который ему понадобится в решающий день. Он взял за обыкновение рано обедать в ресторане; кстати, туда вообще было лучше приходить пораньше, если хочешь получить что-нибудь порядочное на обед, и приезжать к дяде ровно в восемь.

Он придумал к тому же еще одну тонкость, которой очень гордился. В тот вечер, когда совершится убийство, он предположительно опоздает. Вместо него придет убийца и постучит в дверь, и кто-то из соседей может услышать и запомнить этот стук. Имея это в виду, Кросс взял за правило объявлять о своем прибытии в четверг легким постукиванием по стеклу освещенного окна столовой или гостиной. Чуткий на слух дядя Чарльз всегда слышал этот стук и спешил открыть дверь, широко улыбаясь и ласково пожимая руку Кросса. Это подсказывало полиции вывод: громко стучать в дверь в день убийства мог только чужой.

Вскоре встречи по четвергам вошли у них в привычку. Кросс видел в этом нечто вроде разогревания мотора перед выездом из гаража. Иногда, сидя в гостиной Холлисона и прихлебывая виски, он прямо-таки ликовал при мысли о своей собственной предусмотрительности. Порой, однако, его охватывало уныние: погода стояла теплая и ясная, и четверг за четвергом ему приходилось выслушивать дядины рассуждения по поводу его нудных дел или нелепые планы морского путешествия, которое они втроем совершат летом.

Разговоры об этом путешествии навели Кросса на мысль о «Беглянке». Он планировал убийство как военную операцию, а всякий хороший полководец предусматривает пути отступления на случай неудачи. Возможно, он и не стал бы заботиться о способах бегства, если бы «Беглянка» сама не напрашивалась на эту роль. А раз уж судьба преподнесла ему столь очевидный выход из затруднительного положения, имело смысл обдумать, как именно им воспользоваться. Поэтому Кросс стал проявлять больше интереса к яхте. Как-то в субботу он даже предложил Джеффри съездить туда и опробовать мотор. Попутно он убедился, что на яхте есть запас всего необходимого. Он сознавал, что почти ничего не понимает в картах и судовождении, но считал, что, если возникнет острая нужда и погода не подведет, он сможет добраться до Франции или Голландии. Во всяком случае, ему хотелось в это верить.

Глава 4

Хорошая погода стояла до конца ноября. Кросс считал, что рассчитывать график движения пока бесполезно — все равно в тумане, все будет происходить иначе. Но он часто ездил ночью по маршруту, чтобы хорошенько запомнить дорогу. Ричмондский круг оказался идеальной точкой отсчета. От него отходило пять больших улиц, и не будет ничего удивительного, если в тумане он спутает одну с другой. По правде говоря, он боялся, как бы действительно их не спутать.

Он решил, что самое лучшее место, где можно будет подобрать свидетелей, — это сразу за автобусными остановками. Оттуда, если ехать по кругу, второй поворот ведет на Хемли авеню, а третий — на Уелфорд авеню. Он свернет на третий, но притворится, что по ошибке свернул на второй. Ему нужны свидетели, которые едут в район Уелфорд авеню, иначе как он потом объяснит полиции, почему ему вздумалось их подобрать.

Кросс стал приглядываться к кромке тротуара: в тумане ему больше нечем будет руководствоваться. Он оборудовал свою машину специальной фарой для тумана, которая бросала луч света на край тротуара. Однажды днем он обошел весь круг пешком и перед самым поворотом на Уелфорд авеню обнаружил щербину на бордюрном камне. Но различит ли он ее в тумане? Вполне может пропустить.

Тогда Кросс решился на дерзкое предприятие. В сухую ясную ночь он остановил свой «воксхолл» на кругу и, выждав момент, когда поблизости не было ни людей, ни машин — дело шло к полуночи, — осторожно открыл дверцу, вылил на щербину банку белой краски и бросил банку в водосточную канаву. На это ушло всего несколько секунд. На следующий день по пути на работу он проехал по кругу посмотреть, что из этого получилось. Местами краска была еще липкой, но в основном она высохла. На следующий день он увидел, что большую часть краски кто-то соскреб, по-видимому дворник, но щербина отчетливо белела, и можно было рассчитывать, что краска сойдет нескоро.

Кросс решил, что этот метод достоин более широкого применения. Внимательно изучив маршрут между Ричмондским кругом и Уелфорд авеню, он нашел еще два поворота, где легко было сбиться с пути. Тогда он запасся большой банкой белой краски и за короткое время раскрасил еще четыре бордюрных камня, а пустую банку выкинул в реку. Кросс был чрезвычайно доволен собой — какая блестящая мысль! Он еще несколько раз съездил ночью по маршруту и решил, что легко найдет дорогу от своей квартиры до круга и оттуда до Уелфорд авеню и обратно в любом тумане, за исключением знаменитого лондонского «горохового супа», а в таком тумане план все равно неосуществим.

Кросс чувствовал, что готов к генеральной репетиции. Никогда он не стучал так часто по стеклу барометра, никогда так внимательно не изучал прогноз погоды. В конце ноября похолодало и видимость резко ухудшилась. Прогноз предсказывал холодную погоду, небольшой туман. Кросс решил осуществить, как он мысленно выразился, «разведку боем». Рано пообедав в ресторане, он в четверть восьмого выехал из дома, надев теплое серое пальто и мягкую серую шляпу. Он считал, что в тумане они будут служить ему защитной окраской. В одном кармане у него был чехол с названием улицы, в другом — гаечный ключ. Туман был не такой густой, как ему бы хотелось, но все же с обычными фарами ничего не было видно и потребовалось включить противотуманную фару. Он приехал на круг в двадцать минут восьмого и с помощью белого пятна на кромке тротуара легко опознал нужный поворот. Затем без всяких затруднений доехал до Уелфорд авеню и оказался у дома дяди в семь тридцать четыре. Здесь туман был пореже, и он раздумал отрабатывать подмену уличной таблички и укрытие орудия убийства. Вместо этого он, выждав минуту-другую, поехал обратно на круг, где и оказался в семь сорок восемь. Кросс остановился сразу за последней автобусной остановкой и простоял там пятнадцать минут. Он решил, что за это время вполне можно подобрать свидетелей: все автобусы были переполнены и на остановках выстроились длинные очереди. В три минуты девятого он опять отправился на Уелфорд авеню, куда прибыл в восемь шестнадцать. Он подумал, что это поздновато: выходя из дома, можно напороться на Джеффри.

Вернувшись домой, Кросс внес изменения в график движения. Надо будет выехать не в семь пятнадцать, а в семь ровно, тогда он окажется на Уелфорд авеню как раз в восемь.

Оставалась проблема, кому позвонить от дяди. Разрешить ее было не так-то просто. Более тоге, тут ему грозила немалая опасность. Совершив убийство, ему нужно как можно быстрее уходить. В общем-то, лучше было бы позвонить из автомата. Поразмыслив, Кросс решил, что не стоит испытывать терпение пассажиров, которые и без того прождут его пять минут. И потом следователь, узнав, что он звонил по телефону, спросит кому. Можно, конечно, сказать, что было занято и он не дозвонился. Но зачем ему вообще куда-то звонить, если он едет к дяде? Можно сказать, правда, что он заблудился, опаздывает и звонит, чтобы предупредить дядю, что задерживается. К телефону, естественно, никто не подошел. Это его, конечно, удивило, но… Нет, не годится. Согласно его версии он в это время будет на Хемли авеню и позвонит из автомата на этой улице. А вдруг полиция выяснит, что между восемью и половиной девятого оттуда никто никуда не звонил? Тихий район, туманный вечер — такое вполне вероятно. Как он это объяснит? Господи, сколько сложностей!

Значит, придется все-таки звонить от дяди. Надо позвонить кому-то, кто в это время обязательно будет дома. Во многих отношениях лучше всего было бы позвонить в полицию, но вдруг они нагрянут слишком быстро? Как пишут газеты, в Лондоне сейчас нарастает волна преступности, и полиция молниеносно реагирует на звонки по всем известному телефону 999, тут же связываясь по радио с патрульными машинами. Газеты приписывают взрыв преступности деятельности дезертиров. Нет, к тому времени, когда полиция явится на вызов, ему надо быть подальше от места преступления.

Кому же позвонить? Кросс заехал на почту и изучил местную адресную книгу. На Уелфорд авеню он не нашел ничего подходящего. У большинства жителей был телефон, но кто поручится, что они в решающий вечер будут дома? Даже если у него будет на крайний случай запасено несколько номеров, нельзя же названивать то одному, то другому, когда в прихожей лежит труп, а на улице в машине его ждут пассажиры. Кросс проглядел список домовладельцев на улице, параллельной Уелфорд авеню, — Парджетер авеню. Тут он вдруг увидел то, что надо. Врач! Даже если самого доктора не будет дома, там наверняка есть сестра, которая отвечает на телефонные звонки. Кто бы ему ни ответил, это будет человек, который сумеет обеспечить незамедлительную помощь. Кросс затвердил номер телефона доктора. А на случай, если этот номер будет занят, нашел еще одного врача — подальше. На худой конец можно будет позвонить туда.

Был вечер среды, туман сгущался. Все ходы были рассчитаны — надо начинать игру.

Удивительное дело, в эту ночь Кросс спал лучше, чем все последние недели. Больше не надо было ломать голову над планом убийства, не надо придумывать альтернативные варианты на случай возможных осложнений. Все было ясно, все решено. Если что и застопорит, этого уже невозможно ни предвидеть, ни избежать. Разумеется, он рисковал, но был уверен, что игра стоит свеч. Эта уверенность плюс полбокала виски помогли Кроссу погрузиться в глубокий спокойный сон.

Он проснулся в восемь часов утра с горьким привкусом во рту, но отдохнувший и спокойный. Прихлебывая чай и попыхивая сигаретой, он с удовлетворением поглядывал на мутный ноябрьский день за окном. На карнизе лежал иней, и туман скрывал здания на противоположной стороне улицы. Он порядком сгустился за ночь; если до вечера не рассеется, будет как раз то, что нужно. Кросс включил радио — послушать прогноз погоды: «Служба тумана задействована на всех транспортных артериях. Водители, осторожнее — видимость на дорогах снижена. В течение дня будет довольно холодно, туман». Великолепно!

Кросс был полностью поглощен идеей убийства. Она отнюдь не казалась ему отвратительной. Наоборот, он с удовольствием думал о предстоящем вечере. Вот уже несколько недель подряд он неустанно, шаг за шагом, разрабатывал свой план. И вот он готов — без сучка, без задоринки! Мысль о воплощении его в жизнь радостно будоражила Кросса. Он с удовольствием предвкушал предстоящую схватку с полицией. Все его способности были мобилизованы. Смерть — это всего лишь один момент на пути к желаемому. Разумеется, очень важный момент. Интересно, когда можно будет заполучить денежки? Эти судейские крючки не любят торопиться.

Рабочий день на фабрике тянулся невыносимо медленно. Дядя Чарльз, который поминутно забегал к нему в кабинет поговорить то о синей краске «Кембридж», то об отделке под яичную скорлупу, доводил Кросса до остервенения. «Погоди же, я тебя отделаю под яичную скорлупу, — злобно думал он. — И откуда у старикашки такой загар, когда на дворе ноябрь? Неужели он на самом деле такой здоровяк, каким кажется?»

В какой-то момент Кроссу показалось, что дело сорвется. В шесть часов, уже в пальто и шляпе, Холлисон зашел к нему и сказал:

— Погода преотвратная, Артур. Туман вроде сгущается. Может, тебе лучше сегодня не приходить?

— Почему же? — осторожно возразил Кросс, бросая взгляд на фонарь, мутно светившийся за окном. — По-моему, ничего страшного. Наверняка миссис Армстронг из-за тумана не останется дома готовить вам ужин?

Холлисон засмеялся.

— Да уж нет! Чтобы она отказалась от выходного — этого с ней еще не бывало.

Кросс тоже засмеялся.

— А чем я хуже ее? У Джеффри опять лекция?

— Да. Он, наверно, задержится из-за тумана.

— Тем более мне надо прийти. Сыграем в шахматы. Я вам дам фору — ладью и слона. И разобью вас в пух и прах.

— Что-то ты стал заноситься, — с веселой ухмылкой сказал Холлисон.;— Ну, ладно, я поехал. До вечера!

— Осторожнее за рулем, — посоветовал Кросс. — Вам только не хватает во что-нибудь врезаться.

По пути домой он заехал на заправку, залил бак доверху и попросил проверить масло. Слава богу, у него не было затруднений с бензином — дядя снабжал его купонами, которые выдавались для деловых разъездов. Машина, как всегда, была в полном порядке. Поломка ему сегодня совсем ни к чему. Кросс поставил «воксхолл» перед своим домом и зашел в ресторан перекусить. Ему очень хотелось позвонить Джеффри — просто убедиться, что тот действительно в колледже и все идет по заведенному порядку. Собственно говоря, у него не было никаких оснований в этом сомневаться, однако кто знает: вдруг Джеффри заболел или почему-либо отменили лекцию? Кросс пожал плечами и выкинул эту мысль из головы. Тут уж ничего не поделаешь.

Было без десяти семь. Он поднялся к себе в квартиру за чехлом на уличную табличку, плеснул в рюмку виски, чтобы укрепить нервы, и спустился к машине. Туман был в самый раз. Достаточно густой, чтобы можно было спутать улицы и чтобы водителю поверили, что он заблудился. С другой стороны, при такой видимости еще было возможно уличное движение. Под ногами похрустывал иней, ветра не было. Кросс поднял воротник пальто и потуже замотал шарфом горло. Какой смысл в больших деньгах, если заработаешь себе воспаление легких? Он достал из багажника гаечный ключ и сунул, его в правый карман, где уже лежал электрический фонарик. В путь! Часы со светящимся циферблатом показывали точно семь. Кросс завел машину и осторожно выехал на главную улицу.

Движение на дороге было более оживленным, чем он ожидал, но машины шли группами с большими промежутками, В основном это были автобусы, которые ползли один за другим, освещая противотуманными фарами кромку тротуара. В них было что-то призрачное, что-то не от мира сего. Прохожих было мало, да и те торопились домой. У полиции, наверное, хватало дел с транспортом и мелкими кражами, которые во время тумана всегда нарастают лавиной. В общем, более подходящего для убийства вечера нельзя было и пожелать.

Кросс безошибочно нашел дорогу на Уелфорд авеню. Он так много раз здесь ездил, что почти инстинктивно направлял машину куда нужно. Ярко желтевшие в свете противотуманных фар пятна краски, которыми он отметил маршрут, приносили чувство спокойствия и уверенности. Когда он осторожно повернул на Уелфорд авеню и остановился в нескольких шагах от дома дяди, часы показывали семь семнадцать. Улица была тиха и пустынна; в окне Холлисона тускло горел свет.

Кросс выскользнул из машины, оставив дверцу полуоткрытой и не выключив мотор. Не открывая калитку, он положил гаечный ключ, на цементное основание столба, на котором она висела. Затем, не задерживаясь, прошел до угла улицы, где горел фонарь. Под накладными резиновыми подметками все еще похрустывал иней. Он посмотрел вдоль улицы, отходящей от Уелфорд авеню, — ни души, только серые клубы тумана. Ни звука. Он вытащил из кармана чехол, развернул его и натянул на табличку. На это ушло всего несколько секунд. Отступив к краю тротуара, Кросс окинул надпись критическим взглядом. «Хемли авеню». Совсем как настоящая!

Его автомобиль смутно маячил на другой стороне улицы. Кроссу показалось, что он слышит шаги, но, поехав, он никого не увидел и решил, что ему померещилось. Он весь был как взведенная пружина, но крепко держал себя в руках. Завтра он будет богат!

Через пятнадцать минут Кросс вернулся на круг. Взглянув на часы, он убедился, что пока не вышел из графика. Он остановился у обочины метров за двадцать от автобусной остановки и опустил стекло на стороне, обращенной к тротуару. Мимо уныло плелись пешеходы. У него было в запасе минут десять-двадцать, но, если ему не удастся найти подходящих пассажиров, сегодняшний день, считай, пропал. Это было самое слабое место в его плане; тут успех от него не зависел. Но неужели же в такую отвратительную погоду никто не захочет, чтобы его подвезли до дома? Главное, чтобы это получилось естественно, чтобы он никому не навязывался со своими услугами. Кросс вглядывался в туман и никак не мог решить, заговорить с кем-нибудь или еще подождать.

Прошло минуты три. Вдруг в тумане возникла фигура, которая явно направлялась к его машине. Это была женщина, да, молодая женщина. Ее волосы были повязаны шарфом.

— Простите, — с некоторой робостью заговорила она, — вы не знаете, тут есть поблизости стоянка такси?

— Есть около станции метро, но это далеко, — ответил Кросс, разглядывая ее. — Только вряд ли вы найдете такси в такой туман. Я сам, по правде говоря, заблудился. Мне нужно на Уелфорд авеню. А вы не туда едете?

— Нет, нет, — поспешно сказала девушка, отступая от машины. — Мне нужно в Кью. Автобусы переполнены — как все это неудачно. Видимо, придется идти пешком.

И она исчезла в тумане.

— Идиотка, — пробурчал Кросс, достал сигареты и стал закуривать. Его пальцы дрожали. Время шло, напряжение росло. Ожидание становилось невыносимым. Может быть, стоило отвезти ее в Кью? Но вызовется ли человек, которому надо на Уелфорд авеню, везти не слишком привлекательную молодую особу в такую даль? Маловероятно. Нельзя позволить, чтобы обстоятельства вынудили его пойти на глупый, неоправданный риск.

Оставалось всего семь минут! Видимо, придется все-таки взять инициативу в свои руки. Некоторые прохожие бросали взгляд в его сторону, но ни один не остановился. Позади, возле автобусной остановки, маячила фигура продавца газет. Почти напротив Кросса в дверях магазина стояли и разговаривали двое мужчин. Кросс совсем уж было собрался спросить их, где тут поворот на Уелфорд авеню, когда они сами подошли к машине. Оба были молодые люди, по-видимому недавно демобилизованные. На обоих были темные пальто и яркие шарфы, а на головах мягкие шляпы. В тусклом свете Кросс почти не различал их лиц.

— Извините, мистер, — сказал тот, что был повыше ростом. У него был слегка хриплый голос. — Вы не согласились бы нас подвезти?

— Смотря куда, — ответил Кросс. — Мне самому надо на Уелфорд авеню.

— Вот это, считай, повезло! — воскликнул тот, что был пониже ростом. — Нам тоже надо примерно туда — на Энджел роуд. Может, подвезете?

— Ладно, садитесь, — сказал Кросс, открывая заднюю дверцу. — Только не обещаю, что доставлю на место. Вы знаете дорогу?

Кросс с беспокойством ждал ответа. Если они знают дорогу, дело швах.

— Вообще-то нет, — ответил тот, у которого был хриплый голос. — В хорошую погоду, наверно, узнали бы, но не в такой кисель. Где-то здесь надо повернуть налево, да, Фред?

— Да, где-то здесь, — неопределенно отозвался Фред.

— Ладно, найдем, — весело сказал Кросс, поворачивая налево возле знакомого пятна на кромке тротуара.

— На худой конец, — сказал Фред, — лучше потеряться в автомобиле, чем пешком. Особенно тем, у кого больная нога. Мне здорово разворотило ногу в Сицилии.

— Только что из госпиталя? — сочувственно спросил Кросс.

— Да, пару месяцев. Лучше бы я остался в Сицилии — поглядите на эту дерьмовую погоду! Ничего себе туманчик, а?

— Да, в такую ночь лучше сидеть дома, — сказал Кросс. — Энджел роуд, говорите? А какой номер дома?

Ему надо было знать, где их потом искать.

— Там профсоюзное собрание, — сказал человек с хриплым голосом. — Мы уже на него опоздали. Но небось все опоздают, а, Фред?

— Факт, — подтвердил Фред.

Кросс взглянул на часы. Пока он выдерживает график.

«Простые честные работяги, — подумал он. — То, что нужно. Им голову не заморочишь — будут твердить свое. И присяжные поверят».

Кросс объехал стоявший у обочины автобус и опять пополз вдоль кромки тротуара.

— Кажется, едем куда надо, — сказал он с оптимистической ноткой в голосе. — А как по-вашему?

— Черт его разберет, — пробурчал Фред. — Все улицы похожи одна на другую.

— Вы что, живете где-нибудь поблизости? — спросил Кросс. Время у него было на исходе, а ему надо было выяснить, как впоследствии найти свидетелей.

— В Кингстоне, — ответил высокий. — И я, и он.

— Далеко от реки? У меня там стоит яхта на приколе.

— Правда? Везет же людям! Нынче и жилье-то не просто найти, но то что обзавестись яхтой. Мы с женой стоим на очереди на сборный домик. Они неплохо выглядят, эти домики.

— И долго вам еще ждать? — поинтересовался Фред.

— На прошлой неделе наша очередь была восемьдесят девять тысяч семьсот пятнадцатой, — ответил высокий.

Кросс почувствовал, что закипает от раздражения. До Уелфорд авеню оставалось совсем немного, а он все еще не выяснил, где живут его пассажиры. Чего они скрытничают? В какой части Кингстона их искать? Через пять минут он убьет Холлисона. Можно ли надеяться, что он узнает о пассажирах больше после убийства? Все это ему совсем не нравилось. Может быть, отложить на другой раз?

Внезапно все его сомнения исчезли. Что-то твердое уткнулось ему в затылок, и хриплый голос сказал:

— Останови машину, парень, и смотри не вздумай вякнуть. Ее мы забираем. И выкладывай денежки.

— Скоты… — свирепо проговорил Кросс.

— Но-но, полегче! Поставь машину у тротуара.

— Насмотрелись гангстерских фильмов, — сквозь зубы прошипел Кросс. Его нимало не пугало ограбление, просто жалко было потерянного для убийства вечера. Он остановил машину.

Твердый предмет все еще упирался ему в затылок.

— Это, между прочим, пистолет, — объяснил ему хриплый голос, как будто он и так этого не понимал. — Нам терять нечего. Только пикни — и тебе крышка.

— Что вы от меня хотите? За вооруженный грабеж дают десять лет.

— Заткнись! Мы заберем машину и твой бумажник. Сначала подавай бумажник и все деньги, что есть в карманах. Ну живей! Живей, говорю!

Дуло пистолета угрожающе дернулось.

Кросс вынул из кармана бумажник и передал грабителям.

— Там у меня документы, адреса и все такое. Вам они ни к чему. Денег там фунтов десять. Забирайте их и давайте бумажник обратно.

— Ладно, отдадим, если только найдем твои десять фунтов.

Секунду позади царило молчание — хриплый, видимо, потрошил бумажник.

— Получай свой бумажник, парень. И живо вылезай из машины. На эту сторону. Да поторапливайся! Садись за руль, Фред. Не вздумай что-нибудь выкинуть, я стреляю без промаха. Напрактиковался в армии. Открывай дверь. Выталкивай его, Фред. О машине можешь не беспокоиться. Мы с ней займемся — родная мать не узнает.

«Воксхолл» сорвался с места и исчез в темноте.

Кросс неподвижно стоял на тротуаре. Мимо проехала машина, потом другая, но обращаться к ним за помощью было бесполезно. Пистолет-то у них настоящий! Он стоял на тротуаре и чертыхался. Все его тщательные приготовления пошли прахом. Его охватила тоска, и он почему-то вдруг продрог. Потерял отличную машину и — что гораздо важнее — угробил прекрасный план!

— Сволочи! — выругался Кросс.

Что же делать? Очевидно, надо заявить в полицию, но как? Туман, который так радовал его полчаса назад, теперь только мешал. Ему надо было осмыслить свое положение, но голова отказывалась работать. Все его помыслы в последние дни были заняты планом убийства, и сейчас в голове образовалась пустота. Какая ирония судьбы, что ему самому придется обращаться в полицию! От досады Кросс чуть не плакал. Каким дураком надо быть, чтобы не догадаться, что эти субъекты не зря прячутся в подъезде, что у них на уме что-то скверное! Если бы он не был так поглощен своими собственными делами… Профсоюзное собрание! Очередь на квартиру! Чушь собачья!

Разумеется, надо было идти на Уелфорд авеню. До дядиного дома было недалеко — от силы минут десять хода. Оттуда он и позвонит в полицию и сообщит об ограблении. Вдруг Кросс вспомнил, что чехол так и остался на уличной табличке. За всеми этими передрягами он чуть было о нем не забыл. Если бы он там так и остался… Кросс зашагал быстрее. Через несколько минут он завернул за угол и перешел на другую сторону улицы. Чехол был на, месте — никто ничего не заметил. Как все было бы просто, какой прекрасный был план! Кросс снял и скатал чехол, подобрал гаечный ключ и пошел по дорожке к двери дядиного дома. Он постучал в освещенное окно гостиной, и Холлисон открыл ему дверь. Гладкая лысая голова соблазнительно блеснула в свете висячей лампы. Кросс стиснул в кармане гаечный ключ, которым ему было невозможно воспользоваться. Как глупо все кончилось! От мучительного чувства разочарования у него даже выступил пот на лбу.

— У меня только что два типа отняли автомобиль, — бросил он, входя в прихожую. — Чтобы я когда еще посадил кого-нибудь в машину! Надо позвонить в полицию.

Он прошел в гостиную и позвонил в ближайший полицейский участок. Дядя Чарльз тем временем наливал ему виски и, слушая его рассказ, сочувственно ахал.

Вечер прошел отвратительно. Джеффри, как Кросс и рассчитывал, приехал около половины девятого в прекрасном расположении духа. Вскоре появился инспектор полиции. Ему нужно было подробное описание грабителей. Кросс рассказал ему все, что запомнил. Полицейский заверил его, что машина обязательно найдется, но Кросса это нисколько не утешило. Он с трудом удерживался от грубостей, выпил много виски и рано ушел. Он злился на себя и на свое невезение. Этим вечером он мог бы стать богачом — и вот опять у разбитого корыта. Он уже не верил в свой план, и им завладели прежние страхи. Добравшись до дома, он продолжал пить, пока не заснул в кресле.

Глава 5

Кросс был чрезвычайно угнетен провалом своих замыслов. Если бы счастье сопутствовало ему, он бы уже покупал билет на самолет в Рио. Он стал раздражительным и много пил. Он отчаянно цеплялся за спасительную мысль, что этот инцидент не выявил в его плане каких-нибудь просчетов. В конце концов он найдет подходящих свидетелей. Может быть, с третьего раза или даже с четвертого. Беда в том, что в его распоряжении только один день — четверг. Чтобы в течение зимы выпало четыре туманных четверга — это почти невероятно. Во всяком случае, пока он упустил свой шанс. Погода прояснилась, и все говорили, что зима обещает быть теплой.

А тут еще расходы Кросса резко возросли. Вскоре после ограбления он познакомился в театре с весьма соблазнительной особой, связь с которой, однако, стоила немалых денег. Его финансовое положение резко ухудшилось. Каждый вечер с ней в театре или в ресторане обходился по крайней мере в пять фунтов. Если он не сумеет увеличить свои доходы, то скоро останется без гроша. Дела на фабрике шли хорошо, и он подумывал, не попросить ли у дяди прибавки жалованья. Без сомнения, если он скажет Холлисону, что нуждается в деньгах, тот пойдет ему навстречу. А вдруг нет? По мнению Холлисона, он и так положил им весьма приличное содержание, и наверняка он удивится просьбе племянника, будет огорчен его мотовством. У них сейчас прекрасные отношения, и важно, чтобы их ничто не омрачало. Кроме того, никто не должен подозревать, что перед смертью дяди Кросс испытывал денежные затруднения. Все должны думать, что ему вполне хватает жалованья, и хотелось бы, чтобы после убийства кто-нибудь сказал полицейским: «Бедный мистер Кросс, наверное, страшно переживает смерть дяди — они были такими друзьями».

Тем временем полиция расследовала дело о грабеже, но пока что безуспешно. Его описание грабителей было слишком неопределенным, все приметы могли бы подойти чуть ли не к любому человеку. Автомобиль тоже исчез бесследно. По мнению полиции, эта чарочка, видимо, профессионально занималась угоном и перекраской автомашин, и его «воксхолл» скорее всего был тут же перекрашен и продан с новым номером и техпаспортом от другой машины той же марки. Грабители наверняка заработали на его машине что-нибудь около шести или семи сотен фунтов — неплохо за одну ночь. Собственно, о машине Кросс особенно не горевал — страховая компания выплатила ему кругленькую сумму, правда, после довольно долгого и муторного расследования. На эти деньги и на то, что ему подбросил дядя, он купил себе «Ровер-12» довоенного выпуска. Он был в отличном состоянии, красивого ярко-голубого цвета, а внешний вид машины всегда много значил для Кросса. И хотя Кросса до сих пор передергивало при воспоминании об унижении, которому он подвергся, эпизод с ограблением закончился не так уж плохо. Он бы не отказался еще раз побеседовать с Фредом и его спутником, только чтобы на этот раз пистолет был у него.

Четверги на Уелфорд авеню превратились для Кросса в тяжелую повинность. В нем нарастала неприязнь к Джеффри — слишком уж весело и со вкусом тот жил. Пришли и прошли рождественские праздники. На фабрике состоялся вечер для персонала, на котором Кросс, естественно, должен был присутствовать. Дядя Чарльз предложил молодым людям пригласить к нему своих друзей на рождественский понедельник. Джеффри привел нескольких приятелей-моряков, а моряки привели с собой трех хорошеньких девушек, и все безумно веселились. У Кросса не было друзей — все эти месяцы он был слишком занят. Привести же к дяде свою любовницу он не мог. Он чувствовал, что она ему не понравится. К тому же Кросс уже собирался от нее избавиться и завести другую. Женщины по прошествии некоторого времени становятся несносно требовательными.

К Новому году его финансовое положение достигло критической точки. В первую неделю января почта принесла кучу неоплаченных счетов, в том числе несколько таких, по которым надо было уплатить немедленно. Ничего не оставалось, как попросить денег у дяди. Конечно, можно было бы подделать чек, но этот путь был чреват осложнениями. Иное дело, если бы у него была уверенность, что он вскоре покинет страну. Но такой уверенности не было. Какая нелепость человек, которого ожидает большое наследство, не может найти несколько сотен фунтов! Может быть, обратиться к ростовщику?

И тут изменилась погода. В середине февраля мороз сковал Южную Англию, а когда он стал ослабевать, лег туман. Кросс снова загорелся своим планом. Он достал чехол с названием улицы из письменного стола, где тот пролежал три месяца, проехал по маршруту, чтобы освежить его в своей памяти, и съездил на Хемли авеню, чтобы убедиться, что разрушенный дом по-прежнему на месте.

День шел за днем, а туман все держался, немного редея днем, и опять сгущаясь к вечеру. Пришел четверг. Кросс выглянул утром в окно и остался доволен. Он едва различал внизу тротуар.

Никаких накладок не предвиделось. Миссис Армстронг была здорова и вряд ли собиралась отступить от заведенного обычая. Дядя Чарльз ожидал племянника вечером. Джеффри опять должен был задержаться — он как раз готовился к первой лекции нового цикла.

Опять Кросс залил в бак бензин, проверил масло и воду, тепло оделся и переложил гаечный ключ из ящика для инструментов в карман. В другом кармане находился чехол для уличной таблички. Перчатки, карманный фонарик, — все на месте.

Туман в этот вечер был примерно такой же, как в тот день, когда он так опростоволосился. Первая поездка — на Уелфорд авеню — прошла без сучка, без задоринки. Белая краска на кромке тротуара немного стерлась, но знаки все еще были хорошо видны. Уелфорд авеню оказалась пустой, если не считать одного прохожего, который быстро исчез в тумане. Спрятать гаечный ключ за калиткой и натянуть чехол на уличную табличку — на это ушло не более двух минут. Кросс ощущал внутреннюю уверенность, что на этот раз все пойдет как по маслу. В половине восьмого он вернулся на круг и поставил машину в том же месте.

Впереди было главное испытание. У Кросса бешено колотилось сердце, хотя он всячески старался успокоиться. Он зажег от окурка новую сигарету и глубоко затянулся. Хорошо бы выпить, но с этим придется обождать.

Кросс прождал несколько минут, внимательно оглядывая прохожих и не видя ни одной подходящей кандидатуры. И тут он заметил, что неподалеку от него остановилась пара. Они явно не могли решить, что делать. Мужчина что-то говорил, показывая рукой на противоположную сторону круга, где серой стеной висел туман. Кросс услышал, как девушка рассмеялась. В ее смехе звучала добродушная ирония. Потом мужчина сказал еще что-то и они направились к машине Кросса. Тот перегнулся и открыл яри их приближении дверцу.

— Вы случайно не знаете, где здесь Хейли крезент? — спросил мужчина. У него был выговор образованного, человека, он был вежлив и дружелюбен.

— Хейли крезент? — переспросил. Кросс. Он вспомнил, что встречал это название, когда обследовал район Уелфорд авеню. Это, кажется, где-то возле парка.

— Правильно! — воскликнула девушка и обратилась к своему спутнику: — Джон вечно хвастается, как он гуляет по утрам в парке!

— Верно, верно, — ответил мужчина. — А как туда добраться, не скажете?

— Если не боитесь заблудиться, — добродушно сказал Кросс, — садитесь в машину. Я сам еду примерно в том же направлении — на Уелфорд авеню. Мне казалось, что я знаю здесь каждый переулок, а сейчас я что-то не могу сориентироваться. Главное, не соображу, где свернуть с круга.

— Большое спасибо, — благодарно сказала девушка, забираясь в машину. — Мы приглашены к восьми часам на обед, и нам очень важно там быть. А кругом не видно ни одного такси. Надеюсь, вам не придется делать слишком большой крюк?

— Кто его знает, — весело отозвался Кросс, — но такси вы все равно не найдете. Там у меня есть плед, устраивайтесь поудобнее.

— Замечательно, — воскликнула девушка. — Это очень любезно с вашей стороны.

Мужчина нагнулся к нему сзади.

— Курите?

— Спасибо, не сейчас, — ответил Кросс. — Я только что докурил сигарету. Если я хоть на минуту выпущу из виду кромку тротуара, я пропал. Где-то тут должен быть поворот.

— Пока все идет хорошо, — сказала девушка, с некоторым беспокойством поглядывая в окошко. Кросс видел ее в зеркале заднего обзора. Она была привлекательна, хорошо одета. Приличные люди! На этот раз ему повезло! Никто не приставит к затылку пистолет и не уколет ножом в спину. Он мурлыкал песенку, внимательно вглядываясь в обочину.

— Вы живете в этих местах? — спросил мужчина.

— Недалеко отсюда, — ответил Кросс. — Собственно говоря, я еду к дяде Чарльзу Холлисону. Он владелец фабрики масляных красок. Не слышали про «краски Холлисона»?

— Конечно, слышали, — отозвался мужчина. — Недавно красили ими кухню, правда, милочка? Ну и туман — ничего не видно! Вы что-нибудь узнаете?

— Узнаю — это слишком сильно сказано. Иногда мне кажется, что я проезжаю знакомое место, но я в этом совсем не уверен. Если мы правильно свернули на кругу — это где я вас подобрал, — то скоро должны увидеть хорошо освещенную пивную. Ее-то я узнаю.

Девушка тихонько рассмеялась.

— Как хочется чего-нибудь выпить. Надеюсь, Джон приготовил крепкие коктейли.

— А какой номер дома на Хейли крезент? — спросил Кросс, поворачивая возле помеченного краской угла.

— По-моему, у дома нет номера, — сказал мужчина. — Такой большой белый особняк, стоит в глубине, белые ворота. Не беспокойтесь, мы его узнаем. Стоит только оказаться на нужной улице. Это дом сэра Джона Лутимера, нам его любой покажет, когда будем поближе.

— Это не сэр Джон Лутимер из министерства иностранных дел? — спросил Кросс, припоминая газетные заголовки.

— Он самый, один из заместителей министра.

Мужчина опустил со своей стороны стекло и всмотрелся в темноту.

— Никаких признаков пивной, — заметил он. — Мне кажется, мы злоупотребляем вашей любезностью.

— Чепуха, — отозвался Кросс. — В такую ночь не хочется быть одному.

Он повернул на Уелфорд авеню и остановился около уличной таблички.

— Да вам и не за что меня благодарить. Кажется, я заблудился.

Он опустил стекло со своей стороны.

— Если бы прочитать название улицы — мы хотя бы узнали, где находимся.

Он вглядывался в надпись, его пассажиры тоже.

— Подождите, где-то у меня был фонарик.

Он включил фонарик и направил свет на табличку. Свет сильно рассеивался, но табличка все же проступала из темноты.

— По-моему, я вижу, — сказал мужчина. — Х-е-м… дальше не пойму. А-а-а, Хемли!

Девушка перегнулась в его сторону.

— Верно, Хемли авеню, — сказала она. — Вы знаете, где это?

— Черт побери! — воскликнул Кросс. — Значит, мы неправильно свернули на кругу. Хемли авеню — где же это? Придется нам выбираться обратно на круг.

Он включил первую скорость и тихонько поехал мимо ворот дядиного дома, словно бы раздумывая, как быть. Потом резко нажал на тормоз.

— Пожалуй, лучше постучаться в какой-нибудь дом и спросить дорогу. А то мы всю ночь здесь проблуждаем. Прошу прощения, я сейчас.

— Не расстраивайтесь, — сказала девушка. — Все равно мы сами туда не добрались бы.

Кросс прошел несколько шагов назад. Вот уже машина исчезла в тумане. Вдруг его прямо-таки оглушила мысль: что, если кто-нибудь пройдет мимо машины, пока он будет в доме? Его пассажиры непременно остановят прохожего, чтобы спросить дорогу. И узнают, что это вовсе не Хемли авеню. Секунду Кросс стоял в нерешительности. Идти дальше или вернуться? Какой у него выбор? Убийство и разоблачение или отказ от задуманного, безденежье, страх. Надо идти на риск!

Кросс тихо открыл калитку, подобрал гаечный ключ и подошел к крыльцу. В гостиной горел свет. За дело! Он громко постучал дверным молотком. Этот стук будет слышен в машине. Раздались шаги в гостиной, потом шарканье тапочек в прихожей. Дверь отворилась.

— Вот и я, — сказал Кросс.

— Привет, Артур. А я думаю — кто это? Ты обычно в дверь не стучишь. Заходи. Ну и туман, а?

— Жуть, — отозвался Кросс. — Дайте мне чего-нибудь выпить — я весь продрог.

Кросс тихо закрыл за собой дверь. Дядя Чарльз повернулся, чтобы идти назад в гостиную. Кросс увидел его лысый череп. «Наконец-то!» — подумал он. Он поднялся на цыпочки и изо всех сил ударил Холлисона гаечным ключом по голове. Холлисон почти без звука повалился на пол. Что-то тихо булькало у него в горле — и все. Он лежал неподвижно.

Кросс полностью владел собой. Вот и наступили критические минуты — нужно спешить. Он наклонился над дядей, чтобы убедиться, что тот мертв. На голове Холлисона зияла огромная рваная рана, из нее натекло много крови. Кросс осторожно переступил через лужу и прошел в гостиную. Он вытер гаечный ключ о ковер и положил его обратно в карман.

Потом Кросс сел возле телефона и набрал номер врача. Пока он дожидался соединения, взгляд его упал на бумаги, лежавшие на телефонном столике. На одной из них было что-то написано почерком Джеффри. Какая-то схема и объяснения. Заметки для лекции?

— Приемная доктора Уитворта, — раздался в трубке женский голос.

Еще один опасный момент! Кросс много раз упражнялся в том, что и как он скажет. Он заговорил высоким срывающимся тенорком:

— В доме Чарльза Холлисона, 12а по Уелфорд авеню, произошел несчастный случай. Это недалеко от вас. Пожалуйста, скажите доктору, чтобы он немедленно пришел.

— Доктора нет дома, — ответила женщина, — но я сделаю все, что нужно. 12а, Уелфорд авеню? Я знаю этот дом. Сейчас буду.

Она повесила трубку.

Кросс осторожно положил трубку на место. Перчаток он не снимал. Окинул взглядом комнату. «Спокойно, спокойно, — говорил он себе. — Такие мгновения решают все. Это — вопрос жизни и смерти». На ковре не было крови, не было следов от его ботинок. На ботинках не было пятен, на одежде тоже. Никаких улик, что он здесь был. А эти заметки Джеффри — стоит ли? Он на них не рассчитывал, но почему бы и нет? По меньшей мере они собьют следователя с толку. Он отнес страничку в прихожую и подсунул ее под мертвое тело. Еще раз переступив через лужу крови, Кросс тихо открыл дверь, постоял, прислушиваясь, быстро прошел на угол улицы, содрал чехол, скатал его и сунул в карман. Он весь был покрыт липким потом, даже рубашка прилипла к спине. Время было на исходе: операция заняла больше времени, чем он предполагал. Добрых пять минут.

Кросс подошел к автомобилю и, садясь на место, услышал конец фразы, произнесенной мужчиной, — что-то насчет дипломатического этикета. Видимо, во время его отсутствия они и не думали его обсуждать и даже не говорили о тумане.

— Ну как? — спросила девушка.

— Ни черта, — отозвался Кросс. — Извините за задержку. Не везет нам сегодня. Надо же, какая глупость — из всех домов выбрать развалину! Слышали, как я стучал в дверь? Она висит на одной петле. Потом обо что-то споткнулся и упал. Вот и получилось так долго.

Он выжал сцепление, и машина тронулась.

— Это отбило у меня охоту спрашивать дорогу.

— И это все из-за нас, — огорченно сказала девушка. — Надеюсь, вы не очень ушиблись.

— Да нет, ничего. Кости целы.

И тут, заворачивая за угол, он испытал еще один скверный момент. На углу четко красовалась табличка «Уелфорд авеню». Но его пассажиры ничего не заметили. Он облегченно перевел дух.

— Надо спросить какого-нибудь прохожего, — сказал Кросс. — А может, я сумею выбраться обратно на круг. Нам бы только попасть на нужную дорогу, и мы в два счета будем на месте. Который час? Вы очень опаздываете?

— Десять минут девятого, — сказал мужчина, вглядываясь в циферблат при свете зажигалки.

— Поймет же Джон, что в такую погоду… — проговорила девушка. — Вряд ли и другие приедут вовремя.

— Кажется, туман немного рассеивается, — сказал Кросс.

Это было не так, но могло послужить объяснением, почему он едет быстрее. Никто не возражал.

Какое блаженство — тишина! Не надо разговаривать. Он таки это сделал! Осуществил свой план! Четко и без ошибок. Его никто не видел. Он сыграл свою роль — свидетели явно настроены к нему с симпатией, Дело в шляпе! Убийство — не такая уж сложная штука!

Они выехали на круг, и Кросс свернул на дорогу, которая вела к парку. Он был уверен, что Хейли крезент где-то там. Теперь можно и спросить прохожего — они уже далеко от опасной зоны. Он притормозил около двух мужчин и крикнул:

— Я так попаду на Хейли крезент?

— Прямо! — ответил один из мужчин. — Третий поворот налево — только не прозевайте.

— Слава богу, — облегченно проговорила девушка. Она достала из сумочки помаду и стала подкрашивать губы. Кросс внимательно следил за кромкой тротуара. Вот второй поворот. Следующий — их. Он медленно завернул за угол, ища взглядом уличную табличку. Как ему осточертели эти таблички! Вот она — «Хейли крезент». Пропустить бы сейчас стаканчик.

— Что там за огонек? — спросил мужчина. — Кажется, машина стоит. Приехали! Глядите — белые ворота!

Кросс остановился, и пассажиры вышли из машины.

— Мы вам страшно благодарны, — сказала девушка. — Без вас мы никогда не добрались бы, правда, Чарльз? Вы нас просто облагодетельствовали.

— Действительно, облагодетельствовали, — подтвердил Чарльз. — Большое вам спасибо. Дело в том, что завтра, если только будет летная погода, мы улетаем в Южную Америку. Я получил там назначение. И мне обязательно нужно быть сегодня здесь. Что ж, до свидания. Надеюсь, вы благополучно доберетесь до места.

— До свидания, — сказала девушка. Они быстро прошли в ворота.

В полной растерянности Кросс крикнул им вслед:

— Послушайте…

Он сам не знал, что он собирался им сказать. Но они его не услышали.

Кросс бессильно поник на сиденье. Улетают в Южную Америку! Хорошеньких же он подыскал себе свидетелей!

Глава 6

Кросс, однако, вскоре успокоился. Конечно, неудобно, что его свидетелей не будет в Англии, но никакой серьезной угрозы в этом нет. Сэр Джон Лутимер, без сомнения, сможет представить сведения о своих гостях и наверняка знает их адрес в Южной Америке, даже если полиция не успеет взять у них показания сегодня же. Возможно, будет какая-то задержка, но, в конце концов, никуда они не денутся. Собственно говоря, может быть, это даже лучше, что полиции придется попотеть. Чем больше сил они потратят на то, чтобы получить их показания, тем больше им будет веры.

А пока надо заняться заметанием следов. Первым делом необходимо уничтожить самое опасное для него вещественное доказательство — чехол с названием улицы. Он таит в себе угрозу разоблачения всего плана. От него надо избавиться до того, как начнутся расследование и поиски улик. Но как? Само собой, его нельзя просто выбросить, как пустую банку из-под краски. Спрятать его тоже некуда. Видимо, лучше всего его сжечь, но для этого Кроссу надо вернуться к себе. Если у него потом спросят, зачем он возвращался домой, можно будет сказать, что он сильно ушибся и испачкался, упав возле разбомбленного дома, и решил вернуться домой, чтобы почистить одежду и выпить рюмочку для укрепления нервов. И Кросс поехал домой.

Зайдя в квартиру, он задернул шторы и налил себе большую рюмку виски. Затем он изрезал чехол на полоски, и тотчас они запылали в камине. Пропитанная краской парусина горела жарким пламенем, Вскоре от чехла осталась лишь кучка пепла с отвратительным запахом.

Кросс унес на кухню ножницы, старательно вымыл их, горячей водой с мылом и положил в ящик стола. Затем, вооружившись щеткой и совком, он выгреб из камина пепел, стараясь не оставить ни крошки, и высыпал его в пакет. От него уж избавиться будет несложно.

Убедившись, что ни на Совке, ни на щетке не осталось частичек пепла, Кросс положил их на место в кухонной тумбочке. Больше всего его беспокоил запах горелой краски, который никак не выветривался. Надо, чтобы для него было объяснение. Сжечь, что ли, несколько бумажек? Кросс нашел у себя в столе несколько старых писем и сжег их в камине.

Гаечный ключ он уже вытер о ковер на Уелфорд авеню, но, наверное, лучше его вымыть. Никаких пятен на нем не было видно, но осторожность не помешает. Когда ключ высох, он положил его в карман пальто вместе с пакетом, в котором был пепел.

И тут, когда он бросил пальто на спинку стула, его как громом поразило? На секунду он буквально окаменел от ужаса. На поле пальто, спереди, четко виднелась коричневая полоска. Он потрогал ее пальцем — засыхающая кровь. Когда он осматривал пальто на Уелфорд авеню, этого пятна не было; видимо, он испачкался, когда наклонился, чтобы подсунуть под тело заметки Джеффри.

Проклятье! На секунду Кросс впал в полную растерянность. Он сел на стул, пытаясь сосредоточиться.

Само собой, он не может просто убрать пальто подальше и ничего о нем не говорить. Во-первых, квартиру наверняка обыщут. Кроме того, его свидетели могут вспомнить, что на нем было серое пальто, тогда следователь спросит, где пальто и почему он переоделся.

Уж конечно, когда кругом столько крови, они будут интересоваться одеждой всех подозреваемых. Придется притвориться, что это его кровь, даже самому об этом заговорить. К счастью, он уже сказал свидетелям, что упал возле развалин. Теперь надо будет действительно поранить себе руку. Скажет, что порезался о битое стекло… Да, пырнуть себе в руку — удовольствие маленькое.

Кросс огляделся по сторонам, Рана не должна быть глубокой, и с чистыми краями, как бывает, если порежешься ножом. Пожалуй, можно воспользоваться ножницами. Он вынул их из ящика письменного стола, выбрал место на ладони левой руки, стиснул зубы и пырнул руку концом ножниц. Пришлось сделать это дважды — в первый раз он ткнул недостаточно сильно. Больно было ужасно. Все равно крови выступило немного, но достаточно, чтобы объяснить пятно. Кросс перевязал ладонь носовым платком. Его слегка подташнивало. Одно дело — пораниться нечаянно, и совсем другое — намеренно нанести себе увечье. Он налил себе еще рюмку виски и еще раз вымыл ножницы.

Теперь надо вывести с пальто пятна крови. У полиции целый арсенал научных методов анализа. Они обязательно проверят группу крови, а у него, может быть, не та, что у Холлисона. К тому же он, кажется, где-то читал, что они научились точно определять индивидуальную принадлежность крови. Рисковать нельзя — он об этом стишком мало знает. Кросс отнес пальто к умывальнику и замочил пятно в холодной воде. Пятнышко было небольшое. Вода лишь слегка окрасилась. Через несколько минут на материи не осталось ни следа. Отжав воду, Кросс на всякий случай плеснул на то место, где было пятно, из бутылки, где хранил бензин для зажигалки. Теперь уж никакой анализ здесь ничего не обнаружит. Конечно, его поведение может показаться странным, но никаких определенных улик.

Кросс повесил пальто на спинку стула сушиться, предварительно переложив содержимое карманов в другое, черное, пальто. Внимательно осмотрел ботинки, носки и костюм, но больше пятен не нашел. Он старательно ополоснул таз, в котором отмачивал кровь. Посмотрел вокруг — все как будто в порядке. Открыл окно, чтобы комната как следует проветрилась.

На душе его стало спокойнее, хотя рана на руке сильно дергала и ныла. Во всяком случае, у него на все готово объяснение. Он спустился к машине и положил гаечный ключ в ящик для инструментов.

Теперь можно и позвонить на Уелфорд авеню. Такой звонок просто необходим — уже почти девять часов, он опоздал к дяде почти на час. Кроме того, ему будет легче вести себя естественно в доме дяди, если его предварительно известят об убийстве по телефону.

Кросс остановился около телефонной будки перед другом. Странное чувство — звонить в дом, где его дядя лежит мертвый. На полу. Трубку взял Джеффри.

— Да, кто это? — тихо проговорил он.

Кросс поспешил его опередить:

— Привет, Джеффри. Это Артур. Ну и погодка, а? Послушай, я опаздываю, вы уж меня извините. Я заблудился в тумане. Скажи дяде… Что-что? Что ты сказал?

Он отвел трубку от уха. Слова, которые говорил Джеффри, были просто частью его плана — никакого значения как сообщение о человеческом горе они для него не имели.

— Страшное дело, — говорил измененный телефоном голос. — Что-то дикое. Отец мертв?.. — В трубке затрещало. — Приезжай скорей.

Кросс глубоко вдохнул воздух.

— Боже правый! Не может быть! — Кросс надеялся, что интонация была такой, как нужно. — Еду!

Кросс повесил трубку.

Туман действительно немного поредел. По дороге на Уелфорд авеню Кросс еще раз остановил машину. Убедившись, что поблизости никого нет, он вытряс содержимое бумажного пакета в чей-то палисадник. Сам пакет он скомкал и выбросил на улицу уже после того, как опять поехал.

С последней уликой было покончено.

Улица сильно изменилась с тех пор, как он здесь был в последний раз. Возле дома дяди стояло несколько машин — маленький «моррис» Джеффри, две полицейские машины и «скорая помощь». На противоположном тротуаре толпилась кучка любопытных. Очевидно, это были соседи. У входа в дом стоял полицейский.

Когда Кросс подошел к калитке, из дома вышла незнакомая девушка. Мелькнуло бледное привлекательное лицо и каштановые волосы, прикрытые платочком. Через секунду она исчезла в тумане.

— Добрый вечер, сержант. Я — Артур Кросс.

— Вас ждут, сэр, проходите.

Кросс прошел по дорожке к двери и постучал. Дверь открыл тоже полицейский.

— Можно войти? Я — Артур Кросс.

— Заходите, сэр. Осторожнее, сэр. Ужасная история.

Полицейский показал на накрытое скатертью тело на полу. Вокруг еще оставалось довольно много крови.

Кросс стоял и тупо смотрел на труп. Из гостиной в прихожую вышел Джеффри. Лицо у него было серое, осунувшееся.

— Заходи, Артур, только ступай осторожнее. Познакомься — лейтенант Джексон из местного отделения полиции. Скоро приедет следователь из Скотланд Ярда.

— Как же так? — начал Кросс, старательно изображая растерянность. Хотел бы он знать, как ведут себя люди, только что перешагнувшие через лежащий в луже крови труп близкого родственника. — Ты сказал, что он умер, но это же…

— Убийство, мистер Кросс, — сказал Джексон. — Присядьте. У вас у самого неважный вид.

Джексон был высокий полный человек с добродушным красным лицом.

— На, выпей, — сказал Джеффри, наливая Кроссу виски. — А вы, лейтенант? Не будете?

Он подал рюмку Кроссу и залпом опрокинул свою.

— Я все равно ничего не понимаю, — продолжал Кросс. — Чего мы здесь рассиживаемся, черт подери? Почему никто это… его не увозит? Почему никто ничего не делает?

— Не волнуйтесь, мистер Кросс, — успокаивающе заговорил Джексон. — Все, что нужно, делается. Представитель коронера уже был, полицейский врач тоже. Смерть наступила практически мгновенно. Все сфотографировано, все обычные процедуры проделаны. Мы ждем инспектора Джемса из Скотланд Ярда. Он должен быть с минуты на минуту и возьмет дело в свои руки. Пока он не осмотрит труп и место преступления, мы не имеем права ничего трогать.

— Как это произошло? — спросил Кросс.

— Какой-то подлец ударил его по голове, — очень медленно и тихо сказал Джеффри. — Проломил ему череп.

У него дергались пальцы, и судорога боли искривила лицо.

— Если только он попадется мне в руки…

— Успокойтесь, сэр, — сказал Джексон. — Не надо себя взвинчивать. Мы его найдем, можете не сомневаться.

— А что это за девушка встретилась мне в дверях? — спросил Кросс, закуривая сигарету.

— Это дочь доктора Уитворта, — устало ответил Джеффри. — Кто-то позвонил им отсюда, похоже, что сам убийца, и, поскольку доктора нет дома, она пришла сама. Она учится в медицинском институте. Она… она удостоверилась, что он мертв, накрыла его скатертью, вызвала полицию. Когда я приехал, она сидела здесь одна. Просто молодец. Предупредила меня, что случилось, прежде чем впустить в дом. Даже заставила выпить чашку чаю.

Джеффри уныло хохотнул. У него был измученный вид.

— Когда ты приехал? — спросил Кросс.

— Около половины девятого. Полиция явилась через минуту-другую. А ты куда запропастился?

— Я совершенно заплутался в этом проклятом тумане. Долго рассказывать. Подумать только, если бы я приехал вовремя, этого могло бы не случиться. Слышишь — хлопнула дверца машины. Это, наверное, инспектор.

На улице послышались голоса, затем инспектор вошел в гостиную.

— Привет, лейтенант, — дружески сказал он Джексону.

— Эти господа — ближайшие родственники, — сообщил ему Джексон. — Джеффри Холлисон — сын, Артур Кросс — племянник убитого.

Инспектор Джемс кивнул. Лицо его было серьезно. Ему стукнуло лет пятьдесят. Он был широк в плечах, в волосах пробивалась седина. Из-под густых бровей смотрели внимательные серые глаза. Он был совсем не похож на стереотип бездушного полицейского.

— Вы, я полагаю, сильно потрясены случившимся, — заговорил Джемс, снимая пальто. — Прежде чем подвергнуть вас всем сопутствующим неприятностям, разрешите выразить вам искреннее соболезнование.

— Спасибо, инспектор, — ответил Джеффри. — Я надеюсь, что вы найдете убийцу.

— Мы постараемся, — сказал Джемс. — Извините, мне надо осмотреть место преступления. Ничего не трогали, лейтенант?

— Почти ничего, сэр. Я введу вас в курс дела.

Он вышел вслед за Джемсом и закрыл за собою дверь.

— Не могу в это поверить, — сказал Кросс. — Чтобы такое случилось с нами! Как ты думаешь, кто это мог сделать? Вор? Что-нибудь украдено?

— Не похоже, — безразлично отозвался Джеффри. — Господи, какая нелепость! Кому понадобилось убивать старика? Он никогда и мухи не обидел.

— Я тоже не обижал тех бандитов, которые отобрали у меня машину.

Джеффри хмыкнул.

За дверью опять послышались голоса. Джеффри выглянул в прихожую. Двое полицейских положили тело на носилки и направились к выходу. Третий принес ведро и тряпку и принялся отмывать пол. Через несколько минут «скорая помощь» отъехала. Джемс и Джексон вернулись в гостиную.

Джемс сел на стул.

— Что ж, господа, — сказал он, — неприятная история. Пока у нас почти нет улик. Мы знаем только, что кто-то пришел, убил мистера Холлисона ударом тупого предмета по голове, позвонил врачу и исчез. Орудия убийства на месте нет, отпечатков пальцев, которые могли бы нам помочь, — тоже. В доме ничего не тронуто.

— И на телефоне нет отпечатков пальцев? — спросил Кросс.

Инспектор вздохнул.

— На телефоне, конечно, полно смазанных отпечатков. Их, наверно, оставили все, кто здесь жил или бывал, а также девушка, которая вызвала полицию. Есть и отпечатки перчаток. Это уже убийца.

— А по этим отпечаткам ничего нельзя узнать? — спросил Кросс.

— Боюсь, что нет, — ответил инспектор.

— Когда это случилось?

— Мисс Уитворт говорит, что ей позвонили вскоре после восьми. Когда она пришла, дверь была приоткрыта, тело лежало в прихожей. Мистер Холлисон, видимо, сам открыл дверь убийце — замок не сломан. Что ж, господа, положитесь на меня. Не беспокойтесь — мы свое дело знаем. Теперь, если вы не возражаете, я хотел бы задать вам несколько вопросов.

— Задавайте, — сказал Джеффри. — Мы ничуть не возражаем.

— Сначала обычный вопрос: у вашего отца были враги? Знаете вы хоть что-нибудь, что могло бы нам помочь?

— Я уверен, что у него не было врагов, — сказал Джеффри. — У таких, как он, врагов не бывает. Это был милейший человек — добрый, отзывчивый, хорошо обращался с рабочими. По-моему, его все любили.

— Вы тоже так считаете, мистер Кросс?

— Я совершенно с этим согласен. За те шесть месяцев, что я с ним работаю после демобилизации, я ни разу не слышал, чтобы он сказал кому-нибудь хоть одно резкое слово.

— Я так понимаю, вы жили здесь с ним, мистер Холлисон? И есть еще домоправительница, да?

— Да. Миссис Армстронг. Она должна скоро вернуться. В четверг у нее выходной. Она с ума сойдет от горя.

— Короче, вы не знаете ничего, что могло бы объяснить эту трагедию. Могу я положиться на ваше слово? Никаких тайн, денежных затруднений — ничего такого? Никаких секретов?

Джеффри покачал головой.

— Я бы охотно вам помог, инспектор, если б мог, но его жизнь — как открытая книга. Я убежден, что, если бы у него возникли денежные затруднения, я бы о них знал. Мы были очень близки. Отец — необыкновенно жизнелюбивый человек. Он почти всегда был весел, у него было отличное здоровье — то есть абсолютно нормален во всех отношениях.

— Никаких незнакомых посетителей, ничего, что показалось бы вам странным?

— Ничего!

— Он когда-нибудь уезжал из Лондона?

— Последнее время нет. Во время войны он, кажется, уезжал по делам, но, насколько мне известно, в этих поездках не было ничего необычного.

— А ему не приходило писем, от которых бы он расстраивался, мистер Холлисон? Может быть, у него было что-нибудь в прошлом, в личной жизни? Простите, но, к сожалению, я вынужден задавать интимные вопросы.

— Тут я вам не могу помочь, инспектор, — твердо сказал Джеффри. — Насколько мне известно, ничего такого вообще не было. Я всегда считал, что он очень дружно жил с моей матерью, оплакивал ее смерть и хранил верность ее памяти. Вся его жизнь была как на ладони.

— Ну что ж, — сказал Джемс, — тем хуже для нас. Тем труднее. Вы, конечно, знаете, что в таких случаях мы прежде всего стараемся узнать, кому нужна эта смерть. Если у человека была запутанная жизнь, могут обнаружиться разного рода скрытые мотивы. Тут же… Однако продолжим. Что вы думаете о возможности кражи? Лейтенант говорит, что он просил вас посмотреть, все ли на месте. Вы уверены, что ничего не пропало?

— Во всяком случае, ничего ценного, а то бы я заметил. От матери остались кое-какие драгоценности — он берег их для моей будущей жены. Они на месте — в шкатулке у него в комнате. В его письменном столе не рылись, его одежда висит в шкафу в полном порядке — все как обычно. Вы сами видите, инспектор, что мы жили в достатке, но не в роскоши. Отец не покупал произведений искусства или чего-нибудь в этом роде. Его интересы были сосредоточены на фабрике и на яхте — у нас на реке стоит моторная яхта. Он ничего не коллекционировал — ни изделий из серебра, ни картин. Его могли убить из-за тех нескольких фунтов, что были у него в карманах, но это вряд ли.

— Нет, его убили не из-за этого. Деньги в карманах остались нетронутыми.

— И вот еще что, — сказал Джеффри, которого осенила новая мысль. — Как мог вор, человек, незнакомый с обстановкой в доме, рассчитывать на то, что отец будет дома один?

— Он мог как-нибудь узнать порядки, заведенные в доме, — предположил инспектор, но в голосе у него не было убежденности, — или увидеть, как уходит миссис Армстронг, и решить, что ему не помешают.

— А зачем случайный убийца будет звонить врачу? — спросил Джеффри.

— Зачем вообще это делать? — отозвался инспектор. Наступило молчание. — И случайный убийца не станет надевать перчатки. Разве что он уже сидел в тюрьме и знает, что его отпечатки пальцев хранятся в Скотланд Ярде.

— А по-моему, инспектор, — сказал Джеффри, — теория «случайного убийства» не лезет ни в какие ворота. Вы, наверно, и сами в нее не верите?

— Об этом пока рано говорить, мистер Холлисон. Расскажите мне о миссис Армстронг.

— Боже правый! — воскликнул Кросс. — Неужели вы и ее подозреваете?

— Мистер Кросс, — жестко сказал Джемс, — пожалуйста, выкиньте из головы представление, что каждый, о ком я буду спрашивать, подозревается в убийстве. Мне нужно знать все, что имеет отношение к этому делу. Следующий будет мистер Джеффри Холлисон, а потом я возьмусь за вас. С каких пор служит здесь миссис Армстронг?

— Бог знает как давно, — сказал Джеффри. — Лет двадцать пять, наверное. Уверяю вас, что она достойная женщина. Когда умерла моя мать, она пришла по нашему объявлению. До этого она работала в больнице или в санатории, во всяком случае, в высшей степени достойном заведении. Она посвятила себя уходу за отцом. Его смерть будет для нее страшным ударом. Кроме того, она весь вечер была у сестры. Она всегда ездит к ней по четвергам, так уж повелось. У нее, конечно, будет полное алиби.

— Ну и прекрасно, — сказал Джемс. — Я в этом и не сомневался. А что вы скажете про эту девушку — как ее — мисс Уитворт? Которая прибежала по телефонному звонку. Вы что-нибудь о ней знаете?

— Я ничего не знаю, — отозвался Кросс. — Никогда в жизни ее не видел до сегодняшнего вечера. Мы столкнулись в дверях.

— Я тоже с ней незнаком, — сказал Джеффри. — Она мне понравилась — милая и дельная девушка. По-моему, отец тоже ее никогда не встречал. Может быть, он знал о ней, потому что он лечился у доктора Уитворта, и они наверняка говорили не только о болезнях. Я не хочу сказать, что отец часто обращался к врачу — доктор Уитворт давно у нас не бывал. Миссис Армстронг вам скажет точно, когда он был в последний раз. Но, инспектор, даже сама мысль нелепа, уж, конечно, отца убила не женщина.

Инспектор хмыкнул.

— Женщины бывают разные, — сказал он. — Я пока не видел эту молодую особу. Судя по всему, голова у нее крепко держится на плечах.

Джемс вытащил из кармана пеньковую трубку и начал набивать ее табаком.

— Я должен задать еще один вопрос. К сожалению, я вынужден вникать в низменные материи, но, чем быстрее я узнаю все, что может иметь касательство к делу, тем быстрее прояснится общая картина. Ваш отец был богат, мистер Холлисон?

— Я всегда считал, что да. Но он не выставлял это напоказ и жил довольно скромно.

— Без сомнения, именно поэтому-то он и был богат, — сухо заметил инспектор. — Разумеется, я выясню подробности у его адвокатов. Кстати, вы мне дадите адрес фирмы? А кто… э-э-э… ему наследует? Наверно, вы?

Джеффри устало ответил:

— Вы все равно узнаете, инспектор, так что можно сказать и сейчас. По-видимому, наследуем мы оба — я и Артур. Мы не знаем, в каком соотношении, но вскоре после того, как мы вернулись в Англию, отец составил новое завещание. Он сказал, что поделит свое состояние между нами. Из его слов вытекало, что речь идет о порядочной сумме. Мне вообще-то наплевать на все это, но факт остается фактом.

— Спасибо за откровенность. В ответ могу вас заверить, что мы никогда не делаем поспешных выводов. Кто бы не умер, всегда есть наследники. У вас к этому нечего добавить, мистер Кросс?

— Нечего, — сказал Кросс. Он всегда предполагал, что с самого начала — при полном отсутствии других мотивов — возникнет версия об убийстве с целью наживы. От этого никуда не уйдешь, что бы там инспектор ни говорил насчет поспешных выводов.

— Отлично. Теперь, господа, если вы не возражаете, расскажите, что вы делали сегодня вечером. Разумеется, вы не обязаны отвечать на мои вопросы, но… Впрочем, я не стану делать вам формальное предупреждение, как при допросе подозреваемых.

— Тем не менее мне не нравится ваша формулировка, инспектор, — сказал Кросс.

— Если вам приходит в голову более мягкая, перефразируйте для себя мой вопрос так, как вам больше по душе.

— Ладно, это неважно, — буркнул Кросс.

— Итак, мистер Холлисон, — обратился инспектор к Джеффри, — лейтенант Джексон сказал мне, что вы читали лекцию в колледже Генерального штаба. Что вы делали потом?

— В семь я пообедал в столовой колледжа и в семь тридцать поехал домой. Обычно я уезжаю гораздо позже, но я знал, что меня задержит туман, а в последнее время у меня что-то барахлит мотор. Так что я поспешил домой.

— Вы приехали около половины девятого, то есть дорога заняла у вас почти час. Вы всегда так долго едете?

— Нет, обычно я добираюсь за полчаса. Но вы же знаете, какой на улице туман, да и мотор меня подвел. Пришлось остановиться под фонарем и продуть карбюратор.

— Покажите руки, — вдруг резко приказал инспектор.

Джеффри растерянно протянул к нему руки ладонями вверх, смущенно улыбаясь.

— Боюсь, я был так ошарашен дальнейшими событиями, что забыл вымыть руки. У вас неплохо варит котелок, инспектор!

— Пожалуйста, запомните, мистер Холлисон, что все это — наша каждодневная работа. Кстати, вы могли бы и нарочно выпачкать руки — минутное дело. Вот если бы вы их вымыли, я был бы действительно удивлен. Итак, вернемся к вашему вечеру. Вы говорите, что поездка, на которую обычно уходит полчаса, заняла у вас час — из-за тумана и поломки в автомобиле. Там под фонарем вы ни с кем не разговаривали? Вы можете вспомнить какой-нибудь эпизод, который бы подтвердил ваши слова? Может быть, кто-нибудь видел, как вы возились с карбюратором?

Джеффри пожал плечами.

— В тумане? Может быть, меня и видели, но я не видел никого. На заправку я не заезжал. Ни с кем не разговаривал. Господи, инспектор, неужели вы думаете, что это я убил отца?

Джемс поднял руку.

— Мистер Холлисон, — сказал он, — я ничего не думаю. Я не строю никакой версии. Я понимаю, что вас постиг ужасный удар, но, пожалуйста, воздержитесь от столь драматичных заключений. Так на чем мы остановились?

— Вы спрашивали, кто может подтвердить мои слова.

— Ладно, оставим это пока. Если что-нибудь вспомните, сообщите мне. Теперь скажите — вы узнаете эту бумагу?

Он протянул Джеффри залитый кровью лист бумаги, не выпуская его из рук, но держа так, чтобы Джеффри мог его хорошенько рассмотреть.

Джеффри с изумлением смотрел на бумагу.

— Как на ней оказалась кровь? — спросил он. — Что это значит, инспектор?

— Я задал вам вопрос.

— Это страничка из моих заметок для лекции, которую я сегодня читал в колледже. Утром я готовился дома к первой лекции нового цикла. В ней говорится об операции на Окинаве. Я рассказываю, как мы управляли истребителями с помощью радаров, установленных на специальных судах. Вам нужны подробности?

— Боже сохрани, — ответил Джемс. — Получается, что, читая лекцию, вы обнаружили, что одной странички не хватает — так или нет? Говорите правду, мистер Холлисон, не раздумывайте! Обнаружили или нет?

— Конечно, обнаружил. Пришлось обойтись без нее, — ответил Джеффри. — Послушайте, инспектор, я работал утром вон там, за телефонным столиком, где сейчас сидит лейтенант. У меня было много бумаг — целая куча, да еще две карты, и все это было разложено на столике. Когда я кончил, то собрал бумаги — так мне, по крайней мере, показалось, а эта страничка осталась, по-видимому, на телефонном столике.

— Как вы думаете, миссис Армстронг могла ее обнаружить?

— Спросите ее, инспектор, но я в этом сомневаюсь. Я расположился за столиком уже после того, как горничная убрала комнату. Вряд ли сюда кто-нибудь заходил.

— Когда вы хватились странички?

— Когда уже читал лекцию. Я перевернул предыдущую страницу и тут обнаружил пропуск.

— Ну и что случилось — вы споткнулись, некоторое время собирались с мыслями?

— Во всяком случае, я не разрыдался. Не знаю, бросилась ли заминка в глаза. Я постарался вспомнить, что было на этой странице, и продолжал читать, опустив некоторые подробности. Может быть, кто-нибудь и заметил. Вам придется допросить моих слушателей, инспектор.

— Может быть, я так и сделаю. Вопрос довольно серьезный. Дело в том, что эту бумагу нашли — я нашел — под трупом. Если вы забыли ее на столике, она никак не могла оказаться там сама. Кто-то туда ее подсунул, возможно, специально, для того чтобы бросить на вас подозрение. Так часто делают, хотя убийце это обычно не помогает, наоборот, выдает его с головой. С другой стороны, если вы эту страничку не забыли дома и она была при вас на лекции и вы вернулись с ней домой, то можно себе представить, правда с натяжкой, что вы уронили ее в прихожей на пол, а уж потом на нее упал ваш отец… Стойте-стойте, мистер Холлисон, я знаю, что вы хотите сказать: у меня нет никаких доказательств, но я вас ни в чем не обвиняю. Просто надо будет заняться этим вопросом.

Инспектор вытер лоб большим белым платком.

— А теперь ваша очередь, мистер Кросс. Расскажите в общих чертах, что вы делали сегодня вечером.

Кросс, который напряженно слушал разговор инспектора с Джеффри, откинулся на спинку кресла. Он вдруг стал абсолютно спокоен.

— Что ж, пожалуйста. Я вышел из дома примерно в четверть восьмого. Мы привыкли собираться здесь в четверг втроем, так что я ехал сюда. Вы сами видите, какой стоит туман. На кругу я совсем потерял ориентацию, лейтенант, конечно, знает ричмондский круговой поворот. Чувство было такое, будто я заблудился в пустыне. Я остановил машину и решил спросить прохожих, где мне свернуть на Уелфорд авеню. Тут подошла пара — они тоже заблудились. Им надо было на Хейли крезент — более или менее по дороге.

Инспектор взглянул на Джексона, и тот кивнул, подтверждая, что пока все звучит вполне правдоподобно.

— После этого мы потерялись уже втроем, — продолжал Кросс. — Где мы только не плутали! В начале девятого мы оказались на улице под названием Хемли авеню. Забрались куда-то в тартарары! Я решил постучать в какой-нибудь дом и спросить дорогу, но мне попалась руина, где никто не живет. Сначала я этого не понял — постучал и крикнул: «Эй, есть там кто-нибудь?» Потом обо что-то споткнулся, падая, выставил руку вперед и порезал ее о битое стекло. Это было совсем не смешно.

Он протянул руку, все еще перевязанную носовым платком.

— Да, я заметил, что у вас поранена рука, — сочувственно сказал инспектор. — Дайте-ка я взгляну на рану.

Кросс снял платок, и инспектор пощелкал языком.

— Да, довольно глубокие ранки. В этих развалинах полно всякой дряни… А фонарика у вас не было?

— Он остался в машине, — ответил Кросс. — Да и какой от него прок в такой туман? После этого мы еще какое-то время поездили наобум, а потом я вдруг узнал дорогу, мы вернулись на круг и оттуда уже добрались до Хейли крезент. Я высадил пассажиров. Боюсь, что они опоздали на званый обед, но что тут поделаешь? Потом позвонил дяде, чтобы объяснить, почему я задерживаюсь, Джеффри сообщил мне о том, что случилось, и я поспешил сюда. По-моему, я был здесь около девяти. Вот и все.

— Все очень четко, — сказал Джемс. — Таким образом, примерно с половины восьмого до половины девятого вы были в обществе двух человек. А кто они, вы не знаете?

Кросс горько улыбнулся. Пока все шло как по писаному.

— Боюсь, что нет, инспектор. Если бы я знал, что они мне понадобятся как свидетели… Я знаю, что мужчину зовут Чарльз. Кажется, он служит в министерстве иностранных дел. Ах да, я знаю, куда они ехали. Их пригласил на обед сэр Джон Лутимер, он, наверное, сможет сказать, кто они. Кстати, если вы хотите получить от них показания, вам надо спешить: они сказали, что завтра утром улетают в Южную Америку.

— Вот как? — отозвался инспектор. — Хорошо, что вы меня предупредили. Поезжайте туда, лейтенант. Скажите, что я сейчас приеду, и попросите, пожалуйста, подождать. Я там буду через пятнадцать минут.

Инспектор встал.

— Ну что ж, господа, благодарю за помощь. На этом пока закончим. Завтра с утра я опять приду. Может быть, к тому времени что-нибудь прояснится. Пожалуйста, никуда не уезжайте: вы можете понадобиться в любое время.

— Меня можно найти на фабрике или дома, — сказал Кросс. — Хочешь, я останусь здесь на ночь, Джеффри? Кому-то надо встретить миссис Армстронг, а ты и так падаешь с ног.

— Спасибо, Артур, — сказал Джеффри. — Я буду рад, если ты останешься. Доброй ночи, инспектор. До свидания, лейтенант.

Когда полицейская машина ушла, Джеффри устало привалился к дверному косяку.

— Господи! — простонал он. — Что же это такое!

— Ложись-ка лучше спать, — сказал Кросс.

Сидя в машине, инспектор ожесточенно дымил трубкой.

— Похоже, это будет твердый орешек, Джексон, — сказал он. — Скверная история. Что-то этот молодой человек чересчур уверен в себе.

— Который молодой человек? — спросил Джексон.

— Тот, который рассказал нам такую складную историю.

Глава 7

В десять часов утра Джемс вошел в кабинет лейтенанта Джексона и уселся на стул. Вид у него был свежий и жизнерадостный, как будто, несмотря на неприятности, он отлично выспался.

— Ну, что скажете, Джексон? — весело начал он. — Какое у вас складывается впечатление?

Джексон улыбнулся своей добродушной улыбкой. Он не хватал звезд с неба, в основном полагался на здравый смысл и поднялся по служебной лестнице главным образом за счет того, что не делал ошибок.

— Впечатление пока неопределенное, — ответил он. — Мы имеем дело с хладнокровным убийством. Вот и все, что мне ясно. Но улик против хоть кого-нибудь никаких нет. Так ведь?

— Никаких. Я, по крайней мере, их не вижу, — ответил Джемс, раскуривая свою трубку и усаживаясь поудобнее, словно для доверительной беседы. — Кто-то все тщательно обдумал и сейчас, наверное, радуется, как ловко он провел полицию. Вы проверили их показания, лейтенант? Все сходится?

— В основном да. Я сам этим занимался с восьми утра. Мы опросили соседей Холлисона и людей, живущих на другой стороне улицы. В доме 12 живет биржевой маклер по имени Форсайт. Вчера в восемь вечера он обедал, и ему кажется, что он слышал, как Холлисону стучали в дверь. Но он не совсем в этом уверен.

— Очень ценное показание, — заметил Джемс.

— Да, очень. Я спросил его, не слышал ли он каких-либо других звуков, например остановившейся машины или чего-нибудь в этом роде. Ничего! А в других домах вообще ничего. Старушка в доме 14 сказала, что слышала, как часов в шесть вечера кто-то распевал на улице церковный псалом, но я так понял, что у нее мозги набекрень и в свободное время она ведет беседы с жителями планеты Марс. Двое сказали, что слышали шум проезжающих машин, но не помнят, когда это было. Да и с какой стати им это помнить?

— У нас еще много невыясненного, — сказал Джемс. — Много! По правде сказать, я и не возлагал особых надежд на соседей. Как насчет той девушки? Сумели выжать из нее какие-нибудь интересные сплетни про Холлисона?

Джексон ухмыльнулся.

— Да, я бы не отказался ее поприжать. Конфетка, а не девочка, инспектор. Если бы я не был солидным женатым человеком…

— Стыдитесь, лейтенант, — сказал Джемс. — Надо мне было самому ее допросить. Ну и что же она вам рассказала?

— Ничего. То есть ничего такого, чего бы мы уже не знали. Она учится в медицинском институте на третьем курсе. По стопам отца, так сказать. Очень любит свою будущую профессию. Сказала, что видела Холлисона всего один или два раза, но никогда с ним не разговаривала. Ее отец был о нем очень высокого мнения — столп общества, и все такое. Об убийстве она знает только, что кто-то позвонил ей по телефону и сказал, что срочно нужна помощь. Она уверена, что голос был мужской. Сказал он что-то вроде — я где-то записал, — да, вот: «В доме Чарльза Холлисона произошел несчастный случай» — и назвал адрес: «Совсем близко от вас». Потом он сказал: «Ради бога, пришлите поскорее доктора». По крайней мере, она так запомнила. Она сказала тому человеку, что доктора нет дома, но она придет сама. Подумала, что ей представляется прекрасная возможность первой оказаться на месте несчастного случая — неплохая практика, так сказать. Накинула пальто, повязала на голову косынку и побежала к дому Холлисона.

— Представляю, как ее ошарашило то, что она там увидела, — заметил Джемс. — Наверно, пожалела, что не дождалась папу.

— Ничего подобного, инспектор. Она говорит, что, конечно, зрелище было ужасное и на секунду ей сделалось нехорошо, но она наклонилась к старику и пощупала пульс, то есть убедилась, что пульса нет, и вообще сразу поняла, что ему уже нельзя помочь. Так что она не стала вызывать другого врача, а просто позвонила в полицию и сказала дежурному: «В доме 12а по Уелфорд авеню убит человек». Что это убийство, сомнений быть не могло. Мы послали туда нашего врача Макферсона, а я отправился следом во второй машине. Мак осмотрел труп и сказал, что Холлисона убили не больше чем минут двадцать назад. Мисс Уитворт сказала: «Правильно» — и услышала в ответ, что ее никто не спрашивает.

Инспектор засмеялся.

— Надо будет познакомиться с этой девушкой, — сказал он. — А как вы думаете, сама она не могла это сделать?

— Что? Она? — переспросил Джексон. — Это просто смешно, инспектор. Она небольшого роста, а Холлисон был высокий человек. Если бы она его ударила, то попала бы в низ затылка, а не сверху по макушке. Да у нее и силы не хватило бы проломить ему череп.

— Вы в нее влюбились, — усмехнулся инспектор. — Так что ваше мнение немного стоит.

— То есть… как, инспектор…

На мгновение Джексон потерял дар речи. Потом он смущенно улыбнулся.

— Я было подумал, что вы это всерьез.

— Да, — задумчиво сказал Джемс, — пожалуй, она маловата ростом. А что, если старикан целовал ей ноги? Может быть, у них был тайный роман, но старик был прижимист и довел ее своей жадностью до того, что она стукнула его по башке? Убийство в порыве страсти! В конце концов, никто не может подтвердить, что ей в самом деле звонили. Она прекрасно могла разузнать, когда он будет дома один, и нагрянуть туда в подходящий момент.

— Неужели вы сами верите в то, что говорите, инспектор? — с ужасом спросил Джексон.

— Нет, — ответил Джемс, — я вполне с вами согласен — она мала ростом и у нее не хватило бы сил. Теперь вот что. У вас нет сомнений, правильно ли определен момент смерти? Я хочу сказать, что, если Холлисона убили раньше, скажем, вскоре после того, как он приехал домой, все выглядит иначе. Забудьте на минуту про телефонный звонок — позвонить могли и через два часа после убийства. Что говорит медицина?

— Спросите Мака сами, — ответил Джексон. — Я не смею. Он сказал — двадцать минут. И девушка говорит то же самое. Старикан только что перестал дергаться.

— Как вы грубо выражаетесь, — укоризненно сказал инспектор. — Ну, хорошо, придется им поверить. Смерть наступила в восемь часов — туда-сюда несколько минут. А что мисс Уитворт говорит про голос звонившего? Она не сможет его опознать?

— Я ее про это спрашивал, инспектор. Она говорит, что голос был высокий и тонкий — человек явно постарался его изменить. Это она, конечно, потом додумала, но и в тот момент голос показался ей странным. «Странным? Вот таким? — И я пропищал: — Пришлите, пожалуйста, доктора». «Да, очень похоже», — сказала она.

— А на бис не повторите, Джексон? — с серьезным видом попросил инспектор.

— Нет уж, сэр, не буду. Вечно вы меня поднимаете на смех. Я же не в бирюльки играл, а расследовал убийство. Не думаю, что она сможет опознать убийцу по голосу. И она в этом сомневается.

— Ну и дело. Куда ни ткнешься — стена. А что говорит миссис Армстронг?

— Для бедной старухи это было как обухом по голове. Даром что она работала медсестрой или чем-то в этом роде. Мистер Кросс сообщил ей об убийстве Холлисона, когда она вернулась домой. Она жутко закричала, и им пришлось отпаивать ее коньяком. Сегодня утром она более или менее спокойна, но выглядит совсем больной. Видно, она была привязана к старику. В конце концов, она прослужила у него четверть века — срок немалый — и ходила за ним, как мать.

— Как мать, говорите?

— Инспектор, я вас не узнаю. Вам сегодня в голову лезут одни скабрезности. Посмотрели бы вы на нее. Не поймешь, где кончается шея и начинаются подбородки. Из таких женщин как раз и получаются хорошие домоправительницы.

Джемс захохотал.

— Джексон, дорогуша, мы с вами сработаемся. И что она, ничего полезного не сказала?

— Она ничего не знает. Ушла из дома, как всегда по четвергам, и вовремя вернулась обратно. Утром я послал человека в Илинг — проверить, была ли она у сестры. Сестра и ее муж подтверждают, что она пробыла у них весь вечер.

— Что-то у всех чересчур хорошие алиби, — сказал Джемс. — Кто-то же все же убил старика, черт побери! И никакой не посторонний. Это исключается. Ну можно ли это представить: шел человек по улице, подумал, что хорошо бы кого-нибудь ограбить, постучал в дверь, укокошил старика, позвонил врачу и ушел, не взяв ни копейки? Такого не бывает. Это был кто-то, кого старик знал; кто-то, кровно заинтересованный в смерти Холлисона. Характер удара говорит сам за себя — я прямо вижу, как это произошло. Холлисон открыл дверь, узнал гостя и получил удар по голове сзади в тот момент, когда повернулся, чтобы идти в гостиную. С посторонним — и даже с обычным гостем — он вел бы себя не так. Он бы запер за ним наружную дверь и пропустил его вперед. Это был человек, которого он ожидал, которого он так хорошо знал, что мог с ним держаться запросто. Он мог ожидать хорошо знакомого ему человека, о котором мы ничего не знаем. Но я этому не верю. Он бы сказал или сыну, или племяннику. Так что у нас остаются два вероятных кандидата — молодой Холлисон и Кросс.

— У Джеффри Холлисона нет алиби, — сказал Джексон. — Он мог успеть домой к восьми часам. Вид его, правда, внушает доверие, послужной список — великолепный, но со смертью отца он получает хороший куш. Чем не мотив? А других мотивов в этом деле не видно. Он мог быстренько все обделать и уехать, а потом явиться, запасшись легендой о поломке в моторе и измазав машинным маслом руки.

— Что-то не очень в это верится.

— Мне тоже. Но мы с вами знаем, что у убийц нет особого клейма на лице.

— Верно, — сказал инспектор, задумчиво попыхивая трубкой. — Конечно, история с карбюратором может быть и выдумкой.

— Опять же эта страничка из лекции…

— Ну, хорошо, давайте разберемся с этой страничкой. Допустим, он не забыл ее на телефонном столике, а она была весь день с ним. Он нечаянно уронил ее в прихожей. Но как это могло случиться? Все остальные странички — целая пачка — были у него в кармане. Сопротивления жертва не оказала: старик упал как подкошенный. Почему это вдруг одна страничка выбьется из пачки и упадет на пол? Я просто не могу себе этого представить. Более сомнительной улики мне в жизни не приходилось видеть.

— Вы думаете, ее подбросили?

— Убежден, хотя идея довольно глупая. Может быть, она случайно туда попала? А миссис Армстронг ничего об этом не знает? Или служанка?

— Ни та, ни другая ее не видели. Я специально спрашивал.

— Что ж, придется отправиться в колледж и порасспросить его слушателей. Не очень-то мне хочется это делать. Теперь еще один вопрос. Допустим, это сделал Джеффри Холлисон. Зачем бы он стал звонить врачу? Какой в этом смысл?

— Понятия не имею. Просто ума не приложу.

— Зачем вообще звонить врачу? — продолжал инспектор. — Какой в этом смысл? Холлисон уже умер, доктор ему не нужен, а задерживаться в доме или возле него для убийцы очень опасно. Он наверняка потратил на этот звонок драгоценные минуты тогда, когда ему больше всего на свете хотелось поскорее смыться. Он пошел на этот риск для того, чтобы точно зафиксировать время смерти, а голос изменил потому, что его голос известен многим соседям. Другой разумной причины я себе представить не могу. Вы же тоже знаете, почему убийцы так часто стараются закрепить в сознании окружающих точное время смерти.

— Разумеется — из-за алиби.

— Ну вот, Джексон, вы сами говорите, что это обычное дело. Убийцы, в общем-то, похожи один на другого. Но убийца не станет фиксировать время убийства, если у него нет алиби. Это уже было бы просто глупо. А у Джеффри Холлисона алиби нет. Зато есть у Кросса.

— Ну и как его алиби, инспектор? Держится прочно?

— Так прочно, словно его высекли из скалы. Или он не имел никакого отношения к убийству, или подстроил самое хитрое алиби, с каким мне когда-либо приходилось иметь дело. Хотите послушать про мои горести?

— Да.

— Так вот, я навестил сэра Джона Лутимера. Они не очень-то были рады меня видеть — и я их вполне понимаю. Дом был полон гостей. Лутимер занимает высокий пост в министерстве иностранных дел. Он устраивал прощальный вечер для симпатичной молодой пары, которые сегодня утром улетают — я полагаю, что уже улетели, — в Буэнос-Айрес. Мужа зовут Чарльз Эвертон. Он назначен первым секретарем посольства в Аргентине. В общем-то, более надежного свидетеля и придумать трудно. И его жена тоже внушает доверие. Спокойные, здравомыслящие люди, уверенные в себе и в своих словах. Они оба подтвердили то, что нам сказал Артур Кросс, и еще добавили разные подробности. Они обратились к нему на ричмондском кругу — сами обратились, он никакой инициативы не проявлял. Они заблудились в тумане, и он сказал, что тоже заблудился. Сказал, что едет к дяде на Уелфорд авеню, а им было нужно на Хейли крезент. Он не очень-то хотел их брать — видно было, что он не надеется что-нибудь найти, но сказал все же, что готов попытаться. В машине они обменялись несколькими вежливыми фразами. Кросс ехал потихоньку — ничего не было видно, и в конце концов они остановились. Кросс сказал, что не знает, куда они заехали. Они выглянули наружу и при свете фонарика разглядели название улицы: «Хемли авеню» — как Кросс нам и сказал. Я все тщательно проверил. Все сходится. Эвертон прочитал надпись, и его жена тоже. «Который был примерно час?» — спросил я. «Почти восемь», — сказал Эвертон. «Откуда вы это знаете так точно?» — спрашиваю, а он отвечает: «Нас ждали у сэра Лутимера к восьми. Я все время смотрел на часы. Знаете, это ощущение, будто время бежит страшно быстро, а ты стоишь на месте. Так что, если вы хотите пришить нашему другу-водителю какое-нибудь преступление, так выберите другое время, а не восемь вечера».

Инспектор вытер вспотевший лоб.

— Затем я спросил Эвертона про разбомбленный дом. Он сказал, что сам его в тумане не разглядел, но что, по-видимому, он стоит недалеко от угла. Кросс отсутствовал минут пять. Они с женой разговаривали о делах министерства, отсутствовал он недолго. Они оба слышали, как он стучал в дверь — и больше ничего. Потом вернулся страшно разозленный и сказал, что упал и поранил руку. Было темно, и они не видели рану. Эвертон сказал мне: «Упасть в таком тумане проще простого, инспектор. Я бы не удивился, если бы он сломал шею». После этого они опять поехали, поворачивая туда-сюда, — все, как нам и рассказывал Кросс, — и в конце концов добрались до Лутимера. Я записал, когда они там оказались, — все сходится.

Джексон присвистнул.

— Вот это алиби!

— Железное! Под него никак не подкопаешься. Эти показания — чистое золото для Кросса. Нет никаких сомнений, что в восемь часов вечера он был на Хемли авеню, а в тумане оттуда меньше чем за полчаса до Уелфорд авеню не доедешь. Так что убить дядю он не мог — никуда от этого не денешься.

— Жаль, — сказал Джексон.

— Что жаль?

— Что он не мог убить своего дядю. Мне не очень нравится мистер Кросс.

— Это замечание недостойно работника полиции, — сурово сказал инспектор. — Что же нам, повесить человека только потому, что он нам не нравится? Вообще-то он и мне не нравится. Уж очень у него все выходит гладко. Чересчур складная история. Но что поделаешь — придется вычеркнуть его из списков подозреваемых. Однако…

— Однако что? — спросил Джексон. Из него получился бы прекрасный Ватсон.

— Сегодня в восемь утра я заехал на Уелфорд авеню и попросил Кросса поехать со мной к нему на квартиру, — дескать, мне надо ее осмотреть. Ему это очень не понравилось, прямо-таки полез в бутылку. Тогда я сказал, что если ему некогда, то я могу осмотреть квартиру и один. Разумеется, он поехал со мной. Жаловался, что совсем не спал, на фабрику надо являться рано утром и дела там теперь придут в полное расстройство. Ну, поднялись мы к нему в квартиру, и там стоял такой сильный запах бензина, что я его спросил: «На что это вы тратили драгоценные купоны, мистер Кросс?» В ответ он как-то кисло улыбнулся и сказал: «Я отчищал пальто. Я его вчера запачкал кровью, когда поранил руку, и заехал домой, чтобы его отчистить».

— Интересно! — воскликнул Джексон.

— Вот и я то же самое подумал. «Быстро же вы это успели, — сказал я ему, — и почему вы мне вчера не сказали, что заезжали домой?» Он ответил, что не придавал этому значения. «Когда расследуется убийство, мы придаем значение каждой мелочи, и вам это прекрасно известно». Я произнес это очень сурово, а он как-то сжался и сказал, что сожалеет. Он, видите ли, боялся, что, если пятно сразу не смыть, позже ею уже не выведешь, а это его выходное пальто. Он сказал, что сначала пытался отмыть пятно водой, а потом бензином.

— Подозрительно.

— Подозрительно? Явное вранье! «Вы вернулись сюда, чтобы отмыть пятно, или вы обнаружили его, только когда приехали?» — спросил я его. Он сказал, что вернулся промыть и перевязать руку и выпить рюмочку виски для подкрепления духа, а пятно обнаружил уже дома. Подумать только! Опаздывает к дяде почти на час и при этом устраивает стирку из-за нескольких капелек крови!

— Наверное, нам уже не узнать, его ли это была кровь, — уныло заметил Джексон.

— Пальто я все-таки забрал — вдруг анализ что-нибудь даст, но, честно говоря, надежды мало. Да, меня еще поразило, что в квартире у него было открыто окно. «Вы всегда оставляете окно открытым в такую холодную ночь?» — спросил я его. Он, видите ли, хотел, чтобы выветрился запах бензина. Тут я увидел у него в камине большую кучку пепла. «Что вы тут жгли?» — спросил я ею. «Любовные письма, инспектор». — «Хватит шуточек», — говорю. Тогда он заявил: «Я жег бумаги, инспектор. Насколько мне известно, это не преследуется законом, но, если вам нужен пепел, пожалуйста, забирайте».

— Ну и что вы, забрали? — спросил Джексон.

— Лейтенант, я человек дотошный. Не люблю ничего оставлять на волю случая. Я взял щепотку пепла, хотя и чувствовал себя весьма глупо. А Кросс стоит и смотрит на меня с этакой презрительной ухмылкой. Удивительно противный тип, скажу я вам.

Раздраженный сверх всякой меры инспектор оглушительно высморкался.

— Итак, подведем итоги, — уже спокойнее заговорил он. — Кросс ведет себя довольно странно, я бы даже сказал, подозрительно, но у него непробиваемое алиби. Его там не было, — значит, убил не он. Кто же? Кто был этот друг Холлисона, который по неизвестной нам причине проломил ему череп? Он явно знал порядки в доме, позвонил по телефону, чтобы подкрепить алиби, изменил голос, потому что его голос известен в округе, и затем бесследно исчез. Кто он? — рявкнул инспектор, стукнув кулаком по столу Джексона.

— Не знаю, инспектор, хоть убейте.

— Я тоже, — признался инспектор, — но мы его наймем. Будем копать и копать и в конце концов найдем.

Глава 8

Примерно в то же время, когда инспектор Джемс разговаривал с лейтенантом Джексоном, в дом Холлисона на Уелфорд авеню кто-то постучал и миссис Армстронг, открыв дверь, обнаружила на пороге незнакомую молодую особу.

— Доброе утро, — сказала посетительница. — Я — Памела Уитворт. Я пришла узнать, не надо ли вам чем-нибудь помочь.

Миссис Армстронг, оправившаяся после вчерашнего шока, внимательно оглядела девушку и, по-видимому, решила, что она заслуживает доверия.

— Очень любезно с вашей стороны. Мистер Джеффри дома и, наверное, будет рад вас видеть. Ему нужно немного отвлечься. Заходите, пожалуйста.

— Спасибо, — ответила Памела.

— В общем-то, он держит себя в руках, насколько это возможно. Мы все, наверное, не скоро придем в себя от этого ужаса. Он только что говорил мне о вас. Он вам очень благодарен.

— К сожалению, я мало что могла сделать. Может быть, надо куда-нибудь сходить, кого-нибудь известить? Вы, наверное, не знаете, за что хвататься, а мне сегодня не нужно идти в больницу.

Миссис Армстронг улыбнулась и покачала головой.

— Свои дела я сделаю сама — надо же мне как-то себя занять, — твердо сказала она. — Самое лучшее, что вы можете для нас сделать, — это немного подбодрить мистера Джеффри.

В этот момент Джеффри выглянул из гостиной.

— Привет! Я так и думал, что это вы.

Он протянул Памеле руку.

— Заходите. Я очень рад вас видеть.

Под глазами у него были черные круги, говорил он тихо и без улыбки. У Памелы дрогнуло сердце.

— Только обещайте выгнать меня, когда я вам надоем, — сказала она, расстегивая пальто. — У вас, наверное, уйма дел.

— Наоборот, — отозвался Джеффри, — я как раз удивлялся, что мне нечего делать. Я решил сегодня остаться дома на случай, если я понадоблюсь инспектору, но до сих пор никто даже не позвонил. После вчерашней суматохи от этой тишины делается не по себе. Послушайте, снимите пальто совсем — у вас такой вид, точно вы в любую минуту встанете и уйдете. Вы спешите?

— Нисколько, — ответила Памела.

Джеффри помог ей снять пальто, аккуратно свернул его подкладкой наружу и повесил на спинку стула.

— Вчера вы были просто великолепны, — сказал он. — Так решительно взяли все в свои руки. Я хотел вас поблагодарить. Боюсь, что я обошелся с вами довольно небрежно. Курите?

— Спасибо. А вы?

Джеффри достал трубку и опустился в кресло напротив нее. Наконец он мог ее хорошенько рассмотреть. О ее внешности не могло быть двух мнений — Памела была чрезвычайно хороша собой. Обычно ему не нравились девушки с рыжими волосами — на них можно с удовольствием смотреть со спины, но когда они оборачиваются, то у них оказываются бело-розовая кожа и невыразительные черты. Тут было совсем другое дело. У Памелы были темно-рыжие волосы, как у красавиц на портретах Тициана, матовая кожа и карие глаза. Он никогда не видел такой красивой женщины.

Поймав себя на том, что смотрит на нее, не отводя глаз, Джеффри улыбнулся и сказал:

— Простите, что я на вас так беззастенчиво пялюсь. Должен признаться — только не сердитесь, — что на вас очень приятно смотреть. Боюсь, что в вас будут влюбляться все ваши пациенты. Вы ведь собираетесь стать врачом, верно?

— Собираюсь, — ответила Памела. — Но диплом я получу только через два года.

— Вам нравится медицина?

— Очень. Работать, конечно, приходится много, но зато уж никогда не соскучишься. Мне нравится работать в операционной, хотя, разумеется, операций мне еще не доверяют. Но мне хотелось бы стать хирургом. У нас есть прекрасные женщины-хирурги. В конце концов для того, чтобы удалить аппендикс, не надо иметь мускулы грузчика, а с нервами у меня все в порядке.

— Уж это да, — отозвался Джеффри. — Правда, я не представляю себе хирурга с вашей внешностью.

Они помолчали. Потом Джеффри сказал:

— Я все думаю про вчерашнее. Какой страшный конец. Но, по крайней мере, я рад, что отец, как вы говорите, умер мгновенно.

— Тут нет даже и тени сомнения. Он и не знал, что с ним случилось.

— Это меня немного успокаивает. Невыносимо думать, что бедный старик умер в мучениях и ужасе. Мы с ним всегда были друзьями. Мне его будет очень не хватать.

Памела кивнула.

— Правда, война нас надолго разлучила, но он мне часто писал, и мы по-прежнему были близки. Надо же, чтобы это случилось именно сейчас, когда кончилась война и он опять начал радоваться жизни. Он был так счастлив и горд, когда мы с Артуром вернулись домой. Он бы прожил еще лет десять, а то и двадцать, честное слово! Впрочем, зачем я к вам пристаю со своими бедами?

— Пожалуйста, продолжайте, — попросила Памела. — Вам надо выговориться.

Джеффри невольно улыбнулся.

— Вы как будто рецепт выписываете. Но, вообще-то говоря, вы правы. Во всяком случае, мне хочется рассказать вам о нем. Главное — он не был старым, уставшим человеком. Ему все было интересно. В молодости он отлично управлялся с парусами. Сейчас, конечно, в это трудно поверить, глядя на «Беглянку» — это наша яхта. Два мотора, парусов нет вовсе. Но до войны у него был одномачтовый тендер, около десяти тонн водоизмещением, и мы с ним немало поплавали вдоль побережья. Вот было славное время! Он любил море и научил и меня любить его. Несколько раз мы попадали в опасные переделки — в море без этого не бывает, — но он был опытный моряк. Я думал, что он доживет до глубокой старости — и вот!.. Как это несправедливо! Такой ужасный кровавый конец!

— Да, — тихо проговорила Памела. — Но если бы вы видели стариков, которые ложатся к нам в больницу и умирают медленной смертью после безнадежной операции! С ним могло бы случиться то же самое. Хотя я понимаю, что вас это не утешит.

Джеффри разжег погасшую трубку.

— Что ж, — сказал он. — Он уже умер. Остались проклятое следствие и мысли о том, кто это мог сделать. Бог знает, что теперь будет с фабрикой. Кстати, вы знакомы с моим двоюродным братом Артуром Кроссом?

— Мне кажется, я видела его, когда уходила. Говорить мне с ним не пришлось. Как он все это воспринял?

— Он вообще скрытный человек — не поймешь, что он чувствует. Разумеется, он не был так привязан к отцу, как я. Странный он парень. В начале войны он попал в плен и там хлебнул лиха. Он очень изменился. Да вы его еще увидите. Он толковый работник, и, наверное, лучше всего было бы, если бы он взял дело в свои руки. Я и сам собирался помогать отцу на фабрике — он очень этого хотел, — но теперь…

— Разве вы не можете остаться на флоте?

— Для мирного времени я уже стар. Вот расскажу молодым все, что знаю, и уйду. Флотских офицеров готовят с детства — лет с тринадцати. Скажите, из полиции вам сегодня не звонили? Мне не нравится эта тишина.

— Лейтенант Джексон приходил с утра. Его интересует человек, который мне позвонил, но я мало чем могла ему помочь.

— Что ж, это их работа, а не наша. Сам я не представляю, кто бы это мог быть. Как, вы уже уходите?

— Да, мне пора. Надо сходить в магазин.

— Большое спасибо, что зашли, — сказал Джеффри, помогая ей надеть пальто. — Вам, конечно, досталось ни за что, но я вам очень обязан. Наверное, мне пора перестать жалеть себя. Послушайте, вы свободны сегодня вечером? Может быть, поужинаем вместе?

— Может быть, — ответила Памела.

Джеффри заметно повеселел.

— Правда? Замечательно! А то бы я, наверно, напился в одиночку. Поедемте в центр — я знаю пару преуютных ресторанчиков. Если вы не возражаете, я вас отвезу на нашем старом «моррисе». Я заеду за вами в семь часов, хорошо?

— Прекрасно, — сказала Памела.

Джеффри проводил ее до калитки и долго смотрел ей вслед.

Днем Джеффри позвонил в полицию.

— Это Джеффри Холлисон, — сказал он Джексону. — Что-нибудь прояснилось?

— Инспектор поехал к вам, — ответил Джексон. — Как вы себя чувствуете, сэр?

— Спасибо, ничего. Да, вы правы, вон подъехал его автомобиль. До свидания.

Джеффри положил трубку и пошел открывать инспектору дверь.

— Добрый день, мистер Холлисон, — сказал Джемс в ответ на приветствие Джеффри. — Надеюсь, вы простите меня за то, что я опять вам надоедаю?

— Простить? Я весь день вас жду. Мне ничего не говорят. Даже мисс Уитворт знает больше меня.

— Так у вас была мисс Уитворт? Очень симпатичная девушка. Джексон совершенно ею очарован.

— Ничего удивительного, — сказал Джеффри. — Ну так что, инспектор, узнали что-нибудь новое?

— В понедельник будет коронерское дознание,[1] — сказал Джемс. — Вам, конечно, надо присутствовать. Я позвонил мистеру Кроссу и предупредил его тоже. Мы также вызовем миссис Армстронг и мисс Уитворт.

Джеффри кивнул.

— А кто… вы еще не знаете, кто это сделал?

— Боюсь, что нет, сэр. Если исключить возможность, что убийца — совершенно посторонний человек, то подозреваемых — раз, два и обчелся. В этом вся сложность.

— Да, это так. Я всю ночь не спал и ломал голову. Если только нет какой-нибудь темной лошадки, о которой мы ничего не знаем, то подозреваемых можно сосчитать на двух, ну, может быть, на трех пальцах.

— На двух, — сказал Джемс. — Но улик нет никаких.

— Зато есть превосходный мотив. Вы вчера были достаточно откровенны, инспектор, и я тоже не слепой. Кому на целом свете выгодна смерть отца? Мне и Артуру. Но Артур этого сделать не мог. У вас была ночь на раздумье. Ну и как, вы считаете, что это сделал я?

Инспектор молча попыхивал трубкой. Затем он сказал:

— Я сегодня утром был у вас в колледже, мистер Холлисон, чтобы узнать насчет той странички.

Джеффри кивнул.

— Полагаю, что ваш визит не прибавил мне популярности, но я понимаю, что это было необходимо.

— Не знаю. По-моему, ваша репутация ничуть не пострадала. Я был у директора.

— И он, конечно, сделал все, чтобы вам помочь?

— Да, сделал. Он… эээ… отозвался о вас самым лестным образом. Разумеется, его слова нельзя предъявить на суде в качестве свидетельских показаний, но он вам сильно помог. Он сказал, что не слышал вашей лекции, но предложил пойти в буфет — как раз был перерыв между лекциями, — чтобы поговорить с людьми, которые были на лекции.

— Ну и что-нибудь узнали?

— Да. Я сказал им, что вы находитесь под подозрением, и спросил, не показалось ли кому-нибудь что-то необычным в лекции. Один молодой лейтенант говорит: «Не знаю, что вы имеете в виду, инспектор, но если вы это всерьез, то я сидел в первом ряду и в какой-то момент мне показалось, что он что-то потерял в своих записях. Это не очень бросалось в глаза, но я видел, как он перелистывал страницы. Вы это имеете в виду?» «Да, это самое, — сказал я, — и я вам очень признателен. На следующей неделе мистер Холлисон будет читать лекцию, как обычно».

Джеффри прикусил мундштук трубки.

— Черт возьми, инспектор! Почему вы мне это сразу не сказали?

— Так у нас заведено, мистер Холлисон, так заведено и у меня. Во всяком случае, вопрос с той страничкой разъяснился. По моему убеждению, страничку подложил под труп убийца — просто для того, чтобы запутать следствие. Но он, без сомнения, понимал, какая это важная улика.

— Никто этого не мог знать, кроме отца… и Артура.

— А нам известно, что мистер Кросс этого сделать не мог. Конечно, если бы мы — как бы это выразиться? — позволили себе полет фантазии, возможен и такой вариант: что вы нечаянно забыли страничку дома, а вечером нарочно подложили ее под труп, чтобы вдвойне заморочить нам голову, или что вы подобрали ее около столика, а потом нечаянно уронили. Преступление — штука сложная.

— А я-то думал, что вы сняли с меня подозрение, — с укором сказал Джеффри. — Но эту вашу идею я как-то не могу принять всерьез.

— На вашем месте я бы не стал из-за нее чересчур расстраиваться. И раз уж я здесь, хочу задать вам всего один вопрос. Надеюсь, вы на меня не обидитесь. Каково ваше финансовое положение?

Джеффри посмотрел на него с недоумением.

— Мое финансовое положение? Я… я не знаю. По-моему, неплохое. Вы что, хотите попросить взаймы?

— Нет, мистер Холлисон, я просто хочу узнать, нет ли у вас денежных затруднений. Вы уверены, например, что не проигрывали больших сумм в карты, или не задолжали кому-нибудь, или не истратили слишком много денег на женщин?

В глазах инспектора сверкнула веселая искорка.

Джеффри с облегчением откинулся в кресле.

— Уважаемый инспектор, на все это у меня просто нет времени. Я официально нахожусь на службе в министерстве военно-морского флота. Там у меня тоже есть обязанности — не только в колледже. Нас основательно загружают работой. Я получаю жалованье. Кроме того, отец положил мне содержание — тысячу фунтов в год, хотя, честно говоря, я в этом не нуждаюсь. Сколько у меня на счету в банке — понятия не имею, но я убежден, что дела мои в порядке. Можете справиться у управляющего банком.

— До того вы положительный человек, что даже не верится.

— Инспектор, я этого не заслужил. Просто вы все время имеете дело с преступниками… Не забывайте, что я шесть лет провел в море, а на корабле соблазнов мало.

— Наверное, это так. Во всяком случае, я рад, что в финансовом плане вы вне подозрений.

— Я хотел бы быть вне подозрений во всех планах. Знаете, инспектор, мне кажется, что, несмотря ни на что, вы все еще меня подозреваете.

— Если говорить честно, — сказал Джемс, — полностью подозрение я с вас снять не могу. Дело в том, что — как бы это сказать — у меня нет доказательств, что вы этого не делали. Вы могли бы оказаться в восемь часов дома. У вас был мотив, хотя вы не тот человек, который думает только о деньгах. С другой стороны, у меня нет против вас никаких улик. Ни малейших. Такова моя позиция на данный момент. Могу только добавить, что, если бы я собирался вас арестовать, я бы вам всего этого не говорил.

— Что ж, большего я и требовать не могу. Конечно, мне было бы легче, если бы вы сказали, кого вы собираетесь арестовать. Не очень-то приятно жить под подозрением.

— Мы делаем все, что можем. На вашем месте я постарался бы поменьше думать об этой истории. Почему бы вам не поужинать с мисс Уитворт? Развлеклись бы немного.

— Я именно это и собираюсь сделать, — с улыбкой сказал Джеффри.

Ровно в семь часов вечера Джеффри подъехал к дому доктора Уитворта и дважды посигналил. Он с нетерпением смотрел на дверь и уже собирался было выйти и постучать, когда появилась Памела. На ней была меховая шубка, которая ей очень шла. Голова ее была не покрыта. Она села в машину рядом с Джеффри, и он подумал, что красивее женщины не встречал.

— Знаете, надо, чтобы кто-нибудь написал ваш портрет, — сказал он.

— Писали.

— Правда?

— Да. Один из папиных пациентов. По-моему, его кто-то купил.

— Вы поосторожнее с этими художниками, — заметил Джеффри. — Ненадежная публика.

— У вас есть знакомые художники?

— Я читал про них.

— Весьма убедительно, — сказала Памела. — Куда мы едем?

— Я заказал столик у Тальони — в переулке около Грик стрит. Там довольно тихо и неплохо кормят. И есть где поставить машину. Вы не возражаете?

— Что вы! Чудесно!

— У вас градусник с собой?

— Нет. А зачем он вам?

— По-моему, у меня поднимается температура.

— Тогда вам надо лечь в постель.

— Как вы сказали?

— Я сказала, что вам нужен постельный режим.

— А! Извините, пожалуйста, что я везу вас на такой развалине. Вы достойны лучшего экипажа. Не пугайтесь, если ее немного занесет, у нее не сбалансировано одно колесо. Сегодня ей исполнилось двенадцать лет.

— По-моему, она еще в приличной форме.

— До ресторана она нас, во всяком случае, довезет.

Вдруг Джеффри совсем расхотелось разговаривать. И думать тоже. Он просто наслаждался своей неслыханной удачей — сидеть рядом с Памелой, знать, что проведет с ней целый вечер.

Он снова заговорил, только когда они проехали мост через Темзу.

— Я так рад, что вы сегодня к нам зашли. Простите, если я говорю банальности, но я действительно ужасно рад. Мне просто непонятно, как мы с вами до сих пор не познакомились, ведь живем совсем рядом. Я уже шесть месяцев как поселился на Уелфорд авеню.

Ресторан Тальони был уютен, а их столик стоял на отшибе за колонной, что создавало приятную иллюзию уединения. Они выпили коктейль — джин с вермутом, затем Джеффри попросил принести бутылку сухого вина. Он со знанием дела изучил меню и сделал заказ.

— Мне редко приходится бывать в ресторанах, — сказала Памела. — Мы так мало видимся с папой, и я всегда стараюсь свободный вечер проводить дома — вдруг он тоже будет свободен.

— Вы меня с ним познакомите?

— Полагаю, что это можно устроить, — сказала Памела. — Пусть хоть раз поговорит о чем-нибудь, не имеющем отношения к медицине. Расскажите ему про свои приключения.

— Какие приключения? У меня их почти что не было.

— Как же — за шесть-то лет! А как вообще вы стали военным моряком?

— Скажем так, мне немного надоело лакокрасочное производство, и я просто подал заявление — в обычном порядке. Комиссия обнаружила у меня отличное зрение и нормальное умственное развитие, и меня зачислили в службу связи. Разумеется, рядовым. Некоторое время я служил на восточном побережье, играя с лампами Морзе и семафорами. Но я мечтал о производстве в офицеры, а для этого нужен стаж плавания. Время шло, меня наконец назначили на корабль. Таким образом я попал на Бермуды.

— И там начались ваши приключения?

— Какие там приключения! На Бермудах мы валялись на веранде в одних трусах и чистили картошку. Еще мы вырубили в коралловом известняке площадку для тенниса. Как-то раз старшина вызвал отделение и сказал, что ему надо послать шестерых в глубь острова с каким-то заданием. А мне он велел остаться. «Не огорчайся, — говорит, — мы найдем тебе другую работу. В море тебе не придется идти». «Но я за этим сюда и приехал», — выпалил я. «Что? — сказал он. — Собирай вещи и будь здесь в два часа». В тот же день я получил назначение на крейсер. Просто повезло, вот и все.

Джеффри поднял бокал.

— Выпьем! Я не слишком много болтаю?

— Что вы, очень интересно! Продолжайте.

— Ну так вот. Крейсер был довольно дряхлый, но мы все же неплохо повеселились в Тихом океане. Нам было приказано найти и потопить немецкое вооруженное торговое судно, но мы искали его три месяца и ни разу даже не видели. Из этого рейса мне больше всего запомнился пикник, который мы устроили в Перу, на окраине небольшого городка. Двести матросов, соленый арахис, бутерброды с котлетой, пиво. А вечером танцы: к нам на пикник сбежались соломенные вдовы со всех окрестных городишек.

— Да, такое, понятно, не забудешь. А как с производством?

— Через некоторое время я вернулся в Англию, обучался на разных курсах и наконец был произведен в младшие лейтенанты. Я слышал, как ребята говорили о радарах, и мне стало интересно. Я попросил назначение в отряд радарного управления истребителями. Меня направили на конвойное судно, затем я попал на «Инкорриджибл». Мы участвовали в большинстве крупных боев в Тихом океане, даже доходили до Японии. Собственно говоря, мои самолеты вылетели бомбить Токио, когда по радио сообщили о капитуляции Японии. Как же было приятно им телеграфировать: «Возвращайтесь, ребята, война окончилась».

— Вы так это все рассказываете, точно были не на войне, а на увеселительной прогулке.

— На расстоянии все кажется приятнее. Иногда нам приходилось работать по двадцать три часа без передышки.

Джеффри обмяк на стуле, словно его охватила усталость при одном воспоминании об этих днях.

— Не знаю, по какой причине, — сказал он, — то ли от выпитого вина, то ли от вашего присутствия, но на душе у меня как-то легче, несмотря на то что меня подозревают в убийстве.

Памела чуть не выронила из рук чашку с кофе.

— Что за чушь? — воскликнула она.

— Правда-правда. Инспектор старался меня успокоить, но тем не менее я в списке подозреваемых.

— Вы слишком впечатлительны.

— Ничего подобного. Дело в том, что отец оставил мне наследство.

— В этом нет ничего особенного.

— Я не могу доказать, что я этого не делал. А все остальные могут.

— Что за нелепость, — нахмурившись, сказала Памела.

— Я же вам сказал, что из вас никогда не получится врач.

— То есть как?

— Если к вам поступит молодой человек с голубыми глазами и черными кудрями, вы посмотрите на него и скажете: «Не может у него быть аппендицита — такой симпатичный молодой человек! Положите его в постель и дайте таблетку аспирина».

Памела рассмеялась.

— Вздор! Я знаю, что в человеке легко ошибиться, и знаю, что интересный мужчина может оказаться последним негодяем. Но как бы вы ни уверяли меня, что способны на убийство, я в это ни за что не поверю.

— Могу только сказать, что это отнюдь не научный подход. Вот инспектор — человек более здравомыслящий. Он задал мне несколько очень щекотливых вопросов.

— Они, наверное, всем их задают.

— Как мне надоело это слышать! Он меня уверял в том же. Так или иначе, боюсь, что многие будут думать, что это сделал я.

— Многие! — воскликнула Памела с уничтожающим презрением. — А что вам до них за дело?

— Я отдал бы все, чтобы нашли действительного убийцу.

— Лучше постарайтесь об этом меньше думать. Занимайтесь своей работой, приглашайте меня иногда в ресторан, внушите себе, что ничего этого не было.

— Замечательный совет. Может быть, мне и удастся все забыть, если вы мне поможете. Кстати, вы, случайно, не обручены?

Она показала ему левую руку.

— Видите — никаких следов кольца.

— А я весь вечер пытался рассмотреть, есть кольцо или нет.

— Ну вот, одной заботой меньше. Мне ведь всего двадцать три года.

— Это ничего не значит. За год или два можно бог знает что натворить.

— Я разборчива, — сказала Памела. — И у меня очень мало времени.

— А я думал, что все студенты-медики…

— Это было справедливо, когда в медицинские институты принимали только мужчин. А я думала, что все моряки…

Джеффри засмеялся.

— На моей совести не так-то много грехов. Я, наверное, тоже разборчив.

— По-моему, мы достаточно наговорили глупостей, — сказала Памела. — Наверное, выпили лишнего. Когда я завтра буду вспоминать этот разговор, то буду страшно ругать себя.

— А я буду хранить память о нем всю жизнь.

— Господи, вы впадаете в сентиментальность! Того и гляди, прослезитесь. Видно, нам пора идти. Это был очень приятный вечер. Большое вам спасибо.

И Памела с решительным видом поднялась со стула.

На обратном пути Джеффри вел машину очень осторожно и очень медленно. Оба молчали. Потом он сказал:

— Мне кажется, что я в вас влюбился.

— Ерунда. Мы знакомы только двадцать четыре часа.

— Я тоже сосчитал часы. А почему мне нельзя в вас влюбиться? Вы красивы, умны, добры…

Памела нахмурилась.

— Пожалуйста, перестаньте, — попросила она. — Вы меня совсем не знаете. Какой же вы, однако, импульсивный человек. Честное слово, это даже смешно.

Джеффри замолчал. Некоторое время спустя Памела проговорила:

— Вы сердитесь на меня?

— Мне не за что на вас сердиться. Я действительно импульсивный человек. А сегодня к тому же я не в себе. Но ни слова из того, что я сказал, я назад не возьму, — с вызовом закончил Джеффри.

— Я вовсе не хочу, чтобы вы брали свои слова назад. Вы мне нравитесь. Я не вижу нужды притворяться. И мне хотелось бы вам помочь.

Лицо Джеффри опять омрачилось.

Остановив машину возле дома доктора, Джеффри посмотрел на Памелу и сказал:

— Доброй ночи, Памела. Вы не представляете, как мне не хочется с вами расставаться. Какой это был чудесный вечер!

Он положил руку на спинку ее сиденья, наклонился к ней, но не поцеловал, а только сказал:

— Спокойной ночи.

— Спокойной ночи, Джеффри, — ответила Памела и вышла из машины.

— Дьявол! — воскликнул Джеффри.

Памела остановилась.

— В чем дело? — спросила она.

— Я хотел вас поцеловать и не решился.

Памела наклонилась к нему и легонько поцеловала в щеку.

— Спокойной ночи, милый.

Она взбежала по ступенькам крыльца, быстро отперла дверь и скрылась в доме. Внутренний голос укорял ее: «Этого не надо было делать. Ты совершила глупость. Слишком рано».

Другой голос ответил с вызовом: «А мне хотелось! Он мне очень нравится!»

Глава 9

Проснувшись на следующее утро, Джеффри испытал сложную гамму ощущений. Воспоминание о трагедии по-прежнему угнетало его, и думать о предстоящем дне было очень тяжело.

Но было и другое. Он чувствовал, как в его душе появилась радость. Он упрекал себя за бесчувственность, напоминал себе, что не прошло и двух дней со смерти отца, что его еще даже не похоронили. Но радость не уходила, и ему даже не было стыдно.

Приняв ванну и побрившись, Джеффри спустился в гостиную позвонить по телефону. Миссис Армстронг еще не встала. Джеффри нашел номер Уитвортов в телефонной книге.

— Это квартира доктора Уитворта? — спросил он. — Позовите, пожалуйста, мисс Уитворт.

Некоторое время спустя Памела взяла трубку.

— Кто говорит? — спросила она.

У Джеффри перехватило дыхание. Ее голос нравился ему даже по телефону, а это уже говорило о многом.

— Это я, Джеффри Холлисон, — проговорил он.

— Да? — настороженно сказала Памела. — Доброе утро. Какая вы ранняя пташка!

— Я боялся, что позже вас не застану. Вы, наверное, будете сегодня развлекаться со своими скелетами?

— Совершенно правильно.

— Между прочим, сегодня суббота.

— Больницы по субботам не закрываются.

— Какой у вас суровый, деловой тон. Собственно говоря, я хотел узнать, когда я могу надеяться получить следующую консультацию.

— Вообще-то… — замялась Памела.

— Суббота же, — просительно сказал Джеффри. — А завтра воскресенье. Первое марта, барометр показывает «ясно». Весна все же пришла будто шелковая.

— И вы хотите, чтобы все следовали ее примеру? Так не бывает.

— Прошу вас! Да или нет?

— Может быть, завтра…

— На весь день?

— Нет, не на весь. Господи, сладу с вами нет. Может быть, если будет хорошая погода, прокатиться во второй половине дня за город?

— Знаете что, — воскликнул Джеффри. — Давайте я вам покажу «Беглянку». Помните, я вам про нее говорил. Это наша яхта. Я захвачу кое-какие припасы, и мы устроим пикник на борту. Ну как?

— Отличная мысль, — отозвалась Памела. — Хорошо, давайте встретимся в три часа. Как у вас сегодня настроение, Джеффри? Спали хорошо?

— Спасибо. Спал как убитый. Так я заеду за вами в три часа. Да… Памела!

— Что?

— Не подумайте, что я вчера выпил лишнего. Я в вас действительно влюбился.

— Увидимся завтра, — отрезала Памела.

Примерно через час после этого разговора инспектор Джемс сидел в кабинете Джексона и с глубоким интересом читал сообщение, поступившее ночью из Центрального управления полиции. В нем говорилось, что вечером предыдущего дня два человека остановили машину «Моррис-12» на Южном шоссе и попросили подбросить их до ближайшего городка. Затем, угрожая пистолетом, заставили водителя выйти из машины и уехали. Проходивший мимо грузовик довез владельца до ближайшего телефона-автомата, и по его сигналу за угонщиками была послана полицейская машина. Их увидели около Уолтемстоу и на большой скорости преследовали до тоннеля Блекуолл. У входа в тоннель «моррис» влетел в стену, и один из угонщиков сломал позвоночник. Другой остался практически невредим и рассказал полиции о предыдущих угонах.

— Похоже, они неплохо на этом зарабатывали, — заметил Джексон. — Молодцы наши, ловко их поймали.

— А почему вы мне ничего не говорили о том, что у Кросса недавно украли машину? — упрекнул его Джемс. — Если бы этот парень не протрепался о своих прежних подвигах, я бы так об этом и не узнал.

— Оплошность вышла — я сам про это почти забыл. Какая, думаю, связь?

— Может, связи и нет, — сказал инспектор, — но все-таки я съезжу туда и побеседую с тем разговорчивым парнем. Мало ли что. Больше все равно у нас концов нет. На его пальто ничего не нашли. Так я и ожидал. А зола, которую я выгреб у него из камина, — бумаги и тряпка. Между прочим, я сегодня спозаранку съездил к тому разбомбленному дому. Он играет важную роль в алиби Кросса.

— Ну и что? Все сходится?

— В общем-то, да. Все, как он описывает. Дверь висит на одной петле. Кругом битое стекло. Внутри дом не так уж разрушен, во всяком случае, первый этаж, но крыши почти что нет. Кругом мусор — разбитая мебель и всякий хлам. Возле бетонной дорожки на земле несколько следов, но не очень четкие. Один след, по-моему, от женских туфель. Но какой от этого толк? Если Кросс шел по дорожке, то он не оставил следов.

— Плохо дело, — вздохнул Джексон.

— Да, — продолжал Джемс. — Ничего у нас не вытанцовывается. Поеду-ка я в Баркинг, а вы позвоните Кроссу и скажите, что я зайду к нему на квартиру часов в восемь вечера. Надеюсь, он будет дома. Что-то мне хочется еще раз с ним побеседовать.

Если Джеффри проснулся утром в смешанных чувствах, Кросс тоже был не в своей тарелке. С одной стороны, убийство удалось. План сработал, алиби несокрушимо. В понедельник на коронерском дознании будет вынесен вердикт: убийство неизвестным лицом или лицами. И это лицо так и будет неизвестным, а Джеффри на всю жизнь останется под некоторым подозрением. Жаль, что не удалось затянуть его поглубже, но тут можно перемудрить себе на погибель. Лучше пусть будет как есть. Дело в конце концов сдадут в архив, и Кросс спокойно прикарманит наследство. После дознания уже удобно обратиться к адвокатам покойного. Наконец-то не надо будет каждый день ходить на эту проклятую фабрику. Можно будет справиться о самолетах на Рио-де-Жанейро. Мир распахнется перед ним — богатым, независимым человеком.

Однако Кросс был не вполне спокоен. Инспектор разговаривал с ним чересчур холодно. Да и Кроссу стоило немалого труда держать себя в руках во время обыска его квартиры. Эти проклятые пятна крови лишили его сна на целую ночь. Весь следующий день у Кросса скребли кошки на душе: вдруг анализ пальто что-нибудь даст? Хорошо хоть, что ему не предложили сдать кровь для сравнения. А довольно категоричная просьба быть вечером дома тоже не добавила ему спокойствия.

Когда, вернувшись домой, Кросс принял ванну, выпил виски и пообедал в ресторане, ему стало немного легче. Он удобно расположился в кресле рядом со столиком, на котором стояла бутылка виски и лежала пачка сигарет. Около половины девятого в дверь позвонил инспектор Джемс.

— Заходите, инспектор, — весело сказал Кросс. — Снимайте пальто и располагайтесь как дома. Хотите виски?

— Спасибо, не надо, — ответил Джемс. Он снял пальто и устроился в другом кресле.

— У вас озабоченный вид, — заметил Кросс. — Могу я вам чем-нибудь помочь? Понравился пепел из камина?

— От того, что вы кремировали в камине, — сказал Джемс, — ничего узнаваемого не осталось.

— Так ничего и не было, инспектор. Просто старые письма.

— И какая-то тряпка? Что это была за тряпка?

— Да просто старая тряпка из машины, я ею оттирал пятна с пальто. Боюсь, что ее родословная мне неизвестна.

— Непонятно, почему вы разговариваете таким враждебным тоном, — сказал инспектор.

— Разве это не признак моей невиновности? Если бы я был убийцей, я бы наверняка лез из кожи, чтобы вам угодить. По правде говоря, инспектор, вы тоже со мной не очень любезны. Не знаю, чего мы с вами не поделили. Уверяю вас, что мне нечего скрывать. Без конца что-то вынюхиваете, а от этого устаешь. Кстати, вы не собираетесь вернуть мне пальто?

— Я пришлю его вам завтра утром.

— Ну и как оно… сильно вас… просветило?

Инспектор мрачно ухмыльнулся.

— Да как сказать… — Он внимательно наблюдал за лицом Кросса, но на нем ничего нельзя было прочесть. Это было хмурое озабоченное лицо, но иным Джемс его и не видел. — Может быть, пальто нам что-нибудь и сказало бы до того, как вы его отчистили, но вы над ним основательно потрудились. Придется поверить, что это была кровь из вашей руки.

У Кросса отлегло от сердца.

— Послушайте, инспектор, зачем вы пришли? Неужели просто для того, чтобы обмениваться колкостями?

— Конечно, нет. Вообще-то я пришел, чтобы сообщить вам хорошую новость.

— Вы нашли убийцу?

Джемс покачал головой.

— Боюсь, что нет. Зато мы нашли людей, которые украли вашу машину.

— Машину? Вы хотите сказать, «воксхолл»? Ну вы молодцы, я даже не ожидал. Как вам это удалось?

Джемс вкратце рассказал ему о погоне и ее результатах.

— Который из них сломал спину — высокий?

— Этого я не знаю.

— Надеюсь, что высокий, это он приставил мне к затылку пистолет.

— Вам будет не так-то легко получить машину обратно.

— Да бог с ней, хотя страховая компания, наверное, думает иначе. Так вы разговаривали с тем, который остался цел?

— Да, — сказал инспектор, — и он многое мне порассказал.

— Ну и что? Вы так доверчивы, инспектор, что ему, наверное, удалось вас убедить, что это я украл у него машину.

— Нет, но он навел меня на размышления о любопытных стечениях обстоятельств. В таком деле, как наше, необъяснимые странности часто скрывают ключ к разгадке.

— Иными словами, когда вам не удается раскрыть преступление, вы создаете видимость деятельности, развлекаясь всякой посторонней чепухой.

— Можно сказать и так. Мне бросилось в глаза ваше обыкновение подбирать пассажиров на кругу в туманный вечер.

Кросс плеснул себе виски.

— Я их подбирал — дай бог памяти — два раза. Я бы не сказал, что это можно назвать «обыкновением». Убейте меня, не возьму в толк, что из всего этого вытекает. Если вам кажется странным, что я там остановился — хотя что в этом странного? — то попробуйте сами прокатиться по этому кругу в туманный вечер. И вообще, к чему вы клоните, инспектор?

— Там видно будет, мистер Кросс. Мне бы хотелось задать вам один вопрос в лоб. Как обстоят ваши финансовые дела?

— Бывает и хуже.

Джемс поднял брови.

— Никаких денежных затруднений?

— Разве я обязан вам отчитываться в своем финансовом положении?

— Мое дело спросить, — сказал Джемс, — а вы можете не отвечать.

— Я получаю от фирмы жалованье в две тысячи фунтов в год, а также приличную сумму на представительские расходы.

— А сколько вы тратите?

Кросс усмехнулся.

— Около двух тысяч и также представительские. Я не люблю копить деньги на черный день.

— У вас есть крупные долги?

— К сожалению, нет. Никто не дает в долг без обеспечения, а у меня практически нет недвижимого имущества. Лагерь для военнопленных — не то место, где можно сколотить капитал.

— В каком состоянии ваш счет в банке?

— Интересно, что вы об этом заговорили, инспектор. По правде говоря, я немного перебрал сверх кредита. Фунтов семьдесят или восемьдесят. Ничего страшного.

— При отсутствии обеспечения это не так-то мало. Ну и как банк, требует уплаты?

— Да нет, нельзя сказать, что требует. Несколько дней назад управляющий прислал мне вежливое напоминание, но он же знает, что у меня хорошее жалованье.

Джемс окинул комнату задумчивым взглядом.

— Видно, что хорошее. Вы неплохо обставили квартирку. Позавидуешь. Что ж, спасибо за исчерпывающую информацию.

— Вы бы все равно получили ее от управляющего банком. Больше у вас нет вопросов?

— Еще один. Я хотел вас расспросить поподробнее о том разрушенном доме. Вы не откажетесь еще раз рассказать, как там все получилось?

Кросс вздохнул.

— Опять толочь воду в ступе. Было темно и стоял сильный туман. Не можете же вы ожидать, чтобы я вам все подробно живописал!

— Просто расскажите мне, что вы делали, видели, слышали, ощущали. Что тут трудного?

Кросс откинулся в кресле, сложил пальцы крышечкой, закрыл глаза и заговорил, сохраняя на лице саркастическую усмешку:

— Я открыл калитку. На ней была обычная задвижка. Пошел по бетонированной дорожке. Дошел до крыльца, нащупал рукой молоток. Громко постучал — два раза. Потом вдруг понял, что дверь открыта. Позвал: «Кто-нибудь есть тут?» Присмотревшись, увидел, что дверь висит на одной петле. Тогда меня осенило, что дом, наверное, разрушен бомбой. Отступил от двери и споткнулся обо что-то. Упал и порезал руку. Было очень больно, и я почувствовал, что рана сильно кровоточит. Замотал руку носовым платком. Меня подташнивало. Постоял минуту-две и пошел назад к машине.

— Мы не нашли около дома никаких следов крови, — сказал Джемс. — А вы так сильно поранили руку, что запачкали пальто кровью.

— Раз кровь попала на пальто, значит, она не попала на землю.

— Возможно. Ничего другого не остается думать.

— Все, инспектор?

— Да.

— Тогда позвольте мне задать вам вопрос.

— Задавайте. Другое дело, отвечу ли я на него.

— Со времени убийства дяди прошло двое суток. Как идет следствие? Приблизились ли вы к разгадке? Мне казалось, что преступление довольно обычное и полиция идет по горячему следу. Мне, естественно, хочется, чтобы вы поскорее нашли убийцу. По крайней мере, вы тогда перестанете бросать косые взгляды на меня.

— Если я, как вы выражаетесь, бросаю на вас косые взгляды, — сказал инспектор, — то это потому, что по многим показателям вы подходите на роль убийцы. У вас был мотив — деньги. Вы знали порядки в доме. Ваш дядя повернулся бы к вам спиной и пошел бы в комнату, ожидая, что вы последуете за ним. Вам пришлось бы изменить голос, говоря по телефону. Вам необходимо было бы позвонить, чтобы утвердить свое алиби. Ваше пальто было запачкано кровью, и вы постарались отчистить ее прежде, чем полиция отправила пальто на анализ. Вы жгли что-то у себя в камине вместо того, чтобы спешить к дяде, куда вы сильно опаздывали. Короче говоря, мистер Кросс, если бы не ваше алиби, которое мне не удается опровергнуть, я бы арестовал вас уже вчера.

Кросс побледнел.

— В таком случае, как удачно, что у меня есть алиби. А то бы вы, того и гляди, арестовали невиновного.

— Очень удачно для вас, — ответил инспектор. — Я вынужден считать, что вы не совершали убийства. Что же тогда остается? У меня нет никаких улик, кроме вашего странного поведения. Вы говорите, что полиция шла по горячему следу. Какому следу? Никакого следа нет. Против обыкновения убийца, кажется, не совершил ни одной ошибки.

— Тогда как же вы надеетесь его найти?

— Дело в том, — сказал Джемс, зажав в зубах чубук трубки, — что такая ситуация возникает довольно часто. Кажется, что все безнадежно. На коронерском дознании ничего не проясняется, жертву хоронят, соседи находят себе новую тему для разговоров, и убийца считает, что вышел сухим из воды. И вот, когда о преступлении, казалось бы, забыли, вдруг что-то происходит. Вам никогда не приходилось нечаянно столкнуть ногой камень на склоне горы? Заметили, сколько он всего успевает наделать, пока катится вниз? Так и убийство. Начинают происходить разные вещи. Изменяются отношения людей. Меняется сам убийца. Иногда в нем просыпается совесть. Иногда в нем упорно сидит страх. Иногда он начинает разговаривать во сне. Он считает, что достиг желаемого, но это желаемое не всегда его удовлетворяет. Так или иначе, в конце концов он почти всегда попадается.

— Да вы философ, инспектор. Мне кажется, что вы себя обманываете. Вы не справились со своей задачей, но пытаетесь притворяться, что это не так. Хотел бы я послушать, как отнесется к вашей декламации начальник! По-моему, вы зашли в тупик и расследование, по сути дела, закончено. Разве не так, инспектор?

Инспектор встал. Лицо его было непроницаемо.

— Расследование будет закончено тогда, когда мы с вами услышим, как староста присяжных объявляет вердикт: «Виновен!» И не раньше. Доброй ночи, мистер Кросс.

Глава 10

— Не очень-то вы удачно предсказываете погоду, — сказала Памела в воскресенье днем, забираясь в машину Джеффри. Дул сильный порывистый ветер, и по небу неслись мелкие белые облачка. На Памеле были серые брюки, свитер и зеленый замшевый жакет. — Нас просто сдует с яхты.

— Ничего, в каюте тепло, — ответил Джеффри. — Если замерзнем, можно зажечь керосиновый отопитель. Мы превесело проведем время.

— Вы меня покатаете на яхте?

— Почему бы и нет? Вы тепло одеты.

Джеффри поглядел на Памелу. Она смотрела прямо перед собой, и у нее на губах играла еле заметная улыбка. Щека, обращенная в сторону Джеффри, пылала румянцем. Рука Памелы лежала на сиденье между ними, и Джеффри положил сверху свою.

— Я совсем помешался от любви, Памела, — сказал он. — Со мной никогда не было ничего подобного.

Памела мягко отняла руку.

— Пожалуйста, ведите себя благоразумно, — попросила она. — Мне вовсе не хочется потерять голову.

— Это уже признание, — радостно подхватил Джеффри.

— Нет, это предостережение. Дайте мне время. Я вас совсем не знаю. Давайте не будем спешить. А пока что я настроилась полазить по яхте, послушать ваши объяснения и посмотреть, как ловко вы с ней управляетесь. Вы уверяете, что вы старый морской волк, а сами только и можете, что объясняться в любви.

— Одно другого не исключает, — ответил Джеффри. — Ну вот мы и приехали. Вон «Беглянка». А вот наш ялик. Подождите минуту. Я положу доску. Вообще-то сюда лучше надевать резиновые сапоги.

Джеффри помог Памеле перебраться через грязь и залезть в ялик, затем оттолкнул его от берега. Была верхняя точка прилива, течения почти не чувствовалось, грести было легко, хотя ветер забрасывал брызги с весел им в лицо.

— В такую погоду меня как-то не тянет в море, — заметила Памела. — «Беглянка» — симпатичное суденышко, но хотелось бы, чтобы она была побольше.

— Да, в море ее порядком качает. Но вы даже не поверите, какая у нее отличная остойчивость. Ладно, я полезу вперед. Смотрите, не упадите в воду. А плавать-то вы умеете?

— Разумеется. Я как-то проплыла под водой всю длину дорожки и обратно. А вы так можете?

Джеффри ухмыльнулся.

— Если бы не мог, меня бы здесь не было.

Он отпер каюту.

— Тут довольно уютно, — неуверенно сказала Памела. — Гораздо просторнее, чем я ожидала. И все так удобно устроено. Прямо жилая комнатка.

Она открыла висячий шкафчик и заглянула внутрь.

— Только, кажется, немного сыро.

— Верно. От сырости можно избавиться, только когда живешь на борту все время. Сейчас я открою иллюминаторы и проветрю каюту.

Джеффри открыл маленькую дверь.

— А это — камбуз. Раковина из нержавеющей стали. Вода подается из бака по правому борту. Вот посуда. Кастрюльки, сковородки и тому подобное. Здесь туалет. Консервы — в рундуке под койкой. Разве плохо?

— Да, мне здесь все больше нравится, — сказала Памела. — А спальных мест только два?

— Есть еще два — ближе к носу.

Он показал ей их.

— А в этом ящике — цепь.

— А для чего она?

— Для якоря. Ее конец намертво приделан к этому кнехту.

Он широко улыбнулся.

— А как вам нравится морской язык? Я знаю массу подобных словечек. Вообще я ужасно осведомленный человек.

— А я-то думала, что вы мне яхту расхваливаете. Ну что ж, продолжайте.

— Так вот, ей, конечно, далеко до ультрасовременной яхты, но сделана она добротно — дуб и тиковое дерево, хороший киль и легкий вес. Это морская яхта, она предназначена не только для прогулок по реке. Насос для откачки воды из трюма работает от моторов, а под трапом есть еще ручная помпа. Рубка защищает рулевого в непогоду и в то же время не ухудшает ходовых качеств.

— Давайте прокатимся по реке, — вдруг предложила Памела. — У нас есть время? Уже почти четыре часа, а сейчас рано темнеет.

— Позвольте вам напомнить, мадам, — укоризненно сказал Джеффри, — что я звал вас на целый день. Давайте сделаем так: немножко пройдем по реке — просто чтобы вы увидели ее на ходу, а потом вернемся сюда, поставим ее на место и будем пить чай при свете лампы. Идет?

— Превосходная мысль.

Других судов на реке не было, и, как только Джеффри освободил «Беглянку», она тихо поплыла вместе с отливом вниз по течению. Он прошел в рулевую рубку.

— Будете рулевым. Это не сложно — то же самое, что править автомобилем. Возьмите немного налево. Между прочим, когда крутите штурвал, не забывайте, что яхта поворачивается кормой — тут она отличается от автомобиля. Представьте себе идущую женщину.

— Вы нахал, — сказала Памела.

— Ничего подобного. Я не хотел вас обидеть, но это очень важный момент, иначе вы можете задеть что-нибудь кормой. Нам хватит времени пройти шлюз полуприлива и засветло вернуться к чаю. У «Беглянки» осадка только пять футов.

— Что это такое — шлюз полуприлива?

— Это такое сооружение в Ричмонде, которое пропускает суда, когда вода достигнет определенного уровня. Там есть и настоящий шлюз, но большинство выжидают, когда можно пройти прямиком через шлюз полуприлива.

— Не поняла. Звучит слишком специально для меня, — сказала Памела, судорожно сжимавшая штурвал.

— Вот сходим в плаванье раз-другой, и привыкнете к жаргону. Даже не заметите, как усвоите словечки барочника с Темзы. Вас это не должно смущать, вы же тоже привыкли оперировать терминами. А хотите переименуем все части судна по анатомическому атласу?

— Нет уж, не надо, — торопливо проговорила Памела. — Хватит развлекаться на мой счет. Ой, Джеффри, впереди мост! Что мне делать?

— Не впадайте в панику — до моста плыть еще минут пять. Подайте право руля. Вот так. А теперь держите твердо по курсу. И не крутите штурвал туда-сюда. Руль этого не любит. Сейчас я прибавлю газу.

Оба мотора разом взревели. «Беглянка» ринулась вперед, и позади ее разошлась весьма приличная кильватерная волна.

— Вы уверены, что я справлюсь? — спросила Памела, мертвой хваткой, вцепившись в штурвал. — По-моему, мы несемся чересчур быстро.

— Это только кажется. Мы делаем около девяти узлов — это меньше, чем скорость велосипедиста. Впрочем, нам пора поворачивать назад, а то мы не увидим причальных бакенов.

— Ой! Пароход идет навстречу!

— Это просто караван барж. Возьмите право руля — право, говорю! — вот так. Прибавьте немного газу — времени у вас достаточно. Осторожно! Ну вот, прекрасно. Только не подходите слишком близко к берегу, а то сядем на мель и просидим здесь всю ночь. Скажете еще, что я это нарочно подстроил. А теперь берите лево руля, — скомандовал Джеффри. — Круче! Она развернется почти на месте. Только не надо класть ее на бок. Так, развернулись. Поддайте газу. Обойдите буксир со стороны берега.

Когда они приблизились к месту стоянки, Джеффри быстро прошел на нос и прочно закрепил яхту.

Они спустились в каюту, Джеффри заправил примус, зажег его, потом налил в чайник свежей воды. Из пакета, который он захватил с собой из дома, он достал хлеб, масло, джем и банку крабов. Оба сильно проголодались, поэтому ели с большим аппетитом. Наевшись, растянулись на койках по обе стороны стола. Памела закурила сигарету, а Джеффри принялся набивать трубку.

— Ну что может быть лучше? — сказал Джеффри со вздохом полного удовлетворения. — Знаете что, в следующий раз надо будет дойти до Нора.

— Это вы всерьез?

— А почему бы нет? Погода налаживается, топлива у нас достаточно. Правда, на такую прогулку уйдет целый день. И нам придется провести ночь на борту.

— Джеффри, не говорите вздор!

— Придется сначала, конечно, пожениться, — ничуть не смутившись, заявил Джеффри. — Нет, правда, мне бы очень хотелось сходить с вами в Эстуарий. Это удивительное место. На любой вкус. Хочешь общества — плыви по фарватеру. Там полно пароходов и доков. Хочешь уединения — есть сотни тихих проток и островков, отгороженных от посторонних глаз дюнами. Конечно, все это на любителя — серая трава на солончаках, бесконечная грязевая равнина, дикие утки, прилетающие с болот, чайки и кроншнепы. Но такое просторное небо, такие закаты, и никто к тебе не пристает с правилами и запретами! Бывают и опасные приключения. Между прочим, берега Темзы — чуть ли не самое предательское место в мире. Просто удивительно, как тут умудрились построить лондонский порт.

— Я слышала про Гудвинз — там всегда что-нибудь случается. На прошлой неделе два раза сообщали про судно, севшее там на мель.

— Это дальше к югу. Рассказывают такой случай: судно село там на мель во время шторма. Когда наступил отлив, обнажились песчаные отмели и команда этого судна ходила по ним посуху. Их видели люди с прибрежных скал. Матросы были живы и в полном здравии, но вместе с тем они практически были мертвы — шторм был такой, что не было никакой возможности отправить за ними спасательные лодки. А в следующий прилив их всех смыло в море.

— Какой ужас!

— Да, страшная история. Может быть, это и выдумка. Но на этих отмелях кто-нибудь вечно попадает в беду. Тьма тьмущая обломков погибших судов — некоторые торчат из воды при отливе уже лет пятьдесят, а может, и больше. Но если знать, где мели, то в хорошую погоду там плавать очень интересно. Но нужна лодка очень мелкой осадки.

— Вот уж никогда не думала, что Эстуарий полон отмелей. На карте он весь закрашен голубым.

— Сейчас я вам покажу карту — увидите, что там сплошные холмы и долины. Где она?

Джеффри взял с полки над своей головой книгу, обошел стол и сел рядом с Памелой.

— Это не настоящая морская карта, но и по ней можно составить представление. Смотрите: заштрихованные места — это отмели. Большинство из них в отлив обнажаются. Во всяком случае, они мелеют до такой степени, что большое судно здесь не пройдет.

— Как интересно, — воскликнула Памела, наклонившись над книгой. — А как быть, если сядешь на мель? Даже на небольшой лодке? Это опасно?

— Все зависит от силы ветра, погоды и от того, прилив это или отлив. Если прилив, то лодка, по всей вероятности, всплывет, а если отлив, то можно застрять на несколько часов. А в плохую погоду волны то и дело поднимают лодку, а потом швыряют ее вниз на плотный песок. Через некоторое время она начинает трещать и разваливаться. Звук, скажу вам, жуткий.

— С вами такое случалось?

— Чтобы лодка совсем развалилась — такого не было, а то бы мы вряд ли сейчас с вами разговаривали. Но близок к этому я бывал.

— И в такое место вы меня зовете?

— Моя дорогая, там, где вы, всегда будет светить солнце, а море всегда будет синее и гладкое, как стекло.

— Давайте-ка вымоем посуду, — сказала Памела, закрывая книгу. — Доскажите мне про Эстуарий в другой раз. У нас как раз хватит горячей воды.

— Ох, как не хочется уходить, — лениво проговорил Джеффри. — Так уютно, и свет от лампы так красиво освещает ваши волосы. Но время, наверное, уже позднее.

— А мистер Кросс часто пользуется яхтой?

— Иногда. Он не так уж любит море — сухопутная душа. По-моему, за эти полгода он был на яхте всего раза два. Но зимой на нее и меня не так уж тянет. Кстати, кому она теперь принадлежит? Видно, нам придется об этом договариваться. Дьявол! Опять вернулись к папиной смерти. Подумать только, я о ней забыл на целых три часа!

— Вот пройдет коронерское дознание — и забудете, — сказала Памела. — Пожалуйста, оставайтесь веселым.

Но вернуть атмосферу безмятежности Памеле уже не удалось. С сосредоточенным видом, не разговаривая, Джеффри прибирал яхту, закрывал иллюминаторы. Закрепив чехол, он спустился в ялик. Стоя в лодке, он помог спуститься Памеле.

Было совсем темно. Ее лицо матово белело рядом.

— Милая, — тихо сказал Джеффри. Порыв ветра бросил прядь ее волос ему в лицо. Он порывисто схватил ее в объятия и прильнул к губам. Сначала Памела не сопротивлялась, потом стала высвобождаться из его рук, и он отпустил ее. Она молчала, а Джеффри, пошатываясь, словно пьяный, прошел на нос, сел и стал грести. Он все еще ощущал вкус ее мягких губ. Когда они причалили к берегу, он помог ей выйти, вытащил ялик на берег и привязал его к колышку. Памела за все время не произнесла ни слова.

— Вы сердитесь? — виновато спросил Джеффри, когда они шли к автомобилю.

Памела потуже затянула шарф на голове.

— Вы что-то сказали? — спросил Джеффри.

— Нет, — отозвалась она из темноты, — я только покачала головой.

Глава 11

Зал, где происходило коронерское дознание по делу об убийстве Чарльза Холлисона, был переполнен. Все местные газеты опубликовали сообщение о нем на видном месте. Холлисона хорошо знали и уважали в округе; кроме того, зверское убийство столь безобидного человека и отсутствие каких бы то ни было улик разожгли всеобщее любопытство.

Коронер знал свое дело и вел дознание очень толково. Показания Джеффри, Кросса, Памелы и миссис Армстронг содержали только всем известные факты; полиция со своей стороны не сообщила ничего нового, и в ответ на резкий вопрос коронера следователю пришлось признать, что они мало продвинулись в расследовании этого дела. Был вынесен неизбежный вердикт: «Преднамеренное убийство одним или несколькими неизвестными лицами», и коронер принес официальные соболезнования сыну и племяннику покойного. Репортеры ушли писать заметки в свои газеты, а публика разошлась, с жаром обсуждая загадочные обстоятельства убийства.

После дознания Кросс сказал Джеффри и Памеле, что, пожалуй, поедет на фабрику. Джеффри повез Памелу и миссис Армстронг домой на своем «моррисе». Вид у него был мрачный. Он отвез миссис Армстронг домой, проехал с Памелой на соседнюю улицу, остановил машину у ее дома и выключил мотор.

— Ну вот, состоялось, — сказал он. — Ощущение премерзкое, правда?

Памела кивнула.

Он навалился грудью на рулевое колесо.

— Хоть бы они нашли убийцу! Однако я просто не представляю, как это можно сделать. Мы уже сто раз перебрали каждый шаг. Откуда теперь взяться новым уликам? Эта неопределенность гложет мне душу.

— Не надо об этом все время думать, Джеффри. Старайтесь отвлекаться.

— Легко сказать! Я так на всю жизнь и останусь под подозрением. Может, я стал мнительным, но когда судья выражал нам соболезнование, мне показалось, что один из присяжных как-то странно на меня посмотрел: дескать, как бы там ни было, мистер, но вы свободно могли это сделать. Наверняка половина людей в зале сейчас решает ту же простую задачу: если отбросить невозможное, то кто остается?

— Что вы хотите сказать?

— Четверо подозреваемых. По тем или иным причинам трое отпадают. Остается один, — значит, он и есть убийца. Ничего другого не придумаешь.

— Господи, Джеффри… — плачущим голосом воскликнула Памела. — Никто ничего подобного не думает. Если бы я сидела в зале, то уж скорей бы заподозрила Кросса.

— Наперекор фактам? Не выйдет.

— Он мне не понравился. Не понравился, и все. У него такие жесткие глаза. И он смерил меня взглядом, словно прикидывал, легкая ли я пожива.

— Жесткие? А я и не замечал.

— Где уж вам заметить. Вы только в кораблях и разбираетесь… Так или иначе, он мне не понравился. Мне показалось, что он весь зажат изнутри и дряблый снаружи.

— Женское предубеждение, вот и все. Ну что ж, завтра похороны, а потом надо будет постараться как-то все эта забыть.

— Пойдемте куда-нибудь в четверг вечером, — предложила Памела. — В театр, например. Вас надо поменьше оставлять одного.

— Пойдемте, — сказал Джеффри. — Вы — ангел.

Он сжал ей пальцы, и она вышла из машины.

Инспектор сидел с Джексоном в кабинете, и настроение у них обоих было ничуть не лучше, чем у Джеффри. Положив на стол ноги и надев очки, Джемс курил трубку и перечитывал свои записи. Джексон сидел да столом в напряженной позе, дожидаясь, когда инспектора осенит какая-нибудь идея. Его вера в Джемса несколько пошатнулась.

Наконец инспектор швырнул записную книжку на стол и выругался.

— Ничего не получается. Зря я перед ним петушился. Кросс был прав. Дело останется нераскрытым. У нас была одна надежда, что объявится новый свидетель, который что-то видел, но никто не объявился. Я просмотрел все бумаги покойного — дела в полном порядке, ухватиться не за что. Я говорил с его адвокатом и управляющим банка. Ничего! Черт знает что такое. У меня как заноза сидит в душе. Все косвенные улики показывают на Кросса, но…

— Дыма без огня не бывает, — произнес Джексон, пытаясь придумать что-нибудь утешительное.

— Думаете? Я вчера перечитывал показания его пассажиров. Они настолько убедительны, что, если бы даже Кросс объявил в тот день, что собирается убить дядю, даже если бы кто-то слышал, как он с ним ссорился, даже если бы он был в крови с головы до ног, суд не признал бы его виновным!

В бессильном гневе Джемс стукнул кулаком по столу.

— Его там не было, черт бы его побрал. Что толку бесноваться? В такую калошу я еще никогда не садился. Придется доложить, что расследование зашло в тупик. Нас только одно может спасти — если нам вдруг улыбнется удача. Неужели мы не заслужили, чтобы нам хоть раз повезло? У Кросса на все есть объяснение. Может быть, не все его объяснения одинаково убедительны, но опровергнуть их я не могу.

Инспектор вздохнул и встал.

— Ну, я пошел в Скотланд Ярд получать нагоняй. Может быть, комиссара что-нибудь осенит. Хотя вряд ли.

Что касается Кросса, то он был в отличном настроении. Во время дознания у него ни разу не екнуло сердце. Никаких сюрпризов не произошло. Если инспектор и подозревал его, то внешне он это никак не показал.

Теперь можно было начинать строить планы. Рано или поздно нужно будет продать долю в деле: нужны наличные, и побольше. Но спешить с этим он не будет. Пока не отменили ограничений на вывоз валюты за границу, и фабрика даже может ему помочь. Можно будет сказать, что он едет в Южную Америку в поисках экспортных заказов, или чтобы открыть филиал, или еще что-нибудь в этом роде. А когда он будет там, то сумеет обойти запрет на вывоз валюты. Многие его обходят.

Кросс дал простор своему воображению. Рио — прекрасный цивилизованный город. По всем сведениям, для человека с деньгами лучше места на земле нет. Никаких затруднений с продовольствием, нет проблем с жильем, сколько хочешь первоклассных бифштексов. Он себе заведет черноглазую испанку-любовницу — не хуже девчонки Джеффри, но не такую недотрогу. Женщину, которая знает, что почем; женщину, с которой можно отлично провести время. Наймет себе роскошную квартиру с видом на гавань. Купит огромный лимузин и вдобавок спортивную машину, чтобы ездить по стране. Приобретет ранчо, или виллу, или — как они их там называют — гасиенду, ярко-белый домик, увитый цветущими растениями, с залитой солнцем верандой. И чтоб была куча слуг. Будет приглашать гостей, может быть, станет заметной фигурой в городе. Наверняка там есть большая колония иностранцев, а он отлично умеет поставить себя в обществе. Если станет скучно — можно соблазнить жену какого-нибудь дипломата. Захочется — можно поехать, скажем, на Гавайи или в Вест-Индию. Теплый климат, золотые пляжи, яркие одежды, красивые женщины и досуг, чтобы этим всем наслаждаться. Плавать в море, заниматься серфингом, завести акваплан, быстроходный катер. Воображение Кросса не знало удержу. И свобода от страха — леденящего страха, что раздастся стук в дверь и его снова придут расспрашивать о жизни в лагере. Как правильно он поступил, что пошел на риск! Он поставил на карту, которая имела все шансы выиграть, и выиграл!

На следующий день настроение Кросса стало еще лучше. Дядю Чарльза похоронили. Кросс немного устал носить на лице маску уныния, но теперь наконец можно будет расслабиться. Адвокат Холлисона нанес визит наследникам и держался с образцовой учтивостью. Дядя Чарльз их не обманул — Кросс всегда знал, что на слово дяди Чарльза можно положиться. Старикан никогда не врал. Оказалось, что его состояние даже больше, чем Кросс предполагал, — акции в солидных предприятиях и сама фабрика. Треть всего этого была завещана «моему дорогому племяннику Артуру». Акции обладали безусловной ценностью — все равно, что наличные деньги.

Теперь уж у Артура будет неограниченный кредит в банке. Они с Джеффри обсудили, как быть с фабрикой, и решили подыскивать покупателя. Слава богу, Дядя Чарльз не сделал сохранение семейного дела условием получения наследства, даже не выразил такого пожелания. Он вообще не поставил своим наследникам никаких условий.

Кругленькая сумма была завещана миссис Армстронг, кое-какие драгоценности получит жена Джеффри, если он женится. Не забыл дядя Чарльз и старых служащих фирмы, начинавших вместе с ним дело. Кроссу не было жалко этих денег. Ему даже не было обидно, что Джеффри досталось две трети наследства, С него хватит и собственной доли. Джеффри, конечно, делал вид, что деньги его ничуть не интересуют, но они ему очень даже пригодятся, особенно если он женится на этой девчонке. Да, с девчонкой Джеффри повезло, но Кросс ему не завидовал. Она, конечно, красотка, но в мире полно красоток, не все ли равно, какая тебе достанется? А опыта в любовных делах у нее было явно маловато. Наливное яблочко, ничего не скажешь, но таких на дереве сколько угодно, и ничто не мешает Кроссу хорошенько его потрясти.

Джеффри пригласил Кросса остаться поужинать на Уелфорд авеню, и Кросс, хотя и с неохотой, согласился. Ему было тошно смотреть на вытянутую физиономию Джеффри. Нашел тоже из-за чего убиваться! Все равно старик когда-нибудь умер бы, и смерть у него была быстрая и легкая.

Кросс вернулся домой около девяти часов вечера. Он собирался часика два почитать, выпить рюмку-другую и лечь спать, так как порядком устал за день. Он вынул из почтового ящика газету и, налив себе виски, уселся в кресло. Это была местная «Газета», и в ней уже был напечатан отчет о дознании по делу убийства Холлисона. Кросс перечитал его два раза и решил, что отчет его вполне устраивает. Его собственные показания производят хорошее впечатление. Он говорил не слишком много, но и не чересчур мало. Коронер не задал ему ни одного вопроса с подвохом. «Пожалуйста, мистер Кросс, расскажите, как вы провели этот вечер». Кросс рассказал — немного поверхностно, но с интонацией искренности. «Спасибо, мистер Кросс, очень ясно изложено». Все главное, и ничего лишнего.

«Газета» поместила фотографии Джеффри и Кросса — бог их знает, где они их взяли. А также фотографию дома на Уелфорд авеню и план передней с крестиком, обозначавшим место, где было найдено тело Холлисона. Фотографии разбомбленного дома не было, с улыбкой отметил про себя Кросс. Никого, похоже, особенно не заинтересовала история о том, как он там понапрасну стучал в дверь и, упав, поранил руку. Это было важно лишь для него самого — и ни для кого более. «Газета» проявила куда больше интереса к Памеле Уитворт. Она поместила ее портрет в полный рост. Видимо, ее сфотографировали у входа в здание суда. На портрете она выглядит хуже, чем в жизни, — не видно, какая у нее великолепная фигура. О Памеле сообщалось довольно много биографических данных. В общем, это дело дало прессе возможность хорошенько разгуляться.

Кросс отбросил газету и налил себе еще виски. Он уже подумывал, не принять ли ванну и лечь в постель с новым детективом, когда резко прозвонил звонок. Странно! Он никого не ожидал, и вообще у него по вечерам мало кто бывал. Неужели опять инспектор? Если так, опять придется притворяться. А может быть, это прошлое настигла его как раз в тот момент, когда все осложнения, казалось, были позади? Кросс открыл дверь. На лице его застыла холодная гримаса. На пороге стояла женщина.

— Мистер Артур Кросс? — спросила она.

— Совершенно верно.

— Можно с вами поговорить?

— Разумеется, — ответил Кросс, раздевая ее глазами. Чтобы он отказался пустить в дом молодую женщину!

Она вошла с неуверенным видом, и тут Кросс рассмотрел ее получше. Она была вполне молода — лет двадцать пять — тридцать — и довольно привлекательна. От нее исходил сильный запах дешевых духов; запах, с которым Кросс был отлично знаком. Одета она была в довольно поношенную шубку из кроличьего меха. Волосы были выкрашены в ярко-желтый цвет и уложены в высокую прическу, поверх которой возвышалась шляпка, состоявшая в основном из лилового газа. На лоб были выпущены три кудряшки.

— Садитесь, — вежливо предложил Кросс.

— Спасибо, — ответила девушка. — Можно и присесть.

В ее речи прорывался выговор лондонских низов. Она откинулась на спинку кресла и расстегнула шубку, под которой скрывалась пышная соблазнительная фигура. Девушка кокетливо закинула ногу на ногу и улыбнулась. Кросс обратил внимание, что рот у нее был маленький, как пуговка, но она увеличивала его щедро наложенной губной помадой.

— Прекрасная квартирка, — сказала она, с восхищением окидывая взглядом обстановку.

— Ничего, отозвался Кросс.

— Небось живется вам тут неплохо, а?

— О чем вы хотели поговорить со мной, мисс?..

— Гартон. Дорис Гартон. Я живу в Кингстоне. А работаю у Каттера — знаете магазин готового платья на Маркет стрит? Продавцом дамской одежды.

— Да? Хотите сигарету?

— Можно и сигарету.

Она вынула из лиловой сумочки зажигалку и закурила прежде, чем Кросс успел предложить ей огня.

— Неплохая зажигалочка, правда? Из Америки. Подарок одного моего приятеля.

— Вот как? — отозвался Кросс. — Послушайте, мисс Гартон, пожалуйста, объясните, зачем вы пришли. Я, конечно, весьма польщен, но… время позднее. Я собирался ложиться в постель.

— Ну и ложитесь, — выпалила девица.

— Вот это да! — сказал Кросс. — Быстрая работа! Вам что, было скучно одной?

— Если вы настаиваете, мистер Кросс, я вам объясню. Видите ли, вчера после работы я купила «Газету» и прочитала про убийство того бедного старичка, которому раскроили череп.

— Вы имеете в виду моего дядю? — спросил Кросс и опустился в кресло. Почему-то его совсем перестали интересовать ножки мисс Гартон, на которые он до этого смотрел не без удовольствия.

— Да-да. Какая жуть! Мне так жалко его сына, морского офицера. Ему так идет форма, и волосы так красиво вьются, и такая симпатичная улыбка.

— Продолжайте, — проговорил Кросс.

— Так вот, все это было очень интересно, и я прочитала весь отчет, от первой строчки до последней. Про ту женщину-доктора, и кровь на полу, и про то, что мистер Холлисон в это время ехал домой, а вы заблудились в тумане, и, в общем, неизвестно, кто его убил. И как-то мне стало чудно.

— Очень может быть. Но мне все еще неясно, чему я обязан вашим визитом.

— Как вы классно выражаетесь! Сейчас я объясню. Я прочитала ваши показания. Про то, как вы подобрали в машину двух человек, как вы с ними потерялись в тумане и как вдруг обнаружили, что вы по ошибке заехали на Хемли авеню. Как вы вышли из машины, чтобы узнать дорогу, и оказались около разбомбленного дома, как вы упали и поранили руку. Очень интересная история — туман, и все так таинственно — прямо, как в кино. Я ужасно люблю кино, а вы?

— Иногда хожу смотреть детективы, — сдержанно ответил Кросс. — Но я все-таки не понимаю, при чем здесь вы, мисс Гартон.

— Сейчас поймете. Не надо меня торопить.

Девица хихикнула, и Кросс невольно поморщился.

— Дело в том, что я стала работать продавщицей совсем недавно, а до этого служила во Вспомогательных территориальных войсках. Но мне там не нравилось: в форме фигура девушки много теряет.

— Ну хорошо, Дорис, выкладывай, наконец.

— Вы много себе позволяете: я вам не разрешала обращаться ко мне на «ты». Ну, да ладно. Так вот, я служила в ВТВ, и у меня был приятель, сержант американской армии. Все говорил, что обязательно на мне женится. Мы с ним отлично ладили. Он мне подарил вот эти чулки.

Приподняв юбку, девица показала и ту часть ног, где уже не было чулок.

— И он научил меня жевать резинку.

Она опять хихикнула.

— Короче, на прошлой неделе он уезжал в Америку. Говорил, что сначала все подготовит к моему приезду, а потом я сяду на пароход, приеду и мы поженимся. Мы вообще-то шли в кино, но тут он говорит: «Давай прогуляемся». Я говорю: «Какая там прогулка — это в четверг было, — смотри, какой туман, ни зги не видно», а он говорит, что, мол, хорошо, никто нас не увидит. Он, видите ли, хочет побыть со мной наедине. У мужчин всегда одно на уме. Мы немножко погуляли, и тут он спросил, не знаю ли я какого-нибудь укромного местечка. Холодно, говорю, а он отвечает, что он меня быстро согреет. Тогда я и говорю: «Ну раз уж мы на Хемли авеню…» Что это вы уронили сигарету, мистер Кросс?

— Ничего, — сказал Кросс, — продолжай.

— «…раз уж мы на Хемли авеню, то тут есть разбомбленный дом, где нам никто не помешает». Не подумайте только, мистер Кросс, что, я этим часто занимаюсь, — сказала девица с добродетельным видом, — но если честно, то я там уже была один раз с польским офицером, и там довольно уютно, если только не наступать на битое стекло. Ну вот, туда мы и пошли. У него с собой был фонарик, а там стоит старая кушетка. Конечно, было холодно, но ведь он на другой день уезжал. Он хотел, чтобы у меня осталась о нем память.

— Ну! — сказал Кросс.

— Ну так вот, чудно как-то получается, мистер Кросс. В «Газете» написано, что вы тоже там были. Вроде как в восемь часов. А мы с Саем зашли в дом в полвосьмого и ушли оттуда в полдевятого. И никто за все это время не приходил. Мы бы уж услышали стук. Так что, когда я прочитала ваши показания, то решила, что тут какая-то ошибка и надо мне вас повидать.

— Ну, если кто-нибудь и ошибается, Дорис, так это ты, — сказал Кросс с притворным облегчением. — Я-то точно там был. Со мной были двое, и они тоже знают, что я там был. Просто, наверно, вы так увлеклись, что ничего не видели и не слышали.

— Не рассказывайте сказок! — вскинулась Дорис. — Не такая уж я дурочка. Во всяком случае, с мужиками я голову не теряю. Тут держишь ухо востро — вдруг ненароком наведается полисмен, а я вовсе не хочу, чтоб меня пропечатали в газетах: дескать, непотребное поведение и все такое. На это в магазине косо смотрят. Так что я была начеку, и никто в этот дом не стучал. Вы тут говорите… — Она взяла со столика газету. — …Вы говорите, что два раза громко постучали в дверь, а потом крикнули: «Есть кто-нибудь дома?» Ну так вот, неужели бы мы вас не услышали — это при открытой-то двери? Да еще вы говорите, что обо что-то споткнулись и упали. Это мы тоже услышали бы.

Дорис вытянула перед собой ногу, словно для того, чтобы полюбоваться, как ладно на ней сидит туфелька.

— Так вот, мистер Кросс, я могу заявить под присягой, что с половины восьмого до половины девятого в прошлый четверг никто к этому дому, кроме нас, не подходил.

Кросс встал.

— Не знаю, что у тебя на уме, Дорис, но я бы тебе посоветовал быть поосторожней, если не хочешь, чтобы тебя не только пропечатали в газетах, но и привлекли за клевету и лжесвидетельство. За первое берут большой штраф, а за второе сажают в тюрьму. В тот день со мной были уважаемые люди, один из них сотрудник министерства иностранных дел, и они отлично знают, где я был и что делал. Или тебе что-то показалось, или ты решила погреть руки, а это опасная затея.

— Ах, вот как? — взвизгнула Дорис, резко наклоняясь вперед и сбрасывая маску нежной женственности. — Тогда послушайте меня, мистер Умник. Вам-то тоже не поздоровится. Не знаю, чем вы занимались в тот вечер, но тут не все чисто, это как пить дать. И сколько бы вы ни прикидывались, что были в том доме, я точно знаю, что вас там не было.

— И кто тебе поверит? — презрительно бросил Кросс. — Ну кто поверит, в вашу идиотскую историю, даже если вы осмелитесь ее рассказать? Хотел бы я послушать, как ты будешь докладывать суду, чем занималась ночью в разрушенном доме на пару с американским солдатом.

— Подумаешь! — сказала Дорис. — Все этим занимаются. Конечно, мне не так уж улыбается об этом рассказывать, но я считаю, что это мой долг.

Кросс хрипло хохотнул.

— Твой долг! Не смеши людей. Никто тебя и слушать не будет.

— А это мы посмотрим, — сказала Дорис, вставая. — По-моему, полиция очень даже навострит ушки.

Кросс задохнулся. Перед ним словно разверзлась пропасть. Он видел только два выхода из положения, но первый таил в себе слишком большую опасность. Как он избавится от трупа? Придется поиграть с ней в поддавки.

— Слушай, — примирительно сказал он, — ну зачем нам ссориться? Я уверен, что тут какая-то ошибка. Хочешь выпить? Виски, джин?

— Вот это другой разговор. Джин с апельсиновым соком. Соку поменьше.

Она опять села и поддернула юбку чуть повыше колена. — Я так и знала, что мы в конце концов договоримся.

— Само собой, — отозвался Кросс. — Будь здорова!

— Поехали!

Она залпом выпила джин.

— Вот и прекрасно, — сказал Кросс. — Еще по одной?

— Хи-хи, вы что, напоить меня хотите? Учтите, это не так-то просто.

Они выпили еще по одной, расположившись в креслах как два добрых друга-собутыльника.

— Если так, — сказал Кросс, — тогда скажи, где, по-твоему, я был в тот вечер? Выкладывай карты на стол.

— Откуда мне знать? — ответила Дорис. — Но раз вас там не было, значит, вы что-то скрываете. Я не сыщик, но все-таки в тот вечер убили вашего дядю.

— Ты считаешь, что я убил дядю?

— Ну так я не думаю. Это чересчур страшно.

Дорис вся содрогнулась от такого предположения, но быстро оправилась.

— А вообще-то, может, и так. Иначе зачем бы вам врать?

— Скажи, а что об этом думает твой Сай?

— А, он про это ничего не знает. Он уехал рано утром — до того, как вышли газеты. Его демобилизовали.

— А как его фамилия?

— Смит. Его полное имя — Сайрус. Чудное имя, правда?

— Типично американское имя. — Кросс старался задавать эти важные вопросы с небрежным видом. — А где он живет, он тебе не сказал?

— Сказал — в Чикаго. И что не может дать мне адрес, потому что не знает, где поселится. Но он обещал написать.

— Думаешь, напишет?

— Конечно, напишет! — воскликнула Дорис. И, заметив скептическое выражение на лице Кросса, добавила: — А если и нет, что с того? Больно он мне нужен.

Она погладила ногу в нейлоновом чулке.

— Таких, как он, на мой век хватит.

— Ты очень четко выражаешь свои мысли, — заметил Кросс. — Конечно, все твои подозрения насчет меня — вздор. Что бы ты ни говорила, я действительно стучал в тот дом. По мне, иди, пожалуйста, в полицию или куда там тебе хочется, только не хотелось бы, чтобы все это началось по новой.

— Само собой, — сказала Дорис с сочувствием в голосе. — Конечно, такое хочется поскорей забыть.

— Вот именно! Ну так что, может, поможешь мне забыть? Твой парень уехал в Америку, а у меня нет девушки. Может, попробуем? Тебе со мной будет неплохо. Деньги у меня есть, скучать не будешь.

— Да уж, денег у вас куча, — с жадным блеском в глазах сказала Дорис. — Я читала, какое наследство вы получили.

— Само собой, иначе бы ты сюда не пришла.

У Кросса даже пальцы свело от желания задушить ее на месте. Какая стерва!

— Чего вы злитесь? Все путем. Если вы будете со мной по-хорошему, то и я буду помалкивать. Только вот не люблю жадных. Хотите, останусь у вас на ночь?

Кросс окинул ее взглядом: крашеные волосы, кудряшки на лбу, задорно торчащие груди, розовая кожа ляжек там, где кончаются чулки, бордовый маникюр — и внутренне содрогнулся. Может быть, при других обстоятельствах…

— Я сегодня очень устал, — сказал он. — Иди лучше домой.

— Ну и чудной же вы, — воскликнула Дорис. — Ну как хотите. Погодите, еще просить будете. Так когда мы завтра увидимся? И где?

— Хочешь, пойдем в ресторан? Отвезу тебя на машине в центр, найдем тихий ресторанчик…

— Зачем же тихий? — спросила Дорис. — Со скуки умрешь. Я люблю потанцевать или посмотреть бокс. Обожаю бокс. Вы скоро узнаете мои вкусы.

— Давай все-таки для начала пойдем в тихий ресторанчик. Надо поговорить, познакомиться получше, — сказал Кросс просительным тоном.

— Ну, ладно. Но я освобожусь не раньше семи — я же на работе. — Она улыбнулась. — Хотя зачем мне теперь работать, верно?

Кросс подал ей шубку. Она толкнула его задом и хихикнула. Кросс положил ей руки на плечи, сдвинул их ближе к шее. Но тут же, подумав об освещенной лестнице и привратнике внизу, отошел от нее и, чтобы успокоить зуд в пальцах, плеснул себе еще виски.

— Жадина! — сказала Дорис. — А мне на дорожку?

— Побольше?

— Да не виски, джину!

Она подняла рюмку.

— За нас! Теперь мы с вами повеселимся!

Она ущипнула Кросса за щеку, и он заставил себя улыбнуться.

— Жди меня завтра в семь на кругу.

Дорис вышла, он запер за ней дверь и слышал, как пришел лифт.

Затем он вернулся в комнату и устало опустился в кресло. Вот это, называется, влип!

Глава 12

В ту ночь Кросс почти не спал, ломая голову, как быть. Чем больше он обдумывал создавшееся положение, тем хуже оно ему представлялось. В конечном итоге инспектор оказался прав. Убийство — штука непредсказуемая: только ты решил, что все обошлось, тут-то и начинаются осложнения.

Одно дело — сказать Дорис, что полиция ей не поверит — как можно верить дешевой потаскушке, когда два солидных свидетеля утверждают противоположное? Но Дорис права: полиция очень даже заинтересуется ее рассказом. Может быть, им и понадобится время, чтобы размотать клубок его хитросплетений, но дай им только кончик нитки в руки, они уж его не выпустят. Кросс ни секунды не сомневался, что инспектор Джемс с величайшим рвением начнет заново копаться в обстоятельствах дела.

Он, отлично представлял себе, как инспектор будет разговаривать с Дорис и какие мысли ее рассказ посеет у него в голове. Все это время Джемс пытался как-нибудь расшатать его алиби. И Дорис ему в этом поможет. Отталкиваясь от ее показаний, инспектор наверняка снова возьмется за свидетелей в Буэнос-Айресе. Он станет допытываться, откуда у них возникло представление, что они находятся возле разбомбленного дома. Им придется признаться, что самого дома они не видели, что машина стояла довольно далеко от него и что их показания основывались, по сути говоря, на словах и поведении самого Кросса и, конечно, на уличной табличке.

Вставал вопрос: сможет ли инспектор додуматься до того, как Кросс подделал алиби? Догадается ли он, что Кросс подменил уличную табличку? Что ж, у инспектора Джемса достаточно живое воображение. Если Кросс сумел это придумать, то он сможет разгадать его уловку.

К тому же, если появится свидетель, хотя бы и с такой сомнительной репутацией, как у Дорис, заявляющий под присягой, что Кросса в разбомбленном доме никогда не было, не поколеблет ли это уверенность его собственных свидетелей? Если к тому же Джемс подаст им идею фальшивого алиби! Да и присяжные могут задуматься: в самом деле, стоял густой туман, ошибиться было легко. Кросс представил себе, как речистый прокурор бросает тень сомнения на показания его свидетелей.

Ведь тогда все остальные улики против Кросса встанут на место. Инспектор расскажет, как Кросс дважды подбирал на кругу пассажиров — и оба раза в четверг и в туманный вечер; он обратит внимание присяжных на то, что Кросс отсутствовал целых пять минут — достаточно для того, чтобы совершить убийство; он объяснит, что телефонный звонок врачу был нужен только человеку с подделанным алиби и что Кроссу было необходимо изменить во время этого разговора голос, потому что позднее он мог встретиться со своим собеседником в качестве члена семьи убитого; он докажет, что страничку с записями Джеффри мог подсунуть под убитого только человек, хорошо знавший обстановку в доме; не забудет он и следы крови на пальто Кросса, которые тот так поспешно постарался свести; упомянет, что Кросс что-то сжег в камине; доберется и до шаткого финансового положения подозреваемого и докажет, что наследство было для него большим соблазном. Когда проинструктированный Джемсом обвинитель изложит это все присяжным, уложив каждый кусочек головоломки на свое место, положение Кросса будет незавидным. Какое решение вынесут присяжные, предсказать было невозможно. Но Кросс знал, что смертные приговоры выносились на основании и куда менее убедительных косвенных улик. Его, несомненно, арестуют; ему придется предстать перед судом; это займет недели, может быть, месяцы. При самом лучшем исходе он еще очень долго не сможет уехать за границу, а за это время, глядишь, всплывут убийственные факты его лагерной биографии — и это уже будет конец. Нет, никак нельзя допустить, чтобы Дорис пошла со своей историей в полицию.

Значит, Дорис надо заставить молчать. Тут лишь два пути: или убить ее побыстрее, пока их еще не видели вместе, или купить ее молчание и покупать его до бесконечности.

Кросс знал, как трудно противостоять шантажу. Из него самого получился бы прекрасный шантажист. Он бы выкачал из своей жертвы все деньги, до последнего пенса. А как поведет себя Дорис? Шантаж имеет свои сложности, а их надо знать.

Кросс вспомнил все подробности ее поведения. Она знает цену имеющейся у нее информации, значит, она не так глупа, как кажется. Она очень умно повела дело. Ее «вкусы», как она выразилась, пока что обойдутся ему не так уж дорого, но аппетит приходит во время еды. Она неразборчива в средствах, жадна и лишена жалости. До какой степени возрастут се требования — не предугадаешь, но очевидно она ощиплет его, как цыпленка.

Дать ей куш и удрать в Южную Америку? Тогда она пойдет в полицию, чтобы ему отомстить, а по обвинению в убийстве его без разговоров выдаст любая южноамериканская страна. Конечно, можно изменить имя, исчезнуть, уйти в подполье, но разве за этим он убил дядю Чарльза?

Нет, он не может жить с камнем на шее. Кросс вспомнил голос Дорис, и его всего передернуло. Как она хихикает! Как она начала орать, когда Кросс попытался от нее отмахнуться! Куда девались кокетство и заигрывание! Она сведет его с ума. Пока она жива, у него не будет покоя.

Значит, надо ее убить. Да, с наслаждением! Но это нелегко организовать. Убийство дяди он тщательно продумал, подготовился, предусмотрел все — почти все! — осложнения. С Дорис это не получится. Надо действовать быстро, у него в распоряжении не более двух суток. Да и то опасность велика. Когда ее фотография появится в газетах, привратник может вспомнить, что она приходила к Кроссу. Если между ними проследят связь, полиция сцапает его, не раздумывая. Два убийства за неделю, и в обоих замешан Кросс! Да, дела плохи. Кросс мрачно раздумывал: неужели счастье окончательно отвернулось от него? Удастся ли ему еще раз придать событиям нужный ход?

Кросс устал, настроение у него было отвратительное. Надо выспаться — утро вечера мудренее. Завтра вечером он встречается с Дорис, тогда и решит окончательно, как с ней поступить. Вдруг она окажется более сговорчивой, чем он смеет надеяться.

Ровно в семь на следующий вечер Кросс остановил машину на кругу.

— Хорошо, что уже темно, — подумал он, — вряд ли кто-нибудь обратит на нас внимание.

Он знал, откуда появится Дорис, и внимательно ее выглядывал. В пять минут восьмого она подошла к машине своей развинченной походкой. Он открыл ей дверцу. На ней была все та же кроличья шубка, а под ней он увидел платье из лиловой материи с блестками и безобразно огромную, переливающуюся искрами брошку. От нее так разило духами, что в машине стало трудно дышать.

— Ну вот, кавалер, я сказала в магазине, что ухожу, — объявила она, едва усевшись. — Ох и выдала же я этой стервозе! «Если вы воображаете, что я позволю так со мной разговаривать, говорю, так этот номер не пройдет. Еще воображаете себя порядочной дамой. Да вы с порядочной дамой рядом не лежали». Жалко, что ты не слышал, как я ее отделала. Ох, выпить хочется! Может, зайдем в «Макки пазэл», а?

Кросс включил скорость.

— Зачем нам здесь околачиваться? — спросил он. — Я заказал столик в «Мулин верт» на семь тридцать. Если мы опоздаем, его могут занять.

— Никому они ею не отдадут, раз ты его заказал. Ты у них небось постоянный клиент, а?

Она толкнула его локтем.

— Нет, я там никогда не был. Мне этот ресторан рекомендовал один приятель. Это недалеко.

— Ну, ладно, посмотрим, что за кабак, — сказала Дорис. — Хотелось бы мне видеть физиономию этой старой коровы, если бы она узнала, что я ухожу от нее не просто так, а в компании с владельцем лакокрасочной фабрики мистером Артуром Кроссом. Вот бы у нее глаза на лоб вылезли! Чего она мне только не наговорила! Знаешь, что я ей сказала? — Дорис хихикнула. — Я сказала, что уезжаю на уик-энд в Париж. Она так и села.

— Ты ей сказала, что уезжаешь со мной?

— Что ты! Если я начну тобой хвастаться, могут подумать, что тут дело нечисто.

— Умница. Какой смысл убивать курицу, которая несет золотые яйца?

— То есть как?

— Ну ты же сама сказала: если что-нибудь заподозрят, тебе от меня не будет большого толка.

— Не беспокойся, я умею держать язык за зубами, когда это мне выгодно. Другое дело в Париже — там тебя никто не знает.

— В Париже?

— Ну да. Я же сказала, что мы едем туда.

— Дорогая, в Париж нельзя просто так сорваться и уехать. Надо выправить паспорта, и все такое.

— Вот и выправи.

— Конечно, можно попробовать.

— Вот и попробуй, тоже мне проблема! А вот Сай говорил, что может хоть сейчас забрать меня с собой в Штаты, только у него там нет жилья. Ничего, что я тебе о нем рассказываю?

— Рассказывай сколько угодно, — ответил Кросс.

— Такой был славный парень. Огонь! А в тебе, я смотрю, рыбья кровь. Надо тебе добавить жару.

— Мне уже полиция дала жару.

— А я еще добавлю. Дай только срок. Слушай, а ты и вправду укокошил своего дядю?

— Ничего подобного. Я его любил. Зачем мне его убивать?

— Ну-ну, рассказывай! А денежки?

Машина остановилась.

— Что, приехали? Какое-то завалящее местечко. Почему мы не поехали в Трокадеро?

— В другой раз, — ответил Кросс. Он пошел вперед, тихо назвал метрдотелю имя, на которое он зарезервировал место, и их с Дорис провели к угловому столику. Он помог ей снять шубку и внутренне содрогнулся, когда лиловое платье предстало перед ним во всем великолепии.

— Херес или джин? — спросил он.

Дорис задумалась.

— Пожалуй, сегодня буду пить херес, — наконец решила она. Потом наклонилась к Кроссу и шепнула ему на ухо: — Джин уж очень будоражит. — Повернувшись к официанту, она добавила: — И конечно, шампанское.

— Разумеется, — поспешил подтвердить Кросс. — Самое лучшее.

— Хочешь верь, хочешь нет, — сказала Дорис, — но я не пробовала шампанского с рождества, когда ездила с одним полковником в Брайтон. Вот был деятель! Все пытался меня напоить. А я ему говорю: «Полковник, для этого меня подогревать не надо». И знаешь, что он сказал на следующее утро?

— Не представляю.

— Он сказал: «Твоя была правда, девочка».

— Остряк, — сказал Кросс. — Что будешь есть? Что-нибудь порекомендуете? — обратился он к официанту.

— Я хочу омара, — категорически заявила Дорис.

— Извините, мадам, сегодня омаров нет.

— Вон за тем столиком едят омара, — провозгласила Дорис.

— Они принесли его с собой, мадам.

— Еще что! Не верь ему, Артур. Пусть несет омара. Или пусть позовет метрдотеля.

— Сейчас позову, мадам.

Кросс с трудом сдерживал бешенство.

— Раз говорят нет, значит, и правда нет, — сказал он. — Некоторые в самом деле приносят свою еду.

— А почему тогда ты не принес? Тоже мне, называется, пригласил девушку в ресторан!

— Если ты устроишь скандал, завтра о нас напишут в газетах. Зачем нам неприятности? Давай закажем для начала суп из шампиньонов. Или посмотрим, какие у них закуски.

— Терпеть не могу грибы. Скользкая гадость. Хочу омара и больше ничего.

— Слушай, давай закажем свежую лососину. Успокойся, Дорис. Выпьешь шампанского, и тебе будет все равно, лососина или омар.

— Как же, все равно!

Подошел метрдотель и с холодной вежливостью наклонился к Дорис.

— Вы чем-то недовольны, мадам?

— Нет, все в порядке, благодарю вас, — заторопился Кросс. — Мы решили взять ассорти и лососину.

Дорис сидела с надутым видом.

— Грязный французишка, — сказала она вслед удаляющемуся метрдотелю.

— А вот и шампанское! — провозгласил Кросс. — Выпьем!

— Приветик! — мрачно сказала Дорис. — Паршивая забегаловка. Слушай, так дело не пойдет. Я хочу красивой жизни.

— А ты меня не подгоняй. Будет у тебя красивая жизнь. Что ты скажешь о норковом манто?

— Правда? Норка? Но это же жутко дорого! — Дорис заметно повеселела. — Я в ней в последний день заявлюсь в магазин. — Она отвратительно хихикнула. — А когда ты его купишь?

— Я знаю один хороший магазин. На неделе туда зайду. Тебе пойдет норка.

— Еще бы не пошла! Сай мне норку никогда бы не купил.

Официант налил в бокалы шампанское.

— За нас! — сказала Дорис, поднимая бокал. — Может, шампанское тебя немного взбодрит.

— Об этом не беспокойся — ты со мной скучать не будешь. Я знаю в Париже отель, который тебе обязательно понравится. Совсем новый — построен перед самой войной. Окнами выходит на Елисейские поля. Весь сверкает, американские бары, полно коридорных.

Дорис наклонилась к нему и игриво шлепнула по руке.

— А как кровати, мягкие?

— Отличные кровати, тебе понравятся.

— Красота! Не то что эта дряная кушетка на Хемли авеню. Все пружины наружу.

— И совсем неплохая лососина, а?

— Бывает хуже, — сказала Дорис и подставила бокал, чтобы он налил ей еще шампанского. — Может, мы с тобой и поладим. А что мы делаем завтра? Хочется потанцевать. Вообще-то мне нужно новое вечернее платье…

— Купим.

— Так что мы делаем завтра?

— Завтра? — Кросс улыбнулся. — Я придумаю что-нибудь особенное. Выпьем за успех!

— Успех чего?

— Секрет. Я уж для тебя постараюсь. Такого с тобой еще никогда не было и не будет, и ты об этом никому никогда не расскажешь.

Дорис хихикнула.

— Что-то неприличное?

— Нет, — ответил Кросс. — О неприличном ты обязательно кому-нибудь рассказала бы. А тут у тебя язык отнимется, такое тебе и не снилось.

— Ну ты даешь! — восхитилась Дорис. — Умрешь с тобой.

Нет, она невыносима! Она превзошла его самые худшие ожидания.

Кросс лежал у себя дома в горячей ванне и размышлял. Завтра он встречается с ней в то же время. И завтра надо ее убить. Он посадит ее в машину и поедет за город. Это ей, наверно, не понравится, так что убить ее придется как можно быстрей. Он ее задушит — чистое убийство, не оставляет следов. Потом остановится где-нибудь в тихом местечке, затащит труп в лес и там его оставит. Дня через два ее, конечно, найдут, но никто не свяжет это преступление с его именем. Когда они начнут перебирать ее знакомых, то, наверное, решат, что это дело рук какого-нибудь ее дружка из солдат. Потаскушки часто так кончают. Все скоро забудется, и он опять будет в безопасности.

Точно в семь вечера он ждал ее на том же месте. Скорей бы с ней разделаться! У него уже не было прежней уверенности в себе. Ему казалось, что теперь уже события руководят им, а не он событиями. Но он без боя не сдастся. Выходя из дома, Кросс впервые за это время сунул в карман пистолет, который он пронес через всю Польшу и Германию. Когда у тебя в машине труп, всякое может случиться. Вдруг придется отстреливаться, чтобы уйти от преследования.

Он вынул также из ящика с инструментами тот самый гаечный ключ и положил его рядом со своим сиденьем. На всякий случай.

Погода была как раз подходящая для такого дела. Луны не было, дул сильный ветер.

Он не заметил Дорис, пока та не открыла дверцу машины. Плюхнувшись на сиденье, она раздраженно захлопнула дверцу за собой.

— Ничего себе развлечение — кататься на машине в такую погоду, — проворчала она. — Поехали к тебе. Я себя что-то неважно чувствую.

— Что такое? Голова болит с похмелья?

— Отравилась ихним шампанским. А может, рыба была не того. Ну поехали, чего ты ждешь?

— Тебе надо выпить.

— Вот уж верно!

— Знаешь что, — сказал Кросс. — Давай прокатимся по окружной, заедем в бар, выпьем по рюмочке, а потом поедем ко мне и залезем в постельку.

— Конечно, обязательно предложит постельку, когда я не в настроении. Ну, ладно, делай как знаешь.

Кросс выжал сцепление.

— А почему бы нам не поехать прямо к тебе? — немного погодя капризно спросила Дорис.

— Хватит трещать, — сказал Кросс.

— Как ты сказал?

— Я сказал, заткнись, — прорычал Кросс, сворачивая на окружную и нажимая на газ.

— Нет, вы только послушайте его, — проговорила Дорис, откинувшись к дверце и пытаясь разглядеть выражение его лица при свете приборной доски. — Ты как со мной разговариваешь? Может, ты забыл, что командую тут я?

— Вот и ошибаешься, — ответил Кросс. — Командую я.

Дорис вдруг испугалась.

— Поехали обратно! Остановись, слышишь!

Кросс сильно ударил се по лицу тыльной стороной руки и почувствовал, как косточки хрястнули об ее зубы.

— Сказал, заткнись!

— У-у-у, гад! — завизжала Дорис и принялась колотить его кулаками по голове. Машину опасно занесло. Кросс так резко затормозил, что Дорис ударилась головой о ветровое стекло. Кросс бросил взгляд в зеркало заднего обзора. Сзади на дороге никого не было. Впереди светились фары встречной машины, но она была еще далеко. Времени хватит. Он попытался схватить Дорис за горло, но она отчаянно сопротивлялась, дико вопя и раздирая ему лицо острыми ногтями. Если ему не удастся заставить ее замолчать… Дорис была сильная женщина, ужас удваивал ее силы, а Кросс был не такой уж крупный мужчина. Так он никогда не дотянется до ее горла. Дорис пыталась открыть дверцу. Кросс схватил гаечный ключ и ударил се по голове. Она прикрылась рукой, но он ударил еще и еще и молотил до тех пор, пока крик вдруг не прекратился и Дорис не обмякла на сиденье. В машине было трудно размахнуться, чтобы нанести достаточно сильный удар. Кросс привстал и изо всех сил ударил ее в висок. Ну вот, теперь, наверное, дело сделано. Его трясло. Кросс принялся тянуть и толкать тело Дорис, пока оно не перевалилось через спинку и не упало сзади на пол. Он прикрыл его ковриком.

Наконец-то он от нее избавился! Во всяком случае, он никогда больше не услышит этого хихиканья. Чуть ведь не запорола дело. Бешеная кошка! Исцарапала ему все лицо. Даже кровь течет. Как он это объяснит? Кросс посветил фонариком на сиденье рядом. На нем крови не было, но на пол обязательно натечет. Как только он избавится от трупа, надо будет вычистить машину. А времени в обрез — и то надо, и это.

Минуту Кросс посидел, не шевелясь. Встречный автомобиль проехал, а сзади все еще никого не было. Он опустил стекло и прислушался. Справа от дороги виднелся дом, но в окнах было темно. Ветер дул яростными порывами. Похоже, что Дорис кричала понапрасну.

Кросс решил сначала выкурить сигарету. У него все еще дрожали руки. Осталось уехать за город, спрятать тело и отмыть кровь. Это займет не так уж много времени. Кросс завел машину и поехал. «Надо быстрей со всем этим разделаться», — думал он.

Он ехал на большой скорости. Время от времени порыв ветра так сильно ударял в бок машины, что сбивал ее с прямой. Кросс подумал, что надо ехать осторожнее, ведь любое дорожное происшествие будет катастрофой. Он старался не думать о том, как будет искать в темноте подходящее место, вытаскивать из машины тяжелое тело, тащить его в лес — и все это с риском быть засеченным из проезжающих машин. Он уверял себя, что тут нет ничего сложного, что не стоит об этом и думать. Но его томил страх. Он наверняка испачкается кровью… Казалось, он по второму разу смотрит один и тот же фильм.

Кросс помнил эту дорогу, так как раньше ему приходилось много по ней ездить. Миль через двадцать или немного дальше начнется лесистая местность. В молодости они устраивали там пикники. В лес отходят несколько дорог. Правда, на деревьях сейчас нет листвы, но тело можно будет засунуть в кусты, и его там обнаружат нескоро. Надо будет просмотреть сумочку Дорис: вдруг там есть его телефон или адрес. Не забыть остановить машину в таком месте, где не останется отпечатков шин. И следов. Можно обвязать ботинки тряпками, как это делали заключенные в лагере для тепла.

При въезде в Эшер Кроссу пришлось остановиться перед светофором, и рядом с ним встала другая машина. На минуту он испугался: вдруг они увидят, что у него на полу? «Хотя чего бояться? — убеждал он себя. — Тело хорошо прикрыто. И вообще, зачем людям заглядывать к нему в машину?» Но все-таки ему было не по себе. Несколько дней назад его машину остановила полиция. Они проверяли все автомобили, едущие из Лондона, — просто так, на всякий случай, в связи с ростом автомобильных краж. Что, если его опять остановят? Усилием воли Кросс выбросил эту мысль из головы. Вряд ли они делают это часто. Но ощущение пистолета в кармане придавало ему уверенности.

«Ровер» мчался с ровным гулом. Надежная машина, а это немаловажно, когда везешь труп. Кросс скользнул взглядом по приборной доске, и его прошиб холодный пот.

Он забыл заправиться! Собирался это сделать, но со всей этой морокой совсем вылетело из головы. Раньше, готовясь к убийству дяди, он каждый раз перед выездом проверял, сколько у него бензина. А сейчас, когда дело идет о жизни или смерти, забыл. Счетчик показывал, что бензина осталось в лучшем случае миль на десять. Достаточно, чтобы уехать подальше, но недостаточно, чтобы вернуться.

Да и нельзя же довести до последней капли. Если бензин кончится раньше, чем он избавится от трупа, Кросс пропал.

Он замедлил ход и стал раздумывать, как быть. Заправляться или нет? Неужели заправщик станет заглядывать к нему в машину? Да если и заглянет, черта с два он разглядит в темноте! Пока Кросс размышлял, с левой стороны дороги показалась заправочная станция с тремя освещенными колонками. Других машин там не было. Минута — и все будет сделано. Станция была совсем маленькая. Кросс подъехал к колонке.

Из гаража вышел молодой парень и подошел к окошку с его стороны.

— Сколько галлонов, сэр?

— Пять.

Кросс вынул из бумажника купон и стал нащупывать в кармане серебро. Там было только полкроны и несколько медяков. Придется разменять фунтовую бумажку. Он слышал, как урчит насос и в бак льется бензин. Дьявол, как долго! Кросс высунулся в окошко. Парень завинчивал крышку бензобака.

— Двенадцать шиллингов восемь пенсов, сэр.

Кросс дал ему купон и фунтовую банкноту. Он бы с удовольствием уехал, оставив ему сдачу, но это покажется странным. Стиснув зубы, Кросс дожидался, пока парень принесет ему сдачу. Наконец послышались шаги.

— Ваша сдача, сэр. Семь шиллингов и четыре пенса.

Кросс только собрался включить зажигание, как сзади него послышался громкий стон. Его ни с чем нельзя было спутать. Кросс застыл в ужасе. Лицо парня в окошке побледнело, глаза расширились.

— У вас там больной, сэр?

Опять раздался стон и жуткое булькающее дыхание. Секунду Кросс сидел неподвижно, почти без сознания. Парень засунул голову в машину.

— Мистер, да там же…

Кросс схватил гаечный ключ. Тут он увидел, как из освещенного гаража выходит еще один человек. Парень закричал и поспешно убрал голову из окошка. Кросс резко отпустил сцепление и вылетел на дорогу.

Он не слышал криков, которые неслись ему вслед, но стоны продолжались.

Кросс облизнул сухие губы, переключил скорость и изо всех сил нажал на акселератор.

«Дьявол! — с отчаянием подумал он. — Теперь начнется погоня».

Глава 13

Несколько минут Кросс мчался на бешеной скорости, не пытаясь обдумать свое положение. Его голова отказывалась работать. За последние недели он перенапрягся, и организм начал сдавать.

Стоны, слава богу, прекратились. Дорис, видимо, опять впала в беспамятство, но он слышал ее натужный хрип. Она все же ему отомстила. И почему ему не пришло в голову пощупать у нее пульс? Но какой смысл теперь об этом сожалеть?

Охота за ним уже, вероятно, началась. Все планы рухнули. Прошло время составлять графики, обдумывать алиби, строить воздушные замки о безмятежной жизни в Южной Америке. Дядины денежки от него уплыли. Дай бог спасти жизнь. Для этого надо действовать быстро и решительно.

При первой возможности, подчиняясь инстинкту преследуемого зверя, Кросс развернулся, чтобы запутать след, и поехал назад. Он почувствовал себя спокойнее, когда, дважды повернув направо, стал приближаться к Лондону. Первой его задачей было оторваться от преследователей, второй — найти хотя бы временное укрытие.

Из гаража уже, конечно, позвонили, в полицию. Парень заподозрил, что дело нечисто, да к тому же Кросс замахнулся на него гаечным ключом. Он сможет описать машину, модель, а может быть, и цвет. Вполне возможно, что в погоню уже выехали быстроходные полицейские машины. Через четверть, самое большее через полчаса все дороги в районе будут перекрыты.

Так что же делать? Главная опасность — машина. Надо ее бросить. Полиция будет искать не его, Кросса, а «ровер». Но если он бросит ее на дороге, полиция узнает по номеру, кто владелец. Правда, на это понадобится время, может быть, даже несколько часов, пока они разбудят нужных людей, доберутся до необходимых документов. Он должен наилучшим образом использовать эти бесценные часы. Кросс понял, что надо уехать подальше от Лондона и где-нибудь спрятать машину, но уже начались пригороды, и здесь ее укрыть было негде. Повернуть назад он не решался.

Даже если не найдут машину, то установят его личность по купону на бензин. Но, может быть, это не сразу придет им в голову. Во всяком случае, это займет еще больше времени.

Одно ясно: утром будет объявлен общий розыск. До тех пор они разберутся с куполом, разошлют описание его внешности, и каждый полицейский будет вглядываться в лица прохожих. Установят посты на вокзалах и в аэропортах. Ему неоткуда достать денег — разве что ограбить кого-нибудь. С одним пистолетом он долго не продержится.

Понемногу голова Кросса прояснялась. Нужно, чтобы его личность установили как можно позже: значит, не следует бросать машину. Тогда в течение ночи его, как такового, еще не будут искать. В его распоряжении только ночь. За двенадцать — пятнадцать часов он должен придумать, как спастись от виселицы.

Надо бежать из Англии. Для этого ему понадобится «Беглянка». Можно будет спрятать машину среди складских зданий у Темзы и сбежать на яхте. Он загнан в угол. Другого выхода у него нет. Вероятность успеха невелика, но какой-то шанс все же есть.

Остальное он додумает уже на «Беглянке». Там у него будет передышка. А машину сунет за мусоросжигатель — там ее ночью никто искать не будет.

Приняв решение, Кросс почувствовал себя немного лучше. Но ехать было еще далеко. Надо опять выезжать на номерное шоссе. Это было рискованно, но на незнакомых малых дорогах он заблудится в темноте. Он опять свернул направо.

Неужели не удастся избежать заслона? Беда в том, что полицейские радиомашины, получив сигнал, бросаются в погоню без промедления. Кросс вспомнил, как ловко они поймали тех двух, что угнали его «воксхолл». Боже, кажется, что с тех пор прошла вечность!

Хуже всего будет в жилых кварталах — люди, автомобили, светофоры. Да еще Дорис опять может начать стонать и привлечет к нему внимание. Может быть, остановиться и прикончить ее? Но останавливаться Кросс не стал.

Он ехал на максимальной скорости, какую позволяли светофоры и окружающий транспорт. И рисковал. Один раз он чуть не врезался на повороте в столб и едва сумел справиться с забуксовавшими передними колесами. Подъезжая к пригородному местечку Эшер, он снизил скорость, чтобы не привлекать внимания. На тротуарах было много пешеходов, на проезжей части — полно машин. И слишком много фонарей. Впереди шел большой пригородный автобус, и Кросс никак не мог его обогнать. Он внимательно поглядывал по сторонам. Вдруг в центре городка, обогнав наконец автобус, он увидел стоявшую около ближнего к нему тротуара полицейскую машину. Человек в полицейской форме бросился ему наперерез с поднятой рукой. Кросс нажал на педаль акселератора и промчался мимо полицейского, выключив освещение, чтобы тот не смог разглядеть его номер. Он услышал протяжный свисток и в зеркале заднего обзора увидел, что полицейская машина рванула с места вслед за ним.

Теперь дело совсем дрянь. Они вызовут по радио другие машины и зажмут его в кольцо. Но ехать-то оставалось совсем недалеко, если ему удастся их опередить хотя бы на несколько миль, то до утра он будет в безопасности.

Впереди загорелся желтый свет. Кросс прибавил газу. Сорок миль, пятьдесят, пятьдесят пять. Думать уже некогда. Шестьдесят миль в час, и навстречу несется красный свет светофора. Ну что ж, если не повезет, то смерть будет мгновенной. Он вылетел на перекресток. Рядом возник автобус, заскрежетали тормоза, зазвенело разбитое стекло. Он, уносился, оставив позади себя хаос. Это ему тоже засчитают. Полицейская машина мчалась в полумиле позади него. Яркие лучи ее фар слепили его, отражаясь в зеркале. Она не отстает, догоняет!

Кросс выжал педаль акселератора до упора: «ровер» только что не летел. Но у полицейских машина была больше и быстроходнее. Он уже въезжал в Кингстон; по крайней мере, здесь он хорошо знает дороги. Надо любой ценой избежать центра городка: одна задержка перед светофором — и погоня будет окончена. Между ним и полицейской машиной осталось не больше четверти мили. Остановиться и начать стрелять? У них может и не быть оружия. Больше как будто ничего не оставалось.

Нет, есть еще один выход! Кросс резко затормозил. Впереди была развилка. Левое ответвление дороги, по которому мало кто ездил, спускалось к реке и потом шло по берегу. Кросс выключил освещение перед развилкой и повернул налево. Если полицейские задержатся на развилке хотя бы на несколько секунд, может быть, он успеет. Подъезжая к реке, Кросс сбросил скорость и открыл дверцу. Предстоял сложный цирковой номер. Он вылез на подножку и приготовился прыгать. За пять ярдов до кромки воды он бросился ничком в мокрую траву за низким заборчиком. При падении он услышал громкий всплеск — «ровер» нырнул в реку. В ту же минуту из-за поворота появилась полицейская машина с включенными на полную мощность фарами.

Кросс не осмелился приподнять голову. Он знал, что глубина реки возле берега футов десять. «Ровер» наверняка не виден в мутной воде. Им понадобится несколько часов, чтобы его вытащить, и только тогда они узнают номер машины и обнаружат, что его, Кросса, в ней нет. Кросс пополз вдоль заборчика в сторону от реки. Теперь ему практически ничто не угрожало — ночь была хоть глаз коли и дул резкий ветер. Вскоре он решил, что можно встать на ноги. Он был не то в поле, не то в большом саду. Пройдя ярдов пятьдесят, он перелез через забор и оказался на дороге, которая была скрыта от реки поворотом. Кросс быстро зашагал в направлении Кингстона. Теперь он был обыкновенным пешеходом, которому нечего и некого бояться — до утра.

Вдруг он вспомнил Дорис. Ну, с ней-то покончено!

Странным образом, хотя будущее представало в весьма мрачном свете, Кросс был в приподнятом настроений. Он получил отсрочку. Спасся от смертельной опасности. Просто идти по тротуару и вдыхать влажный воздух уже было наслаждением. Хорошо бы пропустить рюмочку! А почему бы и нет? Неизвестно, когда перепадет следующая. Кросс остановился под фонарем и осмотрел одежду. Брюки на коленях и пальто были слегка испачканы, но в толкучке этого никто не заметит. Он причесал волосы, вытер исцарапанное потное лицо носовым платком и привел в порядок галстук. Вполне можно зайти в «Корону» и опрокинуть стаканчик.

Бар был полон, и ему пришлось протискиваться к стойке. Он заказал двойную порцию виски. Барменша посмотрела на него с сомнением.

— Что, подрались, мистер?

— Вроде того, — ответил Кросс. Он залпом выпил виски. — Налей еще, милочка.

— Задаст же вам ваша девушка жару, когда увидит эту физиономию.

— Она сама ее и разукрасила, — ответил Кросс и выпил виски. — До свидания.

Вот это другое дело! Еще не все потеряно. Не в первый раз за ним охотятся, а ему всегда удавалось удрать. Он прошел через всю Европу, полагаясь лишь на смекалку и пистолет. Тот, кто стреляет не задумываясь, многого добивается. Никто ведь этого не ожидает. Большинство людей мягкотелы. Если не распускать слюни, то справишься с кем угодно.

Теперь он спокойно доберется до «Беглянки». Кросс сел в автобус, взял билет. Пассажиры таращились на его лицо. Ничего, закон не запрещает ходить по улице с исцарапанным лицом. За четверть мили до пристани он сошел.

Кросс спустился к берегу. А вот и «Беглянка». Качается, голубушка, на воде. Кросс остановился на границе незасохшей грязи, где торчало несколько лодчонок. С северо-востока дул сильный ветер. Кросс поежился и запахнул пальто. Надо было побольше выпить.

Легко сказать: смоюсь на «Беглянке»! А как это сделать? Другого пути к бегству не было, но, когда Кросс представил себе, что его ждет, его охватило уныние. Ну, хорошо, мотор завести он сможет. Спустится вниз по реке. А что он будет делать в Эстуарии в кромешной тьме и при почти штормовом ветре? Он не знает бакенов и маяков, не имеет представления ни о приливах и отливах, ни об отмелях. Тысяча шансов против одного, что он сядет на мель или перевернется в открытом море. Тогда либо его спасут и повесят, либо он утонет. Кроссу не хотелось тонуть. Конечно, всегда можно застрелиться, прежде чем случится то или другое. Собственно говоря, почему бы не застрелиться прямо сейчас, на берегу?

Даже здесь, на защищенном от ветра складами участке реки, яхта сильно раскачивалась. Можно себе представить, какая сумасшедшая качка ждет его за Саутендом. Он не трусливого десятка, но тут одной смелости мало. Все это морское дело — не по его части. Кроссу стало ясно, что один он никогда не сможет переправиться на континент. Тут нужен бывалый моряк. Он знал только одного — Джеффри.

Кросс закурил, загораживая зажигалку рукой от ветра, глубоко затянулся. Если бы можно было взять с собой Джеффри! Насколько ему было бы спокойнее и веселее! Его пальцы сжались вокруг рукоятки пистолета. Неужели никак нельзя это организовать? Есть же способы заставить человека делать то, что ему не хочется. В лагере он узнал немало таких способов. Интересно, где сейчас Памела? Половина девятого время еще есть. Но надо спешить. Должно же ему в конце концов повезти! По крайней мере, стоит попробовать.

Он знал, где телефон-автомат — это за навесом для яхт. Его изобретательный ум уже разрабатывал план. Это был сумасшедший, фантастический план, но кто знает, может, дело и выгорит. У него и алиби было фантастическое, но ведь оно почти что сработало.

Черт! В телефонной будке кто-то разговаривал. Высокий парень, удобно опершись спиной о стенку, стоял, прижимая к уху трубку, и отрешенно улыбался. Кросс хмуро ходил взад и вперед перед будкой. Драгоценные секунды уходили попусту. Он не знал, есть ли поблизости еще один автомат. В конце концов он сердито постучал по стеклу. Парень поднял на него глаза, дружелюбно улыбнулся и кивнул. Но тем не менее продолжал слушать, что ему говорили на другом конце провода.

Кросс открыл дверь.

— Слушай, парень, мне надо срочно позвонить. У меня жена рожает.

Он придержал дверь.

— Придется кончать разговор, Мейбл, — сказал парень, — тут мужик рожает. Его жена то есть.

Он повесил трубку.

— Спасибо, — сказал Кросс. Ему не пришлось напускать на себя встревоженный вид, он вполне был похож на ошалевшего от беспокойства будущего папашу.

Ну, посмотрим, что получится. Неверными пальцами Кросс опустил в щель монеты. Дома ли Джеффри? Поверит ли он его басне? Через минуту он все узнает. Кросс набрал номер дома на Уелфорд авеню и с замиранием сердца ждал, возьмут ли там трубку.

В трубке щелкнуло… Кто-то сказал: «Слушаю». Это была миссис Армстронг.

— Алло, это Артур, — сказал Кросс.

— Добрый вечер, Артур, — ответила миссис Армстронг вежливо, но без особой сердечности. Однако голос у нее был совершенно обычный. Видимо, его еще не начали разыскивать. Кросс набрал в грудь воздуха:

— Джеффри дома?

— Да, он в гостиной с мисс Памелой. Они только что кончили обедать. Сейчас я его позову.

Кажется, наконец-то повезло. Памела тоже там. Он слышал, как миссис Армстронг позвала Джеффри, потом раздались шаги и голос Джеффри сказал:

— Привет!

— Слушай, Джеффри. Выслушай меня внимательно. Я сделал важное открытие.

— Ну-ну, говори, я слушаю.

— Я узнал, кто убил дядю Чарльза.

— Боже правый! — Секунду Джеффри ошарашенно молчал. — Ты уверен?

— Нет ни тени сомнения. Невероятная история. Он здесь.

— Где?

— На «Беглянке». Я звоню из автомата за навесом. Я приехал на яхту — решил отдохнуть немного от всего — и не нашел ялика на месте, а на «Беглянке» горел свет. Тогда я взял чужой ялик и переправился к яхте. Этот тип был в каюте, вроде бы читал наш судовой журнал. Мы с ним немного поскандалили, и мне удалось его оглушить какой-то железкой. Я его связал и поплыл звонить тебе. Он никуда не денется, но мне нужна твоя помощь.

— Сейчас приеду. Но откуда ты знаешь, что это не просто какой-нибудь ворюга? Почему ты думаешь, что он убил папу? Кто он?

— Не знаю, кто он, но, что он убил дядю, сомнений нет. У него все расписано в тетрадке. Сейчас долго рассказывать, но это точно. Слушай, старина, наконец-то все прояснится.

— Невероятно, — сказал Джеффри. — Ладно, я сейчас позвоню в полицию и приеду.

У Кросса оборвалось сердце.

— Погоди, — поспешно сказал он. — Ты меня слышишь? — Ему показалось, что Джеффри повесил трубку. — Тут вот еще что. На «Беглянке» творились какие-то странные дела. Этот парень в них замешан. И дядя Чарльз тоже был в них замешан.

— Какие странные дела? Я в это не верю.

— Хочешь верь, хочешь нет. Делай как знаешь, но на твоем месте я бы подождал сообщать в полицию. Тут какой-то дневник, какие-то цифры, много всякого про приливы и отливы и что-то о подводной лодке. Ты в этом лучше меня разберешься.

— Чушь какая-то. Ладно, сейчас приеду. Придется захватить Памелу. У этого парня нет пистолета или другого оружия?

— Да нет, его нечего опасаться. Я его крепко связал. Только поторопись, мне здесь одному как-то не по себе. Поеду сейчас на яхту, чтобы он был у меня на глазах. Тебе придется взять чужой ялик, тут их много валяется.

— Ладно, — сказал Джеффри. — Жди нас минут через пятнадцать. — И он повесил трубку.

Кросс поспешил на берег. Надо было сделать так, чтобы Джеффри ничего не заподозрил, пока не зайдет в каюту «Беглянки». Все должно выглядеть правдоподобно. Если бы на «Беглянке» действительно кто-то был, то его ялик был бы привязан к яхте. Если на яхте будет еще и Кросс, там должны быть два ялика. Кросс сел в один ялик, привязал к нему другой и отвел оба к «Беглянке». Джеффри увидит их, поднимаясь на борт.

В каюте Кросс зажег отопитель и масляные лампы. Почему бы не дожидаться Джеффри в тепле? Задернул занавески на иллюминаторах. Затем проверил запас горючего. Бензина должно хватить до Голландии, еще останется. И последнее: достал пистолет, тщательно его прочистил и перезарядил.

Джеффри вернулся в гостиную с расстроенным лицом.

— Что случилось? — спросила Памела.

— Что-то очень странное. Звонил Артур. Он говорит, что поймал на «Беглянке» папиного убийцу и связал его. Человек ему неизвестен. Артур застал его там случайно. Еще говорит, что старик, похоже, был замешан в каких-то неблаговидных делишках. Как ты думаешь, может быть, Артур несет это спьяну?

— Как он разговаривал, связно?

— Вполне.

— Джеффри, может быть, мы наконец узнаем разгадку этого убийства. Она и должна быть странной, ты сам это знаешь. Совершенно неожиданной. Можно я поеду с тобой?

— Поехали. — Джеффри принес ей пальто. — Артур толковал про судовой журнал, расписание приливов и отливов и какую-то подводную лодку. Страшно подумать. Папа никогда бы не ввязался во что-нибудь подобное. Никогда!

— Может быть, он ошибается. Так или иначе, чего зря волноваться, скоро мы все узнаем. Ты не собираешься позвонить в полицию?

— Артур сказал, что не надо. Он, по-видимому, надеется от них что-то скрыть. Хотя не знаю, как нам это удастся, если папин убийца жив. Он все равно все расскажет. Вот уж кошмарная история…

— Джеффри, а тебе не кажется, что Артур морочит нам голову?

— Если это так, то он за это поплатится, — свирепо сказал Джеффри. — Но зачем ему врать? Поехали!

— Поехали!

— Не будем, пожалуй, волновать миссис Армстронг, — решил Джеффри. — Расскажем ей, когда вернемся. — Миссис Армстронг! — Он прошел в комнату экономки.

— Она, конечно, недовольна, что мы уезжаем на ночь глядя, — с улыбкой сказал он, возвратившись к Памеле. — Ну, ладно, в путь!

Глава 14

Увидев огни машины, Кросс вышел из каюты. В темноте ему не было видно, что происходит на берегу, но, когда ветер на секунду утихал, он слышал голоса. Один из них принадлежал Памеле. Значит, он ее привез — прекрасно! Кросс слышал, как скрежетало днище ялика по гравию, затем раздался скрип уключин.

— Это ты, Джеффри? — крикнул Кросс.

— Да, — четко донесся голос Джеффри. — У тебя все в порядке?

— Вы как раз вовремя: мне кажется, он приходит в себя.

Кросс вгляделся в ялик, причаливший к борту. Слава богу, только Памела и Джеффри.

— Наконец-то вы приехали, — сказал он. — Сидишь тут один и ждешь, что учинит этот тип.

— Мы и так спешили, — сказал Джеффри. Он взобрался на борт и подал руку Памеле. Потом повернулся к Кроссу. — Ну, где он? Пошли на него поглядим.

Кросс отошел от двери в каюту, пропуская Джеффри вперед. Памела прошла следом. Кросс остался в дверях, сжимая в кармане пистолет. Он был наготове. Никогда не знаешь, как поведет себя человек, попавший в западню.

Джеффри оглянулся и с недоумением сказал:

— Где же он?

— В камбузе, — бросил Кросс.

Джеффри и Памела прошли в кухонный отсек. Кросс вошел в каюту и закрыл за собой дверь. Джеффри повернулся. Лицо его было грозно нахмурено.

— Что это за шуточки? — спросил он. Его массивная фигура, казалось, заполняла всю каюту.

— Это вовсе не шуточки, — ответил Кросс.

Он вынул из кармана пистолет. Его указательный палец лежал на спусковом крючке.

— Присядьте-ка оба. Вон туда, за стол.

Кросс говорил спокойным тоном. Момент был критический.

Джеффри глядел на Кросса, на поблескивающий в свете ламп пистолет.

— Какого черта, Артур? — воскликнул он. — Ты что, сошел с ума? Дай сюда пистолет!

Он шагнул к Кроссу.

— Назад, болван! — крикнул Кросс. — Еще шаг — и я стреляю! Стреляю, слышишь?

Кросс отступил к двери и стоял, угрожающе пригнувшись. Он был страшен. Его палец на курке побелел.

Памела, стоявшая позади Джеффри, удержала его за руку. Она была бледна, но сохраняла спокойствие.

— Лучше сядь, Джеффри, — сказала она. — Что я буду делать, если он тебя ранит?

— Умница, — сказал Кросс. — Ну-ка за стол, оба. Так-то лучше. Теперь мы можем спокойно поговорить. Мне было показалось, что ты собираешься сделать глупость, Джеффри.

Джеффри сжал кулаки.

— Что все это значит? Может, ты соблаговолишь объяснить?

— Обязательно, — ответил Кросс. — Но сначала я хочу тебя предупредить, что при малейшем движении я буду стрелять. Так что держите себя в руках. Ну так вот, Джеффри, ты хотел узнать, кто убил твоего отца. Это сделал я.

Кросс стоял неподвижно, зорко следя за выражением глаз Джеффри.

— А сегодня я убил женщину, которая об этом слишком много знала. Так что мне ничего не стоит убить и вас обоих. Одним больше, одним меньше.

В каюте наступила гробовая тишина. Потом Памела тихо сказала:

— Так оно и есть, Джеффри. Это он убил.

Джеффри был напряжен до предела. Во рту у него пересохло. Он все еще, несмотря ни на что, не мог поверить, что перед ним — убийца его отца.

— Зачем ты это сделал? — спросил он.

— Долго рассказывать, — ответил Кросс. — Ну давай, отведи душу, скажи мне все, что ты обо мне думаешь. Мне совсем ни к чему, чтобы ты вдруг взорвался потом.

— Ты, наверное, сошел с ума, Артур. Неужели ты полагаешь, что это сойдет тебе с рук?

— Посмотрим, — сказал Кросс. Глаза его блестели жестким блеском, лицо было бледно, и на нем ярко краснели царапины. В нем чувствовалась сумасшедшая решимость.

— Мы выходим в море, — сказал он. — Отвезешь меня в Голландию.

— Теперь я точно знаю, что ты сошел с ума, — сказал Джеффри. — На море шторм. Мы там не продержимся и часу.

— Придется рискнуть.

— Рискуй без меня. Неужели ты воображаешь, что я помогу тебе скрыться? Нет, ты совсем спятил. Никак иначе это не объяснишь.

— Я так же нормален, как ты. И вообще, какой смысл об этом спорить? Пора в путь.

— Это невозможно, — сказал Джеффри. Он не сводил глаз с лица Кросса. — Прилив только начался. Раньше чем через полчаса мы не сможем пройти через шлюз полуприлива.

— Верно, — сказал Кросс. — Я забыл. Тогда мы можем еще поговорить.

— Тебя повесят, — сказал Джеффри.

— Конечно, повесят, если поймают. Зачем, по-твоему, я вас сюда вытребовал?

— Подлец!

— Так-то лучше, — спокойно сказал Кросс. — Впрочем, не трать силы на ругань. Они тебе еще понадобятся.

— Никуда мы не поплывем.

Кросс повел пистолетом.

— А про это ты забыл?

— И ты воображаешь, что тебе удастся заставить меня вести яхту в такую погоду через море? Более полоумной затеи невозможно себе представить. Я все равно рано или поздно отниму у тебя пистолет и тогда уж — бог свидетель! — удавлю тебя, как котенка. Лучше сдавайся властям, если не хочешь, чтобы я сам с тобой расправился.

На лице Кросса появилась сардоническая усмешка.

— Ты меня еще плохо знаешь, — сказал он. — Дай я тебе сначала расскажу, что я за человек. Тогда тебе, быть может, не захочется лезть на рожон. Так вот, насчет твоего отца. Разумеется, я убил его, чтобы получить наследство. Чем плохой повод? Я убивал многих без всякого повода.

Памела крепко держала Джеффри за руку.

— А как же ваше алиби? — спросила она.

— Я его подстроил. И довольно хитро. Вы все клюнули на эту приманку. Я просто поменял таблички с, названием улиц и хорошо выбрал свидетелей. Все бы обошлось, если бы не та женщина.

— А как она догадалась?

— Она была в разбомбленном доме. А меня там не было.

— Ясно.

Памела была поражена, с каким спокойным безразличием Кросс говорил о своих жертвах.

— Что, удивлены? Думали, что я на такое не способен?

— Я нисколько не удивлена. Я всегда думала, что вы на такое способны. Просто меня убедило ваше алиби. Мне казалось, что вы физически не могли этого сделать. Теперь я начинаю понимать. Это было дьявольски изобретательно. Может быть, вы нам и все остальное расскажете?

— Моя милочка, это теперь уже не имеет ни малейшего значения. Когда тебе все равно грозит веревка за убийство, еще две-три жертвы не составляют никакой разницы.

— Значит, то, что ты наговорил мне по телефону, — ложь, как и все остальное? — спросил Джеффри.

— Разумеется. А ты и развесил уши, как дурак.

— С твоей точки зрения, я действительно дурак. Я ведь никогда не имел дело с гангстерами. С чего бы мне вдруг усомниться в твоих словах? Ничего, до меня уже дошло, какой ты негодяй.

— Чем быстрей ты это поймешь, тем лучше. Тогда ты будешь выполнять мои приказания.

— Неужели вам чужды все человеческие чувства? — спросила Памела.

— Все до единого. Мне совершенно безразлично, доживете вы до утра или нет. Меня заботит только собственное спасение. Я бы вас хоть сейчас застрелил, но мне это невыгодно. Я нуждаюсь в вашей помощи. Если вы меня переправите в Голландию, может быть, я вас и не убью. Это зависит от того, как вы себя будете вести. Будете стараться, возможно, и останетесь живы. Человеку достаточно малейшего проблеска надежды. Ну, а если вам наплевать на пряник, есть же еще и кнут. Я сумею заставить вас повиноваться. Я же был в немецком концлагере…

— А я, дурак, еще поверил твоим россказням, — сказал Джеффри, — жалел тебя.

— Да уж, нашел кого жалеть. Даже смешно.

— Значит, ты и про лагерь лгал?

— Не совсем. Я действительно был в лагере, но не заключенным. Я работал, на СС. У них был иностранный отряд, и я в него вступил.

— Да ты, я вижу, махровый преступник, — сказал Джеффри и подумал: «Слава богу, что отец об этом не узнал!»

— Мне совсем не улыбалось провести несколько лет на положении заключенного. Куда лучше стать надзирателем. В общем-то, я не жалею о своем решении. Красивая форма, хорошая еда, положение, приятели. В лагере мне жилось совсем неплохо. То есть сначала мне там совсем не нравилось. Я имею в виду мои обязанности. Ты же помнишь, Джеффри, какой я был до войны — чтил все запреты и правила. То, что я там увидел, поначалу показалось мне ужасным, меня просто наизнанку выворачивало. Я ведь был щепетильным человеком. Меня мучила совесть.

— Трудно поверить, — ввернул Джеффри.

— Ты бы поверил, если бы знал, что я имею в виду. Да, у меня была совесть, но у меня еще была жизнь, с которой мне не хотелось расставаться. Поначалу я попал в очень плохой лагерь. То, что я тебе о нем рассказывал, все правда. Я видел, как там обращались с людьми. Мне казалось, что я не вынесу такого. И я решил спастись единственным доступным мне способом. Ну а после того, как ты принял такое решение, дальше катишься вниз без задержки. Сначала тебя потрясают зверства и издевательства над людьми. Тебе кажется, что ты попал в общество дьяволов. Думаешь, что, пожалуй, было бы лучше умереть. Тебе все еще жалко людей. Потом начинаешь думать, что могло бы быть хуже. В конце концов, именно у тебя достаточно еды и именно тебе не больно. И ты не один такой. С тобой рядом другие парни, во внеслужебное время они совсем неплохие ребята. Они просто выполняют приказы. Свалить вину на других очень легко. Постепенно перестаешь ужасаться тому, что ты делаешь: Уходит чувство новизны. И вот уже ты спокойно смотришь на то, как вешают мужчин, насилуют женщин, избивают детей. «Пускай себе орут, — говоришь себе, — мне-то что?» Чувство вины пропадает — ты уже столько раз это видел и сам все это делал. Потом даже начинаешь получать удовольствие. В душе мы все садисты. Но скоро и это проходит. Под конец чужие страдания тебя уже не возбуждают. Уже не придумываешь новые способы пыток. Убийство становится каждодневной работой. Все равно, что бить мух. Я ничуть не преувеличиваю.

— Раз вы так много об этом говорите, значит, не так уж вам все безразлично, — заметила Памела. — Вы знаете, что совершали чудовищные преступления.

— Вы меня не поняли, — сказал Кросс. — Я вовсе не пытаюсь заинтересовать вас психопатической личностью. Я просто хочу вас убедить, что со мной не стоит шутить. Я знавал горячие головы, что бросались на пистолет. Вот и Джеффри такой. А я стараюсь довести до его сознания, что этого делать не надо. Давайте я вам расскажу про свой последний день в Клоге — так назывался наш лагерь. Это было перед самым приходом русских. Орудийный огонь уже подступил совсем близко. Комендант получил приказ уничтожить перед отступлением все, чтобы от лагеря и следа не осталось. Значит, уничтожить и заключенных. Знаете, что мы сделали? Мы заставили их спилить высокие сосны и уложить бревна на землю в поленницу. Когда получился довольно высокий помост, мы велели им ложиться сверху, тесно друг к другу, как сардины в банке, и всех их перестреляли. Мужчин, женщин, детей — без разбору. Потом на трупы положили еще ряд бревен, и так далее. Слой дерева, слой мяса.

Кросс ухмыльнулся.

— Ну как, нравится вам моя вечерняя сказка?

— Дьявол — вот ты кто, — сквозь зубы проговорил Джеффри.

— Совершенно верно. И не забывай про это. Конечно, не все заключенные были мертвы. Их было слишком много, несколько сотен. Мы расстреливали их в спешке. Когда всех сложили в поленницы, мы полили сверху бензином и подожгли. Посмотрели бы вы, как они горели, — потрясающее зрелище. Такое всю жизнь не забудешь. Я стоял с другими эсэсовцами вокруг костра. Время от времени с краю выползало нечто, что раньше было человеком: с краю никогда хорошо не горит, наверно, тяга плохая. Так или иначе, эти страшилища выползали с жуткими воплями, у некоторых вместо ног и рук были обугленные головешки. Извиваясь, они отползали в траву, и там мы их приканчивали.

Он замолчал, и в каюте опять наступила мертвая тишина. Лицо Памелы было искажено ужасом и отвращением, но она не издала ни звука.

— Вижу, что я вас заинтересовал. Вот такой у меня жизненный опыт. Так что убийство твоего отца, Джеффри, было для меня пустяковиной. К тому же мне обязательно нужно было получить наследство побыстрее. Я боялся, что меня настигнет мое прошлое. Когда я очнулся в английском госпитале, меня взяли в оборот ребята из госбезопасности. Они задавали чертовски неудобные вопросы. Но я сочинил прекрасную легенду. У меня вообще это хорошо получается. Мои легенды звучат вполне правдоподобно, а, Джеффри? Так что мне удалось замести следы. Но я знал, что этим не кончится. Мы не сумели спрятать все концы в воду. Несколько заключенных сбежали. Они, наверно, порассказали русским всякого. И мы не успели сжечь все бумаги. В самый неподходящий момент к лагерю прорвался русский танк. Я считал, что рано или поздно русские передадут эти документы нашим, — и тогда меня ожидает виселица. Так что мне нужно было раздобыть побольше денег и уехать в страну, которая не питает особенно злых чувств к военным преступникам. Я вам не надоел?

— Продолжай, — сказал Джеффри, — кончай свою повесть. Не пойму только, к чему ты клонишь.

Кросс слегка приоткрыл дверь каюты и прислушался.

— По-моему, ветер утихает. И вода поднялась. К чему я клоню? Ты тут заявил, что не поведешь «Беглянку» в море. Значит, мне надо тебя как-то заставить. И обеспечить свою безопасность. Ты, наверное, надеешься, что в какой-то момент тебе удастся застичь меня врасплох. У тебя небось руки чешутся схватить меня за горло. Или ты, может, собираешься позвать на помощь полицейский катер, окликнуть какой-нибудь буксир, как-нибудь повредить яхту или столкнуть меня за борт в открытом море. Так вот, я приму меры, чтобы ничего такого не случилось.

Джеффри сатанел, слушая этот уверенный издевательский голос.

— Вот что я собираюсь сделать, — продолжал Кросс. — Тебя, Джеффри, я вообще не собираюсь сторожить. Я буду держаться возле Памелы. Ты ведь влюблен в нее, разве не так? И она любит тебя. Вы строили красивые планы насчет будущей совместной жизни? Наверняка тебе не захочется, чтобы я причинил ей боль. Ты готов на все, чтобы ее защитить. И правильно — она этого стоит. Так вот, Памела будет моей заложницей. При первом же подозрении, что ты что-то замыслил против меня — первом! — я в нее выстрелю. Нет, я ее не убью. Я сделаю то, чему выучился в лагере. Я выстрелю так, чтобы причинить ей как можно больше боли и чтобы она как можно дольше мучилась. Мне не хочется так с ней поступать, но, если ты меня вынудишь, придется. Поймите, что я выполню свою угрозу. Ну так как?

Он навел пистолет на Памелу.

— Нет-нет, ради бога, не надо, — вскричал Джеффри. На лбу у него выступил пот.

Кросс ухмыльнулся.

— Ну вот и хорошо. Действует. Ты будешь последним дураком, если заставишь меня всадить ей пулю в живот, когда от тебя только и требуется, что отвезти меня в Голландию. Ну что, Джеффри, договорились? Первым делом я попрошу тебя ее связать. Я не могу воевать на два фронта. Где веревки, ты знаешь. Тогда можешь встать. Возьми из рундука веревку. Памела, пересядь на другую койку.

Кросс указал пистолетом, куда пересесть Памеле.

Джеффри медленно встал, кивнул Памеле.

— Придется подчиниться — выбора у нас нет.

Памела неверными шагами перешла на другую койку и бессильно опустилась на нее. Ее черные глаза были широко раскрыты от страха.

Джеффри посмотрел на нее, на Кросса, потом на разделявший их стол, измерил глазом расстояние. Если он бросится через стол, загородив ее своим телом…

— Не советую, — сказал Кросс.

— Ты просто берешь нас на пушку, — сказал Джеффри. Его взгляд был устремлен на палец, лежавший на курке. — И я скажу тебе почему. Ты не посмеешь ее застрелить. Если ты ее застрелишь, у тебя не будет заложницы и тогда я постараюсь тебя убить. Тебе придется застрелить и меня. Ну и куда ты тогда денешься? Кто поведет яхту?

— Ты все же туповат, Джеффри. Хуже, чем сейчас, мне уже не будет, даже если я лишусь твоей помощи. Мне нечего терять, и я сделаю все, чтобы заручиться твоей помощью. Если ты откажешься выполнять мои приказания, я застрелю Памелу — мне это никак не повредит. Все равно моя песенка спета. А вам есть что терять. Если ты этого не понимаешь, то ты просто недоумок. Я обещаю вас отпустить подобру-поздорову, когда ты меня благополучно доставишь на голландский берег. И будете себе жить-поживать. Разве игра не стоит свеч? Тебе не хочется поскорей пуститься в путь?

— Да разве твоим обещаниям можно верить?

— Ну подумай сам, милейший. Если я уже буду в Голландии, зачем мне вас убивать? Что мне от этого прибавится? Никаких секретных сведений, которые бы мне угрожали, у вас нет. Здешняя полиция повесит меня и без вашей помощи. Впрочем, как хочешь. Поговорили, и хватит. Будешь ее связывать или нет? Считаю до трех, а затем… Раз!

— Стой, — закричал Джеффри. — Ладно, будь по-твоему.

— Я так и думал. Ну, принимайся за дело. Да, смотри, свяжи ее покрепче.

Джеффри принес моток веревки и принялся связывать Памеле руки.

— Не волнуйся, — сказала она. — Потерплю.

Джеффри связал ей ноги.

— Я что-нибудь придумаю, — шепнул он ей.

— Если вы шепчете друг другу любовные пустячки, то с ними можно подождать, — одернул их Кросс. — А если вы что-то против меня замышляете, то вам известно, какие будут последствия. Надеюсь, что ты вяжешь прочные морские узлы, Джеффри. Обмотай ее веревкой, чтобы она не могла шевелить руками. Да потуже!

— Она не сможет дышать, — проговорил Джеффри охрипшим голосом.

— Сможет-сможет! Подумаешь, небольшое неудобство! Во имя вашего же счастья. Дня через два вы будете смеяться, вспоминая эту историю. Теперь уж я буду печься о ее благополучии. Мы станем неразлучными друзьями.

Джеффри угрожающе выпрямился.

— В чем дело? — насмешливо спросил Кросс. — Что еще придумал? Не беспокойся — на ее честь я не покушаюсь. Не до того. Теперь надо вам поудобнее устроиться. Обойди стол, Джеффри. Стой! — Кросс окинул взглядом каюту. — Сначала я перейду к Памеле. Ну вот, теперь иди. Я уперся дулом как раз в нужное место. Запомни, это последнее предупреждение. Ты можешь свободно передвигаться по яхте. В каюту не заходи. Если что будет нужно, крикни. Твое дело — привести яхту в Голландию. При первом же подозрении я стреляю и ты будешь слушать, как твоя возлюбленная верещит от боли. Запомни, при первом подозрении! И не вздумай спустить бензин или что-нибудь в этом роде — я проверял уровень. Если бензин кончится прежде, чем мы достигнем Голландии, я стреляю. И не буду слушать никаких оправданий. У тебя всего одна надежда: быстро добраться до голландского берега. Мне терять нечего.

— Все понятно, — сказал Джеффри. — Хитер же ты, Артур. Если бы мне сказали, что ты сумеешь заставить меня связать Памелу…

— Мы заставляли заключенных делать и не такое. Как-нибудь я тебе расскажу.

Уходя из каюты, Джеффри оглянулся.

— Терпимо, Памела? — спросил он.

— Страшный сон, — отозвалась Памела. — Я стараюсь не думать.

— Вот и правильно, — заметил Кросс. — Давай, Джеффри, пора сниматься с якоря.

Джеффри включил бортовые огни, нажал на стартер. Моторы загудели, и он прогнал их на малых оборотах. Проверил, сколько в баке бензина. Пожалуй, хватит. Много уйдет при выходе из Эстуария в штормовое море, но, когда они лягут на курс, ветер будет попутный.

Он включил лампу над компасом.

— Мне надо проложить курс! — крикнул он Кроссу. — Если я этого не сделаю сейчас, пока мы стоим в затишье, потом может не получиться.

Кросс подошел к дверям каюты.

— Сколько тебе на это надо времени?

— Минут двадцать, если ты не будешь махать у меня под носом пистолетом. Как я могу делать расчеты, когда ты стоишь у меня над душой и, того и гляди, нечаянно нажмешь на курок.

— С пистолетом у меня ничего не может случиться нечаянно. Твое дело — соблюдать договор, тогда и я сдержу слово. Поторапливайся, однако, уже десять часов.

Джеффри склонился над маленьким столиком с картой, стоявшим сбоку от штурвала. И в отсутствие Кросса ему было трудно сосредоточиться. Сначала он посмотрел таблицу приливов. Около Лондонского моста высшая точка будет в полночь. Сейчас они уже свободно пройдут шлюз полуприлива. Сила ветра примерно пять баллов. В Эстуарии ветер будет еще сильнее. Яхту будет сильно относить. До моря они дойдут часов в пять-шесть утра. Это будет самый конец отлива. После этого в течение шести часов приливная волна будет против них. Если они с ней справятся, дальше все будет проще. Джеффри разглядывал карту Эстуария, хотя знал основные протоки на память. Карта была давняя, и это грозило опасностью налететь на вновь образовавшуюся мель. Надо будет держаться фарватера.

— Где ты хочешь высадиться? — крикнул Джеффри.

— Решай сам, — отозвался Кросс. — Где-нибудь в спокойном месте, желательно с дюнами. Чтобы поблизости не было ни деревень, ни городов. Если мы высадимся в населенном месте и нас заметят, нам обоим не поздоровится.

Джеффри открыл карту голландского побережья.

— Если случится чудо, — сказал он, — и мы не перевернемся; не сядем на мель и не напоремся на мину, мы подойдем к голландскому берегу, рано утром в воскресенье. Где-то между Флашингом и Хуком.

— Не забудь, что это должен быть материк, — сказал Кросс. — Не вздумай высадить меня на остров.

— Там везде острова. Может быть, спуститься к югу? Например, к левому берегу Шельды, напротив Флашинга. Посмотри сам на карту. Я не знаю, какая там местность.

Он бросил Кроссу карманный атлас.

— Это было неосторожно с твоей стороны, — заметил Кросс. — Не забывай, что я слежу за каждым твоим движением. Ага, ясно. Судя по карте, это довольно тихое место.

— С тех пор его могли застроить. Если так, я тут не виноват. Ты сам так решил. Это тебе предстоит там скрываться от полиции, если мы туда, когда-нибудь доберемся.

— Подойдем, тогда поглядим.

Джеффри взял в руки циркуль и опять склонился над картой.

— Надеюсь, компас не врет, — сказал он. — Его давно не проверяли.

Он молча рассчитывал возможный снос и действие прилива. Это была привычная, почти автоматическая работа, но на нее требовалось время. Наконец он бросил карандаш на стол.

— Готово. Хочешь посмотреть, как мы пойдем?

— Я все равно ничего не пойму. Это твоя забота. Я надеюсь на твою морскую выучку.

— А я надеюсь, что ты сдержишь слово. Но я тебя предупреждаю еще раз: эта поездка — просто самоубийство. Яхту будет страшно болтать и заливать водой. Мы еще не дойдем до маяка Нор, а ты уже запросишься назад.

Порыв ветра заглушил ответ Кросса. Джеффри прошел на нос и отдал швартовы. Затем быстро вернулся в рубку. Подумать только — всего несколько дней назад, они с Памелой так хорошо катались на этой яхте! Он стал разворачиваться носом против приливной волны. Через несколько минут яхта уже бежала вниз по реке. Было только половина одиннадцатого.

Глава 15

Первые мили они прошли без всяких осложнений. Джеффри приходилось все время внимательно следить за рекой, чтобы не пропустить резкие повороты. Он едва различал берега. Иногда облака на минуту разбегались и в небе появлялись звезды, но погода явно не собиралась улучшаться. Барометр резко падал. Стало так холодно, что можно было ожидать снега. «Да, — думал Джеффри, — хуже погоды для такого перехода не придумаешь». Он знал, что самое страшное в нижнем течении Темзы — северо-восточный ветер. И, похоже, именно это их и ожидает. Хоть бы одеться потеплее! Костюм и городское пальто — разве это защита от непогоды в открытом море? Тут он вспомнил, что в рундуке, который стоит в рубке, хранится непромокаемый плащ. Надев его и завязав тесемки, он почувствовал себя гораздо лучше. Пока что рулевая рубка защищала его от ветра, но ее маленький электрический стеклоочиститель наверняка перестанет работать, когда их начнут захлестывать высокие волны. Тогда придется опустить стекло и ветер со всей силой будет дуть ему в лицо.

Однако, какая бы жуткая погода их ни ждала, более жутким был этот новый Артур. Вот попали в переплет! Чем больше Джеффри старался спокойно осмыслить свое положение, тем более безнадежным и чудовищным оно ему казалось. Подумать только — идти вниз по реке к открытому морю, где бушует страшный зимний шторм.

Тем не менее, стоя за рулем, Джеффри был свободен от того напряжения, которое сковывало его в каюте. Там он был совершенно беспомощен перед Артуром, рассказывающим о себе все эти ужасы и угрожающим им пистолетом. Теперь власть на судне должна постепенно перейти к Джеффри. Нельзя управлять судном с помощью пистолета. Имея в качестве союзника плохую погоду, Джеффри сможет поступать по-своему. Артур — профессиональный убийца, но не профессиональный моряк.

В одном Джеффри был уверен: обещание Артура отпустить их живыми ничего не стоило. Он был, конечно, прав, говоря, что у английской полиции и так достаточно улик, чтобы его повесить. Но она не знает, где его искать. Ему нужно время, чтобы скрыться. Неужели же он отпустит живыми людей, которые знают, где и когда он высадился на берег? Скорее всего он убьет, их и утопит «Беглянку».

Каким-то образом надо отнять у него пистолет. Это их единственный шанс на спасение. Сделать это нелегко: Артур хитер и держится настороже, а пистолет для него такая же привычная вещь, как для других пиджак. Но он все-таки может допустить промах. Надо зорко следить за обстановкой, а она изменится еще не раз. В море всегда случается что-нибудь неожиданное. Может быть, Артур страдает морской болезнью, а их будет сильно качать. Джеффри дал себе слово, что воспользуется малейшим шансом. Что бы там ни говорил Артур, он, конечно, будет стрелять лишь в самом крайнем случае. Беда заключалась в том, что Джеффри не мог рассуждать спокойно, когда на карте стояла жизнь Памелы.

Есть ли надежда на помощь извне? Полиция уже, наверно, ищет Артура, вскоре она также примется искать пропавших Джеффри и Памелу. Утром они наверняка обнаружат, что «Беглянки» нет на приколе, и тогда на ноги будет поставлена речная полиция. Все посты будут оповещены по радио. Есть основания надеяться, что «Беглянку» заметят и опознают задолго до того, как она выйдет в открытое море. Сам факт, что маленькая яхта плывет вниз по реке в разгар шторма, привлечет к себе внимание. Их могут запросить, не нуждаются ли они в помощи. К сожалению, больше всего надо опасаться приближения полицейского катера или спасателей — тогда Артуру уже ничего не останется, как напоследок отомстить им с Памелой. Из этого опять вытекает, что главное — отнять у него пистолет.

Если бы из рубки можно было заглянуть в каюту! Пока что хуже всех Памеле. Джеффри вдруг забеспокоился, что давно не слышал из каюты ни звука, и крикнул:

— Эй, там!

Кросс осторожно приоткрыл дверь.

— В чем дело?

— Как там Памела?

— Черт, я уж было подумал, что мы идем ко дну! С Памелой все в порядке. Само собой, она не очень довольна жизнью. Говорит, что верёвки режут ей руки.

— Наверное, это на самом деле так. И зачем надо было ее связывать по рукам и ногам? Пусть бы ей было немного удобнее — чем тебе это грозит? Знаешь, если ты будешь с нами так обращаться…

Джеффри умолк, подыскивая слова.

— То что случится? — насмешливо спросил Кросс. — Ты пойдешь на риск, чтобы девчонке всадили пулю в живот только потому, что у нее затекли руки?

Джеффри попробовал другой довод:

— Послушай, Артур. У меня впереди тяжелая работа. Разве я смогу вести яхту со спокойной душой, если буду знать, что Памела там мучается? Я все время за нее беспокоюсь.

— Очень может быть, но я не собираюсь рисковать. Если тебе так хочется, я могу немного ослабить веревки.

— Конечно, хочется. И вот еще что — у нас есть какая-нибудь еда? На холоде у меня разыгрался зверский аппетит. Может, ты мне чего-нибудь принесешь?

— Пойду погляжу, что у нас есть в кладовке.

— И советую поторопиться, — добавил Джеффри. — Пока мы идем по сравнительно тихой реке, вскипятил бы чаю.

— Неплохая мысль.

— Да, чуть не забыл. Когда нас начнет сильно качать, тут же потуши обогреватель. Нам только не хватает пожара на борту. И попрячь по рундукам все, что может упасть, — позже тебе будет не до того. Когда ты встанешь за руль?

— И не собираюсь, — сказал Кросс. — Это твое дело.

Он вернулся в каюту. Памела сидела лицом к двери, опершись спиной о стенку. Вид у нее был сломленный. Связанные руки бессильно лежали перед ней на коленях, голова склонилась на грудь. Казалось, что она спит, но когда Кросс дотронулся до нее, она подняла голову.

— Капитан велел ослабить на тебе веревки, — сказал Кросс.

Он наклонился к ней и слегка ослабил ее путы. Памела вздрогнула. Прикосновение его рук вызвало у нее брезгливое чувство — как если бы по ней ползали вши.

— Так лучше?

— Немного. И вообще, это неважно.

— Хочешь сигарету?

Она покачала головой. Кросс зажег сигарету себе.

— Дела идут неплохо, — весело сказал он. — Сейчас вскипячу чаю. Тогда повеселеешь.

Памела не ответила. Она внимательно следила за ним, за каждым его движением. И не спускала глаз с пистолета. Кросс подошел к двери, запер ее изнутри и вернулся обратно с улыбкой на лице.

— Теперь можно дать пальцу передышку, — объявил он и сунул пистолет в карман пальто. Он прошел в кухонный отсек. Памела почувствовала запах метилового спирта и услышала, как зашумел примус. Ей также было слышно, как Кросс открывал и закрывал дверцы шкафчиков.

— Вообще-то этим надо было бы тебе заниматься, — сказал Кросс, выглядывая из камбуза. — Ну, да ладно, подруга, выше голову. Я стараюсь быть с тобой любезным.

— Знаю, — ответила Памела. — От этого вы еще более отвратительны.

— Ненавидишь меня?

— Ненавижу? — переспросила Памела. Ее лицо ничего не выражало. — Нет, не ненавижу. Меня мутит от омерзения. Если бы у вас было, например, шесть рук, и то вы не казались бы таким монстром.

Кросс пожал плечами.

— Какое мне дело, что ты обо мне думаешь?

Он вскрыл жестяную банку с галетами и банку колбасного фарша. Памела слышала, как закипел чайник. Кросс ушел на камбуз и заварил чай. Потом вернулся в каюту, держа в руках, кружку, над которой поднимался пар, и сандвич из двух галет с куском фарша посередине.

— Надеюсь, это подкрепит капитана, — сказал он. Он поставил кружку на пол возле двери, вынул пистолет и отпер дверь.

— Чай готов, Джеффри! — крикнул он и поставил кружку поближе к рубке. — Иди забери еду, но к каюте не приближайся. Если захочешь еще, покричи.

Попятившись, Кросс вошел в каюту, но на этот раз не стал запирать дверь.

— Ну, красотка, а тебе дать чаю? Хотя ты его не заслуживаешь.

— Я не могу пить чай со связанными руками.

— Подними личико, и я буду тебя кормить.

Памела отвернулась.

— Обойдусь так.

— Лучше поешь. А то придется долго голодать.

Памела закрыла глаза.

— Я устала. Так ослабела, что не могу пошевелиться.

— Какой же из тебя будет хирург? Красоты много, а силенок маловато. Давай сюда руки. Я тебя развяжу, чтоб ты выпила чаю, а потом свяжу снова. Смотри, веди себя хорошо.

Памела протянула вперед руки, следя за каждым его движением. Держа пистолет в одной руке, Кросс попытался развязать узлы другой, но у него ничего не получалось. Он плохо разбирался в узлах. Он потянул за какой-то конец, и вдруг кисти Памелы освободились. Она осторожно высвободила и предплечья. Кросс быстро отступил назад.

— Теперь пей чай, — сказал он.

Памела потерла ладони одна о другую, размяла пальцами красные рубцы там, где веревки стягивали ей руки, пошевелила пальцами.

— Теперь лучше, — сказала она.

Левой рукой Кросс протянул ей кружку с горячим сладким чаем и принялся пить сам, присев за стол в полуметре от Памелы.

— Неплохо, правда?

Памела кивнула.

— Хочешь чего-нибудь съесть?

Она покачала головой.

Памела допила чай и протянула кружку Кроссу.

— Попробую теперь заснуть, — сказала она.

Кросс встал, чтобы взять кружку. Резким движением Памела бросилась ему под ноги. Кросс споткнулся, взмахнул руками, пытаясь сохранить равновесие, и упал на Памелу, выпустив из рук пистолет, который отлетел в сторону.

— Джеффри, сюда! — отчаянно закричала Памела. — Быстрей!

Она попыталась удержать Кросса за ногу, но он вырвался и ринулся за пистолетом. Схватив его, он повернулся и с размаху ударил Памелу кулаком в лицо. В это мгновение в дверь ворвался Джеффри. Кросс уткнул дуло пистолета в живот Памеле.

— Застрелю! — завизжал он. — Стой, болван, а то буду стрелять.

Джеффри остановился как вкопанный в трех шагах от них. Что-то проскрежетало по днищу «Беглянки». Двигатели взревели. Памела всхлипнула.

— Ладно, — сказал Кросс. — Бунт подавлен. Иди становись за руль. Так-то вы держите слово!

Джеффри не сдвинулся с места.

— Извини, Джеффри, — проговорила Памела. — Не вышло.

— Вижу. Больше ничего такого не предпринимай. Риск слишком велик. Ты в порядке?

— Да, почти.

— Мне идти к штурвалу?

— Лучше иди.

— Да уж, лучше иди, — подхватил Кросс. Когда Джеффри вышел, он склонился над Памелой.

— А тебя, стерва, я так спутаю, что не вздохнешь. Ах, она устала, ах, она ослабела, не может рукой двинуть!

Памела глядела на него, похолодев от страха. Из разбитой губы текла струйка крови.

— Хороша!.. любо-дорого посмотреть! — сказал Кросс. — Стоило бы тебе своротить скулу.

Напрягшись изо всех сил, он поднял Памелу и взвалил ее назад на койку. Потом вдруг схватился обеими руками за вырез ее платья и разорвал его до пояса.

— Теперь по крайней мере есть на что смотреть.

Он обмотал ее веревкой — не очень ловко, зато туго.

Затем подошел к двери каюты.

— Что случилось? — крикнул он. — Почему мы стоим?

— Застряли в грязи, — отозвался Джеффри. — Я пробовал дать задний ход, но она сидит прочно. Сошла с курса, пока я бегал в каюту.

— Ничего удивительного. Ты знаешь, что с вами будет, если не сумеешь ее снять?

— Она скоро всплывет. Прилив еще не кончился, — сказал Джеффри… Он дал форсаж мотору, подождал, потом поддал опять. «Беглянка», начала медленно пятиться. Грязь отпустила ее. Весь эпизод занял не больше десяти минут.

— Надеюсь, твоя подружка поняла, что со мной шутки плохи, — сказал Кросс, — да и ты тоже. Еще секунда, и я бы выстрелил. С чего вы взяли, что можете меня провести?

— А если бы пистолет отлетел под койку? — спросил Джеффри.

— Ну что ж, попробуйте еще раз, тогда посмотрим, — ответил Кросс. Но в его голосе не было уверенности. Он действительно был на волосок от гибели. — Где мы?

— Вон впереди мост Уондсуорт.

— Что-то мы медленно ползем, — пробурчал Кросс и закрыл за собой дверь.

Они проходили через центр Лондона. В свете фонарей маячили знакомые очертания парламента. Стрелки Биг Бена показывали половину первого ночи. По пустынной набережной бежали два поздних трамвая. Прилив почти окончился: возле берегов встречное течение ослабело, и скоро вода должна была повернуть вспять. Джеффри немного сбавил газ — им уже не надо было идти против течения. Вода поднялась почти до уровня набережной. Ее поверхность вскипала волнами. Свирепые порывы ветра срывали верхушки волн и бросали их в ветровое стекло рубки. «Беглянку» начинало качать, ее палуба блестела от воды.

Когда они проходили мимо входа в лондонские доки, Джеффри увидел впереди зеленый огонек, потом красный и зеленый, потом опять зеленый. Навстречу им шло какое-то судно. Он резко взял лево руля и немного сбавил скорость.

— Ну что еще? — спросил Кросс, высовывая голову из каюты.

— По-моему, полицейский катер, — ответил Джеффри, вглядываясь в темноту. Кросс насторожился.

— Смотри, Джеффри! — сказал он.

Описав широкий полукруг, катер приблизился к «Беглянке». Это действительно был полицейский катер. Джеффри узнал его по низкой осадке. Кросс занял позицию в дверях каюты, откуда он мог и застрелить Памелу, и отстреливаться от полиции.

Прожектор катера скользнул по борту «Беглянки» и погас, от чего ночь стала еще чернее. С мостика катера раздался усиленный мегафоном голос:

— Эй, на «Беглянке»! Все в порядке?

— Спасибо, все в порядке! — прокричал в мегафон Джеффри.

— Куда идете?

— В Хоулхейвен.

— Там будь здоров задувает. Идите, если приспичило! Доброй ночи!

— Доброй ночи.

Катер исчез в темноте.

— Молодец, — сказал Кросс. — Славные ребята эти полицейские — без нужды к людям не лезут.

— Видимо, тебя еще не ищут, — отозвался Джеффри.

— Еще нет. Мы вовремя удрали. Почему ты сказал, что мы идем в Хоулхейвен?

— А что мне надо было сказать — в Голландию? Они бы пошли на абордаж, захватив запас смирительных рубашек. Хоулхейвен — самый крайний пункт на реке, куда в такую ночь может направляться еще не спятивший яхтсмен. Он хорошо защищен с северо-востока. Может, мы еще туда зайдем.

— Нет, не зайдем, — отрезал Кросс.

— Ты просто не знаешь, что у тебя впереди, — сказал Джеффри.

— Зато я знаю, что у меня позади.

— Как там Памела?

— По-моему, задремала. Эта драка ей недешево обошлась, но кто же виноват? Она сама ее затеяла.

— Послушай, а что ты собираешься делать, когда доберешься до Голландии?

— Это уж моя забота.

— Не только. Как я тебя буду переправлять на берег?

— В зависимости от того, где мы окажемся. Если берег будет пустынный и ветер утихнет, я сяду в ялик и доберусь сам. На месте решим.

— А почему обязательно в Голландию? Туда же чертовски далеко. Почему не во Францию или в Бельгию? Мы бы выгадали несколько часов, и можно было бы идти вдоль берега. У нас куда больше шансов добраться до Кале, чем до Шельды.

— Нет уж, — сказал Кросс. — Я хочу уйти как можно дальше на восток. Переберусь в Германию. Там можно затеряться. Кстати, у тебя есть деньги?

— Фунтов пять.

— Отдай их мне. Хотя надолго этого, конечно, не хватит.

— Тебя самого надолго не хватит. Пока тебе везло, но не вечно же это будет продолжаться. Скорее всего завтра мы все утонем. Мне и сейчас-то едва удается держать яхту по курсу.

— Тонуть мне не хочется, — сказал Кросс, — но это еще не самая худшая смерть, видывал я и похуже. Например, от пули в живот. Когда мы войдем в Эстуарий?

— Наверное, перед рассветом. Не волнуйся, заметишь. Особенно если страдаешь от морской болезни.

— Нет, не страдаю, — отозвался Кросс. — Во всяком случае, самолет я переношу вполне прилично. Так что, если рассчитываешь оглушить меня, когда я буду блевать через борт, оставь свои надежды.

— Посмотрим, — зловеще сказал Джеффри.

Они довольно резво пробежали до Вулиджа, но, когда река повернула на северо-восток, ветер с полной силой ударил «Беглянке» в лоб. До моря еще оставалось много миль, но обстановка уже становилась угрожающей. Небо было затянуто тучами, и на углах ветрового стекла осели кристаллики сухого снега. Ветер дул против течения. Начался отлив. «Беглянку» страшно швыряло: скрипели шпангоуты, и винты часто крутились в воздухе. Это было хуже, чем мерная бортовая или килевая качка в открытом море: здесь встрепанные волны бросались на яхту со всех сторон, как свора собак. Джеффри слышал, как в каюте что-то с грохотов упало и каталось по полу, хотя он предупредил Кросса, чтобы тот все попрятал в рундуки.

Джеффри становилось ясно, что они никогда не доберутся до Голландии, по крайней мере, пока не утихнет шторм. Его собственные силы иссякнут гораздо раньше. Перед яхтой и человеком стояла непосильная задача. В Эстуарии «Беглянка», может быть, и уцелеет, пока ее хоть сколько-нибудь будут прикрывать берега. Может быть, после того, как их как следует потреплет, Артур согласится, что надо укрыться и переждать шторм. Часа через два он перестанет ершиться.

Как бы отнять у Артура пистолет? Эта мысль сверлила Джеффри мозг. Если бы в тот момент, когда Памела сделала ту отчаянную попытку, он был в каюте, а не на палубе, они уже были бы в безопасности и плыли бы обратно домой.

Нужен внезапный шок — что-нибудь такое, что выбьет Артура из колеи хотя бы на несколько секунд, чтобы Джеффри успел броситься на него и вырвать пистолет. Вот если бы яхта вдруг села на мель…

В голове Джеффри зарождался план. Он знал, что рискует многим. Нужно придумать, как оградить себя и Памелу от мести Артура. На пути будет достаточно отмелей, но ему нужна такая, которая стоит крутым откосом, чтобы он мог бросить на нее «Беглянку», как лошадь на барьер. Тут уж Артура встряхнет до самых печенок.

Это, конечно, надо будет сделать на самой низшей точке отлива. В другое время «Беглянка» со своей мелкой осадкой проскочит, не задев дна. Низшая точка отлива за Нором наступит через три или четыре часа — он не успеет. Придется отложить операцию на двенадцать часов — на вторую половину дня.

Надо будет посадить «Беглянку» на мель, когда отлив еще не кончится. Иначе прилив снимет ее с мели с пробоиной в днище и она может затонуть. Тогда им всем придет конец.

А если он удачно выберет время, дно отмели вскоре обнажится, и у них будет час-другой, чтобы решить, что делать дальше. Когда начнется прилив, яхта скорее всего разломится пополам. Велика ли надежда, что их быстро спасут? И смогут ли их спасти в такой шторм? Спасатели будут подвергать себя смертельной опасности.

Джеффри посмотрел на барометр. Уровень поднялся на одну десятую. Это немного, но дает основание надеяться на улучшение погоды. Во всяком случае, ухудшения не будет. Если ветер начнет стихать, то постепенно будет успокаиваться и море.

Джеффри склонился над картой Эстуария. Напрягая память, он пытался вспомнить полузабытый очертания берегов и опознавательные знаки различных отмелей. Он перелистал таблицу приливов и отливов, отмечая, когда и где вода доходит до низшего уровня. Чтобы его сумасбродный план удался, нужно выбрать подходящую отмель и точно наметить время. Он должен знать, какая под ним будет глубина и на сколько времени отмель обнажится от воды.

Джеффри всматривался в карту. И вдруг его осенило.

Он почувствовал прилив уверенности. Впервые с начала этого сумасшедшего путешествия забрезжила реальная надежда. Через несколько секунд план полностью сформировался у него в голове. Он наметил место — коса Гёрдлер. Он постарается оказаться там в пять часов пополудни: у него для этого в запасе шестнадцать часов. Времени более чем достаточно, придется немного поволынить в Эстуарии. Останется только молить бога, чтобы помощь не пришла слишком поздно.

Глава 16

Всю ночь «Беглянка» шла с отливом вниз по Темзе. Памела, истратив все силы на свою героическую попытку обезвредить Кросса, забылась неспокойным сном. Кросс сидел на противоположной от нее скамье, положив руку с пистолетом на колено и почти полностью отключив сознание. Он устал думать, но не мог позволить себе заснуть. В два часа ночи он запер изнутри дверь каюты, не забывая, что замок на двери — ненадежная защита и что нужно быть начеку.

Джеффри с нетерпением ждал рассвета, по крайней мере, ему легче будет сориентироваться. Сейчас, во время отлива, было особенно важно держаться подальше от отмелей, где цепкая, как замазка, грязь ухватит и затянет любое судно, которое посмеет отклониться от фарватера. Один раз Джеффри почувствовал, что киль «Беглянки» зацепил за дно, но судно только на секунду замедлило ход — он успел резко свернуть на глубину.

Они плыли уже в низовье Темзы, и освещенные буйки помогали ему держаться в фарватере. Зато на берегу уже почти не было строений, которые прикрывали бы яхту от ветра. По обоим берегам на многие мили простирались болота. Джеффри приходилось напрягать силы, чтобы не давать яхте рыскать под непрерывными ударами ветра.

Небо медленно светлело. «Беглянка» прошла мимо Хоулхейвена.

Скоро они выйдут в открытое море. «Беглянка» начинала зарываться носом, соскальзывая с крутых волн, и Джеффри, чтобы сохранить равновесие, приходилось изо всех сил упираться ногами и руками. Над яхтой висела соленая пыль, с плаща у него лилась вода. Время от времени, когда «Беглянка» круто ныряла вниз, рубку захлестывало волной и потоки ледяной воды вливалась через опущенное ветровое стекло. Джеффри весь застыл, руки едва ему повиновались.

Темнота скрадывала волны, а ветер все время норовил развернуть «Беглянку» боком к течению. Однако серьезная опасность ей пока не угрожала — моторы стучали ровно и их мощность далеко не была исчерпана.

Яхта шла отлично. Конечно, ее качало: подбрасывало кверху и швыряло вниз, кренило вправо и влево. Но у нее была прекрасная плавучесть, и она легко выравнивалась. Но пока ее еще защищали берега. В открытом море будет намного труднее.

Когда стало совсем светло, в двери каюты заскрежетал ключ и Кросс вышел на палубу. Вид у него был измученный: жидкие волосы спутаны, лицо бледное до синевы, под глазами темные круги. Казалось, его можно было бы перекинуть за борт одним щелчком. Но он по-прежнему сжимал в руке пистолет. Едва он переступил порог каюты, как «Беглянка» зарылась в воду носом. Волна обрушилась на палубу, пенясь, растеклась по крыше каюты и окатила Кросса.

Цепляясь за дверь, мокрый с головы до ног, он спросил:

— Где мы? Как идут дела?

— Отлично, — отозвался Джеффри. — Ну как, понравился душ? Это еще только цветочки. Завтрак готов?

— При такой качке я не смогу разжечь примус. Если хочешь, сделаю сандвичи с колбасным фаршем.

— Конечно, хочу! Ты думаешь, я могу стоять за рулем на пустой желудок? Как Памела?

— Пока в порядке.

Кросс окинул взглядом бушующее море.

— Неужели вправду будет еще хуже?

— Значительно хуже, — весело ответил Джеффри. — Вот выйдем в открытое море… Сейчас нас защищает от ветра Маплинз. А там нас будут накрывать огромные волны. Может, повернем назад?

— Нет, — сказал Кросс.

— Тогда готовь быстрее завтрак. Черт возьми, из тебя даже толковый стюард не получился. Если бы ты раньше поднялся, у нас бы уже был горячий чай.

— Уж не думаешь ли ты, что я спал? — сказал Кросс и ушел в каюту, оставив дверь открытой.

Джеффри взглянул на часы и сбавил обороты. Ему нужен был запас хода, чтобы не давать яхте вертеться, но он и не хотел идти слишком быстро. Надо было как-то убить несколько часов.

Волны становились все выше и круче. Какого черта Артур не несет еду? Конечно, если Артур потеряет сознание, всем их бедам наступит конец. Надо бы посмотреть, что он там делает. Но Джеффри не мог оставить руль. По мере того как нарастала опасность со стороны моря, опасность со стороны Артура как-то блекла. Катастрофа может произойти в любую минуту: очередной вал может залить машину и тогда переполненной водой скорлупке останется только тихо опуститься на дно. Джеффри зорко следил за каждой волной.

Как он и ожидал, небо очистилось от туч, но солнечный свет был обманчив. Сухой и холодный ветер с той же силой дул с северо-востока. Один раз в нос «Беглянке» слева одновременно ударили высокая волна и сильный порыв ветра и она так накренилась, что чуть не зачерпнула подветренным бортом воду. Однако в следующую секунду выпрямилась. Джеффри вознес молчаливое благодарение отцу за свинцовый киль и груз балласта в центре трюма. Прибавив обороты, он опять развернул яхту носом против течения.

Вдруг у него замерло сердце. На них надвигалась зеленая гора. Ее гребень, пенясь, закручивался вниз. Джеффри напрягся в ожидании удара. Что-то будет?! «Беглянка» храбро принялась карабкаться на волну, впечатление было такое, словно они поднимаются на лифте, но не успела вовремя дойти до верхушки. Гребень волны с грохотом обрушился на крышу каюты. Джеффри вцепился в руль — больше ему ничего не оставалось делать. Яхта круто неслась вниз. Джеффри почувствовал, что погружается в воду. На него навалилась огромная тяжесть. Ему казалось, что яхту разносит на куски, что у него сейчас оторвутся руки. Он захлебывался. И вдруг все это кончилось, и он опять увидел солнце. Под ногами крутилась пена. Рулевой рубки не было. Снесло все: деревянные части, металл и стекло. Осколком стекла ему порезало щеку, и из раны на плащ капала кровь. Однако «Беглянка» держалась на плаву, и — о чудо! — машины продолжали работать.

Кросс опять показался в дверях каюты. Впервые в жизни Джеффри видел на его лице страх.

— В каюте полно воды, — сказал он.

— А ты что думал? — заорал Джеффри. — Ничего, насос выкачает. Где завтрак?

— Ты действительно хочешь есть?

— Конечно, я хочу есть, дубина!

Кросс исчез в каюте и через секунду, шатаясь, появился на палубе с двумя сандвичами в руках.

— Подай сюда, — приказал Джеффри, надеясь, что у Кросса от шока ослабла бдительность. — Я не могу отпустить руль.

Одним глазом он следил за волнами, другим — за Артуром.

— Не выйдет, — отрезал Кросс. — Лови!

Он бросил Джеффри сандвичи.

— Ты, видно, считаешь, что я совсем перестал соображать?

— Вид у тебя достаточно ошалелый, — ответил Джеффри. — А Памела что-нибудь ела?

— Не хочет. Господи, посмотри, какая идет волна!

Волна была еще выше, чем предыдущая. Кросс нырнул обратно в каюту. Джеффри поддал газу, и «Беглянка» по диагонали взбежала на зеленый холм. Потом он развернул яхту перпендикулярно волне и присел за переборкой. Яхта поднималась все выше. Вот ее накрыло волной. Джеффри показалось, что его смыло за борт, но когда волна прошла, он обнаружил, что все еще держится за штурвал. Он поставил яхту на курс и огляделся. Шлюпку смыло с крыши каюты. Подпорки, которые ее держали, были на месте, но трос лопнул, как бечевка. Шлюпка исчезла, и найти ее не было ни малейшей возможности.

— Артур! — крикнул Джеффри.

Кросс выглянул из каюты.

— Что?

— Шлюпку унесло волной. Видимо, тебе придется добираться до берега вплавь, если мы когда-нибудь увидим берег.

Кросс тупо посмотрел на крышу каюты, потом перевел взгляд на Джеффри.

— Я тут ни при чём, — сказал Джеффри. — Рука провидения. Видно, тебя все-таки поймают.

Кросс выругался и пошел в каюту.

Корма «Беглянки» то и дело задиралась вверх, и винты, жужжа, крутились в воздухе. «Сколько еще таких ударов способна она выдержать? — подумал Джеффри. — Надо дать ей передышку». При встречном ветре и приливной волне яхта делает не больше четырех узлов. Но все же они неуклонно приближаются к маяку Ред-сенд-тауер, и подходит время приступать к выполнению первой части плана. Джеффри стал понемногу забирать вправо. Тут было мельче, но для «Беглянки» глубины хватало, тем более что прилив продолжался. Если он выйдет к югу от Ред-сенд-тауер, их немного прикроет берег. На мелком месте море более бурное, но волны не такие высокие, Их будет захлестывать, но опасности для судна будет меньше. Выбрав подходящий момент, Джеффри открыл кожух машины и принялся выламывать трубку, по которой топливо поступало в левый мотор. Наконец что-то треснуло у него под руками, потекло масло. Джеффри выключил машину и закричал: «Артур!» Потом пробрался к баку и перекрыл подачу горючего.

Появился Кросс.

— Ну что еще?

— Лопнула топливная трубка. Надо ее чинить. Я попытаюсь встать на якорь.

«Беглянка» беспомощно болталась на волнах, ее развернуло бортом к течению и быстро сносило приливом. Джеффри забрался на крышу каюты к лебедке, выбросил якорь и вытравил сорок саженей цепи. «Цепь прочная, — подумал он, — должна выдержать». Держась за лебедку, он следил, как яхта разворачивалась носом против течения. Так-то лучше. Пока ветер и прилив идут с одной стороны, «Беглянке» ничего особенно не угрожает.

Джеффри спустился на палубу и замерил лотом глубину. Около четырех саженей, и якорь вроде бы не тащит по дну. Для этого он и выпустил так много метров цепи. Их будет страшно болтать; и они зачерпнут много воды. Но дела могли бы быть и хуже; все же светит солнце, и ветер как будто ослабевает.

Джеффри постучал в дверь каюты.

— Мне надо войти! — крикнул он.

— Зачем?

— А ты думаешь, я смогу заварить трубку на палубе?

— Ладно, входи, — сказал Кросс. — Но не вздумай что-нибудь выкинуть.

Джеффри вошел в каюту — впервые за одиннадцать часов. Внутри было тепло и душно. Вдруг его охватило изнеможение.

Плечи так болели, будто его только что сняли с дыбы.

— Ты это, случайно, не нарочно подстроил? — спросил Кросс из дальнего конца каюты. — Не надейся, ничего у тебя не выйдет. Пистолет я держу сухим, и, каким бы путем мы ни отправились в ад — твоим или моим, — выстрелить я всегда успею.

Его глаза лихорадочно блестели, он был похож на мокрое чучело, но рука оставалась твердой, и воля не была сломлена.

— Если я не сумею сварить трубку, то пистолет тебе не понадобится, — сказал Джеффри. — Как дела, Памела?

Она слабо улыбнулась.

— Надеюсь, это когда-нибудь кончится. Пока лежу, терпимо. А ты, наверное, совсем измотался?

— Вовсе нет, я себя чувствую как рыба в воде, — с напускной бодростью ответил Джеффри. — Голова болит?

— Да, очень. Что-то мне разонравились морские прогулки.

— Держись, — сказал Джеффри. — Барометр поднимается. Может, вскипятить чаю, Артур? Я падаю с ног. И Памела еле жива.

— Какое мне дело до ее здоровья? У нас нет времени. Через час-другой нас, может быть, начнут искать. Я не желаю сидеть тут на привязи. Давай-ка занимайся трубкой!

Джеффри опустился на скамью напротив Памелы. Ему надо было убить четыре часа.

— Я свалюсь, если чего-нибудь не поем. Решай сам, Артур. Может быть, к утру мы будем у берегов Голландии. Пока тебе везет. Но я не перпетуум-мобиле. Если хочешь, чтобы я починил мотор, а потом вел судно, дай мне отдохнуть.

— Отдыхай, черт с тобой, — сказал Кросс и сел рядом с Памелой. — Иди на камбуз и сиди там. Даю тебе на завтрак пятнадцать минут. Но ко мне не приближайся и, если тебя качнет, падай в другую сторону. У меня и так уже палец свербит.

Джеффри боком протиснулся в кухонный отсек и принялся разводить примус. Он был подвешен к потолку и оставался в горизонтальном положении, как бы волны ни бросали судно.

— У чайника отвалился носик, — объявил Джеффри.

— Удивительно, что всю каюту разломало в щепки, — сказал Кросс. — Это все последний вал наделал.

— Тогда я заварю чай в банке.

Кросс явно нервничал.

— Побыстрей, отсюда выметайся, — сказал он. — Что ты там еще надумал стряпать?

— Подогреваю пару банок с супом, — жизнерадостно отозвался Джеффри. — Если в него накрошить колбасного фарша, получится отличная еда. Хочешь?

— Нет! Кончай возню!

Джеффри заварил чай и добавил туда сгущенного молока «Беглянка» ныряла носом, перекатывалась с боку на бок, дергала за якорную цепь. В таких условиях каждое движение стоило усилия, но Джеффри некуда было спешить. На полу каюте плескалась вода. При выключенных моторах насос не работал.

— Непонятно только, как я все это вам принесу, — сказал Джеффри. — Будешь пить чай, Памела?

— Нет, Джеффри, спасибо. Честное слово, мне ничего не хочется.

— Артур?

— Не надо. Сиди ешь там. Да наедайся надолго — неизвестно, когда еще придется.

— Ничего себе условия груда на этой посудине, — проворчал Джеффри, уписывая похлебку. — Вкусно, Артур советую попробовать. Наваристый получился супчик.

— Я сказал — нет, и отвяжись!

— А вроде ты говорил, что не страдаешь морской болезнью?

— Видишь, держусь на ногах. Мне просто не хочется есть. И вообще твое время истекло.

— Странное дело, — сказал Джеффри, — у нас на яхте по сути дела, нет капитана. В море так не положено. То ты выполняешь мои приказания, то я выполняю твои.

— Верно, ответил Кросс.

— Потому-то все и идет вверх тормашками.

Джеффри доел похлебку.

— Ну, ладно, стало полегче. Теперь надо найти инструменты. Они в рундуке у тебя под скамейкой, Артур. Мне нужны те, что завернуты в брезент.

— Заходи по другую сторону стола, — сказал Кросс, — я тебе их переброшу.

— Дай только погляжу, что делается снаружи.

Памела лежала с закрытыми глазами, и дуло пистолета упиралось ей в бок. Нет, бросаться на Кросса слишком опасно. Джеффри обошел стол и вышел на палубу.

Он еще раз замерял глубину и убедился, что якорь держит крепко. Затем он взглянул на горизонт. Там виднелось несколько дымков, но хорошо было видно только одно судно — большой грузовой пароход, пробиравшийся по глубокой протоке с другой стороны косы. На нем, может быть, и заметили «Беглянку», но не окликнули и вообще не проявили к ней никакого интереса. Да и не дай бог, чтобы кто-нибудь предложил им помощь, — это погубит все дело.

Джеффри вернулся в каюту и принялся за починку трубки. Он ее основательно покорежил. Прежде чем взяться за работу, он показал трубку Кроссу. Тот только хмыкнул.

— Разогрел бы паяльник, — предложил ему Джеффри. — Тогда мне не придется опять пролезать вокруг стола. Я не потушил примус.

— Сам грей, — буркнул Кросс.

Джеффри пожал плечами и стал осторожно пробираться на камбуз. «Памела вроде бы задремала. Пусть спит, что ей еще остается делать?» — подумал он. Кросс тоже, казалось, впал в летаргию, но Джеффри не надеялся, что тот заснет. При малейшем резком движении Джеффри пальцы Кросса судорожно сжимались на рукоятке пистолета. Джеффри стал задумчиво греть паяльник в пламени примуса.

— У тебя не затек палец на спусковом крючке? — крикнул он из камбуза Кроссу.

— Не затек, — ответил Кросс. — К твоему сведению, я слежу за каждым твоим движением. Если ты строишь планы насчет паяльника, советую тебе про них забыть.

— Все равно ты сломаешься раньше меня, — сказал Джеффри. — Сколько, по-твоему, можно не спать и быть начеку в такой шторм без еды и отдыха? Лучше признай себя побежденным.

— И отправляйся на виселицу? Нет уж. Пока живу, надеюсь. Ты сам сказал, что мы завтра будем в Голландии. Мне приходилось бывать и не в таких переделках. Война научила меня многому.

— Война сделала из тебя законченного негодяя.

— Но зато я не забыл, как наслаждаться радостями жизни.

— Ну и как, наслаждаешься?

— Это — плата за будущее. Дороговато, но жизнь этого стоит. Я никогда не сдаюсь.

— Гитлер говорил что-то в этом роде. Ты на него даже внешне похож. Оба подонки.

Джеффри работал не торопясь. Зачистил сломанный конец трубки, покрыл его флюкситом и наложил припой. Подождал, пока он затвердеет. Потом пошел на палубу вставлять трубку на место. Провозился с ней добрых десять минут. Наконец Кросс, не выдержав, сердито закричал:

— Скоро ты там?

— Заканчиваю! — отозвался Джеффри, но вернулся в кабину только через пять минут.

— Чертова трубка отвалилась, — объявил он. — Меня здорово качнуло, и я схватился за нее. Теперь надо делать все сначала. Ты когда-нибудь пробовал паять?

— Да, пробовал. И мне никогда не приходилось паять одно и то же место дважды.

— Но тебе, наверное, и не приходилось паять в такую качку.

— Ты слишком много болтаешь. Чего ты лезешь ко мне с разговорами? Нам не о чем разговаривать. Кончай работу и убирайся отсюда подобру-поздорову. Мы бы сейчас плыли с ветерком.

— Ничего подобного. Ты и не представляешь, что делается в море.

— Ветер утихает.

— Да, но море начнет успокаиваться только к вечеру.

Джеффри опять спаивал трубку.

— Ну, пожалуй, будет держаться.

— Много извели топлива? — вдруг спросил Кросс.

— Не очень. Хватит доплыть туда и обратно.

Кросс ничего не сказал, и лицо его было непроницаемо.

Как бы в напоминание о том, что погода — вещь серьезная, яхту вдруг захлестнула волна и вода залила пол каюты на добрых полфута.

— Надо откачать воду, — сказал Джеффри. — Может, ты этим займешься, Артур? Прекрасная мысль, между прочим. Ты откачивай воду, а я посижу с Памелой. Не согласен? Ну, как хочешь.

Джеффри вышел из каюты, сел на нижнюю ступеньку трапа и принялся качать помпу. Он качал минут пятнадцать, потом крикнул:

— Ну как, лучше?

— Да, осталось совсем мало.

— Покачаю еще немного.

Джеффри качал не торопясь, глядя на горизонт. Ветер совсем почти стих — просто зефир по сравнению с тем, что было. Солнце уже грело весьма ощутимо. Собственно говоря, сидеть на солнышке и качать помпу было довольно приятное занятие. Джеффри взглянул на часы.

«Ну вот, проволынил два часа, — подумал он. — В конце концов, я не на сдельной оплате».

— Воды почти не осталось! — крикнул Кросс.

— Поехали!

Джеффри зашел в каюту забрать починенную трубку.

— Почему бы тебе не прогуляться по палубе, Артур? — спросил он. — Тебе это будет полезно — мозги проветришь.

— Меня всегда воротило от твоих шуточек, — ответил Кросс. — С каким удовольствием я всадил бы в тебя пулю!

— Я тоже не умираю от любви к тебе, — отозвался Джеффри. — Можешь не заблуждаться на этот счет. А болтаю я для поддержания бодрости духа.

Джеффри вышел из каюты, поставил трубку на место. Спаяна она была на славу — прочнее прежнего. Он подключил подачу топлива и запустил машину.

— Поднимаю якорь, — сказал он, приоткрывая дверь каюты.

— Давно пора. Ты знаешь, что мы тут проторчали больше двух часов?

— Знаю. Но местечко уютное, отдохнули, пришли в себя. Разве нет?

Джеффри прошел к лебедке и принялся вытягивать якорь. Работа была нелегкая — с востока по-прежнему один за другим шли высокие валы и «Беглянка» натягивала якорную цепь всей своей тяжестью. С напряжением проворачивая ручку лебедки, Джеффри размышлял, не попробовать ли разбить стекло верхнего люка и прыгнуть на Артура сверху. Нет, не стоит и пытаться, решил он. Все то же препятствие остается в силе — Артур успеет выстрелить в Памелу.

Якорная цепь была выбрана. Джеффри затащил якорь на палубу и хорошенько укрепил его на месте. Надо было убить еще час. Он включил мотор на малую скорость. Далеко к югу в воде виднелся высокий бакен. Джеффри наклонился к карте. Да, это бакен, отмечающий выход в море. Прилив почти достиг верхней точки, и глубина везде будет порядочная. Надо будет часок покрутиться вокруг этого бакена.

Отдохнув и поев, Джеффри чувствовал себя значительно лучше. Памела спала, так что о ней пока можно было не беспокоиться. Джеффри набил трубку — впервые после выхода из Ричмонда — и с наслаждением затянулся. «Беглянка» бежала по ветру, и ее не так сильно качало. Джеффри смотрел на догонявшие ее волны и любовался легкостью, с которой его маленькое суденышко приподнималось и пропускало их под собой.

Когда они выйдут в открытое море, их опять начнет трепать. Но шторм с каждым часом утихал, и в душе Джеффри укреплялась надежда. Несмотря на пистолет, он не хотел бы поменяться ролями с Артуром.

«Гнусная тварь», подумал он.

Но в характере Артуру не откажешь.

Глава 17

Целый час Джеффри кружил вокруг бакена. Один раз Кросс вышел на палубу и оглядел окрестности.

— Что-то мы недалеко ушли, — подозрительно сказал он. — По-моему это тот же берег, где мы стояли на якоре.

— Нет, мы оттуда далеко ушли. Очень даже далеко. На море, знаешь, глаз легко обманывается. За час мы прошли три или четыре мили.

На лице Кросса было написано сомнение, но он слишком плохо разбирался в морском деле, чтобы уличить Джеффри. Он остался бы на палубе, чтобы понаблюдать, как меняется береговая линия, но у него страшно болела голова, а при виде набегающих на яхту высоких и крутых валов ему делалось дурно. Он спустился в каюту.

Джеффри посмотрел на часы. Шел второй час пополудни, вода быстро отступала с отливом. По его расчетам, в три часа на Гёрдлере глубина уменьшится до трех футов, а к пяти часам отмель обнажится полностью. Надо там быть часа в четыре, тогда он сможет осуществить свой план. До Гёрдлера оставалось только десять морских миль, так что времени у него было достаточно, даже учитывая, что в таком бурном море «Беглянка» будет продвигаться очень медленно. Однако он решил, что пора прибавить скорость.

Они шли на северо-восток, и здесь, на глубине, на «Беглянку» опять обрушились огромные волны. Джеффри был прав, не рассчитывая, что море успокоится, как только стихнет ветер. Волнение было такое сильное, что он боялся просмотреть бакены или, заметив их, спутать один с другим. У него оставался один надежный ориентир — башня на Шиверинг сендз. Он держал курс на нее.

Моторы ровно гудели у него под ногами. Несколько волн накрыли «Беглянку», но насос быстро откачал воду. В море появилось довольно много судов, но большинство виднелось далеко к северу. Из каюты не доносилось ни звука. Казалось, Джеффри был на яхте один.

В половине четвертого он вдруг увидел прямо по носу бакен и узнал его по черно-белым горизонтальным полосам. В двух милях к востоку виднелся силуэт плавучего маяка, отмечавшего вторую оконечность треугольной отмели Гёрдлер. Джеффри держал курс на третий северный угол. Кругом было полно ориентиров, и теперь он точно знал, где находится.

У него еще было в запасе немного времени, и он решил повернуть к северу, а оттуда уже спуститься к Гёрдлеру так, чтобы яхта оказалась около высокого обрывистого подводного кряжа. Далеко по правому борту появилась черная точка и дымок: грузовой пароход шел в Эруарий против отлива. Джеффри пошел поперек его курса, выглядывая в волнах бакен Ноб, но пропустил его и опять свернул на юг к маяку. Пароход быстро его нагонял. Ему представлялась возможность привлечь к себе внимание. Он повел яхту наперерез пароходу. Вглядываясь вперед, он наконец увидел еще один ориентир — тот самый, который он так жаждал обнаружить и на котором строился весь его план. Из покрытой водой отмели торчал черный остов давно потерпевшего крушение судна.

«Беглянка» и пароход постепенно сближались. На пароходе еще не заметили яхту, да и когда заметят, то решат, что Джеффри вовремя освободит им путь. Но он не собирался этого делать. Ему надо было обратить на себя внимание. Вот с парохода раздалась серия коротких гудков — его увидели. Джеффри опасался, что, услышав гудки, Кросс опять выскочит из каюты, но все было тихо.

Пароход надвигался на «Беглянку» со скоростью восьми или девяти узлов. От носа расходилась высокая волна. Негодующе взвыла сирена, и Джеффри было видно, как на мостике кто-то размахивает руками. И вдруг, когда ржавый нос судна уже угрожающе навис над «Беглянкой», Джеффри услышал, как на мостике парохода раздались удары колокола, и судно изменило курс. Оно пронеслось всего метрах в пятнадцати от «Беглянки», и капитан — если это был он — погрозил Джеффри кулаком. Пароход дал три гудка — два коротких и один долгий. По международному коду это означает: «Вы идете к опасности».

— Знал бы ты, как ты прав, — пробормотал себе под нос Джеффри и помахал рукой. Он надеялся, что капитан доложит о случившемся и засечет его координаты. Он наверняка будет наблюдать за яхтой, пока та не скроется из виду.

Теперь «Беглянку» настигла кильватерная волна от парохода. Море вскипело у нее за кормой. Полминуты яхта подпрыгивала и крутилась как бешеная. Стиснув зубы, Джеффри мертвой хваткой держался за руль. Волна хлестнула через борт и полилась в каюту. Постепенно волнение утихло. «Беглянка» вынырнула из вспененного моря и, казалось, отряхнулась.

Тут Джеффри услышал новый звук впереди — шум прибоя на Гёрдлере. Он даже различил белую полосу пены. Ему было видно, как огромные волны разбиваются об остов погибшего корабля.

Пришло время действовать. Джеффри отключил насос, приводимый в действие машиной, и отчаянно закричал:

— Артур, поди сюда!

Через несколько секунд Кросс появился в дверях каюты. Вид у него был измотанный, лицо желтое, как старый пергамент. Но он по-прежнему сжимал в руке пистолет. Он перегнулся через борт, и его вырвало. Затем он выпрямился и оперся спиной о дверной косяк.

— Чего ты орал? — спросил он.

— В нас чуть не врезался огромный пароход. Видишь, как море бурлит — это волна от него. Как Памела?

— Она без сознания.

— И ты все еще хочешь плыть в Голландию?

— Да, — сквозь зубы проговорил Кросс.

— Тогда откачивай воду. Насос отказал, нас заливает.

Кросс взялся левой рукой за ручку помпы и начал вяло ее крутить, не спуская глаз с Джеффри. Грохот прибоя приближался. До погибшего судна оставалось не больше четверти мили. Джеффри дал полный вперед. «Беглянка» летела, ударяясь носом о волны с такой силой, что казалось, у нее сейчас разломится корпус. Джеффри впился глазами в белую полосу и весь напрягся в ожидании удара, мысленно поручив душу всевышнему. Услышав, как взревели моторы, Кросс перестал качать помпу и устремился взглядом вперед. Вот он что-то закричал, потом шагнул вперед. «Скорей, скорей», — подгонял яхту Джеффри. Осталось несколько ярдов, не больше.

И тут «Беглянка» на скорости в десять узлов врезалась в отмель. Ее нос ударился о подводный кряж, как о стену. Джеффри услышал хруст ломающегося дерева, увидел, как упала за борт их мачта. Он стоял по колени в воде. Удар бросил Кросса в дверь каюты. Джеффри ринулся следом, уже не думая о пистолете. Или он сейчас победит, или погибнет. Он увидел плечо и вцепился в него одной рукой, а в мокрые волосы — другой. Кросс ударил его в лицо, но Джеффри едва почувствовал удар. Он даже не знал, где борется с Кроссом — на полу или на потолке каюты. Кругом был хаос, грохот, всюду, лилась вода. Джеффри увидел поднятый пистолет и схватил кисть руки, которая его держала, — тонкую обессилевшую кисть. В дверь каюты ворвалась волна, и несколько секунд они оба были по пояс в воде. Когда волна откатилась, Джеффри и Кросс рухнули на стол и сломали его. Потом их швырнуло в кухонный отсек, затем назад в каюту. В затопленной каюте судорожно дергавшейся яхты было невозможно за что-нибудь ухватиться. Кросс отбивался как бешеный, выкручиваясь из рук Джеффри. И вдруг, когда яхта на секунду выровнялась, Джеффри увидел перед собой лицо Артура и со всей силой ударил в него кулаком. Кросс упал в воду, Джеффри прыгнул на него и схватил за горло. Каюту опять залило водой, но Джеффри уже ничего не видел и не слышал, ни о чем не думал. Сжимая горло Кросса пальцами, он мстил за страдания всех этих двенадцати часов. Джеффри вжимал желтое лицо в воду. Кросс дергал ногами, но движения его становились все медленнее, и вдруг он обмяк.

Кросс был мертв.

Глава 18

Поднявшись на ноги, Джеффри увидел, что Памела, которую Артур привязал веревкой к койке, все еще без сознания. Джеффри ничем не мог ей пока помочь, главное было не потерять сознание самому. Он знал, что «Беглянку» скоро разобьет в щепки. Одна за другой на нее набегали волны, каждый раз поднимая на добрые шесть футов и затем в хрустом бросая на твердую, как железо, песчаную гряду. Моторы, затопленные водой, не работали. Яхта превратилась в игрушку для разъяренного моря. У нее то поднимался вверх нос, и вода с палубы лилась через борт, то задиралась корма, и тогда казалось, все море заливалось внутрь судна. Треск ломаемого дерева не прекращался почти ни на минуту. Рундуки пооткрывались, и их содержимое вывалилось в плескавшуюся на полу воду. Лампы разбились вдребезги, повсюду разлетелись осколки стекла. Свинцовый балласт крушил днище. Джеффри рухнул на мокрую койку в ногах у Памелы, уперся ногами в койку напротив, чтобы его не швыряло по каюте, и стал ждать.

Никогда в жизни время не тянулось для него так медленно. От изнеможения он не мог думать. У него даже как будто началась морская болезнь. Он заткнул уши, чтобы не слышать треска и грохота. Когда же это кончится? Вода быстро отступала с отливом — ее уровень понижался на три дюйма каждые пять минут. Три фута в час. Когда волны перестанут перекатываться через судно, они с Памелой будут вне опасности до начала прилива. Джеффри с трудом сохранял сознание. Ему приходилось напрягать все силы, чтобы не сползти с койки на пол.

— Держись, — говорил он себе, — не век же это будет продолжаться. Скоро яхта окажется на, суше. Волны перестанут по ней дубасить. Какое это будет блаженство! Вроде уже становится тише. Боже, как я устал!

По-видимому, он задремал, а очнувшись, осознал, что волны уже не бьют по яхте. Море отступало, и «Беглянка» осела на косу. Вскоре, собравшись с силами, Джеффри выполз из каюты и огляделся.

На свежем воздухе голова у него прояснилась, а открывшаяся взору картина даже порадовала. Ловко же он посадил яхту на мель! В двадцати ярдах по носу возвышался остов старого судна. Это была носовая часть, остальное волны, видимо, смыли после того, как судно разломилось пополам. Нос возвышался над отмелью футов на двенадцать и был покрыт темно-зеленым илом. Из-под воды уже показался серо-бурый песок. «Беглянка» почти не вздрагивала, хотя вокруг нее все еще пенилась вода. Она сидела на песчаной гряде носом, и с уходом отлива можно было ожидать, что ее корма опустится и вода выльется из помещений судна.

Джеффри вернулся в каюту. Боже, как тихо! Памела лежала все в том же положении. Джеффри вдруг вспомнил, что в аптечке должно быть немного коньяку. Аптечка была в шкафчике, висевшем на стене камбуза. Джеффри пробрался через обломки и мусор в кухонный отсек. Шкафчик был разломан, его содержимое оказалось на полу. Но склянка с коньяком не разбилась. Джеффри отхлебнул из нее сам и принялся приводить в чувство Памелу. Он влил ей в рот несколько капель коньяку, растер си руки и похлопал по щекам. Лицо Памелы слегка порозовело, и она открыла глаза. Она обвела взглядом каюту и вдруг резко приподнялась на руках.

— Успокойся, — сказал Джеффри. — Спешить некуда. На-ка выпей еще.

— Джеффри, — проговорила Памела, схватив его за руку. — О, Джеффри! Где мы? И где он?

— Он мертв, — сказал Джеффри. — Бояться больше некого.

Памелу начало трясти, и вдруг она неудержимо разрыдалась. Джеффри крепко держал ее в объятиях, гладил и успокаивал, как ребенка. Постепенно она затихла, но Джеффри продолжал прижимать ее к себе и отпустил, только когда она глубоко вздохнула и откинула с лица прядь мокрых волос.

— Мне лучше, — сказала она. — Прости, что я так разревелась. Ой, я, наверное, похожа на мокрую курицу!

Она все еще держалась за его руку.

— Джеффри, мне хотелось умереть! Правда-правда, я больше не хотела жить. Какой страшный человек! Да еще этот шторм. Где он?

Джеффри указал на пол. Памела глядела на мертвое лицо расширенными глазами.

— Что произошло?

— Я выбросил яхту на мель, это застало его врасплох. Он захлебнулся. Он до последней секунды не выпускал пистолет из руки. Ничего другого мне не оставалось.

— Разумеется, — сказала Памела. — Ему еще повезло. Он заслуживал куда худшей смерти. Он тебя не ранил, Джеффри? Вид у тебя ужасный.

— Ты и сама, не блистаешь красотой. Куда девалась эффектная женщина?!

— Мне так стыдно, что от меня было мало толку.

— Ерунда! Ты поступила наилучшим образом. Когда ты потеряла сознание, мне уже не надо было о тебе беспокоиться. Слушай, я затащу Артура на другую койку и накрою его одеялом. Если не хочешь на это смотреть, отвернись.

— Вот еще. Я совершенно оправилась, — с некоторым негодованием заявила Памела.

— Вид у него вполне мертвый, — заметила она, глядя, как Джеффри взваливает тело на койку и накрывает его мокрым пледом.

— Теперь можно про него забыть. Я попробую вскипятить чай. Есть хочешь?

— Умираю с голоду. Только разве нам не надо что-нибудь предпринять? Что будет дальше?

— Потом скажу — время еще есть. Сначала я займусь чаем.

— Мы промокли насквозь, — сокрушенно заметила Памела, когда Джеффри пошел на камбуз.

— Мокрее некуда, — весело отозвался он. — Только высушиться нам негде. Придется побольше двигаться.

Памела услышала, как зашумел примус.

— Дела не так уж плохи, — сказал Джеффри, выглядывая из камбуза. — Бутылка с метиловым спиртом цела.

Он увидел, что Памела отыскала сумочку и подкрашивает губы, и засмеялся.

— Вот теперь я вижу, что ты в самом деле пришла в себя.

Он вернулся к примусу.

Через десять минут они сидели рядом на койке и перед каждым стояла миска с супом и лежала горка галет.

— Надо поесть как следует, — сказал Джеффри. — Может быть, нам придется провести здесь всю ночь.

— На яхте?

— Нет, не на яхте. Там есть еще одно судно. Только не радуйся раньше времени. Плавать оно уже не может. Взгляни.

Джеффри указал на иллюминатор.

Памела поглядела и сказала:

— Не очень-то комфортабельная гостиница. И тесновато.

— Надо тебя ввести в курс дела, — начал Джеффри. — «Беглянка» прочно сидит на отмели, и ее уже порядочно поломало. Сейчас обнажилось дно, и отлив еще не закончился. Ветер утих, и стало теплее, но через пару часов стемнеет. К тому времени опять начнется прилив. Море тоже стихает, но пока еще волнение сильное. Если до темноты к нам никто не придет на помощь, то придется забираться на эту развалину.

— А нас с нее не смоет?

— Надо будет, конечно, привязаться.

— Что, меня опять скрутят веревками?

— Ну это будет совсем другое дело. А может быть, и вообще не понадобится.

Памела опять взглянула через иллюминатор на «развалину», и на лице ее не; отразилось ни малейшего энтузиазма.

— А какова вероятность, что к нам придут на помощь?

— Довольно большая. Нас наверняка уже ищут. Я тут подставил яхту под пароход так, что он в меня чуть не врезался. Я уверен, что он сообщит об этом случае. А сейчас за дело! Главное — забрать с яхты все, что нам может пригодиться. Почему бы тебе не выйти наружу и не прогуляться по песочку?

На полу каюты уже стало сухо, и они вышли на палубу. Линия прибоя, где по-прежнему грохотали волны, была от них ярдах в пятидесяти. Солнце садилось в ясном небе, и воздух стал значительно теплее.

— Чудесная погода, — заметила Памела. — Кто бы мог подумать, что все так быстро переменится!

— И у нас будет наш собственный необитаемый остров.

Памела вдруг вздрогнула.

— Немного похоже на ту ужасную историю про Гудвин, помнишь? Про матросов, которые были живы, но считай, что погибли. Как они нас отсюда снимут?

— Найдут как, — ответил Джеффри. — Мы в лучшем положении, чем те матросы. Море успокаивается. Я буду выбрасывать на песок вещи, а ты их относи к обломку, ладно? Заодно и согреешься.

Джеффри нырнул в каюту и через несколько секунд вернулся с двумя спальными мешками.

— Совершенно сухие, — крикнул он. — Они в водонепроницаемых чехлах. Будем сегодня спать вместе.

— Вместе так вместе, — философски отозвалась Памела. — Нести?

— Неси, только смотри, не урони их в лужу. И приходи опять.

К тому времени, когда Памела вернулась, Джеффри собрал на палубе кучу вещей. Среди них был электрический фонарик Артура, фляжка с коньяком, несколько пачек галет и два мотка прочной веревки.

— Заберем все это, — сказал Джеффри. — Как тебе понравилась гостиница?

— Кошмарная, покрытая водорослями развалина, и повсюду шмыгают крабы. Такие противные, зеленые.

— Самое главное, чтобы было за что уцепиться.

Они свалили вещи около обломка корабля, Джеффри обошел его кругом и осмотрел со всех сторон. Это действительно была носовая часть, хотя название судна давно стерли волны. Борта были покрыты густым слоем водорослей. Деревянная палуба оставалась цела и представляла собой крутой и скользкий скат.

Джеффри обратил внимание на две железные тумбы, тоже покрытые илом, на самом верху этого ската, на носу. После нескольких неудачных попыток он сумел накинуть на них веревочную петлю и вскарабкаться наверх.

— Здесь не так уж плохо, — провозгласил он оттуда. — Правда, пол уходит из-под ног, но ничего, сойдет. Эти тумбы — как раз то, что нам нужно.

Он закрепил веревку и соскользнул вниз.

— Все будет хорошо, дорогая. Но мы полезем наверх только тогда, когда это станет совершенно необходимо. Пойдем сходим на «Беглянку». Мне надо там кое-что сделать. А ты погуляешь по косе.

Вернувшись в каюту, он принялся за работу. В другое время у него сердце разорвалось бы от горя, что он теряет яхту — он видел у нее в борту две зияющие дыры. Спасти ее было невозможно. Из рундука на корме Джеффри вытащил канистру с керосином и облил им все, что было в каюте. Затем молотком сшиб с бака крышку и выпустил дизельное топливо. Ему нужно было что-нибудь сухое, чтобы разжечь огонь. Он вспомнил про аптечку, где видел большой сверток марли. Она должна легко загореться. Джеффри слез с яхты, поджег марлю зажигалкой и забросил ее через борт в каюту. Затем отошел подальше.

— Ты что, решил сжечь яхту? — спросила подошедшая Памела.

— Нам она уже не нужна, но зато огонь будет видно издалека.

Он оставил открытым все иллюминаторы, и ветер быстро раздул пламя. Через несколько минут над яхтой взлетел огненный столб.

— Если даже мы с тобой доживем до ста лет, — сказал Джеффри, взяв Памелу за руку, — всё равно ничего подобного никогда больше не увидим.

Это была чистейшая правда. Солнце скрылось за горизонтом, оставив на небе зеленовато-розовую полосу. На фоне бледного заката пламя полыхало густым красным цветом. Песок под ногами и их лица тоже отливали красным, Испуганные огнем чайки носились в небе с пронзительными криками. К горящему судну снова подступали волны, быстро сокращавшие песчаный пятачок суши.

Глядя на огромный факел, Джеффри сказал:

— По крайней мере, это не заметить нельзя.

Памела вдруг засмеялась с истерическими нотками в голосе.

— А я думала, что ты просто решил устроить ему погребальный костер.

— Ему? — Джеффри покачал головой. — Я думаю только о нас. Все суда в радиусе десяти миль увидят, как горит «Беглянка».

Они стояли, зачарованно глядя на огромный костер. Вот провалилась, взметнув столб искр, крыша каюты. Вокруг раскаленного докрасна корпуса начала шипеть вода и с дымом мешался пар. Сумерки сгущались.

— Нам надо побольше двигаться, — сказал Джеффри, с трудом отрывая взор от горящей яхты. — Если б только у нас было во что переодеться.

Он поглядел на Памелу.

— Платье пропало. Все разорвано.

— Разорвалось, когда я пыталась отнять у него пистолет, — сказала она. Зачем ему знать, что платье на груди разорвал Кросс? Да она уже сумела заколоть порванное место булавкой.

Джеффри обнял ее рукой за плечи, и они пошли от горящей яхты.

Вода быстро прибывала. Волны перехлестывали через обгорелый остов «Беглянки» и прокатывались по отмели почти до самого обломка, на котором они собирались искать спасения.

— По-моему, пора забираться наверх, — сказал Джеффри. — Давай я тебя подсажу. Не спеши и ни на мгновение не выпускай из рук веревку. Нам только не хватает сломанной ноги.

Он забросил наверх спальные мешки, забрался следом за Памелой и вытащил за собой конец веревки.

— Попробуй залезть в спальный мешок, — сказал он Памеле. — По крайней мере до пояса будешь в тепле. Я тебя привяжу, а то еще сползешь вниз.

Он обвязал Памелу под мышками, закрутил веревку несколько раз вокруг скользких тумб, пропустил ее через ржавое кольцо на палубе и закрепил конец на торчавшем обломке шпангоута.

— А себя не собираешься привязывать? — спросила Памела.

— Пока буду держаться за тебя. Я все еще надеюсь, что кто-нибудь придет нам на помощь прежде, чем нас начнет заливать. Так удобно?

— Я бы не сказала.

— Обопрись об меня спиной. Я тебе скажу, когда у меня затечет нога.

Джеффри обнял Памелу.

— Можно тебя поцеловать?

— Вот уж целоваться сейчас совсем не хочется.

— Мне тоже не очень, но, по-моему, поцеловать тебя надо.

Он прижался лицом к ее мокрым волосам.

— Ты выйдешь за меня замуж, когда мы выберемся отсюда?

— Сначала я хорошенько отосплюсь, — ответила Памела. — Я так устала, что, кажется, могу заснуть даже здесь.

— Ну и спи. Я тебя разбужу.

Было уже совершенно темно. Волны добегали до подножия их обломка. «Беглянка» скрылась под водой. На юго-востоке, с другой стороны отмели, Джеффри видел слабый отблеск плавучего маяка. Три вспышки через каждые пятнадцать секунд. Он смотрел на маяк и вдруг заметил какой-то другой огонек, ниже к воде. Он мелькнул раз, другой, и вдруг Джеффри приподнялся.

— Нам сигналят! — возбужденно воскликнул он и чуть не скатился по наклонной палубе. Он схватил фонарик и стал им размахивать. Вспышки света приняли упорядоченный характер. Джеффри читал сигналы вслух:

— «Держитесь… на помощь… вышел… спасательный буксир…»

Он опять помахал фонариком в знак того, что понял, и крепче обнял Памелу.

— Невероятно, — тихо проговорила она. — Джеффри, какой ты умница. — Она посмотрела вниз, на бурлящую пол ними воду. — Хоть бы они поторопились. Это похоже на старый кинофильм, где негодяй привязывает героиню к столбу во время прилива, и ты смотришь, как вода поднимается все выше, закрывает ее по горло, а как она спасается — покажут в следующей серии через неделю.

— Героиню всегда спасает герой, — сказал Джеффри. — Погляди-ка!

К западу от них, совсем недалеко, в воздух взвилась ракета, в небе рассыпался столб белых искр.

Джеффри включил фонарик и помахал им.

— По протоке идет какое-то судно, — сказал он. — Вижу зеленый фонарь на правом борту.

Он продолжал размахивать фонариком.

Прошли, казалось, тысячелетия, и наконец зеленый огонек поравнялся с их убежищем. Буксир остановился сразу за линией прибоя, и Джеффри услышал грохот якорной цепи. Большое судно, конечно, могло здесь сесть на мель, но маленькое не уцелело бы в таком бурном море. Вдруг вспыхнул прожектор и ярко осветил их обломок. Джеффри и Памела замахали руками.

Перекрывая рев моря, раздался усиленный мегафоном голос:

— Мы попробуем перекинуть к вам канат! Слышите?

Джеффри помахал фонариком: «Слышим». Задача у спасателей была нелегкая. Он увидел, как с буксира взвилась ракета, описала в небе параболу и упала в море, не долетев до них. Вторая попытка была более удачной — ракета упала совсем близко, но все равно вне сферы досягаемости.

Джеффри был в тревожном напряжении. Сумеют ли они попасть в такую маленькую цель?

— Попробуем еще раз, — раздался мегафонный голос. — Готовы?

Ракета взлетела, шипя и разбрасывая искры, и перелетела через них. В ярком свете прожектора Джеффри увидел канат — он зацепился за обломок и его конец болтался в пене у подножия наклонной палубы. Держась за веревку, Джеффри соскользнул к воде. «Тут, наверное, от силы фута три в глубину», — подумал он. Он выжидал, следя за набегающими волнами. Потом, все еще держась за веревку, спрыгнул вниз. Волны набросились на него и попытались оттащить от спасительного пристанища. Джеффри схватил конец каната и подтянулся вверх по веревке. Дело сделано!

— Браво, милый, — сказала Памела.

Еще раз мысленно вознеся хвалу всевышнему за железные тумбы, Джеффри закрепил канат и подтянул к себе спасательную люльку.

— Готова, Памела? Это совсем не опасно — очень удобная морская люлька. Продень ноги в отверстия в брезентовом сиденье. Так. Теперь крепче держись за поплавок. Не пугайся, если придется искупаться — это часто бывает. Счастливого пути!

— Будь осторожен, Джеффри! — крикнула Памела. — Прошу тебя!

— Жди меня через пять минут! — крикнул в ответ Джеффри. — Приготовь там чего-нибудь выпить!

Он смотрел, как ее вытянули к спасательному судну поверх линии прибоя и приняли на борт. Через несколько минут он перетащил люльку обратно, закрепился и дал сигнал тащить. При этом он подумал, что буксир пришел как раз вовремя. Волны уже долетали по наклонной палубе до того места, где они были привязаны.

Когда его перетаскивали, канат провис и волна хлестнула по ногам. Но это были пустяки. Через минуту дружеские руки втянули его на палубу буксира.

Первое, что он там увидел, было озабоченное лицо инспектора Джемса.

Прошел час. Они сидели в уютном салоне буксира: Памела, Джеффри, инспектор и краснолицый капитан буксира. Спасенных одели в сухое, завернули в одеяла, накормили и напоили ромом. Памела, не стесняясь, положила голову на плечо Джеффри. Инспектор с довольным видом попыхивал трубкой.

— …Вот, собственно, и все. — закончил свой рассказ Джеффри.

— Какая история для воскресных газет! — заметил капитан.

— Завтра мы у вас возьмем показания по всей форме, — сказал Джемс, — спешки с этим нет. Хитрое было дело, но сейчас все встало на место.

— Мне только одно непонятно, инспектор, — сонно проговорил Джеффри, — вы-то как оказались на спасателе? Я и не знал, что вы любитель морских прогулок.

— Это же мое дело, а не чье-нибудь, — ответил инспектор. — Я очень о вас беспокоился, мистер Холлисон, и о мисс Уитворт тоже. Как только мы поняли, что вы направляетесь в Эстуарий, мы посоветовались со знающими людьми и решили послать за вами буксир. Я почти не сомневался, что Кросс вооружен, это же был профессиональный убийца. Я боялся, что он пустит пистолет в дело. Когда я увидел вас живыми и здоровыми на этом обломке и без Кросса, то был невыразимо счастлив.

— Спасибо, инспектор, мы очень тронуты. Приходите к нам на свадьбу.

— Обязательно приду!

Рассказы

Элен Нильсен

Пропала женщина

Эйнар Петерсон устал от бренной жизни и уснул, едва седая голова коснулась подушки. Но когда Амалия — супруга — крепенькими руками домохозяйки сгребла его за плечи, изрядно встряхнув, он нехотя отпустил сон, стараясь сообразить, где находится, почему он больше уже не мальчуган, только что, в яркое воскресное утро, пускавший лодочку по озеру Ваттерн.

Он был без очков, и лицо Амалии покачивалось, расплываясь блеклым пятном.

— Эйнар, Эйнар! Что-то случилось там…

— Что? Где? — пробормотал Эйнар.

— В доме наших жильцов. По-моему, опять заболела миссис Трейси.

Эйнар Петерсон заставил себя сесть в постели и начал шарить по ночному столику. Его пальцы, слегка тронутые артритом, нащупали наконец очки. Он надел их. На расплывчатом пятне сразу обозначились седенькие букли и неспокойные глаза.

— Миссис Трейси? — переспросил он. — А что с ней, мамочка? Что стряслось?

— Откуда мне знать? Я проснулась, потому что въездную аллею осветили огни. И мотор шумел.

— Может, это хозяин?

— По въездной-то аллее? Ты же знаешь: мистер Трейси подъезжает к себе обычно по боковой. Во всяком случае, было лишь пол-одиннадцатого. Я взглянула на часы, когда зажглись эти огни. Да вставай же, Эйнар, посмотри сам! О, эта бедняжка, маленькая миссис Трейси…

Амалия любила о ком-то беспокоиться. И, хотя воздух дышал промозглой сыростью, Эйнару пришлось вылезти из-под одеял. Вставать ему не хотелось, но он сообразил сейчас, что свет, мерцавший на лице жены, отнюдь не был отблеском ночника, а шел от пронзительного луча из-за окон спальни; отдаленный рокот исходил не от холодильника на кухне, а явно принадлежал автомобильному мотору. Недовольный, он все же расстался с нагретым местечком и прошлепал к окну, где Амалия заняла позицию раньше.

— Кто-то вернулся к дому жильцов, — прошептала она. — Это мужчина.

— Ты его видишь? — спросил Эйнар.

— Тс-с, не так громко… Не вижу, но слышу его шаги. Мне кажется, это доктор.

— Доктор? С чего бы доктору оставлять включенным мотор?

— Думаю, это «скорая». У нее какая-то чудная лампа на крыше.

Окно было дюйма на два приоткрыто. Эйнар осторожно подал раму еще несколько вверх и высунул голову. Амалия оказалась права. Машина, им увиденная, точно имела на крыше фонарь.

— Это такси, — сообщил он.

— Такси? Здесь?

— Тише! — Эйнар втянул голову обратно. — Кто-то идет.

Старый Петерсон следил за ярким кругом света передних фар. Но грузные мужские шаги ушли в тень, обойдя световое поле. Они смолкли у такси, дверца которого открылась. Наступила тишина, если не считать урчащего вхолостую двигателя, и тьма лежала позади огней, вспыхивая крохотным светляком сигареты.

— Смотри, — прошептала Амалия, — она идет.

Хрупкая Линда Трейси выглядела всегда столь юно, что лишь с, трудом можно было представить ее замужней женщиной, супругой мистера Трейси, которой, даст Бог, когда-нибудь удастся подарить мистеру Трейси маленького. Эйнару Петерсону она больше напоминала собственных внучек-подростков, если бы не… При мыслях о миссис Трейси мозг его всякий раз утыкался в это «если бы не…».

Круг, выплеснутый фарами, она пересекла быстро. Голова была опущена, кроме единственного мига, когда она повернулась и буквально вперила глаза в темное окно, за которым притаились двое невидимых наблюдателей. На ней был бежевый плащ, туфли с очень громко стучавшими, каблуками, и, главное, — позже они не утаят это от следствия — за этот краткий миг на ее лице можно было разглядеть выражение сильного испуга. Миновав окно, она села в кабину. Светлячок сигареты прочертил замысловатую дугу и исчез во тьме. Дверца такси хлопнула.

В считанные секунды машина скрылась.

— Ну, — сказала Амалия, — что все это значит?

Петерсон снял очки и прошлепал обратно в постель.

— Эйнар, у меня душа не на месте. Миссис Трейси никогда не выходит по ночам. После десяти свет у нее обычно гаснет. Эйнар…

Эйнар ответил храпом.

Она опустила раму, оставив дюйма два до подоконника, и тоже вернулась в кровать. Но сон не шел к ней. С этой женщиной, миссис Трейси, явно что-то происходило. Амалия никому, даже Эйнару, не говорила о своих подозрениях, но все же что-то было не так.

Честера Трейси, человека худощавого, с песочного цвета волосами, отличал напряженно-внимательный взгляд. Таким, по крайней мере, он показался сержанту Майку Шелли. Возможно, это пришло к Честеру с тех давних пор, когда еще ребенком, приплюснув нос к магазинной витрине, он подолгу всматривался в рождественские игрушки, каких ему никогда не покупали. К детям, проведшим часы у витрин, такой взгляд как бы прилипает, только с годами становится чуть осмысленней. А сегодня в нем читался еще и страх, чуть притушенный шоком. И каждое слово сержант вытаскивал словно бы клещами.

— Когда вы вернулись домой, Трейси? — спросил он. — Припомните время точно.

Трейси близилось где-то к сорока. На нем были полотняные брюки цвета загара и кожаная коричневая куртка на «молнии». Выше нагрудного кармана виднелась бирка фирмы специальных авиаисследований с фамилией и фотографией. Последняя была столь нечеткой, что ошеломила бы паспортное бюро.

— Как обычно, — сказал Честер. — Я работаю с пяти сорока пяти вечера до двух сорока пяти утра.

— А поточнее, — настаивал Шелли.

— Восемнадцать минут занимает дорога. Я сотню раз проверял просто так, чтобы не заснуть. Ну, иногда восемнадцать с половиной, если у Слоуссон попаду на красный.

— Значит, дома были сразу после трех?

— Ровно три минуты четвертого. Я еще посмотрел на часы в кухне.

— Свет горел? — спросил Шелли.

— Он всегда горит, когда я возвращаюсь. Перед тем как ложиться, Линда включает его для меня.

— И все показалось вам нормальным?

— Да, пока я из холла не направился в ванную, — сказал Трейси. — Я увидел, что открыта дверь в спальню. Обычно она притворена, чтобы не мешал кухонный свет. Я заглянул туда — не случилось ли чего с Линдой — и тут-то с ужасом обнаружил… — Глаза Трейси были уже не так остекленело-пристальны — чувства искали выход.

— К чему эти глупые вопросы? — перешел он на фальцет. — Неужели непонятно: у меня пропала жена! Я позвонил вам потому, что исчезла Линда!

Исчезновение жен — всегда загадка. Мотивов, причин множество. Майк Шелли достаточно долго носил в кармане полицейский жетон, чтобы этого не знать. Он уже расспросил кое о чем стариков из большого дома, и теперь ему надлежало поговорить лично с Трейси. Его напарник, сержант Кениг, осматривал территорию снаружи, а Шелли находился внутри дома, в гостиной, где едва умещались небольшой диван да пара покрытых чехлами кресел. Не сводя с Честера изучающих глаз, сержант одновременно размышлял о двух фотоснимках, заключенных в общую рамку и найденных им на приставном столике в кухне. На первом была изображена очаровательная молодая девушка, на втором же она — Линда — красовалась в довольно открытом купальнике. По словам этого сорокалетнего, с напряженным лицом человека, ей только исполнилось девятнадцать.

— Мне понятно, что ваша жена пропала, — спокойно сказал Шелли. — Я занимаюсь ее поисками, начал это делать с того момента, как появился здесь. Но фотографий мне недостаточно. Хотелось бы знать, что за женщина была миссис Трейси.

Ответная реакция могла бы ошеломить, не будь ей объяснением мучительные переживания истекшей ночи. По щекам Честера пошли красные пятна.

— Что значит «какая женщина»?! — взорвался Трейси. — Вы полагаете, так следует говорить с человеком, попавшим в беду?

— Но, мистер Трейси…

— Она моя жена, и этим все сказано!

Если бы кто-то купил самую лучшую рождественскую игрушку и, подарив ее малышу — тому, с приплюснутым к витрине носом, — вдруг безжалостно взял обратно, наверняка последовал бы не меньший взрыв эмоций и отчаяния.

— В общем-то я имел в виду ее привычки, — пояснил сержант. — Куда ходит, с кем встречается…

— Ни с кем не встречается и никуда не ходит без меня! Четыре месяца назад она потеряла будущего ребенка. С тех пор у нее плохо со здоровьем. Она ездит только со мной, если я за рулем.

— Куда же вы ездите?

— Иногда в супермаркет. Или в кино для автомобилистов.

— А к знакомым, друзьям?

— При моем-то распорядке работы?! Я нарочно пошел в ночную смену, как только узнал о ее беременности. Из-за сверхурочной оплаты. С тех пор ни с кем никаких встреч. Спросите домохозяев, живущих рядом. По утрам Линда забирает нашу почту из ящика на доме Петерсонов. Это единственный маршрут, который Линда совершает одна. Ведь каждый вечер, в десять, когда у нас перерыв на кофе, я звоню.

— В десять… — протянул Шелли. — И вчера в десять вы тоже говорили с женой?

— Разумеется.

— Показалась ли она взволнованной, огорченной?

— Не более, чем всегда. Потеряв ребенка, она вообще стала нервозной, взвинченной. Поэтому я и звоню каждый вечер. Как раз перед тем, когда она принимает снотворное…

Трейси осекся, так как входная дверь отворилась и вошел Кениг. Глянув на Честера мельком, он повернулся к сержанту Шелли.

— Никаких следов, — сказал он. — Хоть бы один отпечаток… Заливка цемента вокруг дома. С правой стороны — примерно в десять футов шириной, вплоть до боковой аллеи. Там припаркован старенький фургон.

— Это моя машина, — процедил Трейси.

— С фасада, — продолжал Кениг, — полоса цемента сужается до размеров дорожки. Она идет к подъездной аллее Петерсонов, откуда мы прикатили. Я надеялся, что объект оступился в темноте, сошел с дорожки. Тогда бы на мягкой клумбе, под окнами Петерсонов, остался следок. Увы, все, что я нашел, это… — На ладони Кенига лежал сигаретный окурок, ходовой сорт, с фильтром.

— Вот и связь со словами Петерсонов, — смекнул Шелли. — Они показали: усадив миссис Трейси в такси, мужчина вышвырнул сигарету. Сохраним ее, — сказал сержант.

— Это все, что удалось обнаружить, — вновь подчеркнул Кениг.

— Не пора ли осмотреть ванную? — произнес Шелли. — Или… — он обернулся к Честеру, — может быть, миссис Трейси хранила снотворное в спальне?

Он по-прежнему держал в руках фотографии в общей рамке.

— Вот что, займись-ка ванной, — обратился он к напарнику, — а я спальню посмотрю. Пройдемте, Трейси. Вы поможете кое-что уяснить.

Половину квадратной комнатушки с единственным плотно зашторенным окном занимала постель. Она была разобрана и смята. Розовая ночная рубашка сиротливо ожидала владелицу. И пока Шелли знакомился с обстановкой, Честер Трейси, по его настоянию, осматривал встроенный шкаф с вещами жены.

— Мне кажется, нет голубого платья, — объявил он.

— Голубое, — констатировал Шелли.

— Да, такое, знаете… Вроде костюма. Платье, а поверх него жакет.

— Ну, — подгонял сержант, — что еще отсутствует? Туфли?

Даже при беглом взгляде на полку с обувью можно было насчитать дюжины полторы всевозможных туфель. Босоножек, лодочек, домашних, выходных.

— По-моему, — сказал Честер, — с голубым платьем она носила черные лодочки. Что-то я здесь их не вижу.

— Туфли черные, — повторил Шелли. — Какое пальто? Петерсоны утверждают — светлое.

— Да, да… Из тонкой козьей шерсти. Линда называла его «мой кашемир». Совсем новое пальто. Куплено на последний чек за мои сверхурочные.

Шелли взял с полки одну из лодочек и тщательно исследовал. Чистый пластик с каблуками-гвоздиками. Перевернув ее, он отметил, что подошва, а в особенности носок, сильно сношены. Рябь царапин имел и наконечник каблука.

— Эти тоже новые? — спросил сержант.

— Я купил их Линде к Рождеству.

— Так. Что исчезло, кроме этого?

Вопрос поверг Честера в раздумья. Некоторое время он соображал, позволив Шелли изучить остальную обувь. Большинство туфель были вечерние, в форме лодочек или босоножек. Но бросалась в глаза еще одна пара — спортивных, на гладкой подошве. Шелли не выпустил их из рук, даже увидев, что напарник возвращается с явным уловом. Его заинтересовала корочка присохшей грязи, которая легко отскочила, поддетая ногтем.

— Пришлось покопаться, — сказал Кениг. — Однако нашел. В аптечке. Может, объяснишь, зачем эти таблетки нужны?

— Затем, что их принимала миссис Трейси. Она каждый вечер глотала снотворное. Сразу после десяти, когда звонил муж.

— Вчера навряд ли, — заметил Кениг.

— Я тоже так думаю. И это, согласись, любопытно. Дай-ка взглянуть на твою склянку.

Снотворное составляло примерно половину пузырька. Нахмурясь, Шелли расправил ярлык рецепта.

— «Доктор Янгстон, — прочел он вслух. — Две таблетки перед сном». Десятое июля прошлого года. А сегодня какое число, Кениг?

— Двадцатое января с полуночи.

— Доктор Янгстон… — задумчиво произнес сержант. — Похоже, ваша жена, Трейси, кое с кем виделась вне стен этого дома. С кем?

Трейси, казалось, по-прежнему находится в шоке.

— А я повторяю: она… не могла! — с трудом подыскал он ответ.

— Не обязательно в последние дни. Скажем, раньше, до вашей женитьбы.

— До женитьбы я Линду почти не знал. И когда Лео затащил меня на ту вечеринку…

— Лео? Кто это, Лео?

— Лео Манфред. Мы вместе работали в авиафирме. Но… послушайте! Сколько можно пустых вопросов! Искали бы лучше такси.

— Где я могу найти Лео Манфреда? — Шелли был настойчив.

— Понятия не имею. Полагаю, дома. Когда я перешел в ночную смену, мы перестали видеться. Даже, не знаю, работает ли он еще в нашей фирме.

— Но он был знаком с вашей женой?

— Когда-то. Месяцев семь-восемь назад.

— Лео Манфред, доктор Янгстон… — Сержант сунул пузырек с таблетками в карман. — Кто еще, Трейси? Кто знал еще, что именно в десять тридцать ваша супруга в доме одна? С кем она могла без боязни уехать?

— Но на лице ее был испуг, — запротестовал Кениг. — Петерсоны заметили.

— Кто еще, Трейси?

Честер опустился на краешек постели. Малыш с лицом, прижатым к витринному стеклу, хотел заплакать, но поскольку давно уже превратился в сорокалетнего мужчину, то вместо этого вынул из кармана пачку сигарет. Ходовой сорт, без фильтра. Он извлек из нее сигарету и сдавливал между пальцами, большим и указательным, до тех пор, пока большой палец не побелел, а сигарета не разломилась надвое. Он поднял глаза.

— Я не в состоянии думать, — сказал Трейси. — Вы полицейские. Найдите мою Линду! Пожалуйста, найдите мою жену!..

Линда Трейси, белая, пол женский. Возраст: 19 лет. Рост — 5 футов 3 дюйма. Вес — 110 фунтов. Глаза карие, волосы светлые. Возможно, одета в голубое платье-костюм, черные туфли-лодочки и легкое пальто, кашемировое, цвета слабого загара. Последний раз ее видели садящейся в такси возле дома 1412 по Северной улице.

Сержанты не покинули еще территорию Петерсонов, а словесный портрет пропавшей женщины уже передавался по полицейскому радио. Отправив Кенига звонить, Шелли сам еще раз осмотрел постройки и прилегающий участок. До рассвета оставалось около часа, редеющий туман обволакивал мир неплотной мокрой кисеей. Справа от домика Трейси Шелли нашел фургон, ветровое стекло и окна которого покрывала влага. Цементная дорожка позади автомобиля переходила в грунтовую боковую аллею без покрытия. Сержант сделал по ней с десяток шагов и глянул в сторону уличных фонарей. Ближайший стоял на углу. Туман и потемки мешали определить расстояние до него, во всяком случае, оно было значительным. И никаких — как у Петерсонов — подсобных строений, что столь милы сердцу добропорядочного налогоплательщика.

Это был путь, которым обычно возвращался Трейси. Единственный, если забыть о въездной аллее.

Под ногами чмокало. Ненасытный, с примесью извести суглинок давно поглотил слой гравия, и бледный свет углового фонаря отражался в мелких дождевых лужах. На бетонке Шелли тщательно отскреб грязь со своих башмаков и вернулся к машине с ожидающим его напарником.

— Такси — это кое-что, — сказал Кениг. — Такси можно найти.

— Знаю, что можно. То-то и настораживает… Конечно, такси можно отыскать, — размышлял Шелли. Правда, потребуется некоторое время, чтобы прочесать десятки транспортных компаний, проверить каждый лист вызовов, извлечь из постели водителя, который провел за рулем большую часть ночи. А между тем встанет солнце и город пробудится ото сна. И воздух начнет наполняться ароматом кофе, запахом жареного бекона, а более всего — окисью углерода… Нет, Шелли ждать не мог. В телефонном справочнике Южного района значилось имя доктора Карла Янгстона: Манчестер-бульвар, прием с девяти до пяти.

Без четверти девять Майк Шелли уже наблюдал, как белокурый, молодой и стройный мужчина в сером пальто пересек просторный холл и остановился у двери с табличкой «Доктор Янгстон». Прежде чем открыть массивную лакированную дверь, он наклонился, чтобы вытащить рекламную брошюру, засунутую в щель почтового ящика, и одновременно полез во внутренний карман за очками в черепаховой оправе. Он вовремя надел очки, позволяющие оценить габариты сержанта. Но неожиданность не вывела его из равновесия.

— Вам назначено с утра? — спросил он.

«Назначение» Шелли имело вид полицейского жетона, который отодвинул все прочие дела доктора. Войдя в кабинет, Янгстон снял пальто, поправил галстук, повторяющий голубизну, его глаз в черепаховом обрамлении, а затем стал внимательно изучать пузырек со снотворным, предъявленный ему Шелли.

— «Линда Трейси, — прочел он вслух. — Две таблетки перед сном». Да, я помню миссис Трейси. Очень юная женщина. И весьма… привлекательная, — добавил он после короткой заминки.

— Помню миссис Трейси, — эхом отозвался сержант. — Разве она перестала быть вашей пациенткой?

— Полагаю, осталась. Ее карта в моей картотеке. Просто я не видел ее некоторое время.

— С тех пор, когда она потеряла ребенка?

— В общем, да. Видел незадолго до этого, и в ту пору, и несколько позже.

— Она тяжело переживала тогда?

— Как всякая женщина при подобных обстоятельствах. Иные кажутся равнодушными, но это чисто внешне.

— Разве выкидыш не влияет на разных женщин по-разному?

Доктору Янгстону было не более тридцати пяти. Он был хорошо побрит, коротко подстрижен, и след военной бдительности не покидал его лица.

— В чем дело, сержант? — спросил он. — С миссис Трейси что-то неладно?

— Почему вы так решили?

— А зачем бы полицейскому чину поджидать меня у дверей, когда я с утра вхожу в кабинет?

— Поджидать мог и больной. Скажем, сам Трейси.

— Он не числится в моих пациентах. Пациентом была его жена.

— Вы опять говорите о ней в прошедшем времени.

— Ладно, сержант, — сказал Янгстон. — Считайте, я проглотил ваш крючок. Линда Трейси, она что… убита?

День только начинался, но туман уже растаял и солнце било прямо в окно. Мир был полон ярких красок. Янгстон тоже не производил впечатления человека, настроенного на мрак.

— Любопытная догадка, — протянул Шелли. — Но пока полиция видит здесь возможную жертву похищения.

— Похищения? Невероятно!

— Я сам, знаете, не уверен. Поэтому и пришел к вам. Врач ведь не только тело лечит, не так ли? Ему положено разбираться и в душевном состоянии.

— Я только гинеколог, — запротестовал Янгстон.

— Только? Гинекологу ли не знать, как важен для женщины психологический климат. А тонкости семейных отношений? Но давайте разберем теперь ситуацию, доктор. Зная миссис Трейси, вы в более выгодном положении, чем я. Как бы вы рассудили, если бы я сказал вам, что некто, нам пока неизвестный, заехал за миссис Трейси на такси в половине одиннадцатого, когда ее муж работал в ночную смену? Это свидетельство домохозяина и его жены. Разбуженные шумом мотора, они покинули постель и наблюдали машину из окна спальни. Через какое-то время они услышали, что этот некто тайком, прячась от света фар, прошел от дома Трейси по задам участка.

— Я знаком с этим домиком, он в глубине, сзади большого, — сказал Янгстон. — Меня вызывали туда по поводу выкидыша.

— Прекрасно. Тогда вам легче представить картину… Вскоре вслед за мужчиной — он стоял уже у такси — из дома вышла миссис Трейси. Она как раз не избегала света, и очевидцы — Петерсоны — утверждают, что на лице у нее был сильный испуг. Она прошла к машине, самостоятельно села, и автомобиль сразу скрылся.

Янгстон внимательно слушал.

— И с тех пор, сержант, она как растворилась?

— Именно, — подтвердил Шелли. — Кстати, док, могу я попросить у вас сигарету?

Янгстон развел руками:

— Извините, не курю. Никогда не имел такой привычки.

На секунду-другую он погрузился в молчание, затем спросил:

— А что говорит водитель такси?

— Мы ищем его, — ответил Шелли. — Но мне интересны ваши соображения. Что, по-вашему, произошло прошлой ночью?

Вопрос был не настолько прост, чтобы задавать его ранним утром. Янгстон, сдвинув брови, задумался.

— Вы сказали, что Трейси в это время был на работе?

— Ночная смена длится с пяти сорока пяти до двух сорока пяти. Каждый вечер в десять, пользуясь перерывом на кофе, он звонит жене — убедиться, что с ней все в порядке.

Янгстон взял из рук Шелли пузырек с таблетками и вновь принялся изучать наклеенный рецепт.

— Поскольку я врач, — медленно произнес он, — мысли мои, возможно, идут по стереотипу. Не могло ли быть так, что некто, приехавший на такси, сообщил миссис Трейси, будто на работе ее муж получил травму?

— Вполне вероятно, — согласился Шелли. — Но зачем ему так поступать?

— Потому, что она была очень красивой женщиной, — предположил доктор.

— В пузырьке именно то, что обозначено на рецепте?

Словами Янгстон не ответил. Вместо этого он направился к своей картотеке. Спустя несколько минут он вернулся с информацией. Линда Трейси обращалась к нему десятого июля с жалобами на нервное расстройство и бессонницу. Он выписал ей успокоительное, шестьдесят таблеток, дав указание не принимать более двух сразу.

— Как, по-вашему, доктор, сколько таблеток в этом пузырьке? — спросил Шелли.

Янгстон поправил очки.

— Не буду гадать, — сказал он. — Я спрошу лучше вас. Сколько, сержант?

— Двадцать восемь, — ответил Шелли. — Значит, использовано лишь тридцать две таблетки, что составляет шестнадцать дней, а упаковка…

— Обычное дело, — сказал Янгстон. — Пациенты не всегда следуют указаниям врача.

— …рассчитана на три месяца, — подытожил Шелли. — После того как был выписан этот рецепт, приходила ли миссис Трейси снова?

— Нет, — сказал Янгстон. — Если бы она приходила, это было бы зафиксировано в ее медицинской карге.

— Приходя к вам, она была одна?

Янгстон заколебался.

— Нет, — сказал он задумчиво. — С ней был Трейси. Фактически это он заставил ее прийти. Он всегда о ней очень заботился.

— Как им была воспринята потеря ребенка?

— Я бы не сказал, что слишком болезненно. Его больше беспокоило самочувствие миссис Трейси. Он относился к Линде скорее отечески. — Янгстон смолк, а затем добавил: — Я бы назвал это чувством собственника.

— Миссис Трейси отвечала мужу взаимностью?

Янгстон криво улыбнулся.

— На отеческие-то чувства?

— Вы понимаете, что я имею в виду? Она любила его?

— Вопрос сложный, сержант.

— Но необходимый, доктор. В течение нескольких месяцев вы достаточно близко общались с этой женщиной; ближе, чем кто-либо другой. Во многих отношениях знали ее лучше, чем муж. Производила ли она впечатление счастливой женщины?

— Беременная женщина, сержант, бывает всякой. Радостной, вздорной, испуганной…

— Я хочу напомнить вам, доктор, что в течение шестнадцати вечеров, последовательно или вразбивку, Линда Трейси принимала выписанное ей снотворное и, вероятно, отправлялась спать. Однако Трейси утверждает, что ежевечерне звонил жене в десять, именно перед тем, как, приняв таблетки, она отправлялась в постель. Кто-то из них явно лгал, доктор: или Честер Трейси мне, или Линда Трейси своему мужу. Поэтому-то я вас и спросил, любила ли своего мужа женщина, которая исчезла прошлой ночью.

Янгстон не был человеком наивным. Люди женились и выходили замуж по разным причинам, случалось, и по любви. Он долго взвешивал, прежде чем дать ответ.

— Я не берусь ответить на этот вопрос.

— Не можете или не хотите, доктор?

— Не хочу вступать в область догадок, сержант. Вам нужны факты, не правда ли? Спросите меня о чем-либо, что я мог бы документально подтвердить, и я с удовольствием отвечу.

В глазах его была твердость. Разговор вступал в полосу догадок, предположений или просто сплетен, но Янгстон был не из тех, кто бы на это пошел. Он замолчал, и заставить его изменить себе было нельзя. Шелли понимал безрезультатность дальнейших усилий.

— Всего один вопрос, — сказал он, поднимаясь. — Каково было общее состояние здоровья миссис Трейси, помимо нервозности, когда она нанесла вам последний визит?

— Физически — отменное, — ответил Янгстон.

— Благодарю, доктор. Если вам припомнится что-нибудь еще для нас полезное, подкрепленное фактами, разумеется, — мое имя Шелли. Майк Шелли. Со мной можно связаться в полицейском управлении.

Двадцать восемь таблеток в пузырьке и засохшая грязь на расхожих туфлях. Эти слова как бы позвякивали у Шелли в голове. Он продолжал поиски Линды Трейси, само собой, не в этой небольшой комнате управления, куда снова заявился ее супруг, умоляющий хоть что-нибудь предпринять.

— Неужели вы не нашли еще водителя такси? Боже мой, уже двенадцать часов, как моя жена исчезла!

— Мы вычислили таксомоторную компанию, мистер Трейси. Это одна из крупных компаний, и поиски необходимого путевого листа отняли много времени. Водителем был человек по имени Берендо, Дон Берендо.

— Что он говорит?

— Сегодня он отдыхает. Мы послали за ним двух парней.

— Да, да. Но когда вы наконец найдете Линду? Боже мой!

Шелли чувствовал, что уже не в силах переносить Честера Трейси. Приятней было задавать вопросы человеку по имени Лео Манфред, обладавшему большей выдержкой, который был на полголовы выше Трейси, поджарому, но сильному. Бросались в глаза его черные кудрявые волосы и белые зубы, которые он охотно демонстрировал собеседнику.

Лео было около тридцати. Он занимал маленькую квартирку над гаражом, наполовину занятым пришедшей в негодность мебелью; здесь же стоял автомобиль с поднимающимся верхом, который имел крепление для прицепа, а также сам прицеп. Внутреннее убранство квартиры составляли два широких дивана и стереосистема, из которой вырывались в тот момент звуки джаза. Стены комнаты были увешаны обрамленными снимками лошадей, рядом располагалась небольшая коллекция призовых кубков. Сам Манфред был облачен в облегающие бумажные брюки, свитер крупной вязки с широким, напоминающим хомут воротником и ковбойские сапоги. Его белые зубы сжимали вересковую трубку, которая покинула свое место, когда Шелли предъявил полицейский жетон. Владелец трубки явно не ожидал посетителей столь рано.

— Только что явился из конюшни, — объяснил он. — Занимался выездкой. Я намерен эту лошадь — Паломино — продать, если представится подходящий случай. Я люблю работать с ней по утрам, когда лошадь резва.

— А я полагал, что вы на работе, — сказал Шелли.

— На какой работе?

— В фирме авиационных исследований.

Шелли явился сюда официально, и причастность Лео Манфреда к настоящему делу давала сержанту основание задавать любые вопросы.

— Меня там нет уже неделю, — произнес Манфред.

— Что так?

— Я ушел из фирмы. Жизнь слишком коротка, чтобы тратить ее на постылую работу.

Манфред шагнул к стереосистеме и уменьшил звук. Разговор продолжался на фоне мягких приглушенных звуков джаза.

— Мало платили? — спросил Шелли.

— Платили неплохо, — сказал Манфред. — Просто мне хотелось перемен. Послушайте, а в чем, собственно, дело? Кто-то сбежал, прихватив деньги, предназначенные для зарплаты?

— Некто, — ответил Шелли, — сбежал с женой Честера Трейси.

Майк Шелли знал толк в хорошей джазовой музыке, а то, что выдавало стерео, было истинным джазом, холодновато-сдержанным, спокойным. Он соответствовал Лео Манфреду, который, услышав сообщение Шелли, среагировал мускулами лица столь незначительно, что лишь эксперт мог бы это заметить. Лео явно выжидал, полагая, что сержант отвлечется наконец от джаза и поведает ему историю, до того рассказанную лишь человеку, тесно связанному с Линдой Трейси.

— Зачем вы мне это выложили? — спросил Манфред, когда Шелли закончил свое повествование.

— Ваше имя упомянул Честер Трейси.

— Он полагает, что я убежал с Линдой?

Манфред мог контролировать выражение лица, но не голос, в котором Шелли уловил насмешливую нотку.

— У него были основания так считать? — спросил Шелли.

— Я отказываюсь отвечать на этот вопрос.

— В таком случае мне придется спросить, где вы были прошлым вечером в половине одиннадцатого?

Честер Трейси назвал двух человек, которые знали его жену. Первый — врач — вообще не курит, а у этого любителя лошадей указательный палец плотно прижимал черенок вересковой трубки.

— Теперь-то до меня дошло, — сказал Манфред. — Это я познакомил Линду с Честером. Он должен был сказать вам.

— Он сказал, — ответил Шелли.

— А теперь вы хотите выведать, что мне о ней известно. Так вот, мне ничего не известно. Линду прихватила моя подружка, когда мы с приятелем отправлялись на вечеринку. Я не уверен, что даже имя ее знал до того, как она захомутала Честера.

— Захомутала? — повторил Шелли.

— Она была из таких, поэтому я передал ее Честеру. Она охотилась, а у Честера был как раз такой вид.

Вид ребенка с прижатым к витрине лицом, подумал Шелли.

— Вид потенциального мужа, — пояснил Манфред. — У меня такого нет. Большинство женщин чувствует это сразу, другие — внезапно. Как удар по голове.

— А какой вариант с Линдой?

Джаз начал утомлять сержанта. Куда интересно были развешанные по стенам фотографии лошадей. На некоторых снимках Лео Манфред красовался в седле, на других стоял с лошадью рядом. На одном он демонстрировал лошадь очаровательной блондинке. Манфред и блондинка были в черных очках, но обоих не трудно было узнать. Шелли сразу понял, что блондинка — Линда Трейси.

— Так кто же был на той вечеринке вашей подружкой? Уж не лошадь ли Паломино?

Несколько секунд Манфред не отвечал. Он все еще контролировал выражение лица, но его потовые железы вышли из подчинения. Морщины на лбу стали влажными.

— Послушайте, — сказал он внезапно. — Прошлым вечером я даже не был в городе — мотался в Сан-Диего в связи с работой, которую там подыскал. Вернулся я около полуночи.

— Вы ездили один?

— Конечно. Сержант, я знал эту девушку недели две до того, как познакомил с Честером. Мы ходили на танцы и все такое прочее. Я спихнул ее Честеру в шутку. Он боялся женщин. Кто мог представить, что он влюбится в нее? Линда была для Честера слишком женщиной. Я думаю, это она что-то подстроила прошлой ночью, чтобы избавиться от него.

— Повод? — резко произнес Шелли.

— Врезалась в кого-нибудь. Линда всегда была эмоциональной, взбалмошной натурой. Слишком уж пылкое воображение!

— Думается, не только у нее одной, — сухо сказал Шелли. — Но если миссис Трейси решила сбежать с другим мужчиной, она могла бы спровоцировать ссору с мистером Трейси, а уж потом исчезнуть. Мы квалифицировали бы это как обычную семейную ссору и, прежде чем объявить розыск, выждали бы трое суток.

Это был хороший джаз, но кассета кончилась. Лео Манфред подошел к стереосистеме и выключил ее. В этот момент Шелли увидел, как напряглась его спина.

Манфред обернулся.

— Я старался помочь вам, сержант.

— Благодарю, — ответил Шелли. — Вы помогли бы значительно больше, если бы нашелся некто в Сан-Диего или на обратной дороге, подтверждающий, что в половине одиннадцатого прошлой ночью вы один возвращались домой.

Дон Берендо все еще выглядел заспанным. Копна волос, которую не брала расческа, не умещалась на его голове и космами спадала на лоб. Он не успел побриться до того, как был доставлен в полицейское управление, и потому подбородок обметала черная щетина. На Берендо была коричневая куртка, руки мяли шоферскую фуражку.

— Я подобрал того типа в аэропорту, — сказал Берендо. — Он вышел из зала международных линий и подхватил меня, когда я собрался отъехать, высадив какого-то господина с дамой, летевших в Париж. Им валило за семьдесят, а посмотреть — что твои голубки, у которых свадебное путешествие. Париж… — Лицо Берендо расплылось в сонной улыбке. — Ручаюсь, они славно проведут время в Фоли-Бержер.

— Человек, который вышел из зала ожидания. — Кениг подталкивал Берендо в нужном направлении. — Как он выглядел?

— Он? Дайте подумать. На нем был дождевик, какие носят частные детективы, коричневая фетровая шляпа с опущенными полями, темные очки.

— Темные очки и дождевик? — переспросил Шелли.

— В международном встретишь и не такое, сержант.

— Рост какой? — спросил Кениг. — Телосложение? Толстый, тонкий?

Берендо нахмурился. Он попеременно взглянул исподлобья на Кенига и Шелли. Затем уставился на Честера Трейси, что примостился на краешке стула и как бы слушал всем телом. Вдруг Берендо просиял.

— Он был примерно с меня, — сказал он. — Средний. Лица хорошо не рассмотрел. Закрывали очки и шляпа.

— При нем был багаж? — спросил Шелли.

— Отсутствовал. Я спросил про багаж. «Проходит таможенный досмотр», — сказал пассажир. Он торопился заехать домой, что-то там забыл. Потом дал адрес Петерсонов и все повторял: «Быстрей, быстрей».

— Во сколько он подсел?

— В десять минут одиннадцатого. Есть отметка в путевом листе. Я доставил его по этому адресу примерно до половины одиннадцатого. Он велел ждать на дорожке и не выключать мотор, пока сходит к дому. Минуты две ходил. Когда вернулся, я подумал, что поедем сразу, но он только открыл заднюю дверцу и стоял, куря сигарету. Минуту спустя пришла эта женщина.

— Вы видели мою жену? — вмешался Честер. — Как она выглядела?

— Испуганной, — ответил Берендо. — Даже можно сказать — потрясенной.

— Как человек, получивший страшное известие? — уточнил Шелли.

— Вроде того. Она села в машину, и тот тип тоже. Я выехал задним ходом и рванул обратно в аэропорт. Думал успеть к отлету. Еще, по правде сказать, удивился: ну и субъект — забыл дома женщину.

— Они говорили между собой? — спросил Кениг. — Вы слышали их разговор?

Берендо колебался.

— Вообще-то я не отвлекаюсь за рулем, — сказал он наконец. — Хотя подождите, что-то было. Сигарета. Этот тип дал ей сигарету. Она, должно быть, нервничала, потому что чиркнула три спички, прежде чем закурить.

— Она прикуривала сама? — спросил Шелли. — Этот человек не поднес ей огня?

— Нет. Он даже не сел рядом. Они сидели далеко друг от друга. Женщина была очень напряжена. Я подумал, может, поругались, и поэтому ему пришлось вернуться за ней. Потом случилась забавная вещь. Вы ведь знаете, где бульвар пересекает Сенчури. Это как раз перед тем, как вы въезжаете в аэропорт. Так вот, я жал вовсю, все еще думая, что они опаздывают на самолет. И прибавил скорость, чтобы проскочить на зеленый. А этот тип наклонился и говорит: «Здесь налево!» Я жарю дальше, думая, что он шутит. «Слушайте, мистер…», — говорю, а он как налетит на меня: «Я сказал, поворот налево!» О'кей, клиент есть клиент. Я свернул.

— Куда вы направились потом? — спросил Шелли.

— Примерно полквартала проехали, к зданию этой авиафирмы. «Здесь стоп», — говорит он. Я ногу на тормоз. Сначала вышла женщина. Потом он выходит и платит. «Мне подождать?» — спросил я его. «Не стоит», — сказал он. Мне все это показалось чудным, но у каждого свои бзики.

— Они вошли в здание? — поинтересовался Кениг.

— В том-то и штука, — ответил Берендо. — Только я тронулся с места, как унюхал — что-то сзади горит. Я смотрю на заднее сиденье: эта женщина сигарету обронила, и коврик на полу начал тлеть. Я выскочил, рванул заднюю дверцу и, естественно, глянул назад, где их высадил. Потому что у меня была для них пара ласковых. Но их будто ветром сдуло.

— В каком смысле?

— В прямом. Исчезли как призраки.

— Вы хотите сказать, что они быстро вошли в здание? — продолжал давить Шелли.

— Нет, в здание они войти не могли. Это бетонная коробка со стеклянным входом, во-первых, стоит в глубине, во-вторых, просматривается насквозь. Я имею в виду вестибюль и стойку администратора. Пару месяцев назад здесь благоустроили участок перед входом. Сделали длинную витую дорожку из какой-то плитки. Уложили травяной покров, который не требует стрижки, еще деревья, кусты. Снаружи и не подумаешь, что предприятие. В темное время дорожка подсвечивается снизу, и от вестибюля светло. Но нигде пассажиров я не заметил: ни у входа, ни на дорожке.

— Они могли уже исчезнуть внутри здания, — предположил Кениг.

По лицу Дона Берендо прошла сонная, но понимающая улыбка.

— Эта дорожка идет изгибом добрых двести футов, — сказал он, — а я даже не отъехал от кромки тротуара. Что они, на ракете летели?

Был лишь один способ проверить правдивость рассказа Берендо — самим отправиться к фирме авиаисследований и выяснить все на месте. Было чуть позже одиннадцати, когда Шелли и Кениг прибыли туда. Берендо оказался прав. Дорожка, обложенная плитняком, похожая на латинскую S, делала огромный изгиб, прежде чем достичь стеклянного входа. Вестибюль действительно легко просматривался снаружи.

— Было темно, — напомнил Кениг, — кусты отбрасывают тень.

— Верно, — сказал Шелли. — Кусты могли их скрыть.

Примерно на половине латинского S, за первым изгибом дорожки, заросли экзотических растений составляли некий барьер, идущий вплоть до угла здания. Шелли ступил с дорожки на искусственную траву, плотную, пружинистую, как ковер тугого плетения. Примятая ногой, она тотчас распрямлялась, не оставляя следов. Шелли обнаружил, что кустарник несет не только декоративную функцию, но и скрывает не слишком привлекательную изгородь из проволочной сетки. Последняя предназначалась, видимо, для того, чтобы отделить погрузочную площадку и место парковки автотранспорта, находившиеся сбоку и позади здания. На первый взгляд изгородь шла сплошняком, однако, присмотревшись, сержант заметил небольшую калитку. Он направился к ней, но внезапно застыл. На траве, позади барьера кустов, он различил вмятинку — маленькую круглую дырочку размером с цент, одна сторона которой была слегка скошена. Рядом был заделанный в землю разбрызгиватель для освежения искусственной травы. Очевидно, он несколько подтекал, увлажняя основу. Глаза Шелли обшарили это место. Других вмятин не было. В сопровождении Кенига он дошел до калитки, которая была закрыта. На углу здания имелась кнопка с прикрепленной сверху табличкой, гласящей: «Позвоните, и вас пропустят». Шелли позвонил. Мгновение спустя появился охранник в форме, последовало требование предъявить пропуск. Вместо него был всемогущий полицейский жетон. Миновав калитку, Шелли заинтересовался ее замком.

— Можно ли оставить замок калитки незапертым?

— Только изнутри, — ответил охранник.

— Хорошо, — сказал Шелли.

Оставив охранника, они прошли мимо погрузочной платформы к месту парковки автомобилей, стоявших в несколько рядов. К этому моменту появилось некое официальное лицо, вызванное охранником, и осведомилось о цели визита. Его фирменная бирка свидетельствовала: «Ч. Г. Досон, начальник отдела Е».

— Сколько всего служащих на фирме? — спросил Шелли.

— Приблизительно четыреста пятьдесят, — ответил Досон. — В дневную смену — триста, вечером и в ночь — половина того.

— Недокомплект, — уточнил Кениг.

— Вроде того. Видите ли, мы производим особо точные приборы для ВВС. Дневная смена — это в основном производство, но большая часть экспериментальных работ идет безостановочно. Ночью мы держим неукомплектованный цех и команду грузчиков, но инженерная сторона дела обеспечена полностью.

Шелли продолжал рассматривать автостоянку.

— Точные приборы, — процедил он. — Значит, проверка документов, тщательный досмотр…

— Именно так.

— И никто не мог бы проникнуть или покинуть территорию в автомобиле или пешком, кого охрана не знала бы в лицо?

— Без соответствующего пропуска — нет, — ответил Досон. — А собственно, в чем дело, господа? На фирме есть офицер службы безопасности.

— Это не по его ведомству, — сказал Шелли и немного помолчал. — Круглосуточно, — задумчиво повторил он. — Здесь ли сейчас, мистер Досон, те, кто работал прошлую ночь?

Досон устало улыбнулся.

— Несколько человек, — сообщил он, — в том числе и я. Мы проводили важные испытания…

— Знаете ли вы служащего по имени Честер Трейси?

Пару секунд Досон представлял собой человека, налетевшего на стену, а затем лицо его просветлело. Трейси? Ну как же, он знает Трейси, который по ночам заведует инструментальным складом.

— Вы его видели прошлой ночью?

Даже будучи озадаченным, Досон изо всех сил стремился помочь. Большую часть ночи он сидел в лаборатории, потом пил кофе.

— В какое время? — спросил Шелли.

— Время? Мы теряем чувство времени, когда у нас идет эксперимент. Погодите. Кажется, было одиннадцать. Да, ровно одиннадцать. Как раз глянул на часы у кофеварки, все еще веря, что попаду домой к полуночи. Увы, я и сейчас здесь…

— Где конкретно находился Трейси?

— У кофеварки. Заклинило ручку для подачи сахара, он ее наладил. «Скучная ночь, — сказал он. — Мне нужно взбодриться, чтобы не заснуть». Я полагаю, он сказал это для оправдания, что пьет кофе в неурочный час. У иных работников из низшего персонала всегда трепет перед «белым воротничком», даже если он не застегнут и обтрепан. — И здесь Досон умолк, пытаясь осмыслить весь разговор. — Надеюсь, у Честера и его супруги все в порядке? — сказал он.

— Почему вы вспомнили его жену? — спросил Кениг.

— Потому что она нездорова. Я точно знаю, что Честер звонит ей каждый вечер в десять часов во время перерыва. Однажды ночью, недель эдак шесть назад, я застал его у телефона. Он был в отчаянии. В ту ночь был сильный ветер, и телефонные провода оборвались. Он объяснил, что с тех пор, как она потеряла ребенка, у нее плохо с нервами. Он был так расстроен, что я разрешил ему на время отлучиться и съездить домой, чтобы посмотреть, как она чувствует себя.

— Позволили прогулять? — спросил Шелли.

— Для работы Честера это несущественно. В основном он нужен в начале смены и в конце. Ему не трудно было улизнуть через грузовой вход, никто бы его не хватился.

— Он так и сделал?

— Да. Минут через сорок пять я снова заметил его в инструменталке. Помнится, я сказал в шутку: «Небось забежал домой и мотор не выключал». Он ответил, что жена уже спала и ему не хотелось ее беспокоить. Вообще-то Честер из добросовестных работников, инспектор. Другому бы я такого не предложил.

— Но ведь он не миновал бы охранника у ворот, — заметил Шелли.

— Так и было.

— Можно ли выяснить, не выезжал кто-либо со стоянки в ночную смену вчера?

Это оказалось возможным. И, хотя заняло некоторое время, не прибавило ничего. Два армейских офицера выезжали со стоянки. Жена одного из техников привозила супругу диетический ужин. Последовал заключительный вопрос, адресованный любезному мистеру Досону.

— Вы знали служащего по имени Лео Манфред?

На сей раз Досон расплылся в улыбке.

— Нашего донжуана у кульмана? Да. Лео был отличным парнем. Только перекати-поле. Он уже как-то уходил от нас. Теперь вернется, когда это пройдет…

— Что пройдет, Досон?

— То, что заставило его уносить ноги. Думаю, женщина. Как в модном шлягере — Лео «любит их, но бросает…». — На сем Досон умолк и понимающе глянул в бесстрастные глаза Шелли. — Полагаю, нет смысла интересоваться, по какому поводу все эти вопросы.

Ответ Шелли представлялся единственно возможным.

— Так же бесполезно, как спрашивать вас, какой эксперимент проводился прошлой ночью.

На перекрестке Майк Шелли понаблюдал за потоком машин, мчащихся в сторону аэропорта. Большую часть из них составляли такси. Он насчитал шесть штук, прежде чем сержант Кениг позвал его назад к полицейскому радио. Их ждали в управлении. Доктор Янгстон явился сделать заявление.

«Только на основе фактов», — таковы были слова Янгстона, услышанные Шелли перед уходом. Теперь Янгстон ждал в небольшой комнате управления, предупредив, что его сообщение носит конфиденциальный характер.

— Это сержант Кениг, — пояснил Шелли. — Он расследует дело вместе со мной.

— Прекрасно, — сказал Янгстон. — Мне следовало бы, я полагаю, сказать вам это при нашей утренней встрече. Но впопыхах я, кажется, недооценил серьезность ситуации. Кроме того, врач не вправе злоупотреблять доверием пациента, равно как и священник разглашать тайну исповеди. Я упомянул, что миссис Трейси заходила ко мне. Она еще не оправилась от трагической потери. Я как мог утешал ее, и тогда она произнесла нечто, что может иметь отношение к ее исчезновению.

— Именно? — спросил Шелли.

— Она со стоном назвала некое имя.

— Имя мужа?

— Нет, не Честера. Имя, которое она назвала, — Лео.

Янгстон, возможно, дополнил бы свой рассказ, но не смог сделать этого. Шорох со стороны двери привлек их внимание. Янгстон, Шелли, Кениг — все повернулись одновременно. На пороге комнаты стоял Честер Трейси, в глазах его была трагическая боль.

— Лео… — повторяли его губы.

— Я полагал, мы без свидетелей, — запротестовал Янгстон.

— Лео! Это он похитил Линду. Я убью его!

Лишь на мгновение Честер Трейси задержался в дверях, и тотчас будто испарился. Преодолев некоторое оцепенение, присутствующие во главе с Шелли ринулись к дверям. Коридор был уже пуст: на указателе этажей лифта вспыхивал бегущий вниз огонек.

— Кто такой Лео? — резко спросил Кениг. — Где он находится?

— Там, где мы немедленно должны быть, — ответил Шелли.

Апартаменты Лео находились на другом конце города. В квартире над гаражом, которую Шелли посетил однажды, а Честер Трейси, возможно, не один десяток раз. Судя по табло, лифт спустился вниз, и теперь Трейси помчится к своей машине. С мрачным выражением лица Шелли наблюдал, как огонек указателя вновь пополз вверх.

Раздвижная стеклянная дверь квартиры, что находилась над гаражом, вела в небольшой солярий, незаметный со стороны входа. Было немногим более полудня, и солнце, скользящее по крыше, заливало солярий теплым светом. Лео Манфред растянулся в шезлонге. На нем по-прежнему были ковбойские сапоги и бумажные брюки, но свитер он уже снял. Он бросил свои темные очки на стоящий рядом столик для коктейлей, закрыл глаза и заснул бы, если бы не скрежет тормозов, донесшийся с подъездной дорожки. Когда звук смолк, Лео расслабился и оставался в прострации до тех пор, пока на голую грудь не упала чья-то тень. Отделив его от благотворной ласки солнца, она принесла ощущение холодка. Над ним стоял Честер Трейси, держа на одной руке переброшенное спортивное пальто, а в другой — коричневую фетровую шляпу. Увидев, что Лео открыл глаза, Трейси презрительно швырнул шляпу ему на грудь.

Для устойчивости Лео опустил одну ногу на пол.

— Честер… — сказал он.

Пальто соскользнуло с руки Трейси. В руке он держал пистолет. Разговаривать было поздно, оставалось лишь мгновение для действия. Лео метнул шляпу в лицо Честеру, ринулся вперед, не оставив времени на прицельный выстрел, жестко обхватил Трейси и с силой толкнул его в комнату за стеклянной дверью. Отдалив непосредственную угрозу, Лео метнулся через комнату к лестнице. Едва он скатился в гараж, как перед ним выросла внушительная фигура Майка Шелли с пистолетом в руке.

— Ну-ка, брось пистолет, — приказал Шелли.

Лео крутанулся на месте. На верхней лестничной площадке стоял Честер. Он подобрал пистолет и теперь целился Лео в голову.

— Я нашел плащ, — завопил он, — и коричневую шляпу…

— Брось оружие, — повторил Шелли.

— Я нашел их в шкафу у Лео!

— Брось пистолет или я выбью его выстрелом.

Теперь Честеру противостоял не только Майк Шелли. Подоспевший Кениг стоял рядом с ним. Пистолет медленно опустился, затем упал.

— Спускайтесь, — сказал Шелли.

Честер повиновался. Он спустился вниз и застыл в нескольких шагах от Лео, в то время как Кениг кинулся наверх с целью найти и представить шляпу и пальто. При виде их Честер обрел голос.

— Заставьте его сказать, что он сделал с моей Линдой, — потребовал он. — Заставьте Лео рассказать!

— Я ничего с ней не сделал, — запротестовал Лео, — я был в Сан-Диего…

— Это ты увез ее в такси! Ты давно сходил по ней с ума!

Шелли взял шляпу и пальто из рук Кенига. Обе вещи были изрядно поношены.

— Это я-то сходил с ума по Линде? — взвыл Лео. — Давай-ка разберемся. Как раз наоборот. Она была влюблена в меня как кошка. Ты думаешь, зачем она вышла за тебя? Я тебе отвечу. Потому что по мне с ума сходила, а я в ней не нуждался. Вот она и выскочила за тебя со зла…

У Честера больше не было оружия, но оставались мышцы. Не успели полицейские моргнуть глазом, как он ринулся на Лео и толкнул его прямо на хромированную ручку холодильника, что стоял в гараже средь прочего мебельного хлама. Лео охнул и качнулся, сделав шаг вперед. Дверь холодильника медленно открылась, подводя черту под поисками Майка Шелли. Внутри холодильника, откуда были вынуты все полки, покоилось тело Линды Трейси.

— Боже мой! — Лео даже задохнулся. — Боже мой!

Первым, кто пришел в себя после ужасного зрелища, был Янгстон. Он приблизился к телу и тотчас его осмотрел.

— Линду Трейси ударили по голове каким-то тупым предметом, — сказал он. — Смерть наступила по меньшей мере двенадцать часов назад.

— Полагаю, чуть раньше, — спокойно сказал Шелли. — Она убита примерно без пяти одиннадцать прошлой ночью.

На фоне ошеломленного молчания, которое воцарилось в гараже, его слова прозвучали несколько странно.

— Откуда тебе это известно? — спросил Кениг.

— Потому, — ответил Шелли, — что дорога от авиафирмы до дома Трейси занимает восемнадцать минут и, стало быть, столько же требуется на обратный маршрут. Вспомни, Кениг. Водитель такси сказал нам, что он подобрал человека в спортивном пальто, коричневой фетровой шляпе и темных очках в десять минут одиннадцатого в аэропорту перед залом ожидания международных линий. Он поехал по указанному адресу к дому Трейси и добрался туда примерно в десять тридцать; затем, посадив Линду Трейси, направился к авиафирме, где высадил своих пассажиров.

— И там они быстро исчезли, — напомнил Кениг. — Бесследно!

— Нет, они не исчезли. Они зашли за кусты и пошли по направлению к калитке в заборе, а затем…

Шелли отдал пальто и шляпу Кенигу и подошел к телу Линды Трейси. Она была одета именно так, как указал Честер: легкое светлое пальто, голубой костюм, черные лодочки. Он снял правую туфлю и осмотрел каблук — очень высокий и тонкий, кончик его был размером с цент и одна сторона стоптана.

— Скажите, Янгстон, если женщина, будучи на таких каблуках, как эти, получает удар со спины слева, причем достаточно сильный, чтобы быть смертельным, не кажется ли вам, что тело ее будет падать направо?

— Полагаю, что так, — сказал Янгстон.

Большим пальцем Шелли отковырнул остатки засохшей грязи на каблуке.

— Трава на территории фирмы не оставляет следов, — протянул он. — Но около подтекающего вентиля разбрызгивателя была маленькая круглая вмятина размером с наконечник этого каблука. Женские туфли очень любопытная вещь, особенно туфли миссис Трейси. В ее шкафу есть пара пластиковых туфель, купленных менее месяца назад, но носки сношены так, будто она очень много танцевала. И еще в шкафу есть другая пара туфель, расхожая, на них грязь. Дорожка к почтовому ящику зацементирована, но грязь может быть на немощеной аллее, ведущей к улице.

Все еще с туфлей в руках Шелли прошел мимо ошарашенного Лео и ошеломленного Честера к багажнику машины Лео. Он открыл его и заглянул внутрь. Домкрат, инструмент для монтировки покрышек, запасная покрышка и свернутое седельное одеяло. Он прикинул одеяло на руке, затем бросил обратно.

— И потом, — продолжил он, — вопрос со снотворным, которое Линда Трейси не принимала, но говорила мужу, что принимает. Линда могла без помехи после звонка в десять выскользнуть из дома через заднюю дверь и, пройдя по аллее, встретиться с прекрасным принцем, который отвезет ее на бал. Но, как и у Золушки, у нее был свой заколдованный час — три утра. До трех, когда возвращался верный муж, она должна была вернуться домой и быть в постели.

— Золушка споткнулась, — заметил Кениг.

— И Линда Трейси тоже. А также ее убийца.

— Я был в Сан-Диего, — возразил Лео. — В десять пятьдесят пять я на дороге вел машину.

— А как насчет той ночи, когда ветер оборвал телефонные провода? — поинтересовался Шелли. — Где вы были тогда?

Лео не ответил. Он все еще находился в шоке.

— Разве не вы ждали ее в конце аллеи, не выходя из машины?

— Я не убивал ее, — запротестовал Лео.

— В спортивном пальто и коричневой шляпе…

— Я развлекал ее иногда по вечерам. Всего несколько раз. Вот и все.

— Под уличным фонарем, где вас мог увидеть каждый, у кого были подозрения?

— Я не хотел больше встречаться с ней. Она мне осточертела! Вот почему я подыскал эту работу в Сан-Диего.

— Он лжет… — начал Честер.

— Нет, — твердо сказал Шелли, — не думаю. Но на небольшом производстве слухи расходятся быстро, не правда ли? О чем вы подумали, узнав, что Лео Манфред уволился и переезжает на юг, Трейси? Вы испугались, что он собирается забрать с собой вашу жену?

Вопрос застал Честера Трейси врасплох. Он глупо заморгал, как человек, ослепленный вспышкой внезапного света.

— Это пальто Лео, — проговорил он, заикаясь, — и шляпа тоже Лео…

— Верно. Ваша жена видела и то, и другое достаточно часто, чтобы в мгновение ока узнать Лео, если бы он был тем человеком, который приехал за ней в такси. Но она не могла узнать новое спортивное пальто и новую шляпу — особенно, если ей позвонили в десять вечера и сообщили, что с мужем произошел несчастный случай на работе и компания выслала за ней человека на такси. Мужчина, который приехал, был достаточно осторожен и не разговаривал более, чем было необходимо. Он сидел с другой стороны сиденья и дал ей сигарету не того сорта, что курил сам, а из пачки, купленной в зале ожидания аэропорта — там, должно быть, он хранил пальто и шляпу в автоматической камере хранения. Он сделал так, что она сама прикурила. Для такой осторожности может существовать лишь одна причина.

Шелли стоял с черной туфлей в руке, напряженные лица четырех мужчин были перед ним. Но одно лицо напряглось более остальных.

— Если бы Линда Трейси не была так расстроена, — добавил Шелли, — она узнала бы человека, приехавшего за ней. Несмотря на весь маскарад. Он был отлично известен ей. Это был ее муж.

— Нет, — запротестовал Трейси. — Это был Лео.

— Вы были уверены, что все приметы укажут на Лео. Вам хотелось, чтобы после показаний водителя такси мы так и подумали. Такси настораживало меня с самого начала. Его было слишком легко найти. Разве вы не следили за своей женой с той ночи, когда Досон послал вас домой и вы случайно обнаружили, что она не принимает свои таблетки в десять часов?

— Но я работаю в ночную смену, — сказал Трейси. — Я не мог быть ночью дома.

— Способ беспрепятственно войти и выйти, не будучи замеченным, вам указал Досон. Вы знали, что она встречается с Манфредом и что Манфред уезжает. Это вы убили свою жену, Трейси.

— Нет!

— И сделали коварную попытку подставить Лео Манфреда. Вы толкнули его на ручку холодильника слишком нарочито. Если бы Манфред спрятал тело вашей жены туда, он не стоял бы в двух футах от него!

Машина Честера Трейси была припаркована как раз около открытого гаража. Шелли подошел к ней и открыл задний откидной борт. Ранним утром окна автомобиля были мутны, покрыты влагой, и внутри ничего нельзя было разглядеть. Но сейчас он нашел там брезент, старый и грязный, с бурыми пятнами, который наверняка заинтересует спецлабораторию полиции.

— Время смерти, доктор, приблизительно десять пятьдесят пять, — сказал Шелли. — Затем тело было перенесено на стоянку и спрятано в машине до конца ночной смены. После этого Честер Трейси пошел выпить чашку кофе. Эта ночь не была для вас скучной, не так ли, Трейси?

Шелли повернулся и подождал протестующего возгласа, который не последовал. Честер Трейси, опустив голову, тихо плакал.

— Линда, — сказал он, — моя Линда…

У него было лицо ребенка, которому подарили дорогую игрушку с витрины, а он сломал ее.

Рей Рассел

Маркиза

Дэнни Дейн припарковал свою машину в укромном, затененном деревьями месте, чтобы спрятать ее от постороннего взгляда, и завершил оставшиеся полмили своего путешествия пешком. Дорога шла все время в гору, но подъем был не очень крут. Дэнни, несмотря на свои сорок лет, находился в прекрасной форме: публика платила большие деньги, чтобы увидеть его знаменитую фигуру, и он относился к ней с трепетом, как и к любому помещению капитала.

Уже наступила ночь, но глаза Дэнни прятались за огромными, в пол-лица, очками. Воздух был прохладен после жаркого, сухого дня, и, поднимаясь, он вбирал в легкие целый букет благоуханий: лимон, лайм, бразильское перцовое дерево, сладкий, как шоколад или сахарное пасхальное яйцо, запах лавра. Все это и многое другое пышно росло здесь, на холмах Голливуда.

Дом, до которого Дэнни добрался после нетрудного восхождения, был явно скромен и по размерам, по цене, но то, что он смог разглядеть при скудном свете, показалось прекрасным и изысканным. Он подошел к двери и подумал, что она не какая-нибудь подделка, а, вероятно, сделана столетия два назад и привезена, разумеется, из Испании, возможно, и из монастыря. Кнопки звонка не было, поэтому, отведя тяжелый медный молоток, он сделал несколько резких ударов. При этих звуках испуганные птицы вспорхнули с ближайших деревьев, издавая возмущенный пронзительный крик.

Минуты в промежутке между ударами молотка и моментом, когда дверь открыли, стали для Дэнни временем сладкого ожидания. Еще мгновение, и он будет интимным гостем самой восхитительной женщины, которую когда-либо встречал, а женщин он встречал, судя по его собственным упоминаниям, в огромном количестве.

Вне сомнения иберийского происхождения, состоящая как бы из мириадов мерцающих темных бликов, совершенное произведение природы, выточенное из какого-то редкого ароматного блестящего материала, она была первой, кого он увидел на вечеринке у Фрэн Плоткин неделю назад. Дэнни просто не мог заставить себя оторвать от нее взора, но, как он удовлетворенно отметил, похоже, и она испытывала то же самое в отношении всеми признанного и разрекламированного на весь мир Дэнни Дейна.

Когда новая молодая жена под номером шесть оказалась вне пределов досягаемости его голоса, Дэнни спросил Фрэн:

— Кто это?

— Остынь, дорогой. Или ты уже забыл, что опять новобрачный?

— Сладкая моя, ты слишком хорошо меня знаешь, чтобы не понимать — это не имеет значения.

— Я-то знаю, а знает ли твоя крошка-жена?

— Когда-то ей придется узнать. Давай, Фрэн, раскалывайся.

— Это Елена Мендоза, маркиза Альтамадура.

— Мендоза… Откуда это имя мне известно? И притом маркиза? Мне это по вкусу. Ты можешь не поверить, но я никогда… Что, настоящая маркиза?

— По мужу.

— Означает ли это мерзкое слово то, что где-то поблизости есть и маркиз?

— Не очень поблизости. Доктор Мендоза находится в шести футах под землей.

— То, что надо! Фрэн, ты должна представить меня этой обворожительной вдове.

— Ты действительно поганец, Дэнни.

— Слушай, кто бы говорил. У твоего мужа на голове растет такое количество рогов, что он начинает напоминать морского ежа.

— Дэнни, она не похожа на этих ваших молоденьких старлеток, которые сразу же упадут на спину и скажут «ах» только потому, что на них глянул Великий Дэнни. Это крайне респектабельная испанская дама. Я не знаю, почему она осталась здесь, в Пильвилле, после того, как умер ее муж. По всем канонам ей полагалось бы носить мантилью, живя скрытно от чужих глаз в семейном имении в Гренаде или где-нибудь еще. Имей мужество признать это, парень: она не для тебя.

— Скажи мне вот что, умница: почему она бросает на меня томные страстные взгляды с того момента, как я появился? Представь меня, детка, иначе я начну делать глупости, а ты знаешь, каким я могу быть, если на меня нападет этот стих.

Монастырскую дверь открыла сама Елена Мендоза, еще более потрясающая, чем ее образ в памяти Дэнни.

— Заходите, мистер Дейн, — сказала она с легкой улыбкой. Ее глаза были подобны черному омуту.

— О, маркиза, — сказал он, входя, и поцеловал ей руку.

Она закрыла тяжелую дверь.

— Я не слышала, как подъехала ваша машина, — сказала она.

— Я спрятал ее у подножия холма в полумиле отсюда, — ответил он. — Видите, я все сделал, как вы просили. Все сказанное вами по телефону насчет осторожности выполнено. Ради вашей репутации и всего прочего.

— Не только ради меня, но и ради вас, — напомнила она ему.

Он издал смешок.

— Моя репутация? Боюсь, она безнадежно испорчена.

— Возможно, я слишком старомодна, — сказала она, ведя его в гостиную, — но я отослала слуг, так что сплетен не будет. Я приготовлю вам кофе. Или, может быть, вы хотите что-нибудь покрепче?

— Пока этого достаточно. Немного позже мне хотелось бы получить, — его глаза сверлили ее, — нечто более сильнодействующее.

— А миссис Дейн? — спросила она, разливая кофе. — Как, но ее мнению, вы проводите этот вечер?

— Эти куриные мозги! Она думает, что я играю в покер с дружками.

— Когда вы позвонили, — тихо сказала она, — то застали меня врасплох. Я не ожидала увидеть вас после той вечеринки. И все же я жаждала встретить вас снова.

Он не перебивал ее.

— В вашей стране это намного просто, — сказала она и затем поправилась, — проще. Ваши женщины, если хотят встречаться с мужчиной, чаще берут инициативу в свои руки, а не ждут, когда это сделает он. Но у нас все не так. Я довольна, что вы позвонили. Я довольна, что вы здесь.

— Не более, чем я, маркиза.

— Елена.

— Тогда я — Дэнни.

— Да, Дэнни.

— Прекрасно! Посмотрите, как мы продвинулись за какие-то пять минут.

Маркиза не смотрела на него. Ее глаза изучали ковер, когда она сказала:

— Я не знаю, что вы можете думать обо мне. Я овдовела недавно, а вы только женились, нам не следовало видеться, Мне полагалось бы холодно отнестись к вам, когда вы позвонили. А я вместо этого пригласила вас к себе и договорилась обо всем, чтобы быть уверенной, что никто ничего не узнает. В том числе и ваша жена. Мне должно быть стыдно, но мое одиночество и горе так велики… Пожалуйста, вы не должны думать обо мне плохо.

— Нет, нет, моя дорогая Елена. Я думаю о вас только как о возлюбленной прекрасной даме. Самой очаровательной ко всем мире.

Дэнни весь лучился своим знаменитым шармом. Маркиза застенчиво улыбнулась.

— Я должна сделать признание, — сказала она. — Сначала я не планировала посетить эту вечеринку. Я все еще считаю себя в трауре. Но когда миссис Плоткин сказала мне, что вы будете там…

— Я польщен, — сказал он, и это было действительно так.

— Я так много раз видела вас на экране. Я всегда была — как вы это называете? — увлечена вами. У меня и маркиза бытовала на этот счет даже семейная шутка. Видите ли, мой муж был замечательным врачом, а я работала медсестрой в мадридской клинике. Там мы и встретились. Во время нашего первого — как это у вас? — свидания, он повел меня в кино. Показывали фильм, в котором вы спасали блондинку с пиратского корабля. Ах, вы были так отважны! Один против всех, закололи врагов своей шпагой. А как вы пролетели на веревке над палубой и сбили капитана пиратов в воду!

— У меня для вас сюрприз, Елена, — засмеялся он. — Это был не я, а Билл Волман.

— Билл… Волман?

Дэнни улыбнулся и кивнул.

— Обычно я не отказываюсь от комплиментов. Но вы, Елена, ведь не какая-то там поклонница-истеричка из провинциального городка. Билл Волман дублирует… дублировал меня в общих планах. С приближением камеры сходства между нами, естественно, меньше, но в дуэльных сценах, лазании по канату, прыжках с одного мчащегося автомобиля на другой и всем таком прочем — это всегда Билл. Он был лучшим в своей профессии. Мне его очень не хватает.

— Он что, умер, этот мистер Волман?

— Нет, пару месяцев назад он совершил наезд на своей машине, сбив маленькую мексиканскую девочку. Билл сейчас в тюрьме, бедняга. Можно мне еще кофе?

Дэнни действительно ощущал отсутствие Билла Волмана, и не только из профессиональных соображений. Билл выручал его множество раз из всяких неприятностей, беря на себя вину за пьяные ссоры Дэнни и мелкие автомобильные неурядицы. Для Дэнни этот парень стоил в золотом исчислении столько, сколько, наверное, весил сам. Ведь в контракте Дэнни на странице восьмой был следующий параграф: «Нижеподписавшийся принимает на себя обязательство вести себя в соответствии с общепринятыми нормами морали. Он также обязуется не совершать никаких действий, которые могли бы нанести урон его престижу или подвергнуть публичной ненависти, презрению, осмеянию, грозящих потерей репутации, а также тех, которые могли бы шокировать или оскорбить общество и нарушить общественную мораль или приличия» и так далее. Билл Волман буквально спасал ему жизнь, его будет страшно трудно заменить.

— Может быть, — сказала Елена, — вы бы предпочли выпить стакан вина?

— Да, спасибо.

Она открыла шкафчик.

— О, — сказала она, — здесь нет ничего достойного.

— Мне все равно.

— Нет, это не для вас. Вы — как бы это сказать? — совсем другое. — Маркиза улыбнулась, и он был ослеплен. — Постойте, — вдруг сказала она, — есть одна бутылка. Пожалуйста, пойдемте со мной. Это глупо, но я боюсь.

— Боитесь?

— В винный погреб. Я не люблю ходить туда одна.

Дэнни поднялся.

— Погреб? Это что-то новое для Южной Калифорнии. Показывайте дорогу.

— Энрико, мой муж, — говорила она, спускаясь в погреб вслед за ним по узким крутым ступенькам, — долго искал, пока нашел этот дом. Он приехал сюда преподавать в Калифорнийский университет и целиком посвятил себя работе. Им владела идея передать свои знания молодежи, и в то же время он оставался человеком знатного происхождения, любителем и знатоком вин; человеком, которому следует жить соответственно своему положению. И он не успокоился, пока не нашел дом с настоящим погребом для своей коллекции вин. Там, рядом с вами, выключатель…

Он щелкнул им, и стали видны ряды пыльных бутылок, каждая из которых терпеливо лежала на отведенном ей месте. Дэнни сделал шаг вперед и начал изучать этикетки. Маленький золотистый паучок цвета сотерн в панике скользнул прочь.

— У вас великолепный погреб, — сказал Дэнни.

Она прошла мимо него и выбрала одну из старых бутылок.

— О, она здесь, — с радостью сказала Елена. — Шерри, самое старое из существующих в мире. Сбор 1750 года!

— 1750 года, — повторил Дэнни. На него это произвело неотразимое впечатление. — Такое я просто обязан попробовать.

Он взял у нее старинную бутылку и пошел к лестнице.

— Погодите, — сказала она. — Мне кажется, там наверху нет штопора. По крайней мере, я его не видела. Со смерти моего мужа я не пробовала вина.

Это была превосходная реплика, которую он тихо и нежно подхватил:

— Со смерти вашего мужа вы не пробовали и других вещей. А это неправильно, Ана… я хочу сказать — Елена. — Ему всегда нравилась эта реплика из «Королевского капитана», и с различными вариациями он уже пользовался ею несколько раз. Но почему сейчас выплыло вдруг «Ана»? Он не знал никакой Аны…

— Вот он, — раздался ее радостный щебет.

— Что?

— Штопор. Пожалуйста, откройте бутылку.

— Сейчас? Здесь, внизу?

— Вино очень старое. Его нельзя слишком встряхивать. Мой муж всегда напоминал об этом.

Не без усилий, осторожно и медленно Дэнни вынул пробку, которая сидела в бутылке более двухсот лет. Она была иссушена временем и готова рассыпаться в труху. Но Дэнни, проявив сноровку, успешно выполнил задачу.

— Вот бокал, — сказала она, салфеткой вытирая пыль с единственного хрустального бокала.

— Только один?

— Мы оба выпьем из него, — сказала она, и в голосе послышалось скрытое обещание.

Мы выпьем, скажем, полбутылки, прикинул Дэнни, не больше, и потом, учитывая действие вина, ее одиночество, горячую испанскую кровь, ее увлечение мной, она бросится прямо в объятия.

Он налил вино, кровь богов в виде расплавленного янтаря. Она сделала глоток из бокала, ее губы блестели, и затем передала ему. И Дэнни осушил бокал одним глотком.

— Ах, — сказал он, — мы, как Тристан и Изольда, клянемся вечным вином в нашей верности, обещаем любить друг друга всегда, и да будут неразрывны… Ого, вот это да! Может быть, оно испортилось? Я хочу сказать, все же 1750 год — не шутка. Оно ударило мне в голову. А с вами все в порядке?

Она кивнула.

— Вы не опьянели? Вас не тошнит?

Она покачала головой.

— Интересно получается… я присел бы на минутку…

Он с трудом добрался до табурета и расслабленно опустился на него. Затем он перевалился на пол погреба, чувствуя себя каплей ртути в шесть футов величиной, увидел, как она выплюнула вино, которое держала во рту, и провалился в забытье.

Вот что это было: мертв! Мертв и похоронен. Когда Дэнни почувствовал, что его сознание с трудом возвращается из бесконечных пространств, то почти мгновенно пришел к этому заключению. Он находился в вязкой, непроницаемой темноте. Дэнни попытался заговорить, закричать, прошептать, но не смог сделать ничего, даже разомкнуть рот. Челюсть была плотно подвязана, как у трупа. Он не мог двинуться, поднять головы, разогнуть руку или ногу. Мертв и похоронен, иначе это не воспринималось. Елена отравила его, убила, похоронила его тело в погребе. Но почему? Мендоза… Что-то, связанное с этим именем, но не с Еленой Мендоза, и не с Энрико, что-то другое, что-то похожее… Дна! Вот оно. Ана Мендоза. Что-то, связанное с некоей Аной Мендоза.

— Вы проснулись, мистер Дейн?

Голос маркизы шел справа, и он обнаружил, что может двигать головой, совсем немного, в этом направлении, но не настолько, чтобы увидеть ее.

— Так, я вижу, что вы проснулись. Теперь я хочу, чтобы вы внимательно меня выслушали, чтобы поняли, что с вами происходит. Возможно, вы уже догадались, что в вино было кое-что подмешано. Это очень просто сделать: длинная игла для подкожных инъекций вводится в старую пробку и сильный наркотик из шприца выпускается в вино. К наркотическим средствам доступ у меня свободный, ведь я была медсестрой, а покойный маркиз — врачом. Вы лежите на медицинской кровати, которые используются в больницах. Вы надежно привязаны к постели, у вас завязан рот, и вы лишены возможности видеть. Эта кровать была привезена в дом для моего мужа в последние месяцы его болезни. После того как он умер, она хранилась в погребе. Вы желаете знать, почему я сделала это с вами? Месть — вот причина. Мы, испанцы, свято верны традициям мести. Они питают нас. Месть может поддерживать искру жизни даже тогда, когда, казалось бы, нет смысла жить. И мы умеем мстить, изощренно и долго.

— Эта женщина сошла с ума, — сказал Дэнни себе.

— Первое, что вы должны осознать, мистер Дейн, это то, что вы исчезли, и таковым будете считаться всегда. Никто не знает, что вы здесь. Вы позаботились об этом сами, не так ли? Вы сказали вашей доверчивой бедняжке-жене, что отправляетесь играть в карты с друзьями. Вы припарковали машину на расстоянии полумили от этого дома и прошли пешком остаток пути. Машину отогнали уже гораздо дальше, настолько далеко, что, когда ее найдут, никому не придет в голову связать ее со мной или с этим домом.

Вы похвалили мой погреб, от этой иронии судьбы я получила наслаждение. Это действительно великолепный погреб… По замыслу прежнего владельца, он должен был при надобности служить противоатомным убежищем, поэтому в нем есть секретный бункер, о котором не знают даже слуги. Он надежен, оснащен кондиционером, отоплением, санитарными удобствами и не лишен комфорта. Человек может лежать здесь, за винными бутылками, долгое время. Да, мистер Дейн, именно здесь, внизу. Сейчас вы находитесь в этом бункере. Отныне и навсегда.

Со сдавленным стоном безысходности Дэнни попытался разорвать свои путы, но он был привязан за шею, грудь, живот, запястья, колени и лодыжки.

— Эти ремни из очень крепкой кожи, мистер Дейн, толщиной в полдюйма, со стальной нитью. Пристяжки снабжены крепкими замками, от которых есть ключ только у меня.

Его пробил холодный пот, мышцы напряглись. Он напружинился изо всех сил и делал конвульсивные движения, но не мог сдвинуться ни на дюйм из того положения, в котором был закреплен. Он перестал делать бессильные попытки, сердце глухо стучало, ноздри раздувались, хватая воздух.

Ее голос теперь доносился слева.

— В начале этого вечера вы упомянули маленькую мексиканскую девочку, сбитую вашим мистером Волманом. Здесь двойная неточность. Это была не мексиканка, а маленькая испанская девочка — моя шестилетняя дочь Ана. И как вам прекрасно известно, за рулем был не мистер Волман. Это были вы, не так ли, мистер Дейн?

Ее голос то удалялся, то приближался по мере того, как она расхаживала взад и вперед и каблуки постукивали по бетонному полу.

— О да, это были вы! Вам удалось обмануть полицию и газетчиков, но вы не обманете меня. Частный детектив предоставил мне ваше досье, такое же толстое, как телефонная книга Лос-Анджелеса. Не надейтесь, что этот детектив проинформирует полицию о моем интересе к вам, если прочтет в газетах о вашем странном исчезновении. Он сделал свою работу из искренней благодарности к моему мужу, который однажды спас ему жизнь, и эта же благодарность заставит его молчать. Среди ваших прочих неблаговидных поступков, я знаю, есть и договоренность с мистером Волманом, которому вы отвели роль мальчика для битья за ваши делишки, ваше неблагоразумное поведение, ваши дебоши и преступления. Он спасал вас от справедливого наказания во многих случаях, но на этот раз придется платить вам. Все люди, бывшие свидетелями того наезда, в один голос утверждали, что за рулем был известный киноактер Дэнни Дейн, что это именно он сбил моего ребенка. Они узнали вас, а когда «признался» мистер Волман, их убедили в том, что они ошибаются. И вы, как было уже неоднократно, вновь получили свободу идти своей дорогой, безнаказанно шагать по человеческим жизням, оставляя следы горя, боли и страданий. Безнаказанно до нынешнего дня.

Конечно, у меня нет того, что вы называете юридическими доказательствами, которые с юридической точки зрения убедили бы судью и присяжных. Мое доказательство здесь, в материнском сердце, и я буду единственным вашим судьей.

С внезапным приливом сил Дэнни попробовал опрокинуть кровать, произвести хоть какой-то шум, сломать замки. Но ничего не произошло, а кровать даже не пошатнулась.

— Мне бы хотелось, чтобы вы поняли, если сможете, — продолжала Елена, что вы отняли у меня, когда искалечили мою Ану. Возможно, человек, погрязший в разводах, не в силах понять этого. Но после смерти мужа Ана стала всем, что у меня есть в этом мире. Мой единственный ребенок, чье рождение лишило меня возможности иметь детей еще. Ана воплощала для меня Вселенную, и когда вы сбили се своей машиной…

Казалось, душа Дэнни перешла в его голосовые связки. Он делал отчаянные попытки что-нибудь сказать, установить с ней связь, но все, что удавалось ему, было лишь жалобным подвыванием.

— Когда вы сбили моего беззащитного ребенка, то повредили ее маленькую головку, нанесли ей необратимую травму. Она должна была умереть, но какое-то злое чудо, сатанинское вмешательство позволило ей жить. Она лежит сейчас в больничной палате, парализованная, не в состоянии шевельнуть даже пальчиком. Она лишена речи и зрения. Мой ребенок! Маленькая смышленая пташка, рожденная щебетать, резвиться, приговорена к невыразимой пытке неподвижностью, тьмой, к жизни, подобной смерти!

Некоторое время она молчала. Он слышал ее дыхание, но она не плакала.

— Вы разделите ее судьбу, мистер Дейн. Я хорошая медицинская сестра и буду добросовестно о вас заботиться. Вы получите самый лучший уход, такой получает и мой чудесный ребенок. До конца ваших дней, мистер Дейн, до конца вашей жизни.

Он опять сделал бесплодную попытку заговорить.

— Врачи говорят, что невозможно определить срок ее жизни. Месяц, год, два года, пять? Но сколько бы она ни прожила, мистер Дейн, это будет ровно столько, сколько проживете вы. Когда она умрет, умрете и вы. Не раньше. На вашем месте я бы молилась, чтобы она умерла скорее.

Он услышал скрипучий звук придвигаемого стула и шелест платья, когда она села.

— Я хочу быть справедливой, — сказала она. — Я не буду лишать вас ничего, что имеет моя дочь с точки зрения удобств. Я навещаю ее каждый день, и каждый день я буду навещать вас. Я читаю ей книжки, те же самые книжки я буду читать вам. Вам повезло, так как книги не на испанском, а на вашем языке. Я полагаю, вначале вы будете противиться этому утешению. Но я предвижу день, возможно, это будет через месяц или через год, когда после посещения моей дочери я приду к вам и, придвинув мой стул ближе, скажу, что не буду читать вам этим вечером. Я предвижу, как вы будете стараться сказать что-либо, как из-под вашего кляпа раздастся молящий стон, потому что вам будут необходимы любые слова, человеческий голос, неважно чей, любой звук жизни, любая зацепка, все равно что, только бы занять себя чем-то, не позволить сойти с ума. Поэтому я надеюсь, что вам понравятся книжки, мистер Дейн. Это любимые книжки Аны. Постарайтесь получить удовольствие от них. Поверьте мне, вам больше не от чего будет получать удовольствие.

Он слышал, как переворачивались страницы, и в его мозгу родился беззвучный, но тем не менее пронзительный вопль: «О Господи, скажи ей как-нибудь, дорогой Боженька, пожалуйста, заставь ее понять, что в тот раз это был не я, это действительно был Билл Волман!»

— Глава первая, — сказала она. — «Ну вот, перед вами Винни-Пух. Как видите, он спускается по лестнице вслед за своим другом Кристофером Робином, головой вниз, пересчитывая ступеньки собственным затылком: бум-бум-бум…»

Чарльз Бернард Гилфорд

Убить нежно

Когда Уинт Маршалл услышал отдаленный слабый хлопок, то сразу угадал в нем выстрел. Он внутренне ждал его? А может быть, предчувствовал?

— Что там такое, Уинт? — спросила Вивиан, его жена, обычно хранившая покой и невозмутимость. Она сидела напротив, в конце длинного обеденного стола.

— Не знаю, — слукавил он, так как знал, что это было.

— Право, дорогой, похоже, как будто выстрелили. — В ее серых глазах дрожало пламя свечей. — Фил, Гарриет, — обернулась она к приглашенным на обед супругам Дженнингс, — вы не согласны со мной?

Уинт знал не только о том, что выстрелили, но даже откуда раздался этот звук.

— Дорогой, это, пожалуй, со стороны Листеров. — Жена улыбнулась одними губами. — Тебе не кажется, что они там стреляют друг в друга?

Закрыв глаза и ощутив, как внутри завязывается тугой узел страха, Маршалл отчетливо вспомнил все недавние события.

Прежде чем у них с Дианой Листер наметился роман, она с мужем прожила не менее года в приземистом одноэтажном бунгало, расположенном по соседству. Дом Листеров был с бассейном, и летом Диана большую часть дня проводила у его бортика или в воде. Супруги Листер часто устраивали вечеринки, и тогда из-за невысокой изгороди доносились голоса и смех. Однажды они с Вивиан оказались в числе приглашенных. Его привлекли изящная фигура Дианы в бикини и откровенные взгляды, которые она бросала на него. Ему пришло в голову, что было бы небезынтересно попытаться проникнуть в их суть.

Самой, пожалуй, пикантной деталью являлось то, что Диана была их ближайшей соседкой. Здесь было что-то от спорта: возможность обвести Вивиан вокруг пальца и получить удовольствие от самого факта обмана.

По-настоящему это началось с телефонного звонка, раздавшегося в некое дождливое воскресенье. По воскресным дням, если светило солнце, он обычно играл в гольф. Не исключено, что Диана, осведомленная о его привычках, знала, что машина Вивиан только отъехала от дома. Так или иначе, она попросила позвать к телефону Вивиан.

— Моя жена укатила на какой-то благотворительный базар, — ответил он.

В трубке воцарилось молчание.

— Похоже, сегодня нас обоих бросили, — сказала она, наконец. — Говарду утром пришлось отправиться в Калифорнию.

Он улыбнулся, поздравляя себя. Терпение принесло плоды, она сама взяла инициативу. Теперь он ждал, что последует приглашение.

— Не выпить ли нам по чашке кофе? — предложила она.

— Звучит заманчиво, — небрежно согласился он.

— Я только что приготовила, отчего бы вам не зайти?

— Хорошо.

— Вы можете пройти к нам через гараж. Так ближе.

Уинт вышел из своего дома через маленькую дверь в гараже, заметив, что деревья и кусты практически совсем скрыли его, когда он прошел не по дорожке, ведущей на улицу, а нырнул в проем изгороди. От мокрых листьев его спортивный пиджак стал чуть влажным. Еще несколько шагов — удивительно, сколь непроницаема была завеса из листьев во дворе у него и у соседей, — и он оказался рядом с маленькой дверцей гаража Листеров. Помедлил, смакуя ощущения предстоящего риска и соблазна, и затем вошел в дом.

Диана была в кухне. Одета неброско: брюки, свободная блузка, изящных линий и отлично сшитая. Однако наряд ее был более продуман, чем если бы она специально занималась антуражем, предлагая накоротке выпить чашечку кофе.

В гостиной они расположились на противоположных концах дивана, и как-то очень скоро их разговор стал доверительным.

— Вивиан, кажется, все время чем-то занята? — спросила Диана.

— Она из тех энергичных женщин, что любят клубную жизнь.

— Не из тех, кто вьет гнездо?

— С этим, кажется, справляется наша приходящая горничная.

— Они были бы прекрасной парой с Говардом.

— Что вы имеете в виду?

— Он тоже часто не бывает дома. Уезжает по делам. Он такой неприхотливый.

Их глаза встретились, то был долгий, откровенный взгляд. Стало ясно, что стадия ухаживаний продлится ровно столько, сколько они сами, как цивилизованные люди, сочтут нужным, и проблема предельной близости — только вопрос времени…

— Уинт, дорогой, — обратилась к нему Вивиан, сидя напротив, — разве тебе не интересно узнать, что там за шум?

— Нет!

Он слишком быстро выпалил это, и брови Вивиан чуть заметно поднялись. Не в состоянии встретиться с ней взглядом, он вонзил вилку в кусок жареного мяса и стал яростно пилить его ножом. Но его руки дрожали, и она, должно быть, заметила это, ибо всегда замечала все. Он не должен глупо раскрыться сейчас, после стольких месяцев успешного обмана.

— Неужели Вивиан ни о чем не догадывается? — спросила Диана. В ее вопросе не было ничего нового. У Дианы было почти болезненное любопытство ко всему, что касалось его жены.

— Я говорил тебе, — стараясь быть терпеливым, ответил он, — Вивиан слишком занята своими собственными делами.

Они обедали у Леона в ресторанчике, который Вивиан или кто-либо из ее друзей вряд ли могли посетить. Говард находился в Чикаго. Словом, все устраивалось очень мило и жаловаться не приходилось, если бы Диана оставила все как есть. Он никогда не приставал к ней по поводу Говарда.

— Не могу себе представить, — допытывалась Диана, — как это женщина, имея неверного мужа, ничего не подозревает, даже не чувствует.

— А Говард в длительных деловых поездках разве всегда чист?

— Безусловно. — Она сказала это весьма категорично.

— Как ты можешь быть в этом уверена?

Она пожала своими полуобнаженными плечами.

— Он любит меня. — Диана отпила мартини. Она была восхитительна. Само совершенство: волосы цвета меда, безупречная, роскошная кожа, всегда такая свежая.

Но в то же время она была пустовата, почти глупа — так ему иногда казалось. Он почувствовал это с первых же дней их связи. Но с другой стороны, от какой женщины можно ожидать, чтобы при физическом совершенстве она обладала еще и умом. Достаточно, чтобы умна и интеллигентна была Вивиан.

Возможно, Говард Листер действительно любил свою хорошенькую жену. Работящий, честолюбивый, но весьма пресный, он относился к тем простакам, что любят жену и при полной привязанности и преданности бывают слишком ограничены, чтобы допустить мысль об отсутствии взаимности.

— Когда ты собираешься сказать Вивиан? — внезапно спросила Диана.

— О чем сказать?

— О нас, о тебе и обо мне, — ответила она.

Он почувствовал, как тревога пробуждается в нем.

— Я не предполагал посвящать ее в это.

— Но ты должен, любовь моя. Потому что одновременно я хочу сказать Говарду.

Прерывая Диану, он крепко сжал ее руку.

— Не вижу причины, — резко сказал он, — кому-либо что-либо говорить.

— Но нам придется.

— Почему?

— Надо когда-то начинать бракоразводные процессы…

— Развод?!

— Так не может продолжаться вечно.

Он смерил ее взглядом. Нет, он, конечно, не предполагал, что роман будет длиться вечно. Но ведь было так приятно…

— Поэтому, если Вивиан не подозревает, тебе придется об этом сказать.

— Диана, прошу тебя, выслушай. — Он придвинулся ближе к ней на кожаном сиденье, их плечи и колени соприкоснулись.

Одной рукой он продолжал сжимать ей запястье, в то время как другая ласково и успокаивающе слегка поглаживала ее обнаженное плечо. — Неужели ты не понимаешь, дорогая, в каком положении я нахожусь?

Она отрицательно покачала головой.

— Моя работа… Мое дело… Я всем этим обязан семейным связям Вивиан.

— Это что-то меняет?

— Меняет! Если я разведусь с Вивиан, то буду голодать. Мы будем голодать.

Ее глаза излучали теплоту любви. Она прильнула к нему ближе, подняла голову и прикоснулась губами к его губам.

— Уинт, дорогой, я ничего не имею против, это будет восхитительно — голодать вместе с тобой.

Если у него и были сомнения насчет ее ограниченности и глупости, то в этот момент они окончательно рассеялись.

— Разве ты не хочешь жениться на мне, Уинт?

— Ну конечно хочу. Но не думаешь ли ты… — Он сделал последнюю, отчаянную полную надежды попытку. — Не думаешь ли ты, что все достаточно хорошо и так. В конце концов мы пользуемся всеми удовольствиями.

Выражение ее глаз не изменилось. По-прежнему безграничная любовь соединялась с абсолютной решимостью. Внутренне сожалея, он пришел к решению, что конец настал.

Вивиан продолжала внимательно глядеть на него поверх стола.

— Ты ничего не собираешься предпринять, Уинт?

— Что я должен предпринять?

— Может быть, сходить к соседям и выяснить, в чем дело.

Он сделал попытку, освободясь от прошлого, сориентироваться в настоящем. Сколько времени прошло с момента выстрела? Минута? Полторы?

— Нам надо расстаться, — сказал он Диане.

Не прикасаясь к мартини, она продолжала смотреть на него, но глаза остекленели, утратив всякое выражение; казалось, все естество Дианы Листер, спасаясь от боли, укрылось где-то глубоко, в неведомом убежище.

— Кончено, — сказал он, храня непреклонность.

Она не произнесла ни слова. Нет, нанеся внезапный удар, он не ожидал красноречия. Но это молчание не нравилось ему. В нем было что-то зловещее.

— Видишь ли, Диана, ведь с самого начала ни о чем серьезном и не помышлялось. Мы оба изнывали от скуки и сблизились, чтобы развлечь друг друга. А потом пришла эта лихорадка. Ты влюбилась в меня, а я, само собой, в тебя. — Он выдал эту ложь без колебаний. — Но если бы я попробовал развестись с Вивиан, всему пришел бы конец. Мне тридцать шесть, Диана. Развлекаться теперь, когда пришла любовь, мы, как ты сама понимаешь, не можем. Значит, остается одно: навсегда расстаться. Пусть нам будет нелегко, но в конечном счете — это самое лучшее решение.

Он замолчал, так как понял, что любые слова бесполезны. Она продолжала смотреть на него безучастным взглядом, чуть-чуть покачивая головой.

— Я не могу отпустить тебя, Уинт, — произнесла она внезапно низким, испуганным голосом. — Я не смогу жить без тебя. Я люблю тебя, Уинт.

— Я знаю это, дорогая! Я тоже люблю тебя, и это должно поддержать нас в нелегкую пору, когда мы расстанемся друг с другом.

— Хорошо, я не буду настаивать, чтобы ты развелся с Вивиан немедленно. Мы что-нибудь придумаем, пока мы вместе, пока…

— Нет! Разрыв должен быть полным, Диана. Полным и окончательным.

Наконец пришли слезы.

— Я убью себя!

И теперь, когда они с Вивиан принимали Дженнингсов за обедом, напротив, у Листеров, прозвучал выстрел.

На него накатывала паника. Вивиан произнесла колкость: «Может, Листеры стреляют друг в друга?» Но он-то знал: Говард наверняка в одной из своих частных поездок. Он не виделся с Дианой четыре недели, но с опаской следил за ее домом. Она не делала попыток позвонить или написать, и у него начала возникать слабая надежда, что инцидент исчерпан.

Но неужели она была настолько неразумна, что решила стреляться? Не то чтобы его это глубоко трогало. Если она мертва, он навсегда избавится от любых опасений. Главное — знать, не грозит ли ему разоблачение. Его ум, еще мгновение назад затуманенный воспоминаниями об их романе, сосредоточился на мрачном настоящем. Если Диана застрелилась, если она мертва, что могло бы связать самоубийство с ним?

Фотография! С ужасающим, тошнотворным ощущением он вспомнил, что уступил ее скромной романтической просьбе иметь у себя его фотографию.

— Она будет греть мне сердце, когда ты не со мной, — сказала Диана, и Уинт поддался. Ему льстило, что она обожает его. Он дал ей маленькое любительское фото, которое удобно носить в бумажнике, и она, счастливая, даже поцеловала снимок перед тем, как положить в сумочку. Где фотография находится теперь?

Его ум лихорадочно искал новые возможные неприятности. Оставила ли Диана записку? Самоубийцы это делают, как правило. Упомянет ли она его имя вскользь или прямо укажет на него как на виновника? И как на это посмотрят его деловые партнеры, Вивиан?

Предположим, что попытка самоубийства удалась не вполне. Он представил, как раструбят газеты: «Попытка самоубийства привлекательной блондинки по вине распутного соседа». А Диана с крошечной царапинкой на руке, нарочито забинтованной, будет истерически распространяться о своем разбитом чувстве к Уинту Маршаллу.

— Уинт!

— Да? — Он замер, осознав, что уже не сидит, а направляется к двери.

— Куда ты идешь?

— Посмотреть, что случилось у Листеров.

Он кратчайшим путем, через гараж, выскочил наружу. Продолжался дождь. Он смутно вспомнил, что, когда приехали Дженнингсы, начало моросить. Должно быть, он непоправимо опаздывал и потому, не обращая внимания на грязь, поторопился, чуть не растянувшись в луже.

В доме Листеров многие комнаты были освещены. Но ему ничего не удалось разглядеть, поскольку в комнатах, где горел свет, везде были опущены шторы. Из дома не доносилось ни звука.

Две ступеньки перед входной дверью, и вот он уже готов постучать или нажать кнопку звонка. Но вдруг ему пришло в голову, что там, за дверью, кто-то притаился с оружием в руке — Говард, направляющий на него дуло, или Диана, которая решила прихватить в могилу своего любовника. У него все еще был ключ от маленькой дверцы в гараже. Порывшись в бумажнике, он нашел его, вставил в замок и открыл дверь.

В гараже было темно, но Уинт достаточно хорошо знал дорогу, чтобы пробраться вдоль стены и найти дверь в кухню, откуда ему не составило труда бесшумно пройти в дом.

Из гостиной свет пробивался. Крадучись он пробрался туда и сразу же увидел в свете притушенной лампы Диану Листер.

Она одиноко сидела посередине дивана, одетая в черное платье, предназначенное для коктейлей. Револьвер лежал у нее на коленях, правая рука все еще сжимала его, и указательный палец оставался на спусковом крючке. В комнате кисловато попахивало порохом. Да, из оружия явно стреляли. На левой руке Дианы, почти около плеча, виднелась рана, кровь стекала на сгиб локтя, попадая на юбку и оттуда на диван.

Он изумленно воззрился на нее. В ее чертах уже не было прежней округлости, щеки впали, под глазами набрякли темные круги, которые выделялись еще более на фоне ужасной бледности. Сами же глаза покраснели, казалось, что они ничего не видят, и Уинт Маршалл подумал — возможно, Диане представилось, что она убила себя, что ее уже нет в живых.

Но в его мозгу пронеслись более тревожные мысли о собственном недалеком крахе. Слух об их связи неизбежно просочится, потребуется объяснение. Огласка, обвинение в неверности, Вивиан, ставшая предметом сочувствия и насмешек! Она не потерпит этого ни секунды. Его выкинут, он все потеряет без всякой надежды вновь встать на ноги. Если бы можно было заставить замолчать эту глупую женщину!

С этого момента и далее он действовал, повинуясь инстинкту самосохранения, доселе глубоко спрятанному. Совершенно не размышляя о том, что делает, он осторожно приблизился к ней со стороны спинки дивана. Диана не двигалась и поначалу, казалось, даже не осознавала, что он здесь. Он сел рядом с ней, но не вплотную, держась подальше от револьверного дула.

— Уинт, мне тебя так не хватало.

— Мне тебя тоже.

— Значит, ты вернулся? — Огонек надежды зажегся в ее тусклых глазах.

— Я здесь…

— Наверное, я не приставила револьвер к нужному месту, он дернулся. Но я найду какой-нибудь другой способ сделать это, Уинт, если ты не вернешься…

Да уж, она найдет. Она была упряма. Поэтому у него не было выбора.

— Дорогая, дай мне револьвер. Я не хочу, чтобы ты поранилась. — Он положил на ее руку свою, стиснул пальцы и просунул указательный в кольцо курка поверх ее дрожащей руки осторожно и нежно. Диана была податлива, не сопротивлялась. Казалось, она даже не замечала, что он делает, по крайней мере, значение действий от нее ускользало.

Он поднял ее руку, сжимавшую оружие, и одновременно слегка повернул запястье Дианы и дуло маленького револьвера к ложбинке между грудей. Доверяя ему, она не сопротивлялась. Так же осторожно и нежно он нажал курок.

Выстрел прозвучал удивительно громко. Голова Дианы дернулась. Она успела в какую-то долю мгновения посмотреть на него, словно понимая наконец, что происходит, ее голова упала на плечо, а тело наклонилось вперед. Он быстро отпустил ее руку револьвер выпал. Она соскользнула с дивана на ковер и застыла, молчаливая и недвижимая.

Маршалл поднялся и отошел в сторону. Наблюдая, как под мертвым телом расползается лужа крови, он тут же заметил свои собственные грязные следы на ковре. В душе все оборвалось, пока он не сообразил, что не собирается скрывать свое присутствие здесь.

Теперь необходимо действовать быстро. Вивиан и их гости, несомненно, слышали выстрел. И жена могла прислать для выяснения кого-нибудь из Дженнингсов или даже прийти сама. Как бы то ни было, кто-то явится к Листерам, и очень скоро. Он не мог вести свои поиски, оставляя повсюду грязные следы туфель, поэтому, сняв их, Сразу бросился в спальню Дианы. Внезапно Маршалл остановился и выругался вслух. Как же он не спросил Диану, где находится фотография, не узнал, оставила ли она записку? Ведь это было так просто!

Он пытался унять новую волну паники. Верхний светильник в спальне был зажжен. Повсюду царил беспорядок. «Приступай к делу», — приказал он себе.

Самоубийцы обычно оставляют записку на видном месте, чтобы ее сразу обнаружили. При беглом осмотре такой записки он не нашел, по крайней мере, здесь, в спальне. Фотография… Помнится, Диана положила ее в сумочку. Отчего бы фотографии и сейчас не лежать там?

Он передвигался быстро и носовым платком вытирал все, к чему прикасались его пальцы. Проглядел около десятка сумочек в шкафу, но фотографии не было ни в одной. На ночном столике лежал кошелек Дианы. Кредитные карточки, членские билеты, разная мелочь — все, кроме фотографии. В ящиках, принадлежавших Диане, — ничего… Шкатулка с украшениями…

Почему он не спросил ее! Очевидно, голова пошла кругом. Он впустую потратил энергию и время. Теперь уже поздно!

В дверь позвонили, и пришлось пойти открыть. Он распахнул парадную дверь — на пороге стоял Фил Дженнингс, который, увидев Уинта, облегченно вздохнул.

— Эта женщина застрелилась, — сказал Уинт. — Вам следовало бы вернуться, чтобы вызвать полицию и врача.

Фил старался заглянуть за плечо Уинта. Уинт несколько посторонился, ровно настолько, чтобы тот смог взглянуть, но не пройти внутрь.

— Как вы намерены поступить? — спросил Фил.

— Я остаюсь здесь.

Фил был слишком сбит с толку, чтобы оспаривать такое разделение задач. Он исчез в сумраке двора, и Уинт закрыл за ним дверь.

Теперь у него было еще несколько минут для поисков. Может быть, не более пяти, в зависимости от того, как быстро Фил справится с телефонными звонками, Поэтому, по-прежнему в носках, он действовал решительно. Включил полный свет и обыскал каждую комнату в надежде найти записку, но минуты через две с удовлетворением признал, что таковой нет. Это отвечало здравому смыслу: слова Дианы не могли быть адресованы мужу, к которому она была холодна, бессмысленно было оставлять в своем доме записку и любовнику.

Оставалась проблема фотографии. Будет ли полиция обыскивать дом? С чего бы им это делать? Но позднее ее может найти Говард. Правда, с Говардом можно договориться. Возможно…

Больше искать негде, разве что перевернуть весь дом вверх дном. «Она могла потерять ее», — вдруг подумал он. Да она вообще могла сделать с ней что угодно.

У входной двери опять прозвонил звонок. И времени осталось лишь на то, чтобы изобразить маску невинности. Скрытый занавесками, он опять надел свои грязные туфли и, открыв дверь, увидел двух полицейских в форме и машину на подъездной дорожке.

— Мы обедали, когда услышали первый выстрел, — начал он. — Я живу рядом…

Но полицейских пока не интересовали подробности. Они прибыли лишь для того, чтобы оценить ситуацию и сохранить неприкосновенность обстановки. Он смотрел, как они производили осмотр и что-то заносили в блокноты.

Записи были предназначены для лейтенанта Бенджамина из отдела по расследованию убийств. Это был маленький темноволосый человек, который неспешно двигался и говорил и никогда не улыбался. Он ознакомился с ситуацией, бросил взгляд на записи и отдал кое-какие распоряжения. Затем он повернулся к Уинту Маршаллу.

— Мы услышали подозрительный звук, — сказал лейтенанту Уинт. — У нас за обедом были гости, и мы все сидели за столом. Пару минут мы ничего не предпринимали, но моя жена все время повторяла, что это был выстрел, и настояла, чтобы я пошел посмотреть, что там случилось. В окнах дома горел свет. Я позвонил и стал ждать, но мне не открыли. В конце концов мне удалось попасть в дом через гараж. Там я увидел Диану — миссис Листер, которая сидела на диване и сжимала в руке револьвер. Я шагнул к ней и попросил отдать мне оружие, но она навела его на меня и велела не приближаться. Я изо всех сил пытался образумить ее, но безуспешно.

— И она ничего не сказала, да?

— Только предупредила, чтобы я не подходил близко.

— Ладно, что дальше?

— Ну, мои уговоры ни к чему не привели. Она застрелилась.

— Вы действительно видели, как она выстрелила вторично?

— Да.

— Вы пытались ее остановить?

Мгновение Уинт колебался. Он знал об анализах, определяющих, чья именно рука стреляла из данного оружия.

— Видите ли, я не могу точно объяснить, как все произошло. Увидев, что она направила оружие на себя, я прыгнул, пытаясь остановить ее.

— Вы пытались отнять оружие силой?

Уинт почувствовал, что ладони его вспотели.

— Видите ли, не совсем. Мне кажется, я добрался до револьвера как раз тогда, когда она выстрелила или мгновением позже. Но мы не боролись за оружие, она просто упала с дивана на ковер.

Это была хорошая версия, а его сбивчивый рассказ лишь придавал ей большую естественность. Как очевидец самоубийства он и должен быть в состоянии полушока. В тоне лейтенанта Бенджамина не было ни сочувствия, ни подозрительности. Он объявил Уинту, что тот может возвратиться домой, а вновь его допросят позднее.

Вивиан и, Дженнингсы ждали его! Узнав о произошедшем рядом самоубийстве, Вивиан была настолько поражена, что ей и в голову не пришло подозревать мужа.

— Как ты думаешь, почему она это сделала? — размышляла она. — Диана была так молода, хороша собой, обеспечена. Может быть, неприятности с Говардом?

— По этому поводу нас может просветить только Говард.

При первой возможности Уинт извинился и прошел в ванную, где тщательно вымыл руки. Теперь его начало мутить, но это не было запоздалой реакцией на смерть Дианы или на то, что он стал причиной этой смерти. Он просто осознал тот огромный риск, которому подверг себя.

За изгородью дом Листеров сиял огнями. Люди Бенджамина производили обыск. Что, если они найдут фотографию? Очевидное для всех самоубийство примет другие очертания.

Они услышали первый выстрел около половины девятого. Без четверти десять звонок у двери Маршаллов зазвонил. Это был Бенджамин. Уинт вышел из ванной комнаты бледный, с непрошедшим ощущением тошноты.

Бенджамин спокойно задавал вопросы и убедился, по крайней мере, в частичной достоверности рассказа Уинта. Было ясно, что первый выстрел прозвучал, когда. Маршаллы и Дженнингсы обедали. Было не менее ясно, что Уинт Маршалл направился узнать о случившемся лишь по настоянию жены. По мере того как Уинт слушал показания других, к нему все более возвращалась уверенность — у него есть алиби.

Но затем лейтенант преподнес маленький сюрприз.

— Этот случай — убийство, — заявил он. — К делам такого рода мы подходим особо серьезно. Нам нужны точные факты. Мистер Дженнингс, мистер Маршалл, надеюсь, вы не будете возражать, если мы возьмем у, вас отпечатки пальцев.

— Отпечатки пальцев? — воскликнул Фил.

Бенджамин утвердительно кивнул.

— Мы сняли отпечатки с кнопки звонка. Это, вероятно, ваши, мистер Дженнингс. А отпечаток на ключе, вставленном в замок гаражной двери, это, надо думать, ваш, мистер Маршалл.

Ключ! Ключ, который Диана дала ему, чтобы он мог приходить, когда захочет! Неужели он и впрямь оставил его в замке?

— Кстати, мистер Маршалл, как вы нашли этот ключ, чтобы пройти через дверь гаража?

Спокойно, без нажима задавая этот вопрос, Бенджамин закурил сигарету.

Ответ Уинта прозвучал не менее гладко.

— Дайте вспомнить. Да, он был в замке. Я обрадовался этому, так как мне не нужно было разбивать стекло или делать что-нибудь подобное.

Бенджамин, казалось, был удовлетворен. Он позвонил к Листерам, вызвал своего человека и через пять минут, имел оба набора отпечатков.

— Моя задача, — пояснил лейтенант, — убедиться, что в доме Листеров нет посторонних отпечатков.

— Посторонних отпечатков? — переспросил Уинт.

— Ведь вы никого не застали там, мистер Маршалл. Допускаю, что так оно и было во время вашего присутствия, но кто-то мог быть раньше. Для нас, видите ли, неясен мотив. Зачем красивой молодой женщине, такой, как миссис Листер, сводить счеты с жизнью?

— Вы могли бы узнать это у ее мужа, — вмешалась Вивиан.

— Я это сделаю, когда он приедет, — пообещал Бенджамин. — Его известили. Еще одна небольшая деталь, мистер Маршалл. Я уже говорил, что нам нужны точные данные касательно этого дела. Вы сказали нам, что кинулись к миссис Листер, когда она нажала курок. Нам бы хотелось знать, насколько близко вы к ней подошли. Не могли бы вы поехать в управление для снятия парафинового анализа? Это поможет нам определить, действительно ли ваша рука в момент выстрела не касалась оружия.

Такой оборот дела не понравился Уинту. Неужели лейтенанту недостаточно очевидных фактов? Поскольку отказаться от подобного анализа не представлялось возможным, он отправился с лейтенантом в управление. По дороге они обменялись отрывочными фразами. Бенджамина интересовала Диана Листер, Уинт заявил, что был знаком с ней довольно поверхностно.

В управлении их уже ждал лаборант. Он налил слой парафина на обе руки Уинта, так как тот заявил, что не помнит, какой из них схватился за оружие, и положил сверху двойной слой хлопчатобумажной ткани. Оттиски с ладоней Маршалла залили какой-то жидкостью. Ожидание длилось около двадцати минут. Наконец на парафиновом отпечатке правой руки проявилось несколько темно-голубых точек.

— Положительный, — заключил лейтенант. — Ваша рука, мистер Маршалл, была близка от оружия, возможно, даже касалась его.

— Я этого и не скрывал, — ответил Уинт.

— Но теперь мы получили некую уверенность.

Похоже, лейтенант Бенджамин — главная проблема. У него такой вид, будто он что-то знает, не разглашая до времени, пока не соединятся разрозненные куски. Могла ли полиция найти фотографию?

Полицейский в форме отвез Уинта домой. Дженнингсы ждали его возвращения. Ему пришлось рассказать им и Вивиан о всей процедуре. Когда гости уехали, Вивиан сказала недовольно:

— Зачем тебе понадобилось вмешиваться в эти дела?

— Ты сама настояла, чтобы я пошел и все разузнал.

— Разузнать, что случилось — одно, а пытаться помешать Диане Листер покончить с собой — совсем другое.

— Ты хочешь сказать, что мне следовало просто стоять и смотреть?

Она холодно пожала плечами.

— Разве это касалось тебя лично, дорогой?

На следующий день лейтенант Бенджамин заехал в его офис. Секретарша Уинта объявила о посетителе бесстрастным тоном: в утренние газеты уже просочились кое-какие подробности.

— Думал, вы захотите получить информацию из первых рук, — сказал лейтенант. — Я провел утро с Говардом Листером.

— Он что-нибудь прояснил?

— Парень в довольно плохой форме. Он говорит, что его жена была немного подавлена в последние месяцы, несколько замкнута. «Озабочена» — вот слово, которое он употребил. А примерно месяц назад эти симптомы усилились. Она впала в глубокую депрессию. Конечно, он и представить не мог, что она покончит с жизнью. Странно то, что Листер, который как муж, человек наиболее близкий, должен был бы понимать ее, не может дать никакого объяснения этой озабоченности, депрессии, приведшей к самоубийству. Он не раз подступался к ней с вопросами, но не получал ответа. И он утверждает, что не давал ей повода чувствовать себя несчастной, хорошо зарабатывал и был верным мужем.

Уинт воздержался от комментариев.

— Мы нашли хороший отпечаток большого пальца вашего друга Дженнингса на звонке парадной двери. И не нашли ни одного вашего, мистер Маршалл. Вы ведь говорили, что звонили в дверь, не так ли? Миссис Листер могла среагировать на чей-то приход.

— Наверное, отпечаток Дженнингса наложился на мой, — предположил Уинт. — Да, сначала я толкнулся во входную дверь.

— Мы имеем четкий отпечаток большого пальца вашей правой руки на ключе к гаражу, поскольку, оставив дверь открытой, вы предохранили его от дождя. А неизвестных отпечатков у нас пока нет.

Уинт почувствовал некоторое облегчение. Полиция в поисках следов присутствия или отсутствия кого-то еще, очевидно, не заметила, что он искал фотографию.

— Самоубийцы обычно предпочитают уходить из жизни не на людях, — размышлял Бенджамин. — Однако миссис Листер застрелилась прямо у вас на глазах.

— Порой выбрасываются из окон на глазах толпы.

— Да, да, я знаю. Между прочим, мистер Маршалл, сегодня утром мы одолжили у миссис Маршалл ваши грязные туфли. Все следы внутри и снаружи дома Листеров, кажется, ваши. Моя версия не клеится.

— А в чем ее суть, лейтенант?

Бенджамин мешковато сидел в кресле, его взгляд был устремлен мимо Уинта, может быть, в окно, а может быть, в никуда. Выражение его лица понять было невозможно. И все же в нем было что-то. Рвение, служебная дотошность — все это делало его определенно опасным.

— Я искал загадочного незнакомца, который не то чтобы сам пальнул в Диану Листер, но вынудил се совершить этот шаг. Это, конечно, любовник.

Внешне Уинт оставался спокойным.

— Отчего вы решили, что у нее был любовник?

— Сначала почуял. А позже меня укрепили в этом слова Говарда Листера. Что скорее всего вызовет депрессию у женщины? Несчастная любовь.

Уинт старался сохранять спокойствие. Найди Бенджамин фотографию, он бы не замедлил сказать о ней. И даже если бы ее нашли, самоубийство Дианы все равно бесспорно.

— Бедная женщина застрелилась, это так, — продолжал Бенджамин. — Она тоже была подвергнута парафиновой экспертизе. Да, выстрел произведен ее рукой. Но истинный преступник — человек, вынудивший ее к этому.

— Что грозило бы ему, будь он найден? — спросил Уинт с приличествующим случаю интересом, не более.

— Зависит от того, — сказал Бенджамин, — насколько тесно я мог бы связать его с преступлением.

Он собрался уходить, но около двери обернулся.

— Листер переживает крайне тяжело. Говорит, что не хочет больше жить в этом доме. Он уже переехал в отель. Моим людям предстоит неоднократно наведываться к вашим соседям. Поэтому, если заметите там кого-то, не трудитесь вызывать полицию. Это и есть полиция.

Диану Листер похоронили. Уинт и Вивиан присутствовали на похоронах. Вивиан заметила не без колкости, что во время печальной церемонии вдовец был слишком бесчувствен.

— Он мог бы и получше притворяться, — сказала она. — Хоть чуточку продемонстрировать угрызения совести. В конце концов, он довел ее до этого.

Уинт не спорил. Пусть она так думает. Пусть все так думают. Это было удобно.

Единственной бедой было то, что лейтенант Бенджамин не верил в это. Он не настолько глуп, чтобы оставить все как есть. У него существовала логически выстроенная версия, и он не оставит попыток ее подтвердить. Но подтвердить ее могла лишь одна вещь — фотография.

Насколько тщателен был обыск дома, который сделала полиция? Трудно сказать. Но полицейские все еще продолжали приезжать туда изредка, что-то им еще требовалось. И в любое время Говард мог, передумав, вернуться домой. Тогда Уинт Маршалл будет вовлечен в скандал, но не в обычный, из-за любовных похождений, а связанный с самоубийством. И вне зависимости от того, докажет ли Бенджамин его причастность к убийству или нет, на общественных связях и деле всей жизни будет поставлен крест. Тогда он человек конченый. И так выходило, что все зависит от того, кто первый найдет фотографию.

Сразу же после похорон Уинт получил такую возможность. На кладбище Говард подошел к супругам Маршалл. На его большом простоватом лице почти отсутствовали эмоции, но оно было осунувшимся, а голос хриплым.

— Уинт, у меня не было случая поблагодарить тебя.

— По-моему, не за что.

— Ты старался, и я хочу сказать тебе спасибо.

— Ладно, Говард.

— Ты не мог бы сделать мне одолжение? Мне трудно возвращаться в этот дом. Я бы хотел оставить ключ у тебя на случай, если кому-нибудь понадобится попасть внутрь.

— Ну конечно, Говард.

Он буквально выхватил ключ из руки Говарда. Это была фантастическая удача. Ему оставалось только надеяться, что он скрыл свое ликование.

Минула целая неделя, пока случай представился. Уинт хотел проникнуть в дом Листеров в дневное время, чтобы не пришлось зажигать свет. Он остался дома, сославшись на расстройство желудка, и внимательно наблюдал из окна. Группы из отдела по расследованию убийств здесь уже давно не было. Только сам лейтенант наезжал теперь в сопровождении полицейского в штатском. Он появлялся каждое утро и оставался минут на тридцать или около того, по-видимому не теряя надежды найти все же ниточку, ведущую к предполагаемому любовнику. Но затем он уезжал, и никого из полиции Уинт больше не видел до конца дня.

Вивиан ухаживала за Уинтом, но в конце концов однажды ей было необходимо отправиться в салон красоты и за покупками. Она уехала из дома в девять часов. Через несколько минут после нее отбыл и лейтенант.

Уинт не колебался. Он оделся, прошел через калитку к дому Листеров и смело открыл дверь ключом Говарда. Гостиная была такой же, какой он ее видел в последний раз, только вот тело Дианы отсутствовало. Лишь огромное, цвета ржавчины пятно оставалось на бежевом ковре. И еще — он их заметил сразу — следы его туфель, кровь, перемешанная с грязью, — тщательно сохраненная полицейскими картина преступления.

Он прислонился к стене, потрясенный, ощутив приступ тошноты. Фотография… Его объял неотступный ужас. Боже, что может сделать маленький кусочек бумаги, если его обнаружат не те, кому следует!

Найти эту вещь! Найти ее, даже если весь день уйдет на это, вся ночь, даже если придется вывернуть дом наизнанку!

Походкой лунатика он прошел в комнату Дианы и так же, как в вечер убийства, все обыскал заново. Шкатулка с украшениями, сумочки, ящики… Только теперь он не соблюдал осторожность и не заботился, чтобы предметы точно стали на прежнее место. Главным, всепоглощающим чувством стало одно — найти фотографию во что бы то ни стало. Но ее не было нигде.

Он яростно разломал шкатулку, вырывал подкладки из сумочек Дианы, шарил в ящиках с одеждой, косметикой, раскидывая содержимое вокруг себя. Уинт перерыл все: полки шкафа, коробки для шляп, мешки для одежды, матрацы, наволочки…

Он искал за какой-то картиной, когда увидел в дверях незнакомца в простом темном костюме. С утомленной улыбкой на лице несколько секунд этот человек молча наблюдал за ним, затем подошел к телефону, стоявшему на столике у постели Дианы, и набрал номер.

— Лейтенант, он здесь, — сказал незнакомец в трубку.

— Некто, связанный с миссис Листер, не мог не вернуться, — произнес Бенджамин. Он расхаживал посередине гостиной Листеров — будничный, ровный, руки в карманах брюк, — и в его голосе не было торжества. — Не скрою, мистер Маршалл, самым вероятным кандидатом я посчитал вас.

Уинт сделал попытку сосредоточиться и найти аргументы в свое оправдание. Но мешал голос лейтенанта.

— Конечно, мы поняли, что миссис Листер пыталась лишить себя жизни. Первый выстрел произведен ею. Но достоверно и то, что цели он не достиг. Затем явились вы, чтобы «разузнать». Этот вариант с ключом, оставленным в гаражной двери, не стал доказательством вашей вины, но странности наводят на раздумье. Далее, парафиновый анализ. Опять неопровержимого доказательства нет. Ведь вы не отрицали, что, пытаясь остановить ее, могли коснуться оружия. Но что нам больше понравилось, мистер Маршалл, так это ваши великолепные следы…

Уинт сконцентрировал внимание до предела.

— Простите, что?

— Там на ковре была путаница отпечатков, смесь грязи и крови. Мы потратили известное время, стараясь в ней разобраться. Вы сказали, что кинулись к миссис Листер, когда она выстрелила из револьвера вторично. Так вот, свидетельство ковра это опровергает. Ваши следы перед диваном говорят о том, что вы сидели рядом с миссис Листер до второго ее выстрела. Как установили, именно до, а не после! Это очевидно: кровь ее была поверх ваших следов. И значит, вы сидели с ней рядом, пока она была жива. Просто, не правда ли?

Уинт уставился на злополучный ковер, где следы его, казалось, сами складываются в убийственную схему. Но нет, рано отчаиваться. Он лучше подождет объяснений.

— Поэтому мы пришли к выводу, мистер Маршалл, что вы вроде как помогли миссис Листер сделать этот второй выстрел.

Он слабо помотал головой.

— Я подумывал немедленно вас арестовать, но единственный слабый пункт — отсутствие мотива — сдерживал меня. С чего бы соседу мчаться сюда и помогать этой несчастной сводить счеты с жизнью? Зачем? Если, конечно, он не был с нею в интимной связи. Для чего ей желать себя убить, если она не покинута? А любовник может покинуть женщину в том случае, если она становится ему помехой.

А когда ее не стало, разве не захочет он уничтожить все, что свидетельствует об их отношениях? Вот мы и устроили маленькую ловушку. Сделали так, чтобы мистер Листер отдал вам свой ключ. Затем ежедневно, на виду у ваших окон, я приезжал и уезжал из этого дома в сопровождении коллеги. Только вы не заметили, что человек, с которым я уезжал, всегда был не тот, с которым я прибывал. Каждое утро я менял в доме охрану. Здесь постоянно был сотрудник, ожидающий вас. И вы появились. Но, кажется, не нашли фотографии, не так ли?

Уинта Маршалла будто подбросила пружина, однако двое полицейских придержали его.

— Вы отыскали ее? — Он задохнулся. — Где она была?

Лейтенант согласно кивнул.

— Да, мы ее нашли. У вас в доме наверняка есть фотографии-«близнецы». Мы их тоже найдем, чтобы сравнить, так, для полной уверенности.

На этот раз из горла Уинта вырвался только стон:

— Вы хотите сказать, что по фотографии меня не узнали?

— Этого мы не смогли.

Лейтенант извлек из внутреннего кармана маленький пакетик и развернул папиросную бумагу. Внутри был сморщенный кусочек фото. Заляпанный кровью снимок с круглой дырой посередине, фотография без лица.

— Она была в медальоне, который носила Диана Листер, — сказал лейтенант Бенджамин. — Пуля прошла прямо сквозь него.

Джек Ричи

Мир вверх ногами

— Ты меня слышишь, Риган?

— Да, — сказал я.

Олбрайт покачал головой.

— Что бы ты делал, если бы тебе не надо было зарабатывать на хлеб? Сидел бы весь день, уставившись в потолок и размышлял?

— Я слушаю.

— Я знаю, что слушаешь, но постарайся сделать так, чтобы это было заметно. Когда ты смотришь в окно, я всегда испытываю своеобразную ревность. Ты уделяешь процентов десять своего внимания мне и моим скромным земным заботам, а остальные девяносто, по-видимому, охватывают Вселенную.

— Вы говорили о Роберте Крамере.

Сэм Олбрайт вздохнул и протянул мне папку.

— Роберт Крамер застраховался пять лет назад. Тогда его сердце было в превосходном состоянии. По крайней мере, в надежном. Я пробежал взглядом по верхней странице.

— Но он умер от сердечного приступа?

— Да.

— И какова же сумма, которую надо выплатить после его кончины?

— Двести тысяч долларов.

— Вскрытие было?

— Конечно. Когда оно производилось, присутствовал один из врачей компании. Причиной явилось больное сердце. Болезнь развивалась в течение двух-трех лет, так он полагает.

— Но вы же хотите, чтобы я покопался в этом деле?

— Двести тысяч долларов огромные деньги. Компания обязана провести расследование. — Он помассировал себе затылок. — Насколько я могу судить, здесь все в порядке, кроме одной маленькой детали, которая меня беспокоит. На процедуре вскрытия наш врач заметил, что на правой руке Крамера большой палец, и особенно подушечка большого пальца, были обожжены. Не очень сильно, но, останься он в живых, там были бы волдыри.

— Он обжегся непосредственно перед тем, как умер?

Олбрайт кивнул.

— Практически перед самой смертью. Наш врач также извлек крошечные осколки стекла из пальцев и руки Крамера. Мы отправили их в лабораторию. Это оказались осколки электрической лампочки.

— Вы уверены, что он умер от сердечного приступа? Его не убило электрическим током?

— Вне сомнения — сердечный приступ. Удар тока мог его спровоцировать, но доказать это никак нельзя. Он мог вывинчивать из патрона раскаленную лампочку, которая разорвалась.

— Он мог?

Олбрайт улыбнулся.

— Во всяком случае, это не упоминалось в свидетельстве о смерти.

— Когда он умер?

— Три дня назад. Он был в квартире приятеля, некоего Питера Нортона. По словам Нортона, три дня назад. Крамер зашел к нему вечером ненадолго выпить пару стаканчиков. Он вроде уже был хорош, когда добрался до него.

— Со своим больным сердцем он много пил?

— Либо он об этом не знал, либо не обращал внимания. Примерно в десять он побледнел и стал жаловаться, что чувствует себя неважно. Нортон пошел в кухню за стаканом воды и оттуда услышал, как бедняга вскрикнул. Он поспешил назад в комнату, но, вернувшись туда, обнаружил Крамера лежащим на полу и, по-видимому, уже мертвым. Нортон вызвал реанимационную бригаду, и они в течение часа пытались что-то сделать, но безуспешно.

— Нортон ничего не сказал относительно обожженных пальцев и осколков стекла?

— Он об этом вообще не упоминал. Я оставляю эти вопросы тебе, спросишь сам.

— Кто получит деньги от страховки Крамера?

— Некая мисс Элен Морланд.

— Мисс?

Олбрайт изобразил улыбку.

— Это еще не все. У него была жена, Тельма. Полгода назад она еще являлась наследницей его страховых денег.

— Она знает, что он изменил условия страховки?

— Насколько нам известно, нет.

— Какие отношения были у покойного с этой мисс Элен?

— Мы этого тоже не знаем. Можно только строить догадки, но формально это не наше дело.

— Что еще можно сказать о Крамере?

— Он получил наследство, но, насколько я слышал, практически все истратил. Думаю, что он с трудом изыскивал деньги для страховых взносов.

— А что известно о Нортоне?

— Он холост, при деньгах. Это, в сущности, все, что я знаю.

Я решил начать с Питера Нортона. У него была квартира на третьем этаже шикарного Меридит-билдинга на берегу, озера.

Когда он открыл дверь, я представился, предъявил документы и рассказал о цели моего визита.

Питер Нортон, — крупный мужчина с маленькими глазками и недоверчивым взглядом, нахмурился:

— Что тут расследовать?

— Такова наша практика, — сказал я. — Мы должны заполнить различные формуляры.

Он позволил мне войти.

Я видел только просторную гостиную, но у меня создалось впечатление, что в квартире было по крайней мере еще три или четыре комнаты.

— Что вы хотите знать? — спросил Нортон.

— Просто расскажите мне, что здесь произошло в тот вечер, когда он умер.

Нортон закурил сигарету.

— Говорить особо не о чем. В тот вечер Крамер пришел сюда около восьми. Ему хотелось немного выпить, но в основном поговорить. Джим Бэрроуз — это мой адвокат — был здесь, и мы все выпили по стаканчику. Затем Джим ушел, а Крамер остался. Мы болтали и выпили еще, а потом, около десяти, Крамер внезапно побледнел и попросил воды. Я пошел за водой. Находясь на кухне, я услышал, как он вскрикнул. Когда я сюда вернулся, он лежал на полу. Я вызвал реанимационную бригаду, но это не помогло. Он был мертв. — Нортон затянулся. Вот, собственно, все, что можно рассказать.

— Что Крамер делал в момент приступа?

Нортон нахмурился.

— Делал? Ничего. Просто сидел на кушетке.

— Во время вскрытия обнаружилось, что пальцы правой руки Крамера были обожжены. Присутствующий при этом врач нашей страховой компании обнаружил также, что в них застряли осколки стекла. Вы случайно не знаете, как это могло произойти?

Нортон подошел к шкафчику с ликерами.

— Боюсь, — холодно сказал он, — что ничем не могу помочь.

— Если это случилось не здесь, значит, следует предположить, что он уже пришел с ожогом на руке?

— Я этого не заметил. Не исключено, что и так.

— Его рука кровоточила?

Нортон покраснел от раздражения.

— Я говорил вам, что не обратил внимания. К чему все эти вопросы насчет его руки? Какое это имеет отношение к его смерти от сердечного приступа?

— Да. — И тут я ощутил слабый запах краски и скипидара, который шел откуда-то из комнат. — Крамер не жаловался на руку?

— Мне он ничего не сказал. — Нортон налил себе выпить и затем вспомнил обо мне. — Хотите чего-нибудь?

— Нет, благодарю вас.

— Крамер был изрядно навеселе, когда пришел сюда. Он не ощущал никакой боли, можете мне поверить. Я не знаю, где он порезал руку.

— Вы давно знакомы с Крамером?

Нортон пожал плечами.

— Года два-три. Познакомились на какой-то вечеринке. Я не помню точно.

— Вы знаете такую мисс Элен Морланд?

Он посмотрел на меня и затем после некоторого молчания спросил:

— Почему вы спрашиваете?

— Она получает его страховку.

Глаза Нортона сузились, он криво улыбнулся, однако промолчал.

— У Крамера была жена, — сказал я.

Пальцы Нортона крепко сжали стакан.

— Вы никогда не видели Элен Морланд?

— Нет, я ее не знаю. — Его рот скривился. — Ее никто не знает. Такое впечатление, что она живет на земле только чтобы оглядеться и решить, есть ли здесь что-нибудь стоящее внимания. Но я не думаю, что это ей удалось или когда-нибудь удастся. Даже если она и обладает способностью хоть что-нибудь чувствовать, то никогда не подает, виду. — Нортон сделал большой глоток. — Не то чтобы она скучала. А как бы вам это объяснить? Кажется, что ее удивляет факт существования кого-то, помимо нее самой. Я все думаю, не одинока ли ей, если только она способна быть одинокой. Ловишь себя на том, что хочется спросить у нее: «Откуда вы слетели?»

— Крамер был влюблен в нее?

— Да, — сказал Нортон раздраженно. — Все, кто… — Он допил стакан. — Мне жаль, что я не могу быть вам более полезным в отношении Крамера, мистер Риган.

Я посмотрел в окно на раскинувшуюся во всю ширь голубизну озера и неба.

— Вы упомянули, что, когда Крамер пришел сюда, некий мистер Бэрроуз, ваш адвокат, тоже был здесь. Крамер до этого встречался с ним?

— Нет.

— И поэтому, естественно, вы представили их друг другу?

— Конечно.

— И они поздоровались за руку?

— Есте… — Он остановился.

Я слегка улыбнулся.

— Если бы Крамер поранил руку до того, как попал сюда, он вряд ли стал бы здороваться за руку. Но поступи он так, я уверен, что мистер Бэрроуз обратил бы внимание на его руку и, как минимум, снабдил бы это каким-нибудь комментарием. Я поинтересуюсь у Мистера Бэрроуза.

Стояла тишина, и Нортон смотрел на меня во все глаза.

— Есть еще одна деталь, о которой мне хотелось бы упомянуть, — сказал я. — Крамер получил повреждения непосредственно перед смертью или в момент ее.

Нортон набрал в легкие воздух.

— Ладно, ваша взяла. Около десяти часов одна из лампочек перегорела. Крамер решил ее заменить. В тот момент, когда он дотронулся до нее, лампочка разлетелась. Возможно, он не рассчитал и слишком сжал ее. Я вам говорил, что он уже много выпил к этому моменту.

— Лампочка взорвалась, и он умер?

Нортон направился к шкафчику с ликерами.

— Я даже не знал, что у него больное сердце. Он просто упал и умер.

— Почему вы сочли нужным отрицать, что Крамер порезался и обжегся здесь?

Нортон махнул рукой.

— Я не предполагал, что это имеет значение. Важно то, что Крамер мертв.

— Какая лампа перегорела?

Нортон опять хотел пожать плечами, но передумал.

— Вон та.

Я подошел к лампе на приставном столике рядом с кушеткой, снял абажур и посмотрел на лампочку.

— А вы что, собственно, ожидали? — огрызнулся Нортон. — Я вставил другую.

Я провел пальцем по лампочке и показал ему.

— Пыль. Накопилась за пару недель, пожалуй.

Лицо Нортона потемнело.

— Я вывернул лампочку из другой Лампы, а она оказалась пыльной.

На пыльной лампочке должны были остаться отпечатки его пальцев, но их не оказалось. Я решил пока не упоминать об этом и собрался уходить.

— Спасибо за помощь, мистер Нортон.

Управляющий домом, он же привратник, был человеком худощавым и по виду загнанным, что обычно для такой профессии. Он облегченно вздохнул, когда я назвал себя, так как убедился, что просьбы что-нибудь сделать не последует.

— Вы знали мистера Крамера? Человека, который умер здесь три дня назад?

— Видел время от времени. Похоже, Он всегда был на взводе.

— Что из себя как жилец представляет мистер Нортон?

Привратник чуть усмехнулся.

— Нормальный, но за ним надо смотреть в оба.

— А что такое?

— Ну, например, не стоит здороваться с ним за руку, пока не убедитесь, что у него на ладони нет этой игрушки с подвохом. — Он улыбнулся шире. — Хотя я не особенно пуглив. На Рождество он ко мне был щедр.

Привратнику пришла в голову какая-то мысль, и он кивнул, как бы ее подтверждая.

— Юмора у него хватает. Как-то уговорил меня краны поменять местами в ванной у одной пары, живущей в соседней квартире. Чтобы, знаете, холодная вода текла из горячего и наоборот.

— Он был знаком с этими людьми?

— Здоровался с ними, мне кажется.

— Вы вошли в квартиру, когда их не было?

Он неохотно подтвердил.

— Это была только шутка. Никто не пострадал. Когда они пожаловались мне, что у них с сантехникой не в порядке, я поднялся к ним и все наладил. Но они до сих пор гадают, как это произошло. Ни я, ни мистер Нортон не признались, конечно.

— Что, у мистера Нортона сейчас ремонт?

— Если и так, ремонт производят не домовладельцы.

— Но у него что-то делают?

— Точно. Трое или четверо рабочих поднимались к нему. Но я полагаю, что они закончили. Сегодня я их не видел.

— Когда жилец хочет что-то поменять в своей квартире, должен ли он заручиться согласием владельца?

— Обязательно. Нельзя допускать, чтобы здесь черт знает что натворили.

— А Нортон спрашивал разрешения?

— Видите ли… Он забыл. Я говорил с ним на эту тему, и он сказал, что это незначительная переделка, просто чтобы квартира смотрелась повеселее. Ну, я и разрешил ему. Он хороший жилец и живет здесь уже давно.

— Вы видели, какого рода ведутся работы?

— Нет. У меня своих дел по горло.

Покинув его, я поехал на Линкольн-авеню. Квартира Крамера была забита мебелью солидных габаритов, и складывалось впечатление, что поначалу она была предназначена для гораздо большего пространства.

Нервы Тельмы Крамер, красивой черноволосой женщины, были явно на пределе.

— Что угодно, мистер Риган? — спросила она.

Я решил рассказать ей, что страховые деньги получит другое лицо, если она еще об этом не знает.

— Миссис Крамер, знаете ли вы, что больше не являетесь наследницей страхового полиса вашего мужа?

Кровь медленно отлила от ее лица.

— Но это же невозможно! Мне известно, что, когда Боб оформлял страховку, получателем денег была обозначена я.

— Мне жаль, миссис Крамер, но он изменил этот пункт шесть месяцев назад.

В ее глазах появился злой огонек.

— Кто получит деньги теперь?

— Некая мисс Элен Морланд.

— Почему ваша компания не известила меня раньше?

— Это не входит в наши обязанности, миссис Крамер. Человек может менять своих наследников в любое время. Он сам решает, извещать ли заинтересованные стороны, если он вообще собирается их извещать.

Миссис Крамер терзала носовой платок.

— У нее этот номер не пройдет. Я подам в суд.

— Это ваше право, миссис Крамер. Вы знакомы с мисс Морланд?

Она хрипло рассмеялась.

— Я видела ее. Это точно. Но видела ли она меня, я не могла бы сказать. Я была лишь помехой, ничего не значащей помехой.

Помолчав немного, она продолжила.

— В жизни Боба были другие женщины — таким он был мужчиной. Они не играли для него большой роли. Все изменилось, когда он встретил Элен. Я сразу же это поняла. Когда я узнала, кто виноват в том, что мой муж… то пошла к ней и попросила оставить его в покое. Я не знала, чего ожидать. Возможно, сцены. Но она так посмотрела на меня… Эти странные серые глаза с любопытством изучали меня несколько секунд, а потом она сказала: «По мне, лучше оставьте Боба себе».

При этом воспоминании краска бросилась в лицо Тельмы.

— Муж потерял голову из-за нее, но ей он был не нужен. Я не думаю, что ей вообще кто-нибудь нужен. Сказав, что я могу забирать своего мужа, она повернулась и пошла назад к картине, которую писала. Я больше не существовала для нее. Мне ничего не оставалось, как уйти.

— Но ваш муж продолжал с ней видеться?

— Да. Я ничего не могла с этим поделать. — Ее лицо выразило недоумение. — Не думаю, что между ними было что-то. Он даже разговаривал со мной о ней, сказал, что ходит в студию и просто смотрит на нее и не уверен, осознает ли она его присутствие. — Тельма покачала головой. — У нее лицо без выражения. Действительно так. Я не верю, что эта женщина бывает счастливой или несчастной, как другие люди.

— Мисс Морланд художница?

— Очевидно. Она что-то рисует, но вряд ли выставляет или продает свои картины. Я даже не думаю, что ее увлекает живопись. Это просто занятие… пока она ждет.

— Ждет?

Ее глаза расширились.

— Не знаю, почему я это сказала, но это правда. Я чувствую, что она ждет… чего-то.

— Вы знали, что у вашего мужа больное сердце?

— Нет. Он никогда не жаловался.

— Может ли быть так, что он сам об этом не знал?

— Не берусь сказать. Последние полгода — с момента их знакомства — муж нездоров. Это было заметно. Может быть, сердце, а может быть, и не только это. Он много пил, хотя ему не следовало бы этого делать; потом, как правило, отключался через какое-то время. Не мог спать, ничего не ел.

— Как вышло, что ваш муж встретился с мисс Морланд?

— Их познакомил Питер Нортон. — Ее руки сжались в кулаки. — Думаю, что он сделал это, чтобы посмотреть, как Боб на нее среагирует. Почти что розыгрыш.

— Кто его лечащий врач?

— Доктор Фаррел. Его кабинет находится в Брюмнер-билдинге.

Я поднялся.

— Благодарю вас за потраченное на меня время, миссис Крамер.

Я поехал к Брюмнер-билдингу и на лифте поднялся к кабинету доктора Фаррела. Когда секретарь проводила меня к нему, я показал мои документы.

— Доктор, — сказал я, — некий Роберт Крамер, один из ваших пациентов, застрахованный в нашей компании, умер три дня назад.

Доктор Фаррел был седеющий мужчина в возрасте далеко за пятьдесят. Он кивнул.

— Я читал об этом. — Сестра принесла карточку из картотеки, и он изучил ее. — Крамер был моим пациентом более десяти лет. Примерно года два с половиной назад я обратил внимание на плохое состояние его сердца. Я сказал ему об этом, стараясь чрезмерно не напугать, составил разумный распорядок и высказал все обычные предостережения и советы. — Доктор Фаррел взглянул на меня. — А шесть месяцев назад при осмотре я установил, что его болезнь сердца заметно прогрессировала. По другим показателям он также был не в лучшей форме: общая слабость, переутомление. На этот раз я уже настоятельно посоветовал ему поберечь себя. Надо полагать, он не последовал моему совету.

— Его жена сказала, что он не говорил ей о своем сердце.

— Думаю, он опасался, что она станет волноваться.

— Да, возможно, вы правы.

А затем я поехал на Брейнард-стрит к дому 231. Это было четырехэтажное здание в ряду других домов из красного кирпича в старой части города, где царила тишина.

Я выкурил сигарету, сидя в машине, а затем вошел в дом и поднялся на последний этаж, где находилась студия.

Действительно, у Элен Морланд были серые глаза, и она смотрела на меня безо всякого выражения, пока я объяснял ей цель моего визита.

— Вы знали, что у Крамера было больное сердце?

Ее губы уже сложились в слово «нет», но затем какая-то мимолетная тень прошла по ее лицу. Она внимательно посмотрела на меня и двинулась в глубь комнаты.

— Да. Он говорил мне.

— Вы знали, что страховой полис Крамера записан на вас?

Она остановилась перед мольбертом.

— Да.

В мои обязанности это не входило, но я спросил:

— А почему?

Она взяла кисть и провела одну линию, потом другую и начала ее размазывать.

— Боб сказал, что любит меня. У него не было денег, но было желание мне со временем что-нибудь оставить.

— Он готов был отдать вам жизнь. Вас это трогало?

Я прошел по студии. Там были картины, законченные и незаконченные, и я чувствовал, что к ним остыли, едва сняв с мольберта. Одни были написаны в абстрактной, другие — в импрессионистской манере. Часто на картине были хаотичные мазки, ничего не обозначавшие, кроме того, что, делая их, она думала о чем-то другом.

— Вы полагаете, у вас есть право на эти деньги?

— Он хотел отдать их мне. — Ее глаза смотрели теперь на меня. — Вы недовольны этим?

У нее были мягкие светлые волосы, но было трудно определить их оттенок. Они, казалось, светились в солнечных лучах.

— Миссис Крамер собирается опротестовать завещание.

— Конечно, — сказала Элен. — Это естественно. Но я не думаю, что дело дойдет до суда. Мы договоримся. Я удовлетворюсь пятьюдесятью тысячами.

— Когда Крамер умер, его правая рука была слегка обожжена и в ней были осколки стекла. Вы что-нибудь знаете об этом?

— Нет.

Я подошел к большому окну, откуда открывался вид на крыши.

— Что означают для вас деньги — пятьдесят тысяч, например?

— Они высвобождают время.

— Чтобы размышлять о людях? Философских предметах?

— Созерцать и не переставать удивляться.

Мне была видна публичная библиотека, оплот книжной мудрости. Еще ребенком я попытался прочесть все книги. Наверное, мне не следовало этого делать. А над зданиями виднелось небо. Я услышал сам себя, спрашивающим ее.

— Вы прислушиваетесь, когда смотрите туда из своей клетки? Вы что-нибудь слышите?

Она оказалась рядом со мной.

— Так, слабо. Музыку, которую я не могу как следует понять. — Ее глаза скользнули по моему лицу. — Почему вы об этом спросили?

— Не знаю, — сказал я, возвращаясь в реальный, сегодняшний мир. — Благодарю за потраченное время, мисс Морланд. Я, пожалуй, поеду.

У двери мы опять посмотрели друг на друга, затем я повернулся и ушел.

Ночью что-то подняло меня с постели, и я встал у окна. Звезды были яркими и вне досягаемости разума, пусть на шаг, но выше его.

Да, кто-то еще любуется ими.

О чем она думает, глядя на звезды?

Утром я встретился с Олбрайтом, рассказал ему, какое объяснение Нортон дал инциденту с электрической лампочкой, а также о многодневной пыли на той лампочке, которую осмотрел.

Он призадумался.

— Это не кажется таким уж важным. Но почему он солгал о таком пустяке? Как ты думаешь, имеет смысл поработать над этим еще немного?

— Да.

— Ты побеседуешь с Нортоном опять?

— Да. Но сначала я бы хотел побывать у него в квартире, когда его нет дома.

Олбрайт увял.

— Вы бы могли достать мне связку ключей? — спросил я.

— Конечно мог бы, но ты не имеешь права…

— А я потерял ключ от своей квартиры, Сэм. Просто не хочу беспокоить привратника.

Он вздохнул.

— Ладно. Но если ты влипнешь, компания тут ни при чем. — Он внимательно посмотрел на меня. — Появляется ощущение, что ты действительно заинтересовался делом.

— Да, — сказал я.

Через пять минут, выйдя из соседней комнаты, он бросил мне связку ключей.

— Я не пользовался ими в течение пятнадцати лет. Надеюсь, замки с тех пор не слишком изменились.

Прежде чем выйти из конторы Олбрайта, я позвонил Нортону. Никто не ответил. Я позвонил еще раз из аптеки, не доезжая один квартал до дома Нортона, но с тем же результатом.

Когда я поднялся на третий этаж, то потратил десять минут, трезвоня в дверь, и, когда ответа также не последовало, счел доказанным, что Нортона дома нет. С помощью четвертого ключа дверь открылась.

Нортон был дома. Он сидел в кресле лицом к двери, и его глаза смотрели на меня, но он не двигался и уже никогда не будет двигаться. Я закрыл за собой дверь и подошел к нему ближе. То, что убило его, не оставило следов. Не было видно ни огнестрельной, ни колотой раны.

Я прошел мимо него в квартиру. Она была просторна и хорошо обставлена, но какая бы то ни было индивидуальность отсутствовала. Помещения были такими же безликими, как декорации на сцене.

В спальне еще чувствовался запах свежей краски. Она имела вид стандартного номера гостиницы: две кровати, столы и лампы, два туалетных столика с зеркалом. Выдвинув ящики, я обнаружил, что они пусты. Шкаф тоже был абсолютно пуст.

Комната смотрелась как новая. Все в ней было новым, свежевыкрашенным. Я осмотрел деревянную обшивку, двери, оконные рамы, плинтусы. Все было в порядке — обыкновенная комната для гостей, кроме, пожалуй, одной детали. Панель выключателя верхнего освещения была расположена слишком высоко. Обычно такие панели находятся в четырех — четырех с половиной футах от пола. Но эта была на уровне лица.

Я щелкнул выключателем, свет над головой вспыхнул. Я снова несколько раз пощелкал выключателем. Что-то еще было не так… я это чувствовал… Да, я чувствовал это.

Я присмотрелся к выключателю. Обычно, чтобы включить свет, щелкают вверх, а чтобы выключить — вниз. В этой панели было наоборот: вниз, чтобы включить, и вверх, чтобы выключить.

Вернувшись в гостиную, я обратил внимание на мусорную корзину, стоявшую рядом с французским столиком. Я вытащил из нее бечевку и коричневую оберточную бумагу. Под ними были разломанные остатки рамки и куски разорванного картона. Соединив обломки и обрывки, я обнаружил, что это вставленная в рамку репродукция размером двенадцать на шестнадцать дюймов. Мелкими буквами снизу было обозначено название картины: «Капитуляция Корнволиса». Колонна солдат, ослепительных в своих красных мундирах, маршировала в направлении, противоположном их собственным редутам.

Я разгладил оберточную бумагу. Пакет пришел из художественного магазина «Барклей» на Веллс-стрит. Марок не было, следовательно, он был доставлен посыльным и, очевидно после моего первого визита к Нортону, иначе обертка в мусорной корзине непременно бросилась бы мне в глаза. Значит, Нортон получил пакет, вскрыл его и затем разломал рамку и разорвал репродукцию на мелкие кусочки.

Я опять внимательно посмотрел на картину, которую сложил: Йорктаун, октябрь 1781 года. Войска, идущие строем сдаваться вслед за оркестром, который играл мелодию песни… Как ее название?

Нортон был богатым человеком, который считал, что поменять местами краны в ванной весьма остроумно. Возможно…

Я изучил содержимое его бумажника. Меня ничего не заинтересовало, кроме маленькой визитки:

Артур Франклин

Генеральный подрядчик

2714 Вирджиния-стрит

Водмэн 7—8136

Пальто Нортона было перекинуто через спинку кушетки. Обшарив карманы, в одном из них я нашел носовой платок со светло-коричневыми пятнами. Кровь?

Я сунул его в карман и снова прошел по квартире, вытирая отпечатки своих пальцев везде, где они могли быть.

Уходя, я оставил дверь в холл слегка прикрытой. Мне хотелось, чтобы кто-нибудь поскорее нашел Нортона. Важно узнать отчего же он умер.

Я отвез платок в лабораторию «Литтон и Брандт», и через некоторое время один из лаборантов сообщил мне результаты.

— Это краска, — сказал он. — Коричневая. Или, скорее, красновато-коричневая. Низкая насыщенность, неблестящая. Обычная глянцевая краска для внутренних работ. Невысокого качества, дешевая. Может быть использована для чего угодно.

Контора Артура Франклина была расположена в скромном здании в глубине двора под развязкой виадука на Двадцать седьмой улице. Владелец был крупным мужчиной. Он не без удовольствия мусолил окурок сигары.

— Чем могу быть полезен? — спросил он.

Я показал ему свои документы.

— Как я понимаю, вы недавно производили кое-какие работы для некоего мистера Нортона?

Он чуть заметно усмехнулся.

— Кое-какие.

— Что именно вы делали?

Он на некоторое время задумался.

— Вы его друг?

— Нет. Это моя работа.

И тогда он решился все рассказать:

— Самый безумный заказ, который я когда-либо получал. Но деньги были его, и он хотел, чтобы это было сделано. И еще хотел, чтобы об этом не узнали. Пока мы работали, он дал мне и каждому из парней кое-что сверху, чтобы мы не проболтались никому в его доме. — Франклин откинулся в кресле. — Надо было изрядно повозиться. Пришлось все сменить. Все! Прикрепить ковер к потолку и туда же прикрутить всю остальную мебель. Люстра у нас торчала из пола.

Да, мои догадки подтверждались.

— Комната вверх ногами, — продолжал Франклин. — Да, сэр. Масса работы ради розыгрыша, но, я полагаю, Он мог это себе позволить. Мы окаймили плинтусами потолок и, подтянув, перевернули двери. Пришлось также замаскировать окна, чтобы все выглядело как стена. Он не хотел, чтобы жертва розыгрыша выглянула из окна и увидела, что мир вовсе не перевернут вверх ногами.

Франклин наслаждался произведенным эффектом.

— Нортон не сказал мне, для чего предназначалась комната, но я догадывался. И раньше слышал о таких вещах. Он приглашает кого-нибудь к себе и поит его до тех пор, пока тот не отключится. Затем Нортон переносит его в эту комнату и оставляет там. И ждет снаружи, подглядывая в замочную скважину. — Он подавился смешком. — Его друг начинает очухиваться, но еще здорово под парами, смотрит вокруг себя и думает, что находится на потолке. И этот тип впадает в панику. Пытается карабкаться по стенам, чтобы попасть туда, что он считает полом. Я слышал, это уморительное зрелище.

Да, подумал я. Крамер проснулся в этой комнате. Мебель висела под ним, а он валялся на потолке. Конечно, он пришел в ужас. Инстинктивно он хватается. За ближайший предмет, им оказывается люстра. Его сердце бешено колотится, пальцы машинально сжимают раскаленную лампочку. И вот здесь его настигает смертельный приступ.

— Шутка, впрочем, была кратковременной, — сказал Франклин. — Уже через два дня Нортон вызвал нас, и мы разобрали все сооружение. К тому же весьма поспешно. Мы должны были все вернуть на старые места. Абсолютно точно.

«За исключением одной детали, — подумал я. — Вы забыли передвинуть выключатель на старое место и перевернуть его».

Крамер умер в перевернутой комнате, а затем настала очередь Нортона впасть в панику. Крамера не должны были найти там. Будет огласка. Возможен даже судебный иск.

Нортон предпочел бы вообще вынести тело Крамера из квартиры, но это было практически невозможно. Его могли увидеть в этот момент. Поэтому он перетащил Крамера в гостиную, представив дело так, что смерть произошла там. Ни у кого не было повода обыскивать квартиру Нортона и, таким образом, обнаружить комнату-перевертыш.

Возможно, Нортон даже не заметил травму на руке Крамера, но если даже и заметил, то подумал, что это не столь важно. Крамер умер от сердечного приступа, и это было главное. Никто не обратит внимания на руку.

Комната-перевертыш, достоверная до последней мелочи. Нортон даже заказал специальную репродукцию, чтобы повесить на стену, которая явилась бы завершающим штрихом. Ее не доставили сюда вовремя, и он разорвал репродукцию на кусочки, выбросив их в мусорную корзину. На картине британские войска идут сдаваться, маршируя под исполняемую оркестром старую английскую песню «Мир, перевернутый вверх ногами».

— Интересно, удалась ли его шутка, — сказал Франклин, которому эта идея явно доставляла удовольствие.

Франклин, конечно, ничего не узнает. Он не был знаком с Крамером, а в городе сотни людей умирают от сердечного приступа. К тому же, когда Крамер умер, газеты ничего не сообщили кроме того, что он умер «в квартире друга».

После разговора с Франклином я специально проехал мимо дома, где жил Нортон. Машина реанимации и «скорая» стояли около бровки тротуара.

Я отправился в центр, в главную контору, и зашел к Олбрайту.

Он выслушал мой рассказ и затем покачал головой.

— Звучит довольно фантастично, да и не поможет это нам никак, разве что даст пищу нашей любознательности. Мы все равно должны платить. Нортон мог бы иметь большие неприятности, но так как он мертв, вроде даже нет особого смысла ворошить эту историю.

— Все зависит, от чего умер Нортон. Если естественным путем — дело закрыто.

Олбрайт согласно кивнул.

— Я свяжусь со следователем, ведущим дела о насильственной смерти, и попрошу его позвонить мне и сообщить, когда он собирается взглянуть на Нортона. Должно быть проведено вскрытие. Не думаю, что в момент смерти Нортона рядом был врач.

Вечером мне домой позвонил Олбрайт.

— Нортон умер от отравления, — сказал он безо всякого предисловия.

— Самоубийство?

— Не похоже. Никакой записки или чего-нибудь в этом роде. Теперь этим занялась полиция. Я только что говорил с лейтенантом Хенриксом. Он велел прочесать квартиру насквозь. Но никакого яда не нашли.

— Нортон мог использовать его без остатка.

— Возможно. Но Нортон должен был в чем-то его хранить. В коробке, во флаконе… Хенрикс ничего не обнаружил. А по всему было видно, что, когда яд начал действовать, Нортон только что пришел домой — его пальто лежало на кушетке. Похоже на то, что его отравили где-то в другом месте.

— У полиции есть какие-нибудь идеи на этот счет?

— Хенрикс не сказал мне, но сомнительно. Это все случилось несколько часов назад. Полагаю, он начнет опрашивать всех, кого знал Нортон.

— Когда Нортон умер?

— Следователь считает — примерно в одиннадцать вечера, чуть раньше, чуть позже, но около того.

Повесив трубку, я налил себе выпить и закурил. Я думал о ней. По-прежнему ли она ждет? Буду ли я таким, как другие? Будет ли мне достаточно смотреть на нее и ждать?

В половине одиннадцатого я раздавил в пепельнице последнюю сигарету и поехал на Брейнард, 231. Выбравшись из машины, я взглянул вверх, откуда, прорезая темноту, шли лучи света, похожие на обрубки пальцев.

Я открыл парадную дверь и почувствовал запах свежей краски.

В тусклом свете вестибюля было трудно точно определить цвета, но мне показалось, что стены были выкрашены в темно-зеленый, а деревянные перила — в красновато-коричневый. Футах в шести выше по лестнице, скрытая тенью от перил, висела табличка «Окрашено».

Я нажал звонок квартиры номер один. Открыл привратник в домашних тапочках, распространяя вокруг себя одуряющий запах пива.

— Что нужно? — спросил он.

— Когда вы покрасили вестибюль?

Он бросил на меня хмурый взгляд.

— Только для этого меня и вызвали?

— Именно.

Увидев мое лицо, он понял, что ответ следует дать.

— Сегодня, — сказал он настороженным тоном.

— Лишь сегодня?

— Да, сэр. — А затем сделал поправку. — Видите ли, начали-то накануне. С верхнего этажа. Мой зять вчера приступил к делу около четырех. Он работает на основной работе, а эта была сверхурочная.

Я двинулся вверх по ступенькам и сзади себя услышал, как запирается замок.

Когда Элен открыла дверь и впустила меня, ее глаза объяли меня целиком. Она мягко улыбнулась.

— Я вас ждала, — сказала она.

— Питер Нортон мертв, — сказал я. — Его отравили.

Она подошла к проигрывателю и слегка убавила звук.

— Да?

— Нортон часто бывал здесь?

— Он приходил смотреть на меня и разговаривать. Иногда я слушала его.

— Вы слышали рассказ о комнате-перевертыше?

— Да.

— Он был здесь вчера вечером, не так ли?

— Хотите что-нибудь выпить?

— Он был здесь вчера вечером. Лестничные пролеты плохо освещены, и он коснулся свежей краски. Вытер руку платком, но его отпечатки, наверное, и сейчас легко найти на одном из перил. Они явятся доказательством, что он был здесь вчера вечером.

Она достала из шкафчика два хрустальных бокала.

— Полиция сюда не приходила, — сказала она.

— Они не знают об этом. Знаю только я.

Она улыбнулась.

— Тогда я могу не волноваться.

— Мне придется сказать им, Элен.

Она взглянула на меня.

— Но зачем?

— Это убийство, Элен.

— И я первая попаду под подозрение? Будет проводиться расследование? Полиция узнает, кто я такая? Где я была?

— Да.

— Я бы этого не хотела.

— Элен, — сказал я, — это вы убили Нортона?

Она посмотрела сквозь один из бокалов на свет и сказала:

— Да.

Мелодия, плывущая из проигрывателя, окончилась. Послышался щелчок, и другая пластинка легла на крутящийся диск. Музыка зазвучала снова, но не наполнила комнату теплотой.

— Вам не стоило признаваться.

— Вы задали вопрос, а я не могу вам лгать. Вы знаете почему, не так ли? И вы ничего не расскажете полиции.

Она поставила бокалы на стол и вдруг подошла к картине, прислоненной к креслу.

— Я даже не помню, что хотела изобразить. Не помню, о чем думала.

— Вы имеете какое-нибудь отношение к смерти Крамера?

— Нортон сказал мне, что строит эту комнату. Я знала, что у Крамера с сердцем очень плохо и что страховка оформлена на мое имя. Я подала Нортону идею, чтобы первым он разыграл Крамера. Конечно, Нортон не знал почему. — Она заглянула мне в глаза. — Вы этим шокированы?

— А если бы Крамер не умер?

— Я придумала бы что-нибудь еще.

— Неужели вопрос жизни или смерти настолько прост для вас?

Она посмотрела на другую картину.

— Я люблю голубой цвет. Больше любого другого. Я никогда никому этого не говорила раньше.

— Почему вы убили Нортона?

— Он собирался рассказать обо мне полиции, если не будет мною обладать. Ему выпал не самый неприятный способ перейти в лучший мир. Через полчаса сон, еще через четверть часа смерть.

— Но что он мог эдакого рассказать? Все это вообще труднодоказуемо. И он бы не избежал неприятностей сам.

— Он не стал бы говорить о Крамере, а просто написал бы в полицию анонимное письмо. И рассказал обо всех остальных. Обо всех он, впрочем, не знал, лишь о том, который был до Крамера. Но он подозревал, что были и другие.

— Сколько же?

— Пятеро. — Она наморщила лоб. — Нет, шестеро. Это несущественно. Но все они расстались с жизнью, и полиция нашла бы, чем мне навредить. Я не всегда была Элен Морланд. — Она посмотрела на меня. — В тюрьме я перестану быть собой…

— Может быть, речь пойдет не о тюрьме?

Ее глаза расширились.

— Если другие считают меня сумасшедшей, мне все равно. Мне важно знать ваше мнение.

— Я должен буду пойти в полицию. Вы это знаете.

— Но мы ведь отличаемся от остальных. Разве мы должны следовать их правилам?

— Да.

Лицо Элен стало белым.

— Я никого не любила раньше. И вот должна потерять все, что приобрела.

Я ничего не сказал. У меня не нашлось ответа.

— Когда вы идете в полицию?

— Не знаю.

— Тогда утром. Вы не опоздаете. Я не убегу. Теперь некуда бежать. Некого ждать. — Она слабо улыбнулась. — Вы поцелуете меня? Единственный раз.

А затем и поехал домой, выпил и стал ждать.

Было холодное раннее утро, когда и набрал номер телефона Элен. Никто не отвечал, да и я не ожидал ответа.

Она не убежала, но ее не было.

И в мире опять воцарилось одиночество.

Примечания

1

Предварительное дознание, проводимое в случае внезапной или насильственной смерти специальным должностным лицом — коронером — с участием присяжных. (Прим. пер.)

Content

Пропала женщина
Сборник детективных произведений

Роджер Бэкс Убийство по расчету

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Рассказы

Элен Нильсен Пропала женщина

Рей Рассел Маркиза

Чарльз Бернард Гилфорд Убить нежно

Джек Ричи Мир вверх ногами

Примечания