Николай Камбулов

Ракетный гром

Николай Камбулов

На Третьем съезде писателей Российской Федерации и на Всесоюзном совещании по военно-патриотической литературе называлось имя Николая Ивановича Камбулова — писателя, вдумчиво и плодотворно работающего над произведениями о нашей Советской Армии. Привязанность Николая Камбулова к армейской теме, его умение проникать в психологию советского воина, наиболее полно раскрывать волнующий образ «человека с ружьем» — не только результат творческих возможностей писателя, но и его глубоких всесторонних знаний многогранной и сложной жизни личного состава наших Вооруженных Сил.

Девятнадцатилетним юношей Николай Камбулов был призван в ряды Советской Армии. Первый бой с фашистскими захватчиками он принял на пограничной заставе, которой тогда командовал. В дальнейшем Николаю Камбулову, как и многим его сверстникам, пришлось испытать все тяготы военных лет. Он дважды высаживался с морским десантом на Керченский полуостров, сражался в Аджимушкайских катакомбах и в заснеженных горах Северного Кавказа, участвовал в штурме Сапун-горы, вместе с войсками прославленной Таманской стрелковой дивизии входил в Севастополь, освобождал Прибалтийские республики и День Победы встретил в поверженном Кенигсберге.

Как писатель Николай Камбулов пришел в нашу литературу с полей жестоких битв и сражений. Работая в центральной военной печати, он создал ряд художественных произведений о Великой Отечественной войне — повести «Подземный гарнизон», «Тринадцать осколков», роман «Таврида в огне». В этих книгах писатель взволнованно и правдиво рассказал о тех, кто ковал победу на поле боя — в окопах и траншеях, в атаках и контратаках, в обороне и наступлении. Известно, что на войне, как нигде более, раскрываются все морально-боевые качества человеческого характера, особенно такие, как личная храбрость, мужество, лютая ненависть к врагу, презрение и смерти во имя великой цели, вера в торжество нашей Победы. Это и сумел зримо запечатлеть Николай Камбулов в названных произведениях.

...Отгремела война. Четверть века советский народ занят мирным трудом, на страже которого стоит наша армия. И хотя Николай Камбулов давно снял погоны, но сердце его по-прежнему осталось с армией, с ее замечательными людьми. Только теперь объектом исследования писателя стал советский солдат мирных дней, сегодняшняя жизнь воинов, вооруженных сложнейшей боевой техникой.

В 1968 году в «Роман-газете» был напечатан роман Николая Камбулова «Разводящий еще не пришел». Эта книга удостоена премии Министерства Обороны Союза ССР как одно из лучших произведений о современной жизни и боевой учебе личного состава Советской Армии. В этом романе писатель проявил свое творческое умение показать характер человека ярко, всесторонне, в постоянном движении и развитии, Художнически проникая в подлинно жизненные конфликты армейского коллектива, автор создал остросюжетное, глубоко патриотическое произведение.

Новый роман Николая Камбулова «Ракетный гром» является продолжением романа «Разводящий еще не пришел». Он также посвящен современной жизни Советской Армии, ее солдатам и офицерам, во имя мира и безопасности нашей Родины осваивающим грозную боевую технику. Писатель показал, как в армейских условиях растут и воспитываются люди, как успешно решаются ими важнейшие проблемы, стоящие перед нашими Вооруженными Силами.

Геннадий Семенихин

Часть первая

I

Макетик РПУ-2 резво пробежал через всю комнату, ткнулся покатым лобиком в чемодан и взвыл, силясь опрокинуть преграду. «Ай да игрушка!» — восхитился старший лейтенант Малко и невольно вообразил настоящую ракетную пусковую установку, недавно поступившую в полк. РПУ-2 уже потревожила размеренную жизнь подразделения. Командир части подполковник Громов улетел в Москву на специальные сборы. Его заместитель по политической части подполковник Бородин носится из подразделения в подразделение, шевелит людей, чтобы думали, как быстрее освоить новую боевую технику. Сроки сжатые. Все спешат, будто завтра грохнет война...

Старший инженер-лейтенант Шахов ночи не спал, в течение нескольких недель смастерил макетик РПУ-2. «Игрушка» нравится всем, она кочует из рук в руки, каждому хочется быстрее постичь устройство настоящей РПУ-2.

За окном жарко, знойно. Со стороны солдатского кафе, светлого модернового домика, ветер доносит знакомый мотив.

Сегодня воскресенье. И там, в этом домике, и вокруг него людно.

Макетик тяжеловат. Малко с трудом поднял его, поставил на стол: теперь весь на виду. Оригинальное учебное пособие! Можно бы еще часик позаниматься, да надо написать письмо жене, порадовать Аннету квартирой. Год ждал, и вот дождался.

Вымыл руки, сел за стол, и строчки побежали:

«Дорогая Аннета!

Спешу сообщить, квартиру получил! Это во-первых, во-вторых, я перешел со штабной работы на строевую, так сказать, вернулся на круги своя. Понижение? Нет и нет! Ты же знаешь, я не страдаю близорукостью. В Подмосковье мне чертовски не везло. Понимаешь, Аннета, просто не добился я тех показателей в службе, которые позволили бы мне поступить в адъюнктуру... А отсюда до моей кафедры рукой подать, хотя и нахожусь от Москвы за тысячи километров.

Избрали меня в состав партийного бюро. Все идет к лучшему. У меня есть цель в жизни, а цель — великое дело. На этот раз ты можешь быть абсолютно уверенной, что твой Мишель прибыл на узловую станцию — пути во все концы. Я не ищу точку опоры, я ищу точку приложения своих сил. И кажется, нашел ее.

Обязательно телеграфируй отъезд, я встречу.

Из вещей возьми только необходимое, ибо не исключена возможность, что осенью, именно этой осенью мы окажемся в Москве.

Не забудь перед отъездом зайти к моим родителям. Скажи отцу, чтобы он наконец позвонил маршалу Талубаеву и напомнил обо мне. Да передай моей доброй мамаше, чтобы она не посылала мне посылок. Здесь все есть. Стыдно перед товарищами: «ребенку» тридцать два, а ему шлют подарки от папы и мамы. Нехорошо!

Соскучился страшно. Вылетай самолетом. Здесь имеется аэропорт. До областного центра ТУ-104, потом местным. Все понятно?..

Обнимаю и целую.

Твой Мишель».

Поднял чемодан. Нести далеко. Высунулся в окно, поискал среди веселившихся солдат, кого бы позвать.

— Волошин, ко мне!

Пока солдат поднимался на второй этаж офицерской гостиницы, Малко думал только об Аннете. Три года, как женился. Год ходил за ней по пятам. Красивая, модная. Влюбился, что там — по уши, до корней волос, всем существом! Страшно боялся сделать предложение. Она снималась в кино... Однако когда фильм был сделан наполовину, почему-то ушла. Потом выяснилось: старый, плешивый режиссер оказался бабником. После этого Малко полюбил Аннету еще сильнее. Она рисовала, числилась внештатным художником книжного издательства. «Проживем и без кино». Он делал все, чтобы ей было хорошо. Она, будто не замечая его усилий и стараний, говорила: «Батюшки! Он из-за меня старается! Да полно тебе, Мишель, полно!.. Ходи по жизни своей тропой, остальное приложится». Родилась дочка, но раньше того срока, в который он ожидал. «Приложилось», — горько рассудил он тогда. Но обида быстро прошла, и он стал полновластным ее поводырем.

Чемодан для Волошина оказался легким. Малко велел и шинель прихватить. Любуясь крепкой фигурой солдата, его широким крестьянским лицом, спросил:

— Что там в кафе происходит?

— Весело! Замполит с женой, Еленой Васильевной, пришел.

— Подполковник Бородин? Вот тебе ключ от квартиры, я пойду в кафе... Все понял?

Домик, в котором размещалось солдатское кафе, был построен еще до приезда Малко в часть. Это красивое зданьице, окрашенное в голубой тон, привлекало своей вывеской: «Зайди — жалеть не будешь».

На баяне играл рядовой Виктор Гросулов, оператор ракетной установки. Раньше, когда еще работал в штабе, Малко не очень-то интересовался этим пареньком-первогодком. Теперь Виктор для него не просто подчиненный, но еще и сын генерала Гросулова, командующего ракетными войсками и артиллерией округа. «Сынок так себе, в голове одна музыка, оператор — ни туды ни сюды, на вожжах тащить придется, да еще теперь, при новых установках».

У Виктора широкие плечи, а лицо сухощавое: посади на щеку шрам — и не отличишь от батюшки-отца, даже руки отцовские, с темной кожей, как у южан.

Домик подрагивал. В кругу приплясывал ефрейтор Цыганок. Он выделывал такие коленца, что трудно было понять, где у солдата ноги, а где руки, клубком подскакивал под самый потолок и падал, выбивая чечетку у ног замполита, звал подполковника в круг. Бородин смотрел на него Гулливером, сверху вниз, и улыбался своим калмыцким, скуластым лицом, чуть раскосыми глазами. Рядом с ним стояла Елена Васильевна, ростом пониже замполитовского плеча. Малко заметил ее неестественную полноту и подумал: «Видно, председатель женсовета скоро уйдет в декрет».

Бородин отдал жене фуражку, глыбиной кинулся к Цыганку. Солдаты захлопали в ладоши:

— Асса, асса, асса!..

Легко пошел замполит, словно бы начисто сбросил свои девяносто пять килограммов.

— Асса, асса, асса!..

Цыганок несся за подполковником волчком, будто спутник вокруг Земли.

— Асса, асса, асса!..

Усталый, со взмокшими волосами, Бородин поднял руки:

— Сдаюсь, хватит! Уморили вы меня.

«Черт-те чтоI — подумал Малко. — Такой серьезный, а в пляс идет».

— Елена Васильевна! — крикнул сержант с шапкой бронзовых волос. — Давайте песню разучивать! Нашу, о ракетчиках. Виктор, ноты знаешь?

— Они не для баяна, — сказал Виктор, глядя на свои уставшие пальцы.

— Дайте ему отдохнуть. — пожалел Цыганок, — он же вкалывает семь дней в неделю: шесть дней в классах да в парке, в воскресенье — тут, в кафе.

— Будем слова разучивать. — сказала Елена. — Слушайте внимательно, я прочитаю весь текст, потом споем без аккомпанемента...

Бородин вышел на веранду. Елена читала, он курил и слушал. Подошел Малко. Открыл портсигар:

— Разрешите курить?

— «Планета, планета, ты нам дорога!» — вслед за Еленой вслух повторил Бородин. — Помните, как мы перевооружались? Да, вас тогда не было. — Он помолчал. — Первыми перевооружились. И теперь первыми осваиваем новую технику... «Планета, планета, ты нам дорога!» Хорошие слова!

— Виктор, ты не стараешься. Приедет папахен, он тебе лампасы покажет, — шутили солдаты.

— Я его не боюсь...

— Значит, нашей части повезло: смелого человека Москва прислала, — захохотал Цыганок.

— Тише, ребята. — Это голос Елены. — Теперь все вместе еще разок. Начали...

Малко покачал головой.

— Не нравится? — спросил Бородин.

— Я не о песне, товарищ подполковник. Думаю о новых системах. Поднажмем, мобилизуем народ... освоим и эти эрпурсы. — Он начал говорить, что может сделать партийная организация, чтобы взбудоражить народ, призвать, пересмотреть социалистические обязательства. — Не вообще соревноваться, а применительно к новым задачам, конкретно...

Бородин отметил про себя: «Да ты, брат, дельные слова говоришь! Не зря избран в партийное бюро».

— Партийное собрание надо готовить. Хорошенько продумать повестку дня. — сказал замполит и, видя, что Малко ожидает разрешения закурить, добавил: — Кури... Вот приедет командир, посовещаемся и проведем. Так, что ли?

— Только так, товарищ подполковник!

Вечером Малко заглянул в штаб. Комнаты были пусты. Вышел на улицу. Возле ворот стоял часовой. Тишина. Хотелось действовать. Шутка ли! Получены такие грозные ракетные установки! Тут есть где развернуться. «Людей, людей надо поднимать и тормошить», — шептал он, довольный и тем, что квартиру получил, и тем, что скоро приедет Аннета, и тем, наконец, что поговорил с замполитом. Бородин ему нравился. Малко никогда не видел замполита одного, всегда вокруг подполковника то солдаты, то офицеры...

Навстречу — Виктор Гросулов.

— Куда идете?

— В кафе, товарищ старший лейтенант, газеты да журналы положить на место. Моя очередь убирать помещение...

Виктор работал молча. Малко курил в дверях, прислонившись спиной к косяку.

— Как будем служить? — вдруг спросил Малко у солдата. — Как все или как сын генерала?

Виктор разогнулся, потрогал клавиши баяна, пожал плечами.

— Он как у вас, строгий?.. Вы уж меня извините за откровенность, слышал я, будто бы генерал не очень-то поддерживает всякие почины. Делай так, как предусмотрено инструкцией и уставом, и в сторону даже на вершок не кидайся. Такой он, да?

— Обыкновенный, как все командиры. — Виктор закрыл книжный шкаф, попросил разрешения идти в казарму.

Они вышли вместе. На улице совсем потемнело. Здешнее небо казалось низким, а звезды крупными.

— Значит, любите баян? — спросил Малко, щелкая портсигаром. — Хотите, я вам покажу настоящего баяниста. Артист! Вот уж играет!

— Хорошо бы послушать...

— Не сейчас, потом покажу. А служить вам надо хорошо. Присматривайтесь к ефрейтору Цыганку, отличный оператор. Присматривайтесь, чтобы не краснеть перед генералом ни вам, ни мне.

— Понятно, товарищ старший лейтенант.

Малко свернул к воротам. И уже из темноты крикнул:

— Рикимендую постоянно держать в тумбочке учебник математики. — Слово «рекомендую» Малко выговаривал с трудом, искажая его.

— «Рикимендую», — повторил солдат с грустинкой и открыл плечом дверь казармы.

II

«Пахнет потом и еще чем-то — похоже, карболкой. Только что прозвучал сигнал отбоя. Казарма погрузилась в царство тишины. Но я знаю: многие солдаты не спят. Я засыпаю не сразу, в мыслях еще долго перебираю то прошлое, то настоящее. Я думаю. Говорят, так случается почти со всеми в начале службы, потом, когда солдаты врастают в армейскую жизнь, они засыпают тотчас же, едва коснувшись подушки.

Вспомнился кружок молодых философов. Да, да — философов! Он состоял из учеников девятых и десятых классов, и только из мальчиков. Девчонок, как «взбалмошных и не способных к политическому мышлению существ», устным договором и близко не допускали. Мы искали у философов всех времен мысль, которая могла бы поразить человеческую глупость. Мы нашли около двух тысяч великолепных изречений о человеческой глупости. Нам казалось, если эти высказывания спрессовать, отжать слабое, мы получим ту мысль, которая необходима для уничтожения бешеного, угрожающего народам бомбой. Были почти у цели, как вдруг десятиклассник Андрей Соловейко, придя на чердак (здесь находилась наша штаб-квартира). разочарованно произнес:

— Мы опоздали. Американцы высадились в Южном Вьетнаме. Они уже разбойничают там.

Да, мы опоздали: по нашему мнению, та мысль, которую мы хотели найти, могла поражать человеческую глупость лишь в мирное время, а когда гремят пушки, эта мысль превращается в озябшую дворнягу, которую каждый может пнуть, но не каждый предложит ей пристанище.

После выпускного вечера Андрей Соловейко уехал на Дальний Восток к своему папаше — адмиралу. Я начал мытариться с музыкальным училищем и провалился на экзаменах. Потом втайне от отца решил поступить баянистом в профессиональный ансамбль. «Дитё, — сказали мне в ансамбле, — у вас есть диплом?.. Видите, у вас нет диплома. Инструментом владеете хорошо, но нам нужен диплом. Попробуйте приобрести эту нужную нам бумагу». Я спросил: где ее приобрести? Очень нежненький, пухленький, с серыми глазами тип корректно развел руками: «До свидания, дитё».

Соловейко примчался в августе. Он срочно позвал нас на чердак.

— Философы, я поступаю в Высшее военно-морское училище. Советую и тебе, Гросулов, идти по стопам отца.

Перешедший в десятый класс Ваня Оглоблин, саженного роста, с головою размером с тыкву, помахал исписанными листами:

— Вот та мысль, которую искали. Разрешите?

— Читай, — сказал Соловейко и предупредил, чтобы все молчали, пока Ваня не закончит чтение. Оглоблин выбросил вперед руку:

— Господин президент! Мы повелеваем вам вообразить себя и свой народ в тридцатом столетии нашей эры... Теперь ответьте на вопрос: где вы сейчас находитесь, господин президент?

«В Белом доме», — подумал я и удивился, что Ваня отгадал мои мысли.

— Господин президент, это, по меньшей мере, не скромно. Вспомните историю взлета и падения некогда могущественных государств. И США некогда были могущественными. Помните, конечно... И помните то время, когда вы, человек, обладавший огромной властью, подвели свою страну к огромному крутому откосу и толкнули вниз. Не помните? Как жаль, что все безумцы забывают о катастрофах. А народы мира помнят... Корея... Вьетнам. Пятьсот тысяч солдат послали вы в ту страну убивать и жечь. Жечь и убивать только за то, что вьетнамцы хотели жить по-своему, а не по-американски. На океанские рейды стали ваши боевые корабли, атомные и неатомные. Вы им приказали угрожать всем, кто поднимет голос протеста...

Именно тогда родился лозунг: «Американцы, убирайтесь вон!» Его повторяли повсюду, где только появлялись ваши уполномоченные агитаторы и солдаты.

Люди проклинали целый народ, целую нацию. Такого еще не знала история человечества! Ненавидели и проклинали целую страну! А вам было... все божья роса, будто бы и не замечали этого, все ближе и ближе к крутому откосу толкали свою страну. В истории точно указывается, что такое эскалация войны и к чему она приводит...

Простите, мы назвали вас президентом. Ошибка. Вы давно уже не президент. Вы сейчас, то есть в тридцатом столетии, простой жилец некогда могущественной, но теперь живущей на экономических подачках страны. (Не вы впервые полетели вверх тормашками, еще задолго до тех ваших Соединенных Штатов имелись «всесильные и всемогущественные империи», жадные до чужих земель. Что с ними ныне, в истории тоже записано. Не читали? Почитайте.)

Говорят, в ваш древний Белый дом попала бомба. Мы возмущены. Да и не только мы, народы многих стран проклинают разбойников страны Риканцеамер, второй год терзающих свободолюбивый американский народ. Риканцеамерские агрессоры ныне действуют так же, как действовали их далекие предшественники из Соединенных Штатов в шестидесятых годах двадцатого столетия. Они бомбят ваши ирригационные системы, школы, больницы, предприятия. Население, целые области штатов вынуждены ныне покинуть дома и укрываться в сырых и темных подземных пещерах.

Говорят, что у вас там произошла стычка между двумя группами населения — черно-красными и бело-розовыми. Черно-красных поддерживает почти весь народ. И это очень не нравится риканцеамерам, точно так, как некогда не нравилось вам, что вьетконговцев поддерживало большинство населения Южного Вьетнама.

Сейчас вы говорите: это несправедливо!

Совершенно верно, несправедливо. Так говорили и вам, помните, в шестидесятые годы двадцатого столетия? В ответ вы поливали вьетнамскую землю напалмом и не думали тогда, что война может прийти и в ваш дом.

Она пришла, вернее, вы вкупе с тогдашними вашими золотосумами привели ее.

Мы слышали: когда наступают сумерки и в вашем небе рокочут вражеские самолеты: «везу-везу, везу-везу», вы, мистер, небритый и полуголодный, бегаете от дома к дому с листком в руках, собираете подписи под протестом. Нужное это дело, очень нужное! И еще слышали мы: будто вы обратились в Организацию Объединенных Наций с жалобой на Риканцеамер, в которой протестуете против применения агрессорами отравляющих веществ. Жалобу приняли, но поручили расследовать это дело сторонникам Риканцеамера. Бедный мистер, вы же по личному опыту знаете, чем кончится работа такой комиссии.

У берегов ваших стоят черные глыбы риканцеамерских авианосцев и ракетных кораблей. С их палуб и площадок взлетает смерть. Варвары не очень-то разбираются, где черно-красные, а где бело-розовые, уничтожают всех без разбору. Особенно свирепствует агрессор в районах, где ему оказывают организованное вооруженное сопротивление, не щадя ни детей, ни женщин, ни стариков.

У кого-то учились эти разбойники из Риканцеамера. Вы-то, мистер, знаете, кого повторяют нынешние «защитники демократии».

Дошли до нас слухи, что будто вы предложили черно-красным и бело-розовым детально изучить вьетнамскую историю шестидесятых годов двадцатого столетия и даже согласились отправиться в Риканцеамер, чтобы сказать агрессорам, чем в конце концов кончится их бесчеловечная попытка навязать вашим согражданам свой образ жизни. Так и скажете им: в свое время пробовал, ничего не получилось, вышло — хуже и не придумаешь — вроде самоубийства.

Верно, похоже на то. И еще сегодня, когда ваши сограждане переживают трагедию, когда жестокость Риканцеамера вызвала повсеместный протест и возмущение у народов мира, школьники и студенты, изучая историю, читают: «Неслыханные злодеяния американцев на вьетнамской земле. Янки, убирайтесь домой!»

Понимаете, по «ошибке» еще выкрикивают эти слова.

Жестокость, оказывается, не забывается. Во-он когда царь Ирод уничтожал младенцев, с тех пор тоже прошли века, а и сейчас вспоминают царя-то.

— Проклятые ироды!

Слышите, мистер?

Вот и приходится многим и ныне вместо того, чтобы направлять свой гнев в адрес распоясавшихся риканцеамер, по «ошибке» провозглашать:

— Американцы, убирайтесь домой, вон из нашей страны!

Жаль, но что поделаешь: что написано пером — не вырубишь топором».

...Ваня Оглоблин свернул листки, молча сунул их в карман, его огромная голова склонилась на грудь, он смотрел на нас исподлобья и ждал, что мы скажем, ждал несколько минут. Не знаю, что думали остальные, но мне казалось: Ваня нашел ту мысль, которую мы искали, перечитав множество книг, и новых, вышедших сравнительно недавно, и старых, взятых напрокат у букинистов. В моем воображении рисовалась картина, как Ванино сочинение, попав в газету, пересечет океан и окажется в руках президента. Я даже вообразил испуг этого человека и вскрикнул:

— Ваня, преступник сражен!

Андрей Соловейко сказал:

— Сильно написано, только не напечатают...

— Почему? — спросил я.

Соловейко подал мне баян.

— Старик, — сказал он, — исполни «Ходили мы походами...».

Баян вздохнул в моих руках легко, будто живой.

Соловейко вполголоса запел:

Ходили мы походами

В далекие моря.

У берега французского

Бросали якоря.

Играя, я думал: «Почему не напечатают?.. Ведь может так случиться, что и над Америкой разразится гроза. Ваня прав».

— Напечатают! — крикнул я.

— Пошли в редакцию, — подхватил Оглоблин.

— Вот принесли, — сказали мы в коридоре первому попавшемуся сотруднику газеты.

Сотрудник оказался ведущим фельетонистом. Одна нога у него была выкручена пяткой вперед. Опираясь на костыль, он открыл дверь, пригласил в кабинет. Прочитал Ванино сочинение и почему-то посмотрел на свою покалеченную ногу, потом сказал:

— Устами младенца глаголет истина. — И, сощурив глаза, продолжал: — Эко, на кого замахнулись! На самого президента. Нет, не пойдет. Не пойдет, ребятушки... Кто знает, кем он, этот президент, станет завтра, вдруг займет правильную линию.

— Этот? — сказал Оглоблин. — Вряд ли...

— Политика — вещь тонкая, — словно бы не слушая Ваню, продолжал фельетонист. — Высмеяли бы министра, что ли, а то сразу президента.

— Президентов не критикуете? — робко спросил Андрей Соловейко.

Фельетонист промолчал.

Ваня Оглоблин взял рукопись.

— А мы-то думали... — сказал он и, не закончив фразы, направился к двери.

На улице я сказал:

— Меня завтра в военкомат вызывают, вот вам и мысль.

— Порядок, философы становятся солдатами, — весело произнес Соловейко. — Давай, Виктор, «Ходили мы походами...».

Ваня Оглоблин ругнул фельетониста:

— Черт кривоногий, еще в редакции работает.

Соловейко вдруг так высоко хватил, что к нам подбежал милиционер. Андрей сказал ему:

— Мы уходим в армию. — И, показав милиционеру мой вызов в райвоенкомат, залился еще громче:

Помним наши рощи золотые.

Помним степи, горы, берега...

Милый край. Советская Россия,

Ты морскому сердцу дорога!

Страж порядка лишь махнул рукой, мол, ничего, хорошие ребята, пусть веселятся.

...У моей койки остановился дневальный. Отвернул край одеяла.

— Гросулов, спать, — прошептал и удалился на свое место».

III

В штаб округа можно попасть напрямик, пешочком, через территорию воинской части, расположенной в сосновой роще. Генерал Гросулов предпочитал именно этот путь, а не на служебной машине в объезд новостроек, как это приходилось делать иногда. Вышел из дому, не посмотрев на часы. Когда оказался на узенькой лесной тропинке, скорее по привычке, чем по необходимости, проверил время и остановился: было так рано, хоть возвращайся домой. Но опасался разбудить жену, которая, по-видимому, сразу напомнит ему о вчерашнем разговоре: она просит свозить ее в Нагорное, к Витяшке, посмотреть, каков сын в солдатской форме. «Пусть служит самостоятельно, без родительского догляда. Вези ее в полк! Нет, Любаша, не таков генерал Гросулов, чтобы нежностями портить солдата. Придумает же!» Он постоял с минуту в раздумье и решил потихоньку идти в штаб.

Тропка изгибалась то вправо, то влево. Крепчал гомон птиц. И мысли текли, как эта тропинка, об одном, о другом. Кто знал, что вот так повернется служба: возвратился в тот же округ, откуда попросили в свое время. Еще до сих пор таится убеждение, что его не просто отстранили тогда от должности начальника штаба артиллерии, а изгнали как человека лишнего, да к тому же вредного... Потом, работая в Главном штабе ракетных войск, он пытался понять, действительно ли он лишний в армии. О, это были мучительные дни!.. Его непрерывно тянуло в войска. Возвратившись из очередной инспекторской поездки, он тут же просил, чтобы его вновь послали в командировку, и наконец в управлении поняли: если генерала Гросулова подержать в Москве еще полгода, он пропадет как строевой офицер, задохнется без войсковой атмосферы.

У кого-то дрогнула душа. Гросулов и до сих пор не знает, кто первым предложил его кандидатуру на эту должность. Немного растерялся, когда узнал от главкома, что перед тем, как состояться приказу о его новом назначении, с ним будет беседовать министр обороны.

«Беседовать? Что значит — беседовать?» По его мнению, беседы могут вести на посиделках люди, которым делать нечего, и, чтобы убить время, они беседуют, на равных началах излагают друг другу «мыслишки-страстишки». А какая может быть беседа между министром и генерал-майором! Ему показалось это несерьезным, и даже авторитет министра вроде пошатнулся в его глазах...

Он вошел к министру вместе с главкомом маршалом Талубаевым точно в назначенное время. Министр поднялся, вышел из-за стола и просто, как будто не было между ними громадного служебного различия, подал руку ему и маршалу. Он точно помнит, как потом министр показал на кресло и, включив настольный вентилятор, сел рядом с ним. Когда отвечал на вопросы министра, каждый раз вскакивал и садился только тогда, когда тот говорил: «Садитесь». Потом он подумал, что министру уже надоело после каждого ответа говорить «садитесь». и после очередного ответа он не сел, а продолжал стоять, напрягаясь, чтобы не пошатнуться. И хотя все это было привычным, обыкновенным, но все же тогда почувствовал усталость. На мгновение даже показалось, пошатнулся: лицо покрылось потом, который, стекая по щекам, попадал в уголки рта. Он шевелил губами, украдкой стараясь сдуть пот. Видимо, это было смешно, и министр тактично отвернулся к окну. А он в это время вытер платком лицо. Потом министр сказал: «Говорят, у вас большое желание поехать в войска?.. Что ж, это можно сделать. Прочитал я ваши инспекторские записки, акты. Толковые!» Министр говорил приятные слова, но ему не терпелось скорее выйти из кабинета, и когда вышел, то еле дотащился до курительной комнаты: до того расслаб, что сразу не смог набить трубку табаком.

Птичий гомон утих. Взошло солнце. И вдруг за деревьями, где располагалось караульное помещение, ему почудился голос: «Антабка на горизонте». И снова тишина, сонная, непробудная. Лицо Гросулова почернело, гулко забилось сердце. «Послышалось или действительно кто-то крикнул?» Он не хотел слышать этих слов, не хотел потому, что выбросил прошлое из памяти. «Выбросил! Слышите? Навсегда!» И понял, что это ему показалось: как раз сейчас он думал о том, что раньше «тузики» так предупреждали о его появлении, стараясь избежать встречи с ним. «Учти, Петр Михайлович, чтоб впредь не слышать».

Он пришел в штаб, как всегда, раньше всех и сразу начал просматривать служебные документы, которые не успел изучить вчера. Документов было много, но лишь один заставил его по-настоящему задуматься. Это была изложенная в письменной форме просьба Громова: возвращаясь с московских сборов, он сутки провел в штабе округа. Учебные планы они утрясли быстро. Петру Михайловичу очень понравился подход Громова к освоению РПУ-2 в сжатые сроки, и он тогда предложил:

«Послушайте, Сергей Петрович, хотите работать в моем штабе? Должность полковничья. Чувствую, из вас получится отменный штабист! Хотите?» Вместо ответа Громов вытащил из папки вот эту записку. Полагал, что разговор будет коротким, но он затянулся, и Громов опоздал на единственный поезд, который следовал в Нагорное. Отъезд нельзя было отложить. Гросулов вынужден был обратиться за помощью на аэродром, просить гражданское начальство перебросить подполковника в Нагорное.

Все обошлось хорошо. Громов вылетел и теперь, вероятно, давно уже на месте.

Подполковник Громов просил в отдельных случаях временно разрешать наиболее грамотным и подготовленным сержантам и рядовым замещать офицеров. Свою просьбу он обосновал тем, что в части некем подменять офицеров, уходящих в отпуск и освобожденных по болезни. Громов назвал это «вопросом, требующим срочного решения». Гросулов понимал тревогу командира полка и в то же время не мог сразу выдать «добро». «Дайте мне вжиться в свою должность, я же новый человек здесь!» Громов, чувствуя его колебания, нажимал: «Мы говорим о постоянной боевой готовности, а вот два офицера ушли в отпуск... Кто будет отвечать, если...» Он не договорил, но генерал и без того понимал, что может произойти, если пророкочет ракетный гром, а какого-то офицера не окажется на месте.

— Да, это «если» — серьезное дело, — вздохнул Гросулов. Он тут же решил позвонить Громову, сказать, пусть не торопятся с взаимозаменяемостью в расчетах, дело это хорошее, но сначала надо прочно оседлать новую технику.

По телефону доложил дежурный по части:

— Подполковник Громов еще не возвратился из Москвы.

Генерал положил трубку. Мелькнула тревожная мысль: «Не случилось ли что с самолетом?» Он быстро связался с аэродромом. Ему ответили, что самолет, на котором вчера вылетел подполковник, совершил в степи вынужденную посадку.

— А что с моим подполковником? — еще больше встревожился Гросулов.

— Пока ничего не известно.

— Я вас не понимаю, — загорячился Гросулов. — Поиск организовали? Высылаете вертолет? — Он резко положил трубку. — Черт знает что! Прошла целая ночь, а они только посылают!

Генерал торопливо набил табаком трубку. Некоторое время видел лишь струи дыма. Потом занавес раздвинулся, и он одним взглядом охватил весь кабинет, который почему-то показался чужим. Гросулов не удивился этому: действительно эту комнату, довольно просторную и светлую, он, командующий ракетными войсками и артиллерией, только-только обживал.

— В этой гражданской авиации, видимо, работают одни «тузики»! — крикнул он в гневе и снова позвонил в Нагорное.

IV

Душная степная ночь с низким, тяжелым небом. Громов шел навстречу полыхавшему зареву. Восток горел так ярко и так непривычно, что трудно было поверить, что все это наяву: громадные огненные полосы перечерчивали облака, глухая тишина, черные длинные тени, падающее от деревьев. Громов оглянулся, увидел свою распластанную тень. Сразу же за тенью начинался мрак, черный, как деготь. Громову показалось, что он сам светится и что стоит только присесть или лечь, как исчезнет светлый клинышек, в котором помещается его тень. Он присел, и действительно, мрак приблизился, клинышек уменьшился. «Вот как! — обрадовался он тому, что мрак отступает перед человеком. — Вот как!» — повторил Громов, торжествуя. Он выпрямился, сделал несколько шагов в темноту, светлый конус также подвинулся вперед. Захотелось крикнуть: «Гей-гей! Человек светится!», но в это время он увидел извилистую красную нитку, тянувшуюся кверху. Нитка вдруг взбухла, рассыпалась искорками. Он догадался: летчик дает ему сигнал ориентировки. По светящемуся компасу и часам Громов определил свое местонахождение в степи: до ближайшего населенного пункта не менее восьмидесяти километров.

Летчик очень извинялся, а Громов думал: «Хорошо, что не разбились, братец ты мой». Посадку ночью, без подсветки Громов воспринял как чудо летного мастерства, какое-то колдовство. В то время как пилот сокрушался, ругал себя за промашку, Громов восторгался им.

Было решено, что одному из них придется идти пешком, чтобы сообщить на аэродром о вынужденной посадке. Громов пошел сам, заявив летчику, что он в этом степном районе как бог во вселенной — все видит, все знает. Но сейчас, после четырехчасового пути, он начал сознавать, что зря хвалился: идти в темноте было трудно, досада за вынужденную посадку обострялась все сильнее и сильнее...

Пока он, сидя спиной к востоку, возился с компасом, часами и картой, из-за горы выползло солнце. Он увидел его в тот момент, когда оно уже оторвалось от земли и висело кровавым шаром над хребтом. Удивила дымчатая корона: в такое время утра Громову еще не приходилось видеть корону солнца. Край ореола упирался в желтые ленты, висевшие неподвижно во мглистом небе.

Над одиноко черневшей вдали лесной полосой кружилась стая встревоженных птиц, которые то прижимались к деревцам, то устремлялись ввысь. Птицы кричали пронзительно и тоскливо. Мелькнула догадка: «Похоже, что все это к жаре, к зною».

И действительно, едва Громов поднялся на ближайший пригорок, как ощутил сильный припек солнца, дышать стало трудно. Жиденькая тень, падающая от одинокой, с оголенным стволом сосны, поманила к себе. В тени он снял рубашку. Стало немного легче. Но вскоре почувствовал, как сильно печет раскаленная солнцем земля. Там, где кончался скат пригорка и начиналась широкая равнина, нижние слои воздуха вдруг начали пламенеть и струиться, потом вся окружающая даль заколыхалась и поплыла огненным разливом, замельтешили, заиграли в доселе невиданных струях только что дремавшие кусты, стога и курганы. Солнце стояло марно, без лучей и блеска, мглистые полосы мертвенно прилипли к небу, да и все оно, затуманенное и загрязненное, было мертво. О мареве Громов слышал, еще будучи подростком, от знакомых пастухов, но не верил, что при этом возможны всякие видения. Ему хотелось пить, и он невольно начал оглядывать местность в надежде увидеть ручеек или колодец...

Струи воздуха уже пламенели, они были необыкновенно прозрачными, напоминали зеркальную поверхность, которая дрожа простиралась на далекие километры... Перед его взором возникло озерцо, окантованное густой зеленью. Громов несказанно обрадовался, ускорил шаг. Снял флягу и на ходу начал отвинчивать колпачок: он знал, что в здешних местах имеются озера. Ему даже почудился запах воды. Но в то время, как он уже предвкушал во рту леденящую прохладу воды, озерцо вдруг исчезло, потом снова появилось, теперь дальше, словно шло от него вперед. Буйная зелень берегов просматривалась до того отчетливо, что Громов видел, как колышутся отдельные стебельки камыша.

Жажда подталкивала вперед... Чудо вновь совершилось: озерцо исчезло, вместо водяной глади, чуть-чуть покрытой рябью, перед ним вырос курган, на маковке которого неподвижно, иссушенный горячими ветрами, торчал одинокий кустик не то дикого терна, не то репейника.

Наконец Громов понял, что нет смысла бежать вслед за непрерывно удаляющимся озером и что теперь надо экономить силы. Как только он это осознал, сразу почувствовал слабость, захотелось лечь на землю и лежать, лежать... Но он пересилил это желание и вскоре вышел на старую полевую дорогу, по которой давно не ездили, и она местами поросла травой.

Он пошел по ней, то и дело останавливаясь и пытаясь найти следы колес. И когда находил нечто похожее на их отпечатки, почему-то вспоминал летчика, оставшегося в степи под палящими лучами, жалел его и приговаривал:

— Ты, брат, потерпи, потерпи.

Дорога то исчезала, то вновь появлялась, куда-то вела и вела. Он надеялся, что она в конце концов приведет к тому месту, где исчезнут миражи — убегающее озеро, обыкновенный бурьян не покажется лесом (и такое перед ним возникало!), где будет все-таки что-то земное, настоящее.

— Ты, брат, потерпи, потерпи, — шептал Громов сухими губами, — потерпи, теперь уже скоро.

Земля дыбилась, будто все время он поднимался в гору, крутую, почти отвесную.

V

Как-то зимой — Бородин тогда еще не был заместителем командира части, а командовал батареей «соток» — отдыхал он в ялтинском санатории. Там услышал от молодого лейтенанта, соседа по комнате, передаваемые из уст в уста бог знает кем сочиненные стихи:

Июнь месяц — жара палит.

В отпуск едет замполит!

За окном термометр показывал плюс сорок два, на часах же, висевших напротив стола, было только восемь утра. Чувствуя, как с каждой минутой усиливается жара, Бородин перефразировал стихи:

— Это верно, жара палит, но не едет в отпуск замполит... Собственно, не пускают... Бедненького, женатого замполита не пускают.

С тех пор как Бородин женился на Елене Крабовой, нравится ему произносить слово «женатый». Брак оформили в конце зимы. Стояла паршивая погода: то дождь, то снег. Предложили ехать в отпуск: «Поезжай, может так случиться, что в этом году вообще не получишь отпуска». Видимо, знали о скором переходе на новую технику. Он не хотел ехать, но Елена настояла. Не отдыхал, а скучал без нее. На десять дней раньше прикатил. И тут закружилось, завертелось с новыми эрпурсами. Громова сразу отозвали на московские сборы. Новый начальник штаба немного растерялся, приходится решать вопросы и за командира части, да и майору Савчуку помогать: как секретарь партийного бюро он пока еще не могуч, опыта не хватает, хотя строевиком был добрым... Теперь приходится до полуночи задерживаться на службе. Хорошо, что дома некому выговора давать за позднее возвращение. В прошлое воскресенье Елена сказала: «Степа, он стучится, мне пора к маме». На вокзале, когда провожал на Украину ее и Павлика, сильно засосало под ложечкой. И сейчас тоже — при слове «женатый».

Вчера из штаба округа позвонил Громов: «Прибыл из Москвы, через час буду в Нагорном». Бородин обрадовался. Но прошла ночь, а он не появился. Несмотря на выходной день. Бородин прибежал в штаб: не сидеть же дома, когда неизвестно, что случилось с командиром!

Он потянулся к телефону, намереваясь позвонить в округ, но не успел взять трубку, аппарат резко затрещал. Звонила Наташа, жена Громова. Он не сразу ответил. И Наташа, услышав в трубке голос Бородина, растерялась, хотела было положить трубку, но другого телефона в штабе она не знала. Не знал, как поступить, и Бородин. Потом она спросила: «Кто у телефона?» Надо было отвечать, тем более что полагал: возможно, она знает, где Громов.

— Кто вам нужен? — спросил Бородин чужим голосом, чтобы она его не узнала.

— Мне нужен Громов...

Он обрадовался: она его не узнала — и коротко бросил:

— Командир еще не прибыл.

Послышались короткие гудки, но он еще стоял с зажатой в руке трубкой. «Что ж я так... с ней?» Ему стало жаль ее, жаль до душевной боли, и он хотел было позвонить на квартиру, но вошел дежурный по штабу лейтенант Узлов.

— Товарищ подполковник, — обратился он к Бородину. — Только что звонили с аэродрома: самолет, на котором летел подполковник Громов, пропал без вести.

— Что такое? — Мысли Бородина еще были заняты Наташей, и он не сразу понял Узлова. — Что такое? Что вы сказали?

— Самолет, на котором летел наш командир, пропал без вести.

Теперь Бородин понял Узлова.

— Почему пропал? — спросил он, но тут же спохватился, что говорит глупость, поправился: — Кто это вам сказал?

— Дежурный по перелетам.

— Что он еще говорил?

— Организован поиск самолетами.

— Понятно. Идите.

Узлов не ушел. Он глухо бросил:

— В степи разве с самолета человека можно обнаружить?

— Что вы предлагаете?

Бородин на миг представил себе картину поиска: степь, степь, неоглядная ширь, залитая нестерпимо горячими лучами здешнего солнца, а дальше, туда, к границе, — горы, — горы...

Его охватил страх: вдруг он останется без Громова. Ему всегда казалось: не будь рядом Громова, он не смог бы сделать ни одного толкового шага... Мысли вновь вернулись к Наташе. Почему-то чувство было такое, что сейчас откроется дверь и перед ним появится она, та самая Наташа, которая когда-то чуть не стала его женой. Он посмотрел в окно и увидел Наташу. Она стояла на самом солнцепеке, там, где тропинка, ведущая к штабу, взбегает на пригорок. Увидел Наташу и Узлов.

— Позвать сюда? — спросил Дмитрий.

— Что вы ей скажете? — возразил Бородин, отойдя от окна в глубь комнаты. — Она ведь догадается, в чем дело...

— Это точно. — согласился Узлов. — Женщины — народ догадливый. Старшина Рыбалко говорит, что его Устинья в день зарплаты на расстоянии читает мысли: билеты покупает в кино, чтобы старшина не шел в «Голубой Дунай». Иногда ему так хочется посидеть за столиком, поговорить с другом, а она ему билеты в кино...

— Какой «Голубой Дунай»? — досадливо скривился Бородин, недовольный неуместной шуткой лейтенанта.

— А тот гадючник, помните, у дороги, напротив вокзала, ларечек такой был? Сейчас его расширили, покрасили и вывеску повесили: кафе «Голубой Дунай». Баяниста безногого где-то нашли, с утра до ночи «Амурские волны» играет. Прямо скажу: отличный баянист! Нам бы такого в офицерский клуб...

Бородин не слушал Узлова: он вновь подошел к окну. Наташа сделала несколько шагов по направлению к штабу, потом остановилась и, резко повернувшись, пошла в обратном направлении. Бородин хотел было выскочить из кабинета, догнать и успокоить ее, но в этот миг опять затрещал телефон. Степан сразу узнал голос генерала Гросулова.

— Да, да. Понятно, товарищ генерал. Слушаюсь! — Положил трубку, нащупал рукой вмонтированный в стол сигнал срочного сбора, нажал на кнопку и опять увидел Наташу, которая теперь шла к штабу, шла уверенно, без колебаний...

VI

Маленькая Руфочка, в пестреньком платьице, хохоча и хлопая в ладошки, гонялась за папой. Малко бегал из угла в угол, притопывая новыми ботинками, и тоже смеялся. Комната была еще пуста и оттого казалась всем — и Руфочке, и Малко, и Аннете — большой и просторной. И хорошо, что в ней два окна, хорошо, что она квадратная, — легко расставить мебель. Аннета быстро определила, где будут стоять Руфочкина кроватка, диван, стол, шкаф для одежды и трельяж, которых еще нет, но они непременно приобретут — главное, есть квартира.

Аннета присела на огромный кожаный чемодан, скрестив на высокой груди красивые руки. Она с дочуркой только что приехала из Москвы. Она могла бы и раньше приехать, но Мишель не разрешал этого делать до получения квартиры.

Руфочка наконец настигла отца, и он подхватил ее на руки, целуя и приговаривая:

— Ну вот видишь, видишь, какой твой папа герой! Теперь мы вместе, видишь!

Он открыл окно, крикнул на улицу:

— Волошин, можешь ехать! Передай замполиту: все в порядке, семью встретил.

Через час к трехэтажному дому подъехала грузовая машина. Высокий сержант, с веснушками на лице, серыми спокойными глазами, вышел из кабины. Задрав голову, крикнул в открытое окно:

— Товарищ старший лейтенант! Разрешите доложить? Мебель привезли.

— Вносите! — отозвался Малко и, чмокнув Анкету в пахнущую духами щеку, скатился по крутой лестнице во двор.

Солдаты быстро разгрузили мебель, внесли в комнату, по указанию Малко расставили ее по местам. Медноволосый сержант, у которого оказалась поразившая Аннету своей необычностью фамилия — Добрыйдень, козырнул Малко:

— Разрешите ехать, товарищ старший лейтенант?

— Езжайте, ребята, — сказал Малко.

Ребята, бросая вкрадчивые взгляды на Аннету, подталкивая друг друга в спины, стайкой скрылись за дверью. Руфочка бросилась к окошку, чтобы еще раз посмотреть на солдат, но подоконник оказался для нее слишком высоким, и она, ничего не увидев, помахала им ручкой.

Малко опустился на стул и, запрокинув голову, сказал:

— Видишь, видишь, как все хорошо.

Теперь это «видишь» относилось уже не к Руфочке, а к жене, и Аннета сразу его поняла. Ей было приятно, что так все получилось: на вокзале Мишель встретил на машине, не успели распаковать дорожные вещи, как прислали мебель. Конечно, мебель грубоватая, но со временем они купят более современную, по своему вкусу, а сейчас и эта сойдет. Аннета достала из сумочки сигареты и, закурив, сказала:

— Я довольна. Чувствую, что ты действительно здесь на хорошем счету...

— Разреши доложить, мой генерал! — вскочил Малко, вытягиваясь перед женой. — Командир ракетной установки, член партийного бюро, шеф сына генерала Гросулова рядового Виктора Петровича Гросулова, солдата трудновоспитуемого. Но мы с ним поладим. — Он говорил долго о каких-то общественных поручениях, о каком-то инженере-очкарике Шахове, который страшно не нравится ему, о лейтенанте Узлове, которого он обязан «заткнуть за пояс».

Она слушала с улыбкой, знала, что он что-то преувеличивает, сочиняет, но все это делает для нее, для своей Аннеты. Он понял ее мысль: смеясь, обнял жадно и крепко.

— Все это пустяки... Я рад, что ты со мной, дорогая!

И потом уже, когда Руфочка уснула и они сидели в кухне, вспоминая московских друзей, спрашивал:

— Ты довольна, что приехала? Довольна?

В подтверждение она кивала головой и, в свою очередь, спрашивала:

— А ты нуждался во мне?

— Конечно, — спешил он с ответом. — Служба трудная, работы много. А ты так хорошо можешь править мои конспекты. — Он засмеялся и погодя продолжал: — Политические занятия с солдатами — клади конспект на стол, командирская учеба — имей конспект, боевая подготовка со взводом — опять же конспект, вечерний технический университет — с пустыми руками не придешь. Видишь, сколько их! Иной писатель за всю свою жизнь столько бумаги не испишет. Конспект для меня, сама знаешь, — тяжелый труд. Я же пять минут на месте не могу сидеть, приходится на ходу конспектировать... Но теперь полегче будет, мой генерал приехал, помощник мой приехал, — подчеркнул он, пристально глядя в ее большие темные глаза. Разговаривая, Малко пытался найти перемены в лице Аннеты, — столько не виделись! — но она была по-прежнему молодой, почти юной, такой, какой он впервые увидел ее пять лет назад в Доме актера.

— Здесь не Москва, — вздыхая, сказал Малко. — Летом жара — суслики дохнут в поле, зимой сатанинский холод...

— Пугаешь? — прошептала она и, подумав, громче: — Для меня Москва — это ты, Мишель... Я договорилась с издательством, чтобы мне сюда высылали рукописи для иллюстрации. Рисовать и здесь можно. Не запугаешь!

Он отрицательно замотал головой:

— Не говори так, не говори... Я все сделал, чтобы к твоему приезду получить квартиру.

— Долго стоял на очереди?

— Смешно! Для таких, как я, Ванька-взводный, какая там очередь! Просто случай подвернулся, и я им воспользовался.

Она не стала расспрашивать, какой это случай и почему он, а не другой воспользовался им, лишь шутливо сказала:

— Благодарю за службу!

Он хотел было обнять ее, но в этот миг послышался сигнал сирены, протяжный и тревожный. Малко замер с протянутыми руками. Она смотрела на него непонимающим взглядом, еще готовая принять его объятия.

— Ты подожди меня, я сейчас... Я скоро! — крикнул он, захлопывая за собой дверь.

Она походила по комнате, приглядываясь к своему жилищу, достала из чемодана привезенную рукопись романа. Эту книгу о солдатах современной армии Аннета немного знала, но страшно боялась, что не справится с иллюстрациями, и все же очень хотелось попробовать. Она села на диван и вскоре полностью углубилась в чтение... Огонь и люди, выстрелы пушек и опять люди, грохот ракет и люди. «Почему они стреляют, ведь нет войны?»

И вновь читала, читала, стараясь понять героев книги.

VII

Вездеход уже полдня рыскал в степи. Прочесывали лощины, балки, поросшие густым кустарником. Солдаты изнывали от жары. Малко не подавал виду, что и ему тяжко от зноя, приказывал:

— Стоп машина! Сержант Добрыйдень, прочесать! — Вылезая из кабины, вытягивался во весь рост и видел, как удалялись солдаты, чтобы осмотреть местность.

— Что за порядок в этой гражданской авиации! — со злостью говорил Малко сидящему в кабине ефрейтору Цыганку. — Командира-ракетчика уронили в степи! Шутка ли! — возмущался он больше оттого, что вынужден был оставить Аннету одну в такой день. «Потерпи, потерпи, у нас не всегда так, бывает и свободное время».

Он бросил взгляд на Цыганка.

— Хорошо управляешь машиной. Моего бы генеральского сынка так подготовить, чтобы он был, как ты, и оператор и водитель.

— У нас во взводе, товарищ старший лейтенант, полная взаимозаменяемость.

— Молодец, лейтенант Узлов. Верную линию держит... Только он у вас прижимистый, действует по принципу: своя рубашка ближе к телу. Одна ласточка, товарищ Цыганок, не делает весны. Ваш взвод вырвался вперед, это правильно?

— А как же! С новой техникой мы уже на «ты», — похвалился Цыганок.

Малко выскочил из кабины, поднялся в кузов. В бинокль он увидел дальний пригорок, цепочку солдат, отличил сержанта Добрыйдень, фамилия которого всегда вызывала у него внутренний смех: «Добрыйдень... звучит как приветствие: Вася, добрый день».

Он снова сел к Цыганку в кабину:

— Как же! А вот так, высоты берут коллективом, равномерно. Мой взвод в смысле специалистов щербатый, как старый дед. — Он засмеялся, засмеялся и Цыганок. — Разве рядового Виктора Гросулова вы назовете настоящим оператором? Далеко ему до настоящего специалиста!

— Согласен, товарищ старший лейтенант...

— У меня такая идея, — помолчав, сказал Малко. — Надо хороших специалистов равномерно распределять по взводам, тогда не будет у нас отстающих подразделений, тогда пусковые установки освоим одновременно... Вот об этом думаю сказать на партийном собрании. — Малко наклонился к Цыганку: — Советуюсь с тобой как с передовиком учебы. Как моя идея, годится?

— Годится...

— А ты пошел бы ко мне во взвод?

— На место Виктора?

— Да... Заявление в партию когда подашь? Третий год служишь, вполне созрел.

— Я, в партию?! — удивился Цыганок.

— Твой портрет на Доске отличников, ты лучший оператор, что ж спрашивать! Седлать коня — и в путь-дорогу. Примем.

Малко опять поднялся в кузов. Цыганок посмотрел в зеркало: на щеке след ожога, темные быстрые глаза и упрямый, чуть скособоченный рот. Да, служит он последний год, осенью уедет в Одессу. Там Тоня, Рыжая Щучка, ждет, мастер по плаванию. Последний... Как-то и в голову не приходило, что достоин быть в партии. Действительно, за спасение колхозного стада от огня наградили часами, действительно, фотокарточка на Доске отличников части, действительно, освоил специальность механика-водителя (Пашка Волошин прицепился: «Давай да давай»). Но все это для него обычное: «Шло, вот и пришло, не просил же я часы». Оказывается, в партию созрел. Лейтенант Узлов этого не заметил. А вот этот, старший лейтенант с синими влажными глазами, очень стройненький, точь-в-точь как гвоздик, и подвижный как ртуть (даже сидя в кабине, он то и дело ерзает на сиденье), увидел в нем достойного для партии человека. «Вот вы какой, товарищ старший лейтенант, — подумал Цыганок. — Совсем неплохо появиться в Одессе коммунистом, сказать Тоне: я партийный, ты со мною не шути... Совсем неплохо».

— Ну как, пойдешь? — спросил Малко, открывая флягу с водой.

— В партию? — Цыганок увидел в зеркало, как вздернулась его голова, будто бы это не он сам, а кто-то другой, осанистый и сильный.

— Ко мне во взвод оператором?..

— A-а. Надо подумать, товарищ старший лейтенант. Отпустит ли сержант Добрыйдень...

— Приказ командира полка будет...

— Добрыйдень не согласится. И потом, если узнает лейтенант Узлов о моем согласии, он три шкуры с меня сдерет. Тогда голого вы меня сами не возьмете, товарищ старший лейтенант... Вот в партию я бы пошел, если вы серьезно говорите, что я достоин...

— И о партии, товарищ Цыганок, серьезно говорю. С этим ведь не шутят. — Малко открыл дверцу, поднес к глазам бинокль. — Соколики шарят, придется дальше ехать, заводи!

Выскочили на равнину. Дорога уперлась в посевы. Цыганок развернул вездеход и остановился. Подошли солдаты. Малко сказал:

— Сержант, полезай в кабину, я сам буду наблюдать. Механик-водитель, держать к пастбищам!

— Он думает принимать мена в партию, — работая рычагами, сказал Цыганок сержанту и покрутил выразительно рукой, — соображает, корректирует жизнь на ходу! Теперь я понимаю, почему сына генерала Гросулова определили в его взвод. — Цыганок скосил взгляд на сержанта, которого он частенько называл по имени: — Понял, Вася?

— Разве тебя поймешь. Костя? При чем тут сын? Компота не будет. — Добрыйдень имел привычку любое нарушение по службе называть компотом. — Сегодня к старшему лейтенанту приехала жена. Едва зашла в комнату, и тут сигнал срочного сбора. Надо же такому случиться. Молодая жена, красивая, очень красивая и маленькая дочурка...

— Ты видел?

— Если бы не видел, не говорил. Теперь она сидит одна и ждет... Когда мы вернемся — неизвестно... Я ему говорю: товарищ старший лейтенант, почему вы не отпросились у замполита? Отпустил бы. Он отвечает: «По двум причинам: во-первых, члену партийного бюро неудобно отказываться, во-вторых, дело касается жизни командира. Поняли, говорит, товарищ Добрыйдень?».

Цыганок уловил в тоне сержанта нотки укора и вспылил.

— Да ты что, Вася! — крикнул он. — Товарищ Малко — золото! Он со штабной работы на взвод пошел! — И погодя немного начал сокрушаться о том, что всю жизнь его. Цыганка, понимают не так. Он стремится к лучшему, а получается «не кругло, наперекосяк». И рассказал случай, как подсунул ночью ребятам под одеяло обмундирование, чтобы оделись заранее, потому что знал: намечается тревога.

— Наш взвод раньше всех прибыл в артиллерийский парк. Потом сам же командир взвода лейтенант Узлов по загривку мне: нарушил внутренний распорядок.

Цыганок заметил глубокий овраг, рванул рычаг, дал левый поворот. Теперь вездеход пылил по дороге. Вести машину стало легче. И оттого, что было легко управлять, Цыганок пришел в ярость:

— Как дети, катаемся по полю! Ветерком обдувает. Разве это поиск!

Малко приказал остановить вездеход. Солдаты снова ушли осматривать местность, рассыпавшись в разные стороны. Ушел и сержант Добрыйдень. Цыганок опять остался вдвоем с Малко. Он проверил тормоза, измерил горючее: бензину было много. Но от этого Цыганку не стало легче: ему казалось, если он пойдет искать — обязательно обнаружит командира. Малко смотрел в бинокль, тревожился не меньше, чем Цыганок.

— Заводи машину! - крикнул Малко и вскочил в кабину. — Поехали! Увеличь скорость. Вот так и держи... Теперь вправо. Хорошо! Левый поворот. Отлично! Теперь к той высотке. Понимаешь, товарищ Цыганок, смотрю в бинокль, вижу: идет он. Протру глаза — нет, показалось. Понимаешь... всякие мысли приходят.

Вернулись на место, где высадили солдат. Малко вытер платком лицо, сказал:

— И все же будем искать, будем!

Подошел сержант со своей группой, сели в кузов. Снова вездеход тронулся: то в одном, то в другом месте степи вырастало хвостатое облако пыли. Вспыхнет и уляжется на разогретую землю.

Бинокль переходил из рук в руки. У Малко устали глаза, покраснели, и он уже не доверял своему зрению, сипло произносил:

— Вы сами, сами, у меня туман в глазах.

VIII

Михаил Сергеевич Водолазов настороженно следил за водителем: порой казалось, парень вот-вот рванет баранку и видавший виды «газик» перевернется на крутом повороте. Но Савушка, кряхтя и покусывая нижнюю губу, вел машину сносно. На минуту в душе Водолазова возникло теплое, щекочущее удовлетворение: не кто иной, а он сам обучил Савушку шоферскому делу. «Повозился, однако, не зря, водит машину». И невольно вспомнил доктора Дроздова Владимира Ивановича, который много труда вложил, чтобы вылечить Савушку. Дроздов уволился из армии, но остался жить в Нагорном, пишет научный труд о долгожителях.

Они ехали в дальнюю бригаду, на целинный участок; хотя эта земля уже распахивается и засевается не первый год, по старой привычке в колхозе ее зовут целиной. То были последние гектары посева, на других местах уже глянули из-под земли первые всходы, а некоторые колышутся на ветру, да только не радуют глаз...

— Марно сегодня, — вздохнул Савушка, — марно, товарищ полковник.

— Смотреть на дорогу, — предупредил Водолазов. К нему опять вернулась настороженность: дороги как таковой уже не было, под машину бросались лишь продолговатые плешинки, остатки прежней грунтовки. Савушка, словно почувствовав настроение Водолазова, сбавил скорость. Водолазов высунул голову, ожидая, когда машина поравняется с курганом, чтобы еще разок взглянуть на этот странный холм.

— Остановись, Савушка. — И сошел на горячую землю.

Курган был густо покрыт диким терном, кустами огнистого шиповника, серыми сухими будыльями.

Водолазов нашел стежку, ведущую на голую маковку, нырнул в заросли. Тропка, изгибаясь и протискиваясь сквозь сплетения колючих веток, вывела на вершину, откуда виднелась вся округа. Подъем Водолазову дался с трудом: с бровей, темных и густых, капал соленый и тепловатый, как парное молоко, пот, катился по бритым щекам, попадал в иссушенные зноем уголки рта. Он вытер клетчатым платком лицо и жадным взором окинул даль. Мглистое небо, дымчатая корона солнца, жаркого и круглого, заставили его вздрогнуть. Это были признаки надвигающейся беды — черной бури.

Хотя она, эта буря, судя по признакам, была еще далеко, может быть, в трехстах— четырехстах километрах. Водолазов в мыслях отчетливо представил, как упругий жаркий ветер где-то там, за сотни километров, налетел на иссушенные от бестравия земли, поднял в воздух тонны серой, сухой, как порох, пыли и несет сюда, на поля колхоза. Потом черные бури поразбойничают дня три-четыре и, обессилев, утихнут где-то. Небо вновь обретет свои краски, и, возможно, набегут облака, загрохочет гром, и, если дождь досыта напоит посевы, тогда к растениям вновь вернутся силы, а если влага не достигнет корней, осевшая пыль превратится в панцирь и жестоко, безжалостно погубит неокрепшие всходы хлебов...

Вернулся в машину, продолжая рассуждать: «Как же так? Это несправедливо, сколько сил затратили, а стихия одним разом все перечеркнет... И ничего тут не поделаешь. Стараемся, пашем по всем правилам агрономии, удобряем... Сколько труда, сколько сил... Неужели и впрямь человек бессилен что-либо сделать?»

Водолазов даже испугался такой мысли. Он оглянулся на Савушку: не подслушал ли тот; с ожесточением потер ладонью остриженные «под ежик» волосы: «Ну и ну, ну и полковник запаса, растерялся! А война, а те лавины танков, те густые цепи озверелого врага — разве они были слабее песчаных бурь?! Сколько раз костлявая бросалась на плечи, и казалось, нет спасения, еще мгновение, и ты окажешься в ее объятиях. Но ты не паниковал, не изгибался, побеждал. Войну одолели, батенька Михаил Сергеевич».

В воспоминаниях промелькнули огненные картины схваток. Он немного приободрился, похвалил Савушку: «Ничего, ничего, Савушка, крути баранку, крути, дышло в бок твоей болезни».

И, заметив, как водитель с завидной ловкостью переключил скорость, закричал:

— Ага! Молодец, так и управляй этой машиной. «Волгу» купим, тебя посажу за руль, катай предколхоза с ветерком, чтобы мозги проветривались враз.

Савушка сказал:

— Товарищ полковник, а зачем на курган взбирались?

— Полковник... Чего это ты меня так величаешь? Два года псгон не ношу, — с грустью заключил Водолазов: душа его еще была там, в армии, и сама часть рядом, да только не та уже — ракетная!

Савушка ответил:

— Для порядка, товарищ полковник, зову так. Мне нравятся военные.

— Для порядка?.. Ну что ж, для порядка можно... Курган, говоришь? Присматриваюсь к нему второй год. Что за оказия, Савушка, скажи мне: кругом трава выгорает, а на нем, на этом кургане, всегда зелено. Может быть, колдовство какое? — пошутил Водолазов.

— Папаня знает, — ответил Савушка.

Это удивило Водолазова. «Папаня знает... Едва ли он может знать причуды здешних мест. — про себя возразил Водолазов. — Летун известный, ему и дела нет до земли. Будет урожай или нет — его это не заботило. Урвать побольше, дать колхозу поменьше — это он умел, твой папаня», — продолжал злиться Водолазов, но брошенная Савушкой фраза притормаживала злость, и он наконец подумал: «А черт его поймет, этого Дмитрича... Возможно, и знает».

— Письма шлет?

— Папаня-то?

Водолазова взорвало:

— Да какой он тебе папаня? Гад он, кровопиец, обворовывал колхоз, получил по заслугам.

— Я его не оправдываю, товарищ полковник.

— Еще бы, эксплуатировал тебя, как батрака. Кулак, и только.

— Жадный он был. Для себя мог и на солончаках пшеницу во какую вырастить. Без него наш сад опаршивел, а мать — она ничего не знает. День и ночь в работе папаня-то был. Ни свет ни заря, а он уже кряхтит в саду или скотину холит...

— Жалко тебе его?

— Не-е-ет! Я ведь не об этом, товарищ полковник. Говорю: верблюд он в работе. Не смогли его приручить к нашей жизни, вот и пошел воровать да скопидомничать. А что касается писем, товарищ полковник, редко шлет. Последнее получили в конце апреля. У матери просил прощения. Писал: Дарьюшка, прости меня, матерого волка, прости. Бил я тебя от жадности да по причине своей темноты. В письме умолял, чтобы я не уходил из дому, просил смотреть за матерью. Она, писал, света божьего не видела. Владимира Ивановича Дроздова вспоминал. Говорит, он тебя, Савушка, на ноги поставил. Ты, говорит, не забывай носить ему яблок; денег, говорит, не бери, в дом жильцов не пускай, это, мол, не вашего ума дело. И про вас, товарищ полковник, вспомнил. Говорит, если этот отставной генерал еще мотается в колхозном «бобике», то передай ему, что Дмитрич тут находится при хорошем деле: лес валит и ему ставят высокие проценты, за которые платят деньги, больше, чем в колхозе «Социализм».

— Врет! — ревниво возразил Водолазов. — Тюрьма есть тюрьма, Савушка, и пусть он не загибает.

— А я верю. Папаня такой, что он и в тюрьме приладится, лишь бы не заковали в кандалы. Все может быть, — спокойно возразил Савушка.

Это очень задело Водолазова. Он умолк, нахохлился. Мысли опять унесли его к черным бурям. Про себя он начал ругать тех, кто живет там, откуда поднимается в воздух тяжелая пыль, ругать за то, что там не могут укрепить почву, что довели ее до такого расслабления, когда даже небольшие ветры способны поднять иссушенную зноем землю... Трава! Кто мог поднять руку на эту святыню земли российской? Не ты ли, матушка трава, извечно питаешь почву своими корнями, даешь силу ей, гасишь набеги ветров-разбойников, дышишь прохладой, ослабляя зной жаркого лета? Неужели там этого не понимают? «Там? Где это — там? — вдруг спросил себя. — А тут? В колхозе, где ты председательствуешь?.. Распахали выпасы... Где ты был, товарищ Водолазов, когда распахивали? A-а, это вначале сделал прежний председатель колхоза товарищ Околицын, Матвей Сидорович, который так ловко всучил тебе портфель председателя, ссылаясь на свой пожилой возраст, а теперь, как вьюн, извивается возле и приговаривает: «Ой, полковник, ты что делаешь, Вильямса отвергаешь, гоняешься за пустышами, не посылай трогать выпасы». Не послушался. Эх, Михаил Сергеевич!.. Что же это я громлю себя? Что-то сделал. Пруд соорудил, птицы домашней в достатке... Пруд... Мельчает он. В другом месте отыскать бы воду да послать ее на посевы. Ну что вы, горячие ветры? Что? Влага не от бога, прудовая влага. Как вы тут ни разбойничайте, а растения наши выстоят теперь... Вот бы так на самом деле!.. На кургане зеленеет трава. Фу-ты, проклятый курган, дался он мне! — Несколько минут он ни о чем не думал, потом опять: — Так что же, Михаил Сергеевич, кто на этот раз распахал выпасы? Ты, сукин сын, ты, а не Матвей Сидорович. Вот тебе и там! Еще годик-два, и дальний сосед к западу бросит тебе, товарищ Водолазов, в лицо: ты что? Сдурел, Михаил Сергеевич, головы на плечах не имеешь, почву калечишь?»

Машина шла плавно, без тряски. Водолазов оглянулся: они ехали по накатанной дороге. Впереди, на взгорье, чернела фигура человека.

Потом словно кто-то сломал фигуру, и она провалилась на обочину.

— Прибавь газу! — крикнул Водолазов.

Савушка, переключив скорость, сказал:

— Я его давно заметил, товарищ полковник, говорю вам: глядите, а вы все молчите и молчите. Вот я и повернул к дороге. Не слышали, как я говорил?

— Нет, — ответил Водолазов и удивился тому, что он действительно не слышал Савушку.

IX

Когда была отправлена в поиск последняя машина и Бородин доложил Гросулову о принятых мерах, он вспомнил о Наташе и позвонил на квартиру. Ему не ответили. «Может, стоит у дороги и ждет Сергея, мучается», — подумал Бородин и выскочил из кабинета. Действительно, Наташа стояла у дороги. Он подошел к ней. Она уже знала, что случилось с Громовым. Он начал успокаивать.

— Не волнуйтесь, Громов и в джунглях не потеряется. — И, смутившись оттого, что она посмотрела на него робким взглядом, понес чепуху: — Вот у нас в донских степях суслик виден за сто верст, торчит на суглинке черным столбиком, а глазенки у него, как бусинки, маленькие-маленькие. Прожорливый, чертяка, за лето пудов шесть зерна пожирает... Гросулов авиацию поднял на ноги. Ох и всыплет он этим небесным братикам.

Наташа, не сказав ни слова, сошла с обочины и направилась к обрыву. Бородин пошел вслед за ней, все еще продолжая говорить несвязно, робко. Когда она остановилась, Степан снял фуражку. Мокрый лоб лизнула прохлада. Он оглянулся: откуда это?

Было очень жарко, а тут такое блаженство. Бородин только сейчас увидел памятную тропинку и берег реки. Он не поверил своим глазам, и теперь стоял с сомкнутыми веками, боясь их раскрыть. Вмиг ожила последняя встреча и последний разговор с Наташей на этой тропинке: «Так нельзя, к какому-то берегу ты должна пристать. Все время посередине реки плыть устанешь». — «Верно, я очень устала. Но ты не говори Громову... Я еще могу плыть». Он тогда окончательно понял, что с такой женщиной Громову не легко будет жить. Но он не знал еще, что она любила его, Бородина, и только появление в Нагорном Громова удержало ее признаться в этом. Да, это была та стежка, тот берег и та речка. Ему стало как-то не по себе: неподалеку дорога, по которой снуют машины, идут люди.

«Заметят, — подумал Бородин, но тут же одернул себя: — Не раскисай, товарищ замполит, от жизни нельзя спрятаться, поэтому не отворачивайся! — Он и так с тех пор, как женился на Елене, избегал встреч с Наташей и с Громовым ни разу не говорил о ней, а когда тот (это случалось редко) спрашивал: «Как у тебя дома, Степа? — бросал скороговоркой: «Порядок, командир». И действительно, с Еленой ему было легко, он радовался, как ребенок, почувствовав ее нежность и к себе и к Павлику.

Она сказала:

— Берег... Вот он какой, берег...

Бородин поднял голову. Он понял, что она говорит о том береге, к которому он, Степан, советовал прибиться ей, чтобы не плыть посередине реки. Бородин вновь начал упрекать себя за то, что ни разу не поинтересовался, как она живет, и избегал встреч с нею.

— Берег, — повторила Наташа. — А у вас. Степан, не хватило смелости позвонить даже сегодня, когда с Сергеем случилась беда. Спасибо генералу Гросулову, он нашел время.

Он не знал, что ответить: было такое чувство, словно его приперли к стене, и он не в состоянии даже пошевелиться.

— Вы понимаете, я его почти не вижу, все на службе, на службе... Вот он какой, берег... Почему вы не поехали на сборы, почему он всюду мотается?

Он обрадовался, что она так говорит. «Значит, любит, любит Серегу. Чертяка, погоди, вернешься, получишь взбучку от своего комиссара. Поговорим».

— Вызывали командира, а не меня, — сказал Бородин.

— Командира... Но он еще и муж, отец... Он же — тот берег, к которому вы советовали прибиться. Где этот берег?! Где он? — Она расстегнула ворог кофточки и закрыла глаза. Бородин смотрел на нее исподлобья: она ничуть не изменилась.

— Ты вот смотришь на меня, — тихо сказала она, — а ничего не понимаешь. — Веки ее поднялись. Бородин вздрогнул: «Неужели она его не любит? Что она на меня так смотрит?» Он повернулся к дороге, сказал:

— Не беспокойся, думаю, что с Сергеем ничего страшного не случилось. Наш командир такой человек...

Она прервала его:

— Человек, человек... А ты кто?

— Замполит, — улыбнулся Бородин. — Такая должность есть в части... Должностишка так себе — ни границ, ни края, и тут, и там... Значит, берег, говорите, не тот?

Она пошла к дороге.

Бородин догнал ее у самой обочины, сказал:

— Ты извини меня, должность у меня такая — и тут, и там, всем приходится интересоваться.

Наташа поняла его по-своему. Тихонько улыбнулась.

— Интересуешься, да не всеми. — Еще одно мгновение, и она призналась бы в том, что он. Бородин, снится ей почти каждую ночь, а она не знает, что делать, но в этот миг рядом, скрипнув тормозами, остановился колхозный «газик». Из машины вышли Громов, потом Водолазов.

— Сергей! — бросилась Наташа к мужу. Он обнял ее, не стесняясь присутствующих, начал целовать пахнущие солнцем волосы.

Водолазов взял под руку Бородина, отвел за машину, на ухо прошептал:

— Жалуется она на Громова, а он видишь как с ней...

— Понятно, — бросил Бородин. — Где вы его нашли?

— В поле. Умирал от жажды. Выпил глоток воды и сразу: везите в городок. По дороге хвалил летчика, говорит, и машину спас, и меня живехонького приземлил. А Наталья как тут? — забеспокоился Михаил Сергеевич о племяннице.

Громов открыл дверцу, помог Наташе сесть в машину, крикнул Водолазову:

— Подвезите к дому, пожалуйста.

— А сам? — спросил Водолазов и посмотрел на Бородина.

— Служба, Михаил Сергеевич, сами знаете, хожу по вашим следам. — И Бородину: — Пойдем, Степан, привез тебе кучу новостей.

...Ехали молча. Потом Водолазов повернулся к Наташе.

— Железяка он у тебя, Громов-то! Я его еле отпоил, хорошо, что с собой вожу воду и спирт. Спроси у Савушки, каким мы его нашли.

— Правду говорит товарищ полковник, — подтвердил Савушка.

Водолазов невольно потянулся рукой к плечу, долго перебирал пальцами, будто нащупывал звездочки... «Ах, Наталья, трудно тебе с ним... Железяка». Это слово ему понравилось, и он в мыслях произносил его несколько раз.

— Я, Наталья, решил курган раскопать. Какая-то загадка: кругом все выгорает, а на нем и вблизи растительность зеленеет.

— Все вы, дядя, железяки. — сказала Наташа и уронила голову на колени.

Водолазов обернулся: Наташины плечи слегка подрагивали. Он не стал успокаивать, закурил, спросил у Савушки:

— Еще что пишет папаня?

Савушка не ответил.

— Ругает он Советскую власть?

Савушка усмехнулся:

— Нет...

— Кого же он ругает?

— Немножко вас, товарищ полковник.

— Он гусей колхозных воровал?

— Воровал...

— Ты мне дай его адрес, письмишко ему напишу. Ай да Дмитрич, в тюряге деньгу зашибает! Слышишь, Наталья, какие у нас существуют работяги? Деньги, только деньги... Проклятые бумажки! Кто их придумал? Слышишь. Наталья?..

— Не знаю, дядя, кто их придумал.

— Прогресс, новая ступень человеческого развития! — азартно вскрикнул Водолазов больше для того, чтобы Наталью развеселить. — С рублем, с этой бумажкой, в любом уголке страны не пропаду. А почему? Да потому, что могу обменять на нужную мне вещь...

— Так думал и папаня, — сказал Савушка. — А его в тюрьму за это.

— Наташа, слышишь, что он сказал? — Водолазов весело расхохотался.

Савушка, не понимая, почему смеется председатель, повторил свое:

— А его в тюрьму за это.

— Дмитрич смотрел на жизнь с точки зрения частника, торгаша: дать народу поменьше, урвать побольше у государства.

Дядина горячность рассмешила Наташу. Она, обняв Водолазова, прижалась щекой к его теплой голове:

— С кем ты споришь, мой двоюродный дядюшка Мишенька!

— С человеком. — серьезно сказал Водолазов. — Я его шоферскому делу обучил. Теперь он рабочий колхозного производства! В политике обязан разбираться, кумекать!

— Да, да, хозяин коллективной собственности, — подражая Водолазову, подхватила Наташа. — Савушка, не надоел он тебе со своим просветительством?

Савушка ревниво ответил:

— Товарищ полковник научил меня управлять машиной. Зачем так говорить: надоел! — с обидой заключил он и ловко подрулил к воротам громовского двора.

Наташа вышла из машины. Ей не хотелось оставаться одной, но Водолазов спешил в правление колхоза. Чтобы не сразу войти в пустую квартиру, она села на скамейку, но в ту же минуту встала, почувствовав прилив неосознанного волнения. Подумала о сыне, но с Алешей ничего не могло случиться: он находился в пионерском лагере, и она два дня назад была там. Ребята под хорошим присмотром, загорели, как таракашки, черненькие, суетятся, играют.

Вошла во двор. На крыльце спиной к Наташе стояла женщина. Она сразу узнала ее — свою мать. Хотелось крикнуть: мама! Но не смогла. Прижалась к калитке. Перед глазами в каком-то страшном галопе пронеслись картины свадьбы с Сергеем, когда мать не разрешила ей регистрироваться на фамилию мужа: «Гуровых все знают, а этого курсантика никто»; потом ее, материнские, письма в дальний гарнизон, глухое место, где жили только военные, письма частые, с одним и тем же требованием бросить мужа и приехать в Баку, где для нее, Наташи, уже подобрана настоящая пара... Скрыла от Сергея беременность, уехала, бросила Громова и шесть лет жила одна.

— Мама! — Наташа взбежала на крыльцо. Их руки переплелись, и они обнялись, целуя друг друга...

X

Бородин ждал: Громов остановит машину, вернется, но тот даже не обернулся, как будто там и не было Наташи, как будто с ним, с Громовым, ничего и не случилось.

«Так нельзя, она к нему, он от нее. Да что же это делается? Кто гонит его в часть, проводил бы жену, посидел дома, а потом уж и на службу... Вон, оказывается, какой он, «берег»! Не знал, не ожидал. Нет, надо что-то предпринять. Ну погоди же, погоди, Серега, попадет тебе от меня». Ему не терпелось высказать все это сейчас же, пока они идут к штабу.

Бородин решил, что лучшего времени для этого не найти: они вдвоем, их никто не слышит. Он искоса посмотрел на Громова: Сергей чему-то улыбался, его уставшее, немного побледневшее лицо озарилось светом. О, сколько раз эта улыбка, простая, белозубая, почти наивная, остужала Бородина. «Уж, а я лягушка, — кипел он, но не при ста градусах, а значительно ниже, и, сознавая это, он напирал больше на себя. — Нашел время изничтожать человека».

Слово «изничтожать», случайно пришедшее на ум, передернуло его так, словно он принял глоток касторки, и горячность окончательно погасла.

— Как же это случилось? — спросил Бородин, имея в виду аварию самолета.

— Что случилось?

— Все встревожены: командир части пропал!

— Ничего особенного не случилось, сели на вынужденную... Потом, потом я пошел искать дорогу, а летчик остался охранять своего пегаса. — Он смахнул с груди иссушенный стебелек травы, спросил:

— Ты видел миражи?

— Какие?

— Да что при зное человеку видятся в степи. Очень занимательная штука: кругом пусто, а перед глазами вода, берег, камыш качается. Жажда толкает тебя вперед, спешишь, а все это от тебя уходит. Исчезнет и появится вон где!.. — показал он рукой вдаль. — В степи без дороги нельзя. Дорога — это вещь! С ней миражи не страшны, дорога приведет к людям!

— Значит, тебя подобрали?

— Водолазов, дядя Миша нашел.

— На дороге?

— Я и без него пришел бы, потому что уже был на дороге. Понимаешь: на дороге!

— Понимаю и не спорю, командир. Но все ли понимают сущность дороги? — философски произнес Бородин.

— Ты о чем это? — насторожился Громов, чуть замедлив шаг. — Что-нибудь случилось? Ты о Наташе?

— Нет, — прошептал Бородин, еле сдерживая себя. — Что о ней говорить! Поволновалась, конечно. Звонила в штаб, выбегала на дорогу, ждала...

— Да?

— А ты как думал?

Громов не ответил. Теперь он шел молча, стараясь, чтобы Бородин не опередил его. Правая рука Сергея то опускалась в карман, то теребила пуговицы на тужурке. Под ноги попался камень. Громов споткнулся, по-мальчишески пнул носком сапога булыжник. Бородину стало смешно, и он расхохотался. Громов, глядя на замполита, нахмурился, потом скривил в усмешке рот:

— Вот тебе, комиссар, и сущность дороги: оказывается, и на асфальте попадаются булыжники.

— Надо смотреть, командир, смотреть в оба.

— Ты это скажи генералу Гросулову, а потом я посмотрю на выражение твоего лица...

— Сергей, неужели он и на этот раз ружье, а мы антабки?

— Не знаю. Слушал меня как будто с интересом, потом сказал: «Я тут новый человек, погоди с экспериментами». Я ему сказал, как ты сейчас: «Надо, товарищ генерал, смотреть в оба». Он постучал пальцами по столу и говорит: «Хочешь ко мне в штаб, заместителем начальника штаба, должность полковничья? Приказ быстро поступит». Посмотрел бы ты, комиссар, на выражение моего лица. Заикаться начал, еле выговорил: «Б-бла-го-да-рю за до-доверие, но от части не отрывайте».

— И ты действительно не согласился?

— Что ты, Степа, конечно, нет... Разве можно сейчас уходить, вот освоим новые эрпурсы... — Он начал рассказывать, как прошли сборы командиров частей, какие лекции читали, что видели и что изучали из новой техники, какую он оставил записку генералу Гросулову.

— Честно говоришь?

— Честно.

— Так и сказал: от части не отрывайте?

— A-а, вон ты о чем! Так и сказал, Степан.

— А Гросулов что?

— Сказал: подумай.

— Не соглашайся, тверди одно: не отрывайте, не отрывайте. Там ты пропадешь. А здесь хорошие люди. Не-ет, там пропадешь. Потом, кто такой зам? Никто! Половина человека, командир не командир, комиссар не комиссар, а так, в виде некой прокладки, на которую давят и сверху и снизу. — Бородину хотелось сказать о замах что-то такое, что вызвало бы у Громова испуг, по крайней мере, жалость к замам. И он говорил, говорил о том, была бы на то его, Бородина, воля, он вообще упразднил бы эти должности, ибо замы на практике или превращаются в исполнителя того дела, которое обязан выполнять сам начальник, или ничего не делают при хорошем командире, а человек, который ничего не делает, неизбежно превращается в объект подковырок и насмешек остряков. Он говорил до тех пор, пока Громов не воскликнул:

— Чего ты на себя наговариваешь? Ты тоже заместитель!

Крыть было нечем, и Бородин, поняв, что несет чепуху, махнул рукой.

— Два ноль в твою пользу. — Его калмыцкое лицо вдруг потемнело, и он засопел, словно ребенок, который вот-вот заплачет. — Ладно, будем считать, что замы — отличные люди, нужные! Но ты все-таки не уходи от нас. Партийное собрание готовим, открытое, пересмотрим соцобязательства, осилим новую технику. К боевым пускам подготовимся вовремя. Так все настроены. — И у ворот придержал Громова: — Поезжай домой, прими ванну, отдохни. Ох и посвежеешь! Поезжай, машину сейчас вызову, позвоню в гараж из проходной будки. Завтра, Сергей Петрович, полную картину получишь, как мы тут жили без тебя.

— Уговаривать ты мастер, — заметил Громов.

XI

Повестка дня партийного собрания не выходила из головы: Узлову не хотелось, чтобы Шахов в своем докладе говорил о нем как о передовике учебы. Раньше, еще до замены ракетных установок новыми, его взвод был передовым. В сущности, он и сейчас имеет лучшие показатели в освоении РПУ-2 и его взвод по-прежнему считают «маяком». Слово «маяк» почему-то всегда пугало Узлова, а сейчас тем более, ибо борьба за освоение новой техники только начинается. «Дима, ты полегче со мной, полегче, инженер! Не поднимай на пьедестал, лучше о других доброе слово скажи».

Рядом с Узловым шел Цыганок. Костя что-то рассказывал о Тоне. Узлов отвлекся от своих мыслей, услышал:

— Каждую ночь снится, мучает поцелуями, так мучает, что приходится бегать в умывальную комнату и обливаться холодной водой... Рапорт думаю подать, товарищ лейтенант, насчет отпуска. Если не дадите, вызову сюда, поженимся, будете платить накладные расходы на свадьбу. — усмехнулся Цыганок. — На ефрейторскую зарплату не разгуляешься! Разве лишь посмотришь в «Голубом Дунае» на дядю Мишу! Он машет полотенцем на солдат, словно на мух: киш отсюда. Ему надо продавать водку, а солдат пьет квас. Грошовые напитки! — воскликнул Цыганок и опять напомнил о рапорте.

— Хорошо, я поддержу вашу просьбу. Вот произведем боевые пуски — и поезжайте, — сказал Узлов и приумолк.

Когда взвод объявили отличным и потом, когда на Доске отличников появилась его фотография, он воспринял это как должное и не очень задумывался над своим новым положением. Но прошло несколько дней, и он почувствовал, будто все время кто-то смотрит на него.

Странное чувство! До того он, Узлов, и не задумывался, кто и как на него смотрит, кто и что о нем думает, какую получит он оценку на занятиях. Была обыкновенная армейская жизнь, повседневная, будничная, и он что-то делал, составлял конспекты, посещал командирские занятия, различные кружки — все было обыкновенно и просто, а главное — никакой робости и боязни!

Узлов не заметил, как Цыганок отошел от него. Он поискал его взглядом, вдруг увидел маленькую фигурку ефрейтора, перегнувшегося в открытое окошко коммутаторной. Цыганок что-то говорил телефонистке Кате. У нее стройная, будто выточенная фигурка, за что ее и нарекли «солдатом-рюмочкой». Она стояла на какой-то подставке, и Узлов видел Катю по пояс. На ней было форменное платье, которое очень шло ей. Дмитрий заметил даже наушники, розовая дужка которых лентой окантовывала ее темные волосы. Катя тоже увидела Узлова, помахала ему и, оттолкнув Цыганка, спрыгнула с подставки, захлопнула окно.

— Вот и поговори с такой, — обидчиво сказал Цыганок, подойдя к Узлову. — Живого человека дичится, ты с ней как с цивилизованной, а она, как дикарка, окно закрывает. — Цыганок пожал плечами, вздохнув, сказал: — И зачем только красивых девушек посылают в армию? Они же могут взбудоражить все наше войско, — засмеялся он. — Такая, как «солдатик-рюмочка», может влюбить в себя не только старослужащего солдата, у которого все перегорело от тяжких трудов и нарядов, но и робота! И у железяки застучит сердце.

— Что, нравится? — спросил Узлов, тоже улыбаясь.

— Толк-то какой! Был бы я офицер!.. В казарму, что ли, приведу! Пашка Волошин сразу заголосит: «Константин, ты устав читал?»

— Ничего, немного осталось, месяц-два, и к своей Тоне поедете.

— Терплю, товарищ лейтенант, как монах, терплю...

— На собрании-то выступите? — поинтересовался Узлов.

— А как же! — оживился Цыганок. — Мне нельзя теперь молчать. Я готовлюсь вступить в партию. Старший лейтенант Малко обещал дать рекомендацию, говорит, что я вполне созрел. Так что на собрании я обязательно выступлю...

— О чем думаете говорить?

— О командирах взводов...

— Да? Интересно! — удивился Узлов.

— Не знаю, как это получится, но я скажу. — Цыганок открыл дверь клуба, пропустил Узлова вперед, сам задержался на улице.

...Сцена была увешана схемами, графиками и диаграммами. Возле стола, покрытого красной материей, одиноко стоял старший инженер-лейтенант Шахов. Он с таким вниманием рассматривал разноцветные таблицы, что даже не слышал, как подошел к нему Узлов. Таблицы были знакомые. «Разрабатываю математический расчет устойчивости среднего результата при реализации сокращенной учебной программы, — вспомнил Узлов недавний разговор с Шаховым. — В основу этого расчета положены показатели твоего взвода, Дмитрий».

Узлов сразу пошел в атаку:

— Я тебе не электронно-счетная машина, выдающая по заданной программе устойчивость среднего результата. Хватит меня зажигать! Могу перегореть... Что будет потом? Ты забыл, как я начинал службу? Ребра трещали от критики.

Шахов снял очки, повернулся к Узлову: милое, доброе лицо Игоря светилось вдохновением.

— Ты понимаешь, что это значит? — показал он на таблицы. — Нет, нет, сначала вот о чем, присядь, — потащил он Узлова к скамейке. — У нас сейчас такая техника, такие машины, что в войсках могут с поразительной точностью предугадать наступление данного события, при этом затрачивая на расчеты и вычисления минимальное время. — Игорь говорил с такой неподдельной искренностью и верой, что Узлов на минутку почувствовал некоторое облегчение, спросил, глядя себе под ноги:

— Ты что, исповедовался у Ивана-мудрого? — Иваном-мудрым ракетчики называли счетно-решающее устройство.

— А ты думал как, наобум?

— А может ли Иван-мудрый сказать, кто таков лейтенант Дмитрий Узлов, прочесть его мысли? Кстати предугадать, что с этим Узловым станет ну хотя бы через полгода?

— Это и я могу ответить.

— Шутишь!

— Нет, зачем же, серьезно говорю.

— Колдун, что ли?

— Члены партийного бюро не занимаются колдовством. — отпарировал Шахов.

— Вот именно! — бросил Узлов и, видя, что их слушают пришедшие на собрание, показал на дверь гримерной. — Зайдем-ка на минутку.

Закрыв за собой дверь, Узлов с неподдельной решимостью заявил:

— Ты сейчас, сию минуту должен пойти на сцену и убрать таблицы, которые восхваляют мой взвод!

— Что? — не сразу понял Шахов. — Кого восхваляют?

— Меня! Разве не понятно?

— Этого я не сделаю...

— Сделаешь!

— Никогда!

— А ты знаешь, что с этой вышки я могу грохнуться, полететь к чертовой матери!..

— Вот в чем дело! Боишься, трусишь! Конечно, быть передовиком — это, Дмитрий, дело серьезное и весьма ответственное, тем более для коммуниста.

— Вот именно! Поэтому и прошу — убери таблицы. Что это за мода, едва человек начнет выполнять свои обязанности, как положено каждому порядочному человеку, сразу тащат на Доску отличников, всюду показывают его, как цацку: полюбуйтесь, граждане! Я этого не хочу, мне просто неудобно и, если хочешь, боязно. Называй меня трусом, но таблицы сними...

— Никогда!

— Драться, что ли, с тобой... Я прошу, требую...

Шахов вертел в руках очки, подслеповатое его лицо выражало крайнее удивление. Узлову показалось, что Игорь зажат в угол, еще небольшое усилие, и тот согласится снять таблицы. Но вот очки посажены на нос, лицо приобрело другое выражение, обыкновенное, игоревское.

— Я работал над таблицами долгое время, вертелся в твоем взводе почти каждое занятие. Мне нужно было доказать математическим путем возможность выполнения учебной программы сокращенным путем. Я занимался тем, что в теории вероятности называется испытанием. Таблицы мои говорят об устойчивости среднего результата. А средний результат твоего взвода довольно высок. Об этом я буду говорить в своем докладе. — И он вдруг повысил голос: — Речь идет не о твоей персоне, а о том, как лучше и быстрее произвести боевые запуски.

Узлов хотел было возразить, но не смог. Теперь он сам чувствовал себя загнанным в угол, тесный, неудобный. С трудом достал папиросы, закурил, поглядывая на парик, в котором когда-то играл слепого. Дмитрий вспомнил, когда это было — с тех пор прошло более двух лет. За это время многое изменилось: руководитель драмкружка Елена Крабова потеряла мужа, вышла замуж за Бородина. Часть уже дважды перевооружалась. Игорь получил новую должность — инженер части. Жизнь не стоит на месте...

— Может быть, действительно не говорить о таблицах? — угадывая настроение Узлова, сказал Шахов.

— А какие таблицы? — отозвался Узлов, все еще в мыслях перебирая прошлое.

— Те, что на сцене. Не буду я говорить о твоем опыте. Зачем говорить, ты же топчешься на месте.

— А-а... — Узлов бросил взгляд в окошко. — Тебе виднее...

— Но все же?

— Вот нахал! — вдруг заулыбался Узлов. — Ведь все равно ты их не снимешь и будешь талдычить свое... Пойдем, Игорь, в зал, что мы тут среди париков теряем время. — Он похлопал по плешивому парику: — Старик-то был без глаз, а видел больше зрячих. — И первым открыл дверь.

XII

Зал уже был заполнен. Узлов увидел Малко: тот сидел рядом с Катей Зайцевой. Его кудрявая голова наклонялась то к «солдату-рюмочке», то к Виктору Гросулову. Неподалеку от них, через два ряда, находились сержант Добрыйдень, ефрейтор Цыганок, Волошин и старшина Рыбалко. Там было свободное место, как раз возле окна.

Узлов прошел туда, оказался рядом с Волошиным, заметил у него в руках изрядно потертую и пожелтевшую книжку. Он знал эту книжку, читал не раз — сплошные формулы и цифры, сборище иксов, игреков и зетов. Стало приятно, что Волошин, посещая вечерний технический университет, теперь может самостоятельно разбираться в математических «тайнах».

Цыганок переговаривался с Рыбалко. Старый служака, тонкий знаток автомобильной техники подбрасывал Косте каверзные вопросы по устройству двигателя. Добрыйдень тоже пытался отвечать, но Рыбалко трогал его за плечо, негромко говорил: «Дойдет и до вас очередь». Цыганок отвечал с ходу, и Максим, хлопая себя по колену, хвалил ефрейтора.

Узлов снова посмотрел на Катю. Она кого-то искала, глядя по сторонам. Узлову хотелось, чтобы она увидела его, и она, словно почувствовав это, повернулась и заметила его. Какое-то мгновение они смотрели друг на друга, потом Зайцева, смутясь, наклонила голову, и Узлов заерзал в кресле. Он вспомнил, как однажды ходил с нею в городской кинотеатр. Робел, когда вел Катю под руку. Потом, возвратясь в гостиницу, рассказывал Шахову, какая это милая, интересная девушка. «Ну и женись», — пошутил тогда Игорь. Шаховская шутка застряла в голове и до сих пор сидит там.

Он вновь посмотрел на Зайцеву. «И женюсь! Только не знаю, как это сделать. Действительно: как женятся люди?.. Да и куда приведешь жену? Эх, была бы отдельная комнатка. Мишелю повезло». На однокомнатную квартиру, которую занял Малко, Узлов возлагал большие надежды. Месяца два назад он подал рапорт с просьбой дать ему комнатушку (так и написал — «комнатушку») в доме офицерского состава. Обещали. А дали Малко. «Ничего не поделаешь, у него семья».

— Как на фронте, так и в мирное время деятельность войск измеряется взятыми рубежами, — говорил Шахов, стоя за небольшой, узенькой трибункой. Сидящие в зале внимательно слушали докладчика, и Узлову стало неудобно, что он занят своими мыслями. Он перестал думать и о Кате и о квартире, направил взор на Шахова. Он знал, что после общих слов Игорь перейдет к конкретному анализу тех показателей в учебе, которых добились подразделения, назовет фамилии и передовиков и отстающих в учебе, потом, чтобы доказать возможность освоения новой техники в более сжатые сроки, займется таблицами. По косточкам разберет каждый момент учебного процесса в первом взводе...

Узлову не хотелось, чтобы его видели, он старался сесть пониже, спрятаться за головы других. Он так опустился, что затылком уперся в спинку стула. Сидеть было неудобно, но он терпел...

— Я произвел одно испытание устойчивости среднего результата на примерах взвода, которым командует лейтенант Узлов. Сразу скажу: вывод получился таков, что мы в состоянии произвести боевые пуски гораздо раньше намеченного срока... Позволю себе обратиться вот к этим таблицам...

«Ну конечно, лекция, лекция», — слушая Шахова, рассуждал Малко. Когда еще обсуждалась повестка дня, он был против того, чтобы Шахов в основу своего доклада положил чисто технические, математические выкладки, был за то, чтобы доклад носил более широкий характер, включал в себя и международную обстановку, и достижения народного хозяйства страны. Майор Савчук колебался, остальные члены партийного бюро поддержали Шахова, на стороне которого были и Бородин и Громов. Теперь Малко сидел неподвижно, будто оцепенел. Он видел докладчика, видел указку, слышал отдельные фразы и ждал, скажет ли Шахов о нем, приведет ли хоть один пример из его учебной практики. Вдруг у него мелькнула мысль: «Понятно! Узлов — пуп земли. Дружок он ему. А я что?.. Понятно». Он почувствовал себя так, словно находится один в пустом зале. Досада сдавила грудь: почему же докладчик так много говорит об Узлове, а о нем ни одного слова? «Ведь я же член бюро партийной организации!» — хотелось крикнуть ему, но он лишь прошептал Виктору:

— Шахов обошел наш взвод. Это надо учесть, Витя. — Малко впервые назвал своего оператора Витей. Виктор даже растерялся: к нему ли обратился старший лейтенант?

Был объявлен перерыв. Узлов поспешил на улицу. Его догнал Малко.

— Дима, я жду твоего выступления. — Он открыл портсигар, предлагая закурить. — Ты обязан выступить, о тебе хорошо говорил докладчик. Игорек! — крикнул Малко показавшемуся в дверях Шахову. — Он с ума сошел, отказывается выступить. Я считаю, это неправильно!

— Хорошо, он выступит, — сказал Шахов и, взяв Узлова под руку, отвел в сторону. — Как доклад?

— Профессорский...

— Нет, серьезно?

— Серьезно? Боюсь, не рано ли из меня делают эталон. А как сорвусь? В жизни все бывает. Игорек...

— Ты не веришь в свои силы? Или что скрываешь?

— Скрывать не умею, я как на ладони, виден со всех сторон. — И, подумав о чем-то, попросил Шахова: — Будешь в городе, купи мне два билета в кинотеатр, на любой фильм. Купишь?.. Вместе пойдем...

— Со мной?

— Игорь, пощади, ты мне надоел и без того. Пошли, слышишь звонок?

Они вернулись в зал.

Зайцевой на месте не оказалось, теперь она сидела с группой девушек-связисток в заднем ряду. Узлову неудобно было поворачивать голову назад. Он увидел, как приосанился ефрейтор Цыганок. «Неужели первым выступит? — подумал Узлов. Цыганок еще никогда не выступал на партийных собраниях, и Дмитрий опасался за подчиненного. — Понесет его от повестки дня». Но первым выступил Добрыйдень. Он говорил робко, только под конец своей речи вдруг осмелел:

— Средний результат устойчивости построен не на песке. Старший инженер-лейтенант Шахов произвел научное исследование приемов и методов, которые мы применяем сейчас...

Речь сержанта понравилась Узлову, понравилась тем, что Добрыйдень назвал фамилии рядовых специалистов, обойдя его, Узлова, и тем, что похвалил Шахова. «В сущности, если правду говорить, то основной пружиной был ты, Игорек, давил на меня безжалостно», — с благодарностью подумал Узлов о Шахове.

— Слово имеет ефрейтор Цыганок. — объявил Савчук и почему-то посмотрел на Малко: видимо, ожидал его выступления.

«Сробеет перед аудиторией», — вновь затревожился Узлов. Цыганок погладил ладонью верх трибунки, прокашлялся.

— Волнуюсь, товарищи. — Его глаза забегали по залу, словно он искал сочувствия. — Я не по-научному, по-простому хочу сказать. В груди так молотит, аж в ушах отдает, как на артиллерийском полигоне...

По залу прокатился смешок. Пропел Волошин: «Константин такой, про него не скажешь, что он виден как на ладони». Узлов еще больше заволновался: «Понесло, понесло!»

— Тут не до смеха, когда в груди так стучит. — продолжал Цыганок. — Есть у нас хорошие специалисты — электрики, вычислители, гтланшетисты, механики-водители, командиры. Нам предлагают научиться заменять друг друга и даже подменять офицеров на случай временного отсутствия таковых. Это уже не компот, товарищ Добрыйдень, — академия, школа, учеба. Так я говорю?

— Правильно!

— Верно!

— Согласны!

Цыганок повернулся к президиуму, увидел, как Громов что-то записывает в блокнот, а Бородин подмигнул ободряюще, и еще больше воодушевился:

— Мы в своем взводе давно подменяем друг друга. А как же иначе! Иначе нельзя. А вдруг кто заболеет? Взаймы, что ли, пойдешь просить специалиста? Не дадут, а если дадут, то всучат не иначе как «тузика», потому как добрый солдат и в своем взводе не помеха. Но у нас хворают редко, еще помнят давнишний случай со мной. В спину мне начало стрелять, от нижнего места до лопаток, пошел к врачу, а он прописал мне двадцать пять присядок. С той поры я не болею. Спортом излечился...

Зал опять взорвался хохотом. Костя продолжал:

— Но все же бывают и другие причины, по которым может выйти из строя ракетчик... Я за то, чтобы наши специалисты могли работать в две руки. Тогда, товарищ Шахов, средний результат устойчивости будет еще выше.

Скажу и о командирах. До чего же им бывает трудно! Особенно командирам взводов. Командир взвода — это Фигаро. Он и руководитель политзанятий, он и в парке вкалывает наравне со всеми специалистами, он и... проводит другие занятия, в техническом кружке преподает математику или электронику и ходит на командирскую учебу. Иной раз посмотришь на командира взвода, и душа в пятки уходит: какой леший потащил его в военное училище? Отслужил бы рядовым или сержантом и потом посвистывал бы на «гражданке» вольным казаком: захотел — пошел в молодежное кафе, там есть и квас и водка, выбирай, что душа принимает. Захотел — устроился в институт, учись себе без ночных тревог и марш-бросков — сам себе распорядитель, милиционер и профессор...

В армии приходится ходить по линейкам, по квадратам, не смей срезать углы, если даже мокро под мышками, не смей сворачивать в переулок, если даже оттуда смотрят на тебя девичьи глаза, в которых чертики играют... Так вот я и говорю, надо командиров взводов немного раскрепостить, чтобы хоть, по крайней мере, они в отпуске или, прихворнув, в госпитале не думали, что без них во взводе солдаты варят компоты. Есть у нас специалисты и со средним и высшим образованием. Дай им указки в руки — они без запинки прочитают вот эти таблицы, по которым старший лейтенант Шахов вывел на примере нашего взвода устойчивость среднего результата и доказал возможность освоить новую технику значительно быстрее, чем отводится учебной программой. Указку дайте таким солдатам и сержантам, они при случае всегда смогут подменить командира взвода...

Я уже освоил специальность механика-водителя. Пашка Волошин помог. Теперь, если с ним, не желаю ему этого, что-нибудь случится, ракетная установка будет выведена на огневой рубеж. Так что империалистам радоваться не придется, если мой друг, товарищ Волошин, временно выйдет из строя. Враги все равно получат свою порцию огня...

Цыганок сошел с трибуны. В зале с минуту стояла тишина. Малко пересел в первый ряд. Шахов делал какие-то знаки Узлову, видимо, просил его выступить, но Дмитрий сделал вид, будто не замечает этого. Бородин шептался с Савчуком, тот покачивал головой и все поглядывал на Цыганка.

Савчук наконец объявил:

— Слово предоставляется старшему лейтенанту Малко Михаилу Савельевичу.

Речь созрела мгновенно, как только понял смысл выступления Цыганка, вспомнились прежние взгляды генерала Гросулова на почины и «коллективный ум» в армии. Даже восстановились в памяти отдельные гросуловские фразы.

— Жизнь войск — это царство определенной регламентации, установленного порядка, — начал Малко, слегка наклонившись вперед. — Нигде, ни в одной области человеческой деятельности не требуется такой четкости, такого строгого порядка и персональной ответственности! — воскликнул он. — Да, именно персональной ответственности! — повторил оратор. — Каждый военнослужащий поставлен строго на свое место, за которое он отвечает перед народом. Вообразите машину, в которой каждый винтик на своем месте. Теперь переставьте, скажем, маховичок на место ведущей шестеренки. Во-первых, этого нельзя сделать, во-вторых, если даже и можно поменять кое-какие части местами, машина забарахлит, остановится...

— Куда он клонит? — шепнул Громов на ухо Бородину.

— Улавливаю, командир, похоже на старые речи Гросулова.

— Скажете: то машина, а мы люди! — вновь воскликнул Малко. — Верно! Люди умнее машин. И плохие мы были бы командиры, если бы смотрели на армию только как на машину, не были бы мы тогда марксистами!

— Вот теперь правильно, — заметил Бородин и полез в карман за папиросами, но, спохватившись, что он находится в президиуме, толкнул Громова в бок: — Слышал?

— Не торопись...

— Я внимательно слушал доклад и выступления. Товарищ Цыганок, разве можно переставить маховичок на место шестеренки? Он там не сработает, как и шестеренка окажется не у дел на месте маховика. Нет, успех дела определяет не взаимозаменяемость, а правильная расстановка специалистов, ответственность каждого. Учел ли это товарищ Шахов в своем научном сообщении? Думается, что нет. Он расхвалил взвод Узлова и на этом основании сделал вывод: боевые пуски можно подготовить раньше срока. А как быть, если в одном взводе хороших специалистов хоть отбавляй, а в других кот наплакал?.. Вот и пусть мне ответят, как быть? — Он окинул зал: ракетчики молчали, и Малко понял, что и на этот раз его речь не останется без внимания. Сходя с трибуны, он пожалел о том, что на собрании нет генерала Гросулова, как бы тот поддержал его!

Когда собрание закончилось. Малко подошел к Бородину.

— Разве я не прав? — спросил он.

Степан обратился к Савчуку:

— Петр Захарович, волнуется товарищ Малко, ответь ему, прав он или нет. — И, видя, что Савчук в затруднении, сказал: — Придумали вы, Михаил Савельевич, насчет маховиков и шестеренок, от них давно отказался даже Петр Михайлович Гросулов. Солдаты высшую математику изучают, с электроникой на «ты», а вы — «шестеренки»! Старая песня, и не вам ее петь. Что касается расстановки специалистов, надо подумать, возможно, вы и правы. Будет свободное время, зайдите ко мне. — Бородин подал руку Малко: — Заходите.

XIII

После открытого партийного собрания собрались и комсомольцы подразделения, в который входил взвод лейтенанта Узлова. Цыганок страшно удивился тому, что на нем первогодок Гросулов вызвал его на социалистическое соревнование. Костя не только удивился, но и обиделся: «Салажонок, ты попотей годика два, потом меряйся силами». По представлению Цыганка, «противник» явно был не тот, кто мог бы распалить его в борьбе за освоение новой техники: «Не та вешка, на которую можно равняться».

Несколько дней Цыганок присматривался к рядовому Гросулову, пытаясь понять, сам тот вызвал его на соревнование или кто подсказал. Но, ничего не поняв, наконец решил высказать свою обиду сержанту Добрыйдень.

— Вася, дорогой ты мой секретарь комсомольский, можешь ты дать мне, ефрейтору Цыганку, служебную характеристику?

Они готовились заступить в очередной наряд, повторяли необходимые статьи из Устава внутренней и гарнизонной служб. Добрыйдень захлопнул устав, с недоумением посмотрел на Цыганка: «Куда он целится?»

— Я серьезно спрашиваю, — сказал Цыганок.

— Для чего она тебе потребовалась? Или решил поступать в военное училище?

— Вообще-то думка есть такая, — начал Цыганок, морща лоб.

Добрыйдень подумал: «Сейчас его прорвет, не остановишь». Однако желание узнать, для чего потребовалась характеристика, удерживало сержанта остановить Костю.

— Думка такая есть, товарищ сержант... — Цыганок поднялся, заходил по комнате. — Когда я писал афиши в клубе одесских портовиков, часто видел офицеров — и капитанов, и майоров, и даже полковников... Одесса-мама, до чего же они красивые казались тогда! Идет офицер, галуны на нем горят, ордена по всей груди... Ах, таким бы стать мне, надеть бы форму, мундир, брючки навыпуск, ботиночки, фуражечку парадную, кортик — и в клуб: «Здравствуйте, биндюжники! Это я, Костя Цыганок! Бачите, шо оно стало со мной!»

И еще казалось мне, Вася, что офицеры, служа в армии, только и занимаются тем, что совершают красивые подвиги, ходят к портным, чтобы примерить новый мундир, командуют солдатами: «Приказываю с одного выстрела разнести в щепы мишень-танк». Бах — и нет танка. «Приказываю: «крутить солнце» на перекладине!» И солдат рванул «солнце», аж зарябило в глазах от быстрого вращения.

И никогда не думал в то время, что эти щеголеватые по тогдашнему моему представлению мужчины, обыкновенные работяги, трудяги, каких свет еще не видел. Оказывается, они так же порой потеют, как молотобойцы в кузнице или горновой у мартена. Оказывается, прежде чем приказать подчиненному выполнить то или иное дело, сами они, засучив рукава, не раз и не два практически показывают, как это дело надо править, чтобы какой-нибудь Пашка Волошин или рядовой Гросулов не сварил компот. А компоты все-таки варят, и офицеры попадают на ковер к начальнику. «Что там у вас случилось, доложите, товарищ лейтенант?! А случилось что? Какой-то парень из Рязани или Баку по-домашнему ругнулся на дневального: «Не кричи под ухом, видишь, сапоги мои кто-то надел, босой, что ли, в строй побегу? Не война, жертв не будет». И пошла перебранка. А командира на ковер. «Научите солдата на ночь класть обмундирование строго на определенном месте». Научите! Не так-то легко. До этого солдат всю жизнь раздевался как попало: сорочку бросит в одной комнате, штаны в другой, а ботинки в коридоре, возле двери. Разные люди приходят в армию. Приходят и баянисты, — подчеркнул Костя, увидев прошедшего с половой щеткой в умывальную комнату рядового Гросулова. — У таких в голове одна музыка. Командиру от этого не слаще, ибо музыкой командир экипажа не сколотит, классности у подчиненных не добьется. Одним словом, Вася, форма, галуны — это лишь малюсенькая частица командирской жизни, остальное — сплошные заботы, трудовая крутоверть...

Добрыйдень, воспользовавшись тем, что Цыганок умолк, заметил:

— Пасуешь, трудностей боишься?

— Побаиваюсь, окончу училище, потом вдруг не справлюсь со взводом... И погонят меня взашей из армии. Не сразу, конечно, погонят, это я знаю. Сначала будут воспитывать, четыре года в училище воспитывали, а сейчас начнут воспитывать сызнова, как младенца за ручку поведут: «Ну, топай ножкой, раз! Ай да молодец! Теперь второй: прыг-скок». И на руки меня — цап: дорогой наш лейтенантик — в щеки поцелуют, порадуются. Как же, два шага сделал при поддержке других. Но самостоятельно споткнулся. Будут воспитывать дальше. Ротный вызовет для объяснений. Потом секретарь партийный скажет: «Зайдите ко мне, товарищ Цыганок». Зайду. Вместо того чтобы, например, сказать вот так: «Зря вас учили четыре года», — секретарь, он терпеливый товарищ, произнесет: «Что же это делается, товарищ Цыганок? Умный вы человек, а безобразничаете». Понимаете, умный! Но безобразничаю! Лестница воспитания длинна, и по ней мне ходить да ходить, еще впереди командир дивизии, командир части, партийное бюро, общее собрание коммунистов, а там и суд офицерской чести. Годок повоспитывают... так уж принято, чтобы сразу не обижать человека... Сразу обижать нельзя, а вдруг нервы не выдержат, жалобу напишет или письмо в редакцию. А газет у нас много, возьмет да во все сразу и пошлет. А там, в редакциях, говорят, к жалобам особое отношение, какой бы эта жалоба ни была, берется она на строгий учет, нюхают ее и так и эдак, обсуждают на редакционных заседаниях и собраниях, словно бы очередной пятилетиий план развития народного хозяйства СССР. Жалобы — штука серьезная, поэтому так долго некоторых воспитывают...

— Выговорился? — спросил Добрыйдень, который уже начал понимать, что Цыганок действительно куда-то целится, но никак не может открыть свою «мишень».

— Чуток еще, товарищ сержант, потом уж о служебной характеристике...

— Нет, нет, — запротестовал Добрыйдень, — говори прямо: для чего тебе потребовалась служебная характеристика?

— Для порядка...

— Не пойму.

— А вы мне ее дайте — и сразу поймете, — перешел Цыганок на «вы», чтобы подчеркнуть официальность разговора.

— Хорошо, дадим...

— Писать не надо, я не бюрократ, поверю словам. Скажите, что он значит, этот ефрейтор Цыганок, в службе, учебе, ну и как вообще человек?

— Человек? Человек ты с перцем, — засмеялся Добрыйдень. — Но перец твой не горький, однако чувствительный... Эх, Костя, откровенно говоря, зря мы тебя не избрали секретарем комсомольской организации. Хороший был бы секретарь, умеешь ты за живое схватить человека. Честно говорю, умеешь.

— О, поэтому и дали отвод. — загоготал Цыганок. — Прав был старший лейтенант Малко, когда на том собрании сказал обо мне: «Цыганок? Товарищи, я считаю не серьезно выдвигать его кандидатуру на секретаря, заместителем еще можно. Нам нужен не баешник-весельчак, а комсомольский деятель, воспитатель молодежи». — Цыганок вдруг как-то потускнел, подошел к окну и, не оборачиваясь, сказал: — Человек з перцем. В первый раз слышу... Ну, а как ефрейтор, что он значит в ракетных войсках? — Голос его чуть дрожал. И эта дрожь испугала сержанта. Добрыйдень подбежал к Цыганку и, волнуясь, спросил:

— Что с тобой, Костя? Может, кто обидел?

- Вася, а ведь я действительно решил поступить в военное училище.

— Это хорошо. Костя! У меня тоже такая думка.

— Хорошо! Теперь скажи: кто меня вызвал на соревнование? Кто?

— Рядовой Гросулов.

— Он же салажонок. Разве это серьезно? Мне подай такого соперника, с которым можно было бы потягаться и что-то приобрести. Хорошенькое соревнование: я ему знания, опыт, а он мне дырку от бублика. Ничего себе деятели, ничего себе воспитатели молодежи, организовали соревнование.

— Костя, ты не прав. — Добрыйдень, подумав, начал горячо доказывать, что обязанность отличников учебы помогать отстающим и что социалистическое соревнование — это не конкуренция, в которой одни наживаются, другие гибнут. Он говорил долго и под конец, увидев, что Цыганок немного повеселел, сказал: — Ты мастер своего дела, разве твои знания убавятся, если ты другому будешь помогать? Мастер потому и называется мастером, что он имеет учеников и работает лучше их. И прошу тебя, никогда не называй рядового Гросулова салажонком. Это просто не по-товарищески. Понимаешь меня?

Подвижные глаза Цыганка то блекли, то вспыхивали. В душе его происходила борьба: Цыганок опасался, что, помогая первогодку, он может отстать в учебе, и это в то время, когда он твердо решил поступить в училище, а для этого ему нужно находить в твердо спресованных солдатских сутках свободные «окошечки» для подготовки. Но это был Цыганок, тот самый Цыганок, которого боязнь трудностей посещала очень редко и то лишь на мгновение — придет и тут же улетучится бесследно.

— Я этого генеральского сынка обую в тапочки «ни шагу назад». Есть такие шлепанцы, Вася, в которых можно идти только вперед, назад — они соскакивают. Пашка Волошин хорошо знает, что это такое. Пришел он в армию, как известно, сектантом. Его начали просвещать классиками марксизма-ленинизма. Районный лектор Кукушкин говорил ему: «Религия — опиум народа». А Пашка молчал, потому что этот «опиум» ему так же понятен, как старой монахине устройство ракетной установки.

Наш тогдашний секретарь комсомольской организации сержант Околицын — не знаю, чем я ему понравился, — прикрепил меня к Волошину, сказал: «Костя, артиллерия без математики ни шагу вперед, а у тебя девять классов образования, подсобляй товарищу Волошину».

И началась работа. Ты, говорит, сатана, — Пашка-то на меня. А я в ответ: «Нет. Пашенька, нет бога там. Летал Гагарин за облака, посмотрел космос — одно пространство, а бога не обнаружил».

Невзлюбил меня Волошин до невозможности. Я и виду не подаю, называю его «брат Пашенька». В госпиталь вместе попали — я обгорелый, колхозных коров спасал от пожара, Волошин обмороженный, заблудился в пургу. Врачам велел, чтобы меня положили рядышком с обмороженным солдатом. Утром проснулся Пашка и крестится: «Сгинь, сгинь, сатана». Что ж ты, говорю, на своего товарища так лаешься, аль не признал? Это я, Костя Цыганок...

Потом подружились, да так, что Павел стал читать мне письма от своих «братьев во Христе» и ругать их вслух... Прозрел. Теперь классный механик-водитель. Но ведь этот музыкант, Виктор Гросулов-то, с ним, наверное, труднее будет. Музыканты — они как алкоголики, говоришь: нельзя сейчас играть, повремени немного, займись другим, а он: «Баян мне важнее, чем ваша ракета». Умник нашелся.

Я нe против музыки, но разве врага концертом уймешь, остановишь? Агрессор — он такой: одной рукой подписывает договор на культурное сотрудничество, другой швыряет бомбы на вьетнамскую землю. Вот оно как в жизни происходит, — тихо заключил Цыганок и потянулся за уставом, полистал, спросил, не поднимая головы: — Не пойму, чего он ко мне липнет? Как будто во втором взводе не с кем поговорить. Перевели бы его в наш взвод...

— Ничего, Костя, мы с тобой отвечаем за всех, — отозвался сержант. — Пусть липнет. Это хорошо, когда идут к комсомольскому руководителю. Радуйся, когда уважают, потом он скажет тебе спасибо, как Волошин говорит.

— То же Волошин, а этот сын генерала, а у меня подход ко всем один: поворот через левое плечо и — не нарушай, направо тоже по команде.

XIV

«Подполковник, очень похожий лицом на Соловейко, не поднимаясь из-за стола, подал мне руку:

— Командир части Громов.

— Виктор Гросулов. — ответил я.

— Садитесь, — подполковник показал взглядом на стул.

— Спасибо, постою. — Слышал я от отца, что в армии младший по званию, особенно солдат, в присутствии командира обязан стоять, как часовой у знамени, «и чтобы ни одно колено не сгибалось». Шутил папа или нет, но я запомнил это.

— Я просмотрел ваши документы, — сказал Громов. — Скажите, пожалуйста, генерал Гросулов, Петр Михайлович, вам отец?

— Нет. — Я тогда твердо решил никогда об этом не говорить в армии. Зачем? Отец сам по себе, я сам по себе. Мама как-то рассказывала, что будто бы отец настолько строг, что в войсках даже анекдоты ходят по этому поводу. Правда, мама оговаривалась: «Его просто не знают, душа у него добрая». Может быть, и добрая, откуда мне знать: с восьми лет; с той поры, как пошел учиться, я жил все время у бабушки Маши на Чистых Прудах. Отец приезжал и уезжал, иногда на лето забирал меня то в Белую Церковь, то на север, то в Новосибирск.

Мама несколько раз пыталась навсегда увезти меня. Бабушка Маша, с которой считались в семье, прижимала меня к своей теплой груди, говорила: «Не отдам, загубите дите. Сами живете как перелетные птицы, у вас ни кола ни двора. Не отдам».

Мама уступала бабушке. Отец при этом молчал. Только один раз вмешался: «Любаша, потерпи немного, два-три годика». Мама спросила: «Потом что?» — «Может и наш разводящий придет. Видит бог, дипломаты стараются». — «А ты веришь им?» — спросила мама. Отец сощурил глаза: «Своим верю, буржуазным сорокам не верю. Стрекочут о мире, а в карманах у них бомбы». — «А у тебя что в кармане?» — загорячилась мама. Папа вдруг запел:

Если завтра война,

Если враг нападет,

Если темная сила нагрянет,

Как один человек, весь советский народ

За свободную Родину встанет.

И, каким-то жалостным взглядом посмотрев на меня, сказал:

— Меня труба зовет, сынок. Извини, скоро встретимся.

Это было перед его последним отъездом. Мне показалось, что он торопится уехать из Москвы. Бабушка Маша, глядя ему вслед, качала головой: «Нет, его разводящий не скоро придет. Побежал в свое войско, будто без него там все заржавеет. И погоны с него нельзя снять, умрет он без них... Он и в детстве драчуном рос. Жил по соседству мальчишка. Бароном его кликали. Так Петя каждый день лупил того паренька, пока тот не выколол у себя на груди: «Я есть Чапай». Потом стали дружить. А Барон теперь во флоте служит, целым флотом управляет».

Громов смотрел на старшего лейтенанта, застывшего в неподвижности, как изваяние, в двух метрах от стола.

— Михаил Савельевич, слышали?

— Точно, товарищ подполковник, сын, — подтвердил Михаил Савельевич так, словно открыл ту мысль, которую мы искали на чердаке, пожирая множество книг.

— Ладно, ладно, — примирительно произнес Громов и спросил:

— Увлекаетесь игрой на баяне? Это хорошо. Успели побывать в нашем солдатском кафе?

— Видел.

— Понравилось?

Еще бы! Никогда не думал, что такое имеется в армии, прямо как в Москве, в молодежном кафе «Юность», — книги, чай, музыкальные инструменты, телевизор, танцы. Вечера проходят весело. Я уже написал бабушке Маше, чтобы прислала мой баян. Секретарь комсомольской организации сержант Добрыйдень сказал мне: «Пусть высылает, это разрешается». А его заместитель ефрейтор Цыганок при этом добавил: «Не разрешается только компот варить». Я его не понял. Цыганок скривил рот в улыбке, показал на мою кровать: «Вот это и есть компот, когда человек не может заправлять койку».

И тут же показал, какой должна быть солдатская койка после того, как «ракетчик покинет ее, чтобы размяться в учебных классах и парке».

На плацу, после строевой подготовки. Цыганок подкатился ко мне, полюбопытствовал: «Как разминка?» И, видя, что я не просто дышу, а глотаю воздух, «успокоил»: «Это только начало, потом будет легче».

— Когда это потом? — спросил я вполне серьезно.

— Тотчас же, как только уволишься в запас, — сказал Цыганок. — Через годик откроется второе дыхание. А сейчас дыши через нос, — засмеялся так, что мне самому стало смешно.

— Вашим командиром будет старший лейтенант Малко, — сказал подполковник Громов, показывая на Михаила Савельевича, и снова спросил: — Значит, генерал Гросулов к вам никакого отношения не имеет?

— Нет, — еле прошептал я.

— Он у нас командует ракетными войсками и артиллерией. Строгий генерал, но справедливый. — Громов некоторое время ожидал, признаюсь я или нет. Положив какую-то папку на стол, командир части обратился к Малко: — Образование десять классов, думаю, что со временем вполне освоит специальность оператора-вычислителя.

— Постараюсь, товарищ подполковник, и учту все. — отвечал старший лейтенант Малко. — Я оправдаю ваше доверие...

Громов слегка махнул рукой. Его лицо чуть скривилось, то ли от зубной боли, то ли от слов старшего лейтенанта. «Неужели от слов», — подумалось мне, и я чуть-чуть не выпалил: «Я сам по себе, генерал сам по себе». Когда я перед уходом в армию прощался с Ваней Оглоблиным, он сказал: «Тебе, Виктор, служить будет легко, отец генерал». До этого то же самое говорил мне Андрей Соловейко. Может, и здесь так думают?

Словно угадав мои мысли, старший лейтенант, когда мы вышли из кабинета подполковника, сказал мне:

— Виктор Петрович, а вы зря не признались командиру. В части все знают, что вы сын нашего командующего генерала Гросулова. Таким отцом надо гордиться. Отдельные разгильдяи жалуются на его строгость. Но мне он нравится, очень грамотный генерал. Современный генерал!.. Пусть он не беспокоится за ваши успехи в службе, в моем подразделении вы быстро окрепнете. И Любови Ивановне не придется краснеть за сына.

Вот как! И маму мою знает. Что ж я дурачусь... Мальчишество!

Все это было пять месяцев назад. Пять...

Вспоминаются мамины письма. Она часто пишет, в каждом из них просьба не забывать о баяне. Не забуду, мама. Сам старший лейтенант Малко напоминает мне об этом. Вдруг подойдет и скажет: «Пойди-ка потренируйся, иначе пальцы одеревенеют».

Сегодня я дневалил по казарме. Мыл полы. Дежурный ефрейтор Цыганок неслышно подошел ко мне, крикнул:

— Отставить! Сколько ты служишь в армии, то есть в Советских Вооруженных Силах?

Я разогнулся, посмотрел на тяжелую швабру, кусок дерюги, на мокрый пол со следами от собственных сапог, ответил:

— Шестой месяц, товарищ ефрейтор.

— Пальцы не одеревенели?

Руки у меня были мокрые, красные.

— Может быть,. потренируешься. — Цыганок развел руками, подражая игре на баяне. — Инструмент в ленинской комнате. Пойди, Витяга, а я за тебя пол помою.

Еще бы мгновение, и я бы поварил Косте, но в его глазах блеснули зеленые огоньки. Таким я никогда не видел Цыганка.

— Что случилось? — спросил я.

— На соревнование меня вызвал?

— Вызвал.

— А какой частью тела мойщик полов должен двигаться вперед? Видишь следы? — Цыганок засучил рукава, расслабил ремень, взял тряпку. — Смотри, как играют солдаты на этом инструменте, — потряс он шваброй.

Цыганок мыл пол так ловко и так привычно, что я невольно залюбовался его проворностью и умением. Почему-то вдруг вспомнились наши споры на чердаке и поиски мысли, которая способна остановить агрессора. О, если бы была такая мысль, разве Цыганок мыл бы полы, ведь он по натуре артист, ему бы на сцене выступать. Наверное, нет такой мысли, и поэтому даже артисты скребут и моют казарменные полы!

— Ты чего задумался, Витяга? — вывел меня Цыганок из раздумья.

Я рассказал Косте о кружке молодых философов. Цыганок, отжав тряпку, отодвинул ведро, усмехнулся:

— Смешные вы, музыканты. Разве агрессора мыслью остановишь... Учись лучше мыть полы да пульт управления знай назубок. Вот это может остановить агрессора. Другого пока ничего не придумаешь... Знаешь комнатные тапочки «ни шагу назад»?

— Нет.

— Те, в которых задников нет, попятишься, они соскакивают с ног. Так вот, Витяга, коль ты меня вызвал на соревнование, имей в виду: ты обут в эти тапочки... Отступать нельзя. Понял? А сейчас убери ведро, наведи порядок в умывальной комнате, потом можешь попиликать на баяне.

Я играл «Хотят ли русские войны» и через открытую дверь видел, как Цыганок, заложив руки за спину, вышагивал по казарме, задумчиво и важно, будто полководец в ночь перед боем.

Вдруг он вошел в ленинскую комнату, крикнул:

— Хватит!

И, сев напротив, тихо сказал:

— У меня на войне погибли мать и отец. Я даже не знаю своей настоящей фамилии, в приюте назвали Цыганком, оттого, наверное, что был похож на цыганенка... Привык, говорю, к своей фамилии! — выкрикнул Костя и побежал на телефонный звонок.

—Дежурный ефрейтор Цыганок вас слушает, — услышал я его твердый голос и подумал: «Зачем он мне сказал о своих родителях?» — Пусть приезжает хоть сегодня, у нас полный порядок, — отвечал Цыганок кому-то.

Я подошел к Косте. Он сказал:

— Завтра приезжает твой отец. — И почему-то посмотрел на меня с упреком. — Старший лейтенант Малко звонил. Пальчики не огрубели? — Цыганок резко повернулся и громко хлопнул дверью умывальной комнаты.

Отчего он так хлопнул дверью? Может, думает о том, что старший лейтенант поблажки устраивает мне, как сыну генерала? Костя, ты не сердись на меня, этого не может быть, я сам такого отношения не желаю.

Глаза мои закрываются, постель кажется мягкой, уютной: придет время — засыпать буду мгновенно».

XV

У развилки дорог Гросулов сказал водителю:

— Держи правее, в новый парк.

Времени было предостаточно, и генерал решил заехать к ракетчикам. Нет, не в штаб части, а именно в парк: постоянно жило в нем какое-то необъяснимое убеждение в том, что штабы — это бумаги, которые можно и так и эдак составить, подсластить или подперчить, поэтому стремился чаще бывать в подразделениях.

Едва машина оказалась на узенькой бетонке, ведущей в глубь леса, Гросулов сразу преобразился: теперь постороннее, не относящееся к службе, перестало существовать для него. Условные знаки, идеально чистое полотно дороги, с кюветами, в которых не может задержаться и капля сточной воды, и сам лес — не просто лес, а средство укрытия боевой техники, и еле видневшийся парк, в котором находятся ракетные установки, поглотили все его внимание. Это был не только ракетный парк, а целый городок с домиками, клубом части, учебным полигоном, расположенным в глубине леса, солдатским кафе — ажурным, светлым зданьицем. Городок вырос совсем недавно.

Сколько таких городков-крепостей по стране! Гросулов знает, он не раз бывал в таких крепостях, инспектируя боевую готовность ракетчиков. Колоссальная сила! Это не то, что там, на парадах, появляется, удивляя зрителей своими размерами и формами. Нет, нет... Там все картинно, громоздко, много музыки и веселья. Гросулов не очень любил военные парады, ибо был убежден, что подавляющая часть публики в полной мере не представляет, какую силу и мощь таит в себе ракета-гигант или новейший танк, и страшно возмущался, когда слышал пустые удивления: «Вот это штука!» или «Вот это дура, как трахнет!»

Тот, кто только что округлял глаза в восхищении, сразу же после парада остывал, а для него, как, впрочем, и для многих таких, как он, «штука» или «дура» — была сама жизнь, душа, боль, тревоги, постоянные, каждодневные...

Крепостей столько, что, отдай им приказ на одновременный залп — и неизвестно, что останется на земле. Кажется, хватит, можно «отпустить подпруги», укрыть попоной коня — пусть отдыхает, самому зайти в ресторан и распивать чаи. Ан, нет! В ушах непрерывный звон тревоги: «Война во Вьетнаме», «Бундесвер тянется к ракетной кнопке».

Чуть вдохнешь — пахнет порохом...

Чаи к черту, лошадку, коль она устала, менять немедленно, в пути, не останавливаясь, не переводя дыхания...

Машина замедлила ход.

— Товарищ генерал, посмотрите! — сказал шофер на клумбу цветов.

Гросулов приказал остановиться. Прежде чем выйти из машины, посмотрел вокруг: никого не было. Он открыл дверцу, подошел к клумбе. Живые цветы четко изображали Государственный герб страны. Колосья были из рыжеватых цветов, названия которых Гросулов не знал, серп и молот — из синеватых, отливающих поволокой марочной стали. Это он точно определил, а какие цветы, он тоже не знал и посетовал на то, что не знает этого, что недосуг узнать у Любаши, которая возится с ними постоянно: где бы они ни жили, в доме и под окнами благоухает, цветет то мягко, то буйно.

Раньше он на цветы смотрел как на что-то ненужное и Ли необязательное... Но сейчас этот герб — тяжелые колосья, обмотанные красной лентой, серп и молот, звезда и, наконец, буквы «СССР» — вдруг вызвал в нем чувство гордости. ..

— А что, молодцы ракетчики! — сказал он шоферу, подойдя к машине и поглядывая на клумбу. — Это символ нашего государства — Союза Советских Социалистических Республик! — добавил он так, словно водитель впервые видел изображение герба.

Шофер пожал плечами: дескать, знаю, товарищ генерал. Гросулов нахмурился и, потрогав на щеке шрам, недовольно бросил:

— Понимать надо, а не только глазами видеть. Слишком много «тузиков» развелось. A-а, что там, будто я слепой — вижу. Вредный народ эти «тузики». Одного встретил даже среди агитаторов. Говорю: «Завтра День Советской Конституции, а он в ответ: «Ну и что ж, все знают, столько лет выходным отмечаем». Не вытерпел, на ковер я его: «Выходным, и только?» Но он не стал рассказывать, что было потом, притих, будто испугавшись собственных слов.

Нахохленный и молчаливый подъехал Гросулов к шлагбауму.

XVI

Узлов первым сдал технический минимум по комплексу РПУ-2. Теперь, став как бы инструктором, он отдавал свои знания не только подчиненным, но и специалистам других взводов. По-прежнему из ракетного парка не выходил и Шахов. «Дима, ты человек. А человек при желании и светлых мозгах способен взять любую высоту», — по-дружески подбадривал инженер Узлова. Узлов уставал, иногда одолевали сомнения: сможет ли он выполнить свои обязательства?

Но — удивительное дело! — едва выстраивал взвод для практических занятий, сомнения тотчас пропадали. Может, оттого, что в парке тут же появлялся Игорь Шахов, как всегда, поправляя очки, словно эти в черной оправе очки были живыми, непокорными и требовалось постоянно управлять ими. Может, оттого, что весь взвод — от водителя-механика Павла Волошина до оператора-вычислителя Кости Цыганка — смотрел на него спокойно, ободряюще.

И то и другое успокаивало, и он, делая вид, что не понимает настроения подчиненных, покрикивал:

— Ефрейтор Цыганок, куда смотрите, куда? — Костя же смотрел только на прибор и был готов в любую секунду выкрикнуть необходимые расчеты. — Секунда в нашем деле сражение выигрывает!

— Волошин! Ай-яй-яй... уснул.

Волошин добродушно отвечал:

— Извините, товарищ лейтенант, разве уснешь нонче...

Цыганок всегда находился:

— У Пашки мокро под мышками, ему надо обсушиться.

Узлов, по-мальчишески оттопырив губы, прищурив один глаз, почесывал затылок, и все понимали: лейтенант не сердится, а так... для острастки шумит. И сам он понимал, что просто так, но все же от своей «методы» не отступал: строгость — прежде всего...

Шахов с утра находился во взводе Узлова. Проверяя знание техники, он довел Узлова до каления. «Ты что же, сухарь, так придираешься? — возмущался Узлов, наблюдая, как инженер сыплет вопросы солдатам и сержантам. — А еще говоришь — человек! А сам этого человека носом тычешь, как котенка. Что ты хочешь от Волошина? Он на Марс ракету не забросит. Этот парень пятнадцати лет школу кинул и только в прошлом году поверил, что бога нет и что отец Гавриил, который проживает в Закарпатье, шарлатан, изувер, обманывал его, Волошина». А сейчас он без запинки отвечал на вопросы Шахова. Краснощекий, со спокойным взглядом сероватых глаз. Волошин вел себя так, словно перед ним стоял не проверяющий, а Костя Цыганок, рассказывающий очередную байку, к которым Павел давно привык, хотя каждая цыганковская байка тант в себе какой-нибудь подвох.

У Шахова даже сомнение промелькнуло: «Волошин ли это отвечает?» Он бросил взгляд на Узлова. И Узлов понял, что Волошин не даст срезать себя ни на одном вопросе.

Волошин отвечал последним, и, видимо, Шахов устал. Он вдруг задумался, потом поправил очки, отошел под навес, сел за столик.

— Вода есть? — спросил Шахов, заговорщически подмигивая Цыганку.

Цыганок бросился в дальний угол, где стоял бачок с водой:

— Минеральная, товарищ старший лейтенант, будете?

Шахов приложился к горлышку и так, не отрываясь, осушил бутылку.

— Хорошая водичка, — похвалил Шахов. — Что ж, голубчики, четверка вам улыбается. Поздравляю. Только носы не задирайте. Скоро из округа приедет официальная комиссия. Не подведете?

— Нет, — ответил за всех сержант Добрыйдень.

— Что-то недружно, — сказал Шахов, передавая бутылку Цыганку, который, посмотрев в горлышко, заметил:

— Гром аплодисментов не последовал, зал притих в ожидании комиссии. Устали ракетчики.

Шахов сдернул очки с переносицы, и его лицо заискрилось улыбкой.

— Замучил я вас? Ничего, еще немного, а там легче будет... — И шуткой заключил: — Сказал один, поднявшись на четвертую ступеньку бесконечной лестницы. А сейчас... перерыв на два часа! Отдыхайте.

Узлов проводил Шахова до шлагбаума. Солнце кипело в дымном небе. Земля дышала нагретым воздухом. Шахов, прощаясь, сказал:

— Твои ребята порадовали меня. Они будут хорошими ракетчиками. Признаюсь, спрашивал все, что сам знал...

— Это я заметил. Вначале мне хотелось дать тебе под бок: ты что, озверел? Скажи прямо, без громких слов: технику знают?

— Дима, только для тебя: знают. Но я вам еще покажу, еще не раз будет мокро под мышками...

— Иди ты отсюда, Игорь. Уходи с глаз моих!..

Узлов прыгнул через кювет, сразу оказался в чащобе. Лег на траву, пахнущую прохладой. Но тут же приподнялся на колени, увидел Игоря. Тот, отойдя от шлагбаума метров на тридцать, стоял на дороге, повернувшись лицом к городку.

— Чудак! Вот чудак, знают, говорит! — Он лег на спину. Над ним нависли иглистые ветви. Он заметил притаившуюся возле сухого сучка белку, маленький пушистый комочек с двумя темненькими бусинками глаз. Он смотрел на зверька мирно и покойно, и в эту минуту не существовало для него ни РПУ-2, ни Кости Цыганка, ни сержанта Добрыйдень, фамилию которого он до сих пор не может воспринять как фамилию. Была только белка со вклеенными в мордочку бусинками. Белка и он, двадцатичетырехлетний человек с лейтенантскими погонами на плечах и чувством недавно пережитого напряжения.

Трава, высокая и зеленая, у земли прохладная. Ветви, как ладони, прикрывали его от жарких лучей, бросали густые тени. «Земля-то какая хорошая! — подумалось Узлову. — Вот не знал!» Он потянулся до хруста в суставах, сильное его тело натянулось, как резина.

— В самом деле, жениться, что ли? — прошептал он. Стал вспоминать всех знакомых девушек. Не было настоящих встреч, не успел влюбиться. «Дурак, а надо бы... Лет-то тебе, Димка, двадцать четыре». Закрыл глаза. Из темноты выплыло лицо: вздернутый носик, глазки, как у белки, только значительно больше, темно-синий беретик, из-под которого пушатся неопределенного цвета волосы. «Катя. Катюша...» Он открыл глаза, и его пересохшие губы широко расплылись:

— Солдатик-рюмочка. И чего ты мне все вспоминаешься?

Он представил ее: небольшого роста, талия как ножка рюмки. И не смог вспомнить, с чьей легкой руки через несколько дней после прибытия в часть ее уже называли «солдатик-рюмочка». Только один он, Узлов, когда приходилось встречаться, солидно обращался: «Товарищ Зайцева, здравствуйте», а самому в душе так и хотелось сказать: «Привет, Катя, Катюша». особенно после того, как сходил с нею в кино.

Белка убежала. Узлов даже не заметил, когда она покинула свое место, хотя все время смотрел на зверька. Ему стало неуютно одному, потянуло к людям. Он поднялся и зашагал лесом во взвод.

XVII

Два часа свободного времени у солдата-ракетчика редко бывает. И когда такое случается, солдат просто сразу никак не может сообразить, куда себя деть, куда пойти. И хорошо, что в такой момент находится среди солдат человек, который всегда знает, чем заняться, ему только бы свободное время.

Едва скрылись Узлов с инженером, едва сержант Добрыйдень расстегнул воротничок и снял пояс, чтобы дать телу, вспотевшему и еще гудевшему от усталости, свободу, как Цыганок с нарочитой деловитостью начал прихорашиваться. Он подтянул ремень, опробовал, как лежат на его плечах ефрейторские погоны, почистил суконкой сапоги.

— Ты куда собираешься? — спросил Добрыйдень, причесывая свои огнисто-рыжие волосы, которые никак не покорялись, торчали в разные стороны, будто пучок стерни.

— Кваском помочите, товарищ сержант. — вместо ответа посоветовал Цыганок. — Очень помогает.

— Чудак! Где же его взять?

— Холодненький, крепкий — сибирский квасок. Свяжет так свяжет, неделю расческа не потребуется, словно корова языком прилижет. — продолжал Цыганок, прихорашиваясь.

— Что ты мелешь! Этого кваса я сейчас бочку выпил бы. Такая жара, аж внутри кипит.

— От вас зависит, товарищ сержант, прикажите — на столе появятся бутылки.

Добрыйдень повернулся к Волошину.

— Константин такой, — отозвался Павел. — Брось его в речку — вылезет сухим.

— Пашенька, ты художник, — подхватил Цыганок, — мой портрет намалевал без абстракции, сразу узнал себя. Намалевал лучше, чем жена старшего лейтенанта Малко. Видали, какие пейзажи она выставила в офицерском клубе? Шишкин! — Он прошелся вокруг стола и остановился против сержанта, свежий, бодрый, будто только что возвратился с прогулки. — Есть у меня одна идея, товарищи ракетчики...

— Никуда я тебя не отпущу, — сказал Добрыйдень и, отвернувшись от Цыганка, с силой нажал на расческу. Она хрустнула, сломалась. — Восьмая за неделю...

— Кваском помочите, — спокойно бросил Цыганок.

— Ну и человек! Задыхаешься от жары, а оп тебя холодным квасом дразнит, — взмолился Добрыйдень. Вскочил, схватил кружку, подбежал к бачку с водой, открыл крышку, чтобы набрать похолоднее, и увидел там бутылки. Медленно повернул голову в сторону Цыганка.

— Откуда?! — сказал так, будто обнаружил в бачке мину.

Цыганок показал пальцем на небо:

— Он послал.

— Квас?

— Боженька знает, что солдатам водку пить нельзя. Умный бог, товарищ сержант, на такого можно положиться.

— Не понимаю, — пожал плечами Добрыйдень.

Волошин усмехнулся:

— Это же Цыганок, товарищ сержант. Его не надо понимать — пустое дело... Константин — бюро погоды: обещает дождь — будет ясно, и наоборот.

Цыганок скривил рот, причмокнул:

— Пашенька, я ж для общества стараюсь. Болею за коллектив.

— Нет, ты мне скажи, откуда бутылки? Но если бы увидел Шахов? Ты понимаешь, чем все это могло кончиться? Поставить бутылки в бачок с питьевой водой! Какой леший тебя надоумил? — продолжал возмущаться Добрыйдень, застегивая гимнастерку. Он представил себе, что в бачок заглянул не старший лейтенант Шахов, а сам командир части, а еще хуже — вдруг бы приехал Гросулов. За такой компот генерал здорово прошелся бы по всему взводу.

— Это не я, товарищ сержант. — признался Цыганок. — Это старший лейтенант Шахов... Он, оказывается, человек с сердцем. Он мне по секрету сказал. Ты, говорит, товарищ Цыганок, помолчи. Жара сегодня. После занятий, говорит, кваску попьете. Ребята, говорит, заслужили.

— Что? — еще больше возмутился Добрыйдень.

— Слово солдата третьего года службы, честно говорю. Кутнем, ребята? — И он, не дожидаясь согласия сержанта, начал ставить бутылки на стол. — Ах, какой холодный! Мы с толком и расстановкой отметим наши будущие четверки. Главное — сам процесс, а не запах. Сейчас организую кружечки, есть и колбаска. Ну, начнем, пожалуй. — повернулся он к сержанту, когда на столе оказалось все необходимое.

Мокрые бутылки с отклеившимися этикетками и кружки, увенчанные желтоватой шапкой пены, и колбаса, и кусок черного хлеба — все это вдруг показалось сержанту необыкновенно вкусным, манящим. Он проглотил слюну, его большой кадык прокатился по горлу туда и сюда.

— Значит, без компота? — спросил Добрыйдень, продолжая сомневаться.

— Товарищ сержант! — ударил себя в грудь Цыганок. — Я ж сказал: слово старослужащего солдата. Пейте, — протянул он кружку.

Квас был действительно холодный, крепкий.

— Xopoшo! — с удовольствием произнес сержант.

— Товарищи, прошу за стол! — позвал остальных солдат Цыганок. Когда собрался весь взвод. Цыганок посоветовал сержанту произнести речь за будущие четверки. Добрыйдень отмахнулся:

— Выдумщик!

— Тогда я сам...

— Давай, Константин, — подзадорил Волошин, — говори!

— Пусть что-нибудь сбрешет...

— Говори, Костя.

— Правильно, что за банкет без тостов! Давай речугу.

Цыганок поднял кружку. Все умолкли, разинув рты и поблескивая глазами.

— У нас сегодня торжество, — начал Цыганок серьезно, без тени нарочитости. — В смысле движения планет и космического пространства мы через пять земных минут подойдем к рубежу боевых пусков. А что это значит? Это значит, что войдет в боевой строй еще одна ракетная установка системы «Не трогай нас, бо кровь из носу пойдет!». Это во-первых, во-вторых, я хочу сказать о наших командирах. Что они сделали из Пашки Волошина? Ты, Пашенька, не ерзай, я плохого о тебе ничего не скажу. На первом году службы товарищ Волошин был идеальным молчуном. Его самая длинная и самая содержательная речь включала в себя пять слов: «Работать могу, стрелять — бесовский огонь». Отец Гавриил, который еще и сейчас в Закарпатье темнит людям мозги, язык у Пашки узлом завязал. При таком положении, когда у человека вместо языка узел, разве мог он говорить на политических занятиях, к примеру? На каждый вопрос Пашка отвечал громким сопением и смотрел только вниз, будто оттуда, из земли, сатана кулак показывает, только открой рот! Кто ему узел развязал? Офицеры, наши командиры. И кваску они нам подбросили. Так вот я и предлагаю тост за... — Цыганок осекся на полуслове: в дверях стоял Гросулов.

Когда генерал появился, Костя не заметил. Увидев его, он оцепенел. Солдаты, не замечая генерала, острили:

— Зажигание потерял!

— Контакт!

Но Костя только шевелил губами:

— Вы, вы, вы...

Какая-то сила толкнула Гросулова в спину, он резко шагнул вперед:

— Кто тут старший?

Несколько минут длилось молчание. Гросулов смотрел на бутылки. Мысль: «Пьянствуют», — жгла мозги, шрам плясал на щеке, как молоточек электрического звонка.

— Кто здесь старший?

— Добрыйдень, товарищ генерал, — первым отозвался Цыганок, взглядом показывая на сержанта. Но Гросулов не заметил этого взгляда. Он видел длинные тени от бутылок, свою собственную, которая тянулась от него, изгибаясь у самого стола.

— Не день, а вечер. — поправил он Цыганка и вновь повторил: — Я спрашиваю: кто здесь старший?

— Я, сержант Добрыйдень. товарищ генерал.

— Ваша фамилия?

— Добрыйдень, товарищ генерал.

Гросулов отступил назад: «Неужели так напились? — подумал он. — Не соображают. Какой позор. Вот вам и Громов, передовой командир». Он обратился к Волошину, стоявшему в сторонке навытяжку и показавшемуся ему наиболее трезвым:

— Товарищ рядовой, скажите, как фамилия вашего сержанта?

— Добрыйдень, товарищ генерал!

— Что же это делается! — простонал Петр Михайлович. — Ну. добрый, добрый день. Сколько выпили?..

— Только начали, товарищ генерал. Как видите, двенадцать бутылок, три из них пустые, — сказал Цыганок. — Очень ядреный квасок, попробуйте, товарищ генерал, вам понравится. — И, совсем осмелев, он наполнил кружку. — Пожалуйста.

Поколебавшись, Гросулов протянул руку:

— Квас...

— Квас, товарищ генерал, подарок инженера Шахова, — пояснил Цыганок.

Гросулов присел на скамейку. Внутри еще все бурлило, но он чувствовал, как постепенно пропадает жар на лице, а руки, холодея, становятся мокрыми. Он сидел и смотрел в одну точку, не зная, как вести себя...

— Ваша фамилия Цыганок? —бросил он взгляд на Костю.

— Так точно, товарищ генерал, Цыганок.

— Помню, помню. И пожар помню, вас тогда наградили именными часами.

— Так точно, именными, товарищ генерал.

— Налейте-ка еще кваску, да из другой бутылки... Ишь ты, и в этой квас... Сержант, а все же как ваша фамилия?

— Добрыйдень, товарищ генерал!

Гросулов поднялся, в глазах вновь появились зеленоватые огоньки. Заметив их, Цыганок поспешил:

— Фамилия редкая. Только часто страдает наш сержант из-за этой фамилии. Однажды он дежурил. Звонит инспектор, он у нас проверял знания по электротехнике, сержант отвечает: «Вас слушает сержант Добрыйдень, товарищ подполковник». Инспектор в ответ: «Прошу без шуток». А звонил он ночыо. «Кто у телефона?» — «Сержант Добрыйдень, товарищ подполковник». Тот не поверил. Вы, говорит, такой-сякой, немазаный, отвечать по телефону не можете. Потребовал командира. Потом посмеялись, а сержанту от этого не легче... Может, еще выпьете кваску, товарищ генерал?

— Можно.

Он выпил, вытер платком вспотевшее лицо. Солдаты продолжали стоять по стойке «смирно».

— Садитесь, товарищи. — сказал Гросулов и усмехнулся: — До чего напугали. Но будем считать — инцидента не было. Теперь скажите, товарищ сержант, за что вам такой подарок?

— Мы и сами не знаем, товарищ генерал. Принес инженер Шахов и тайком от всех поставил... вон туда в уголок, одному Цыганку сказал.

— Что же он сказал? — спросил Гросулов у Цыганка.

— Так, ничего особенного, говорит, сегодня вам будет жарко, на всю катушку потребую знания техники. Ух и погонял! Потом сказал: подходяще, не ниже как на четверку сдадите зачеты. Уходя, шепнул мне на ухо: «Попейте кваску, там припрятал для вас». Он такой, товарищ Шахов, обидишься на него, а потом видишь: хороший товарищ старший лейтенант, правильный человек! Дело тут, товарищ генерал, не в квасе. Квасом, говорят, когда-то всю Россию поили, а люди были недовольны. Мы гордимся своими командирами, у них души человеческие. А квас, что ж, ложится под такую жару. Может, еще кружечку, товарищ генерал?

Гросулов улыбнулся. Теперь его лицо было приятным, и он показался солдатам близким, родным человеком...

XVIII

«Я увидел отца первым. Он шел один по дорожке, ведущей в технический класс. Шел медленно, глядя по сторонам. Старший инженер-лейтенант Шахов чертил на доске схему подъемника. Инженер, видимо, заметил, что я смотрю в окно.

— Рядовой Гросулов. npощу не отвлекаться... Как называется эта деталь? — Старший инженер-лейтенант ткнул мелком в чертеж. Я поднялся, быстро ответил и тотчас помимо своей воли посмотрел в окно. Шахов подошел ко мне и сразу увидел отца. — Садитесь. — сказал он и направился к доске. Снял очки, оглядел класс, спокойно произнес: — В городке находится генерал Гросулов. Возможно, он зайдет в класс.

Все посмотрели на меня. Я опустил голову, чтобы не видеть лиц солдат. Накануне я получил тройку на практических занятиях по подготовке данных для пуска. Моя тройка оказалась единственной во взводе, остальные имели четверки и пятерки. Но при подведении итогов урока старший лейтенант Малко обошел мою фамилию, другим солдатам за мелкие неточности он сделал замечание. Я чувствовал, как ракетчики смотрят на меня, и догадывался, о чем они думают: «Хорошо солдату иметь своего генерала». Может быть, они такой мысли и не имели, но в моей стриженой голове она возникла. Появилось острое желание встать и выбежать из класса. И я, наверное, сделал бы это. Мои руки лихорадочно искали, о что опереться, чтобы подняться. В этот момент раздался голос Шахова:

— Встать! Смирно... Товарищ генерал, группа ракетчиков занимается инженерной подготовкой. Докладывает старший инженер-лейтенант Шахов.

— Вольно, продолжайте, — сказал отец.

Я не повернулся, ждал, когда он пройдет к столу руководителя занятий. Но отец сел в заднем ряду (там было свободное место). Я не видел его, однако вскоре почувствовал на себе его взгляд. Другие, наверное, видели, как он глазами искал меня, искал вкрадчиво, а найдя, может быть, чуть качнул головой, мол, посмотрим, какой ты в солдатах.

Занятия продолжались по-прежнему, только в классе стало значительно тише. Слышно было, как инженер скреб мелком по доске, выписывая формулы. Когда начал пояснять значение формул, голос Шахова звучал гулко, будто в пустой бочке.

Раздался звонок. И хотя я с ‘нетерпением ожидал его, он прозвучал для меня выстрелом. Отец, видимо, заметил, как я вздрогнул, потому что, когда уже на улице подошел ко мне, сказал, чуть усмехаясь:

— Нервишки у тебя шалят, Виктор.

Мы стояли вдвоем: генерал и я, рядовой солдат. В окно на нас смотрели любопытные. Отец тоже это заметил. Он взглянул на часы, сказал:

— В нашем распоряжении десять минут. Как служится, сынок?

— Нормально... Мама не болеет?

— Нет, с цветами все возится... Друзья не забывают, пишут?

— Ваня Оглоблин поступил в институт... Электромеханический...

— Жалеешь? — сказал отец, глядя на солдат, занимающихся в спортивном городке. — Подход к снаряду не точен. Определенный «тузик», ноги держит в растопырку. — Отец готов был направиться в городок.

Я ответил:

— О чем жалеть?.. Конечно, три года, считай, потеряны.

— Как ты сказал? — вздрогнул он. — Товарищ Шахов! — крикнул он старшему инженер-лейтенанту, появившемуся на крыльце. — Я задержу на полчасика рядового Гросулова... На дополнительных занятиях растолкуете упущенное.

«Задержу»! Опять ребята подумают: «Хорошо солдату иметь своего генерала». Мне хочется сказать об этом папе, но не сейчас, сейчас не ко времени: по всему видно, что генерал Гросулов обиделся на своего сына, его взвинтили мои слова «три года, считай, потеряны». Значит, сейчас будет воспитывать... Что ж, мама, посмотри, какое у него «доброе сердце».

— Вчера ты получил тройку...

— Получил...

— Придется приказать, чтобы выбросили твой баян. Или музыка, или служба. Мне известно, что ты все свободное время играешь на баяне. — У отца немного тряслись руки, и он рассыпал щепоть табаку, резко смахнул его с колен. — И вообще ты не прав. Как это так, потеряны три года! Это тебе, наверное. Оглоблин написал? А вот я тридцать лет служу... и не считаю, что эти годы потеряны. Тридцать! Не слушай ты всяких «тузиков». Они, эти «тузики», как ржавчина, разъедают не только металл, но и души человеческие.

Некоторое время он молчал, потом достал блокнот, начертил формулу красным карандашом, сказал:

— Что это?

Формулу я хорошо знал, дал правильный ответ. Отец вошел в азарт и начал задавать вопросы по технике. Я отвечал безошибочно.

— Извини, — сказал отец и, не поясняя, за что я должен извинить его, положил в карман блокнот. — Вот что. Виктор, ты этому философу (он знал Ваню Оглоблнна) дай сдачи, пусть он примолкнет со своим институтом. Придет время, и ты поступишь. Не всем же разом становиться генералами, тогда бы не было солдат. Погоди, погоди, — отец что-то заметил в спортгородке, сорвался со скамьи и, бросив мне на ходу: — Иди в класс, сынок, — быстро зашагал прочь.

Через минуту я услышал его резкий голос:

— Покажите лично, потом требуйте от подчиненного.

«Завелся батя». — подумал я.

День завершился удачей: старший лейтенант Малко обещал мне оформить увольнительную в город. По-моему, он прав: «троешники» — тоже люди, им также хочется посмотреть город».

XIX

С приездом Аннеты Малко обедал только дома. За час он успевал не только поесть, но и рассказать жене о наиболее интересных для него событиях и узнать ее отношение к ним. Он ел быстро, потом шел к ней в комнату. И если она рисовала, ждал, когда разогнет спину. На этот раз Аннета занималась уборкой квартиры. Она присела на диван, чтобы передохнуть, и Малко начал:

— Я открыл у него изумительные качества! Он страшно любит музыку, баян. О, это же замечательно, прекрасно! Ты понимаешь, Аннета, как-то идем мы с ним по рынку, кругом шум-гам: одни предлагают гуся, другие курицу, третьи молоко. Базар нынче такой — полки трещат от снеди, что твоей душе угодно... Слышу возгласы: «Яков! Яков! Яков!» — кричат, словно космонавт появился.

Аннета знает, о ком говорит Мишель, слышала не раз: опять он, наверное, о генеральском сыне, все о нем и о нем.

— И кто, ты думаешь, это был? — Малко прошелся по комнате. — Баянист, хромоногий мужчина лет сорока! Заиграл он на баяне. Мой Виктор сразу замер, стоит, и ни с места. «Что с тобой?»—говорю. «Тихо, тихо, товарищ старший лейтенант, это же баян», — шепчет он и тянет меня в толпу. Пробились мы к хромоногому. У Виктора глаза, как у малярика, горят огнем. «В чем дело?» — спрашиваю. «Здорово! — говорит мне. — Сказка!» А сам весь - дрожит. Яков заметил и говорит: «Ты что, солдат, играешь? Ну-ка попробуй». И Виктор мой рванул мехи. «Подходяще», — похвалил его Яков.

— Теперь он проходу мне не дает, — продолжал Малко. — «Товарищ старший лейтенант, отпустите в «Голубой Дунай», и только. Оказывается, тот Яшка-баянист устроился в этом кабачке «Голубой Дунай». Ему хочется послушать. Как ты думаешь, отпустить?

Малко, рассказывая о солдате, любовался женой. Вообще он был доволен Анкетой, доволен тем, что умеет она занять себя, когда он задерживается на службе, и не ропщет, когда сигналы срочного сбора отрывают его от семьи: доволен и тем, что вопреки его ожиданию оказалась приятной «крохоборкой»: в квартире появились новые вещи — в углу красуется трельяж, вдоль стены — диван, на котором удобно спать, для мужа купила карманный будильник. Собственно, идею приобретения такого будильника выдвинул сам Малко: он часто забывал в служебной крутоверти сделать то, что планировал на день, иногда опаздывал то на занятия, то на различные совещания. Теперь побудка всегда при нем: затрещит, и Малко спохватывается — пора. О будильнике в части никто не знает, однако уже говорят: «Малко точен, как часы»...

— Что я скажу, Мишель? — Аннета подвинула к себе столик с рисунками. — Ты кого готовишь, баяниста или ракетчика?

— Одно другому не мешает! — возразил Малко. — Осенью состоится смотр солдатской художественной самодеятельности. И представь себе такой финал: я выставляю от своего взвода рядового Виктора Гросулова. Кто такой этот солдат? Первогодок, троешник. И вдруг он на смотре, как тот бродяга Яшка, покоряет жюри. Ему объявляют благодарность, награждают ценным подарком. Ты что же думаешь, папу это не тронет? Конечно, тронет. Разумеется, генерал вспомнит и командира этого солдата-лауреата... Кто он, этот командир?! Старший лейтенант Малко!..

Аннета вздохнула:

— Перед отъездом из Москвы я заходила к твоим родителям. Папы, конечно, не было дома, он, как всегда, в министерстве. Но Раису Петровну, твою мамочку, я застала. Она сразу догадалась, зачем я пришла. Вам врозь жить нельзя, говорит, вы чем-то похожи друг на друга, вы обязательно должны быть вместе. Мишель долго там не задержится. С неба звезд не срывает, а вот сюда. — показала она на плечи, — на погоны, знает, как кладутся звездочки.

Малко замахал руками:

— Что она говорит! Я о них и не думаю... Вот чудачка, все, видимо, мамы такие! — Он посмотрел Аннете в лицо и, поняв, что она ему не поверила, робко спросил: — И ты, наверное, так думаешь обо мне?

Она рассмеялась громко, заразительно. Он смех этот понял, сказал:

— Компота не будет, Аннета! Мишель твой умненький...

Она сразу погрустнела. В комнату вбежала Руфочка. Аннета взяла ее на руки.

Малко сказал:

— Виктора я не отпущу слушать баяниста.

— Почему?

— Электричку сегодня пустили. Два часа на ней — и он дома, у своей мамы. Выпьет в ресторане, потянет к мамаше. Зачем мне лишние неприятности?

— Значит, ты ему не веришь? Смотри, тебе виднее... А вообще людям надо доверять...

— Да, доверять. — Он схватил фуражку, выбежал, как всегда, с шумом скатился по лестнице.

«Людям нужно доверять... Аннета права, тысячу раз права. Права, права». Ему было приятно повторять эти слова, приятно потому что они убеждали его в том, что он поступил правильно: Малко еще утром оформил Виктору Гросулову увольнительную записку, солдат отпускался до двадцати двух часов, а с женой он говорил о нем для того, чтобы лишний раз убедиться в правильности своего решения. И выходит — не ошибся.

«Не спорь с женой, хоть ты и прав стократ. Жена — и прокурор и адвокат», — пришла на ум услышанная когда-то шутка. Он не помнил, кто и когда это сказал, но шутка ему понравилась. «Да, да, прокурор и адвокат».

Будильник стрекотнул во внутреннем кармане тужурки. Малко спохватился:

— Савчук ждет!..

Комната секретаря партийного бюро оказалась на замке. «Интересно, куда мог уйти Захарыч?» — затревожился Малко. Он хотел было постучать в кабинет Бородина, но, заметив проходящего мимо штаба старшину Рыбалко, догнал его, спросил:

— Майора Савчука не видели?

— Вас искали, товарищ старший лейтенант. Где вы были?

— Обедал, немного задержался. Сегодня суббота, вроде совещаний никаких не намечалось. А что случилось?

— Сам приехал...

— Генерал Гросулов?

— Он. Собрал всех офицеров под навес, под тот, что в новом парке...

— И что же? Разгон устроил?

— Нет. Нынче он веселый, солдат хвалил. Вспомнил про Цыганка, говорит: я его знал, когда он еще был рядовым, говорит, шутник, но свое дело знает крепко... Потом, конечно, серьезный разговор пошел. Говорит, очень уж международная обстановка дрянная, требуется постоянная бдительность и высокая боеготовность... Короче говоря, товарищ старший лейтенант, через месяц, кровь из носу, быть готовыми к боевым пускам! — воскликнул Рыбалко. — Вон его машина, — показал он на черную «Волгу», блеснувшую в лучах солнца у спортивного городка.

Машина шла к воротам. Малко бегом обогнул здание штаба, оказался у проходной. Ему очень хотелось, чтобы генерал заметил его, остановился, поговорил.

Гросулов узнал старшего лейтенанта.

— Здравия желаю, товарищ генерал! Старший лейтенант Малко!

— Здравствуйте, Михаил... кажется, Савельевич?

— Так точно, товарищ генерал, Савельевич!

Малко стоял перед Гросуловым с развернутой грудью. Все на нем было по росту, наглажено, вычищено. «Красавец!» — восхитился Гросулов, разглядывая старшего лейтенанта и не решаясь спросить о сыне. И может быть, так и промолчал бы, но Малко вдруг, козырнув, сказал:

— Разрешите доложить? Ваш сын рядовой Виктор Гросулов получил сегодня увольнение в город. — И, уже совсем осмелев, добавил: — Молодой парень, пусть погуляет...

Вольность Малко не понравилась Гросулову. На его щеке дернулся шрам, дернулся и замер.

— Отпустили? — И громче: — Не рано ли, старший лейтенант?

— Никак нет, товарищ генерал, заслужил он!

— До свидания. Поехали, Рогов.

У Малко что-то оборвалось в груди. Он даже не заметил, как скрылась машина. Скрип железных ворот вернул его к действительности, и он, вспомнив о майоре Савчуке, зашагал в штаб.

XX

Пять дней Цыганок готовил программу вечера отдыха солдат. Хотя дежурил он в кафе не первый раз, однако пришлось изрядно покрутиться и поволноваться. Ну чай, само собой, повар приготовит, Пашка подаст. Чай — это для солдат не главное. Чай на любителя. Другое дело, если не будет «гвоздя», — полный провал. «Гвоздь» нашелся, причем случайно. Как-то прослышал Цыганок от Виктора Гросулова о том, что жена его командира старшего лейтенанта Малко сделала серию рисунков к роману известного писателя и что эти рисунки будут отправлены в Москву. «По-моему, сумела раскрыть души солдатские», — увлекательно рассказывал Виктор. Каким-то чутьем Цыганок угадал: интересно будет посмотреть эти рисунки, послушать художницу. Поделился своими мыслями с лейтенантом Узловым, тот — с Шаховым, Шахов — с секретарем партийного бюро... И пошло. Замполит доложил Громову. Узнал об этом и Малко: «Все понятно! Будет сделано».

Рисунки заняли целый простенок. Цыганок не понимал, как же такая уйма их может поместиться в книге? Он пришел в кафе раньше всех. Опробовал телевизор — работает нормально. Взял баян, растянул мехи — колесный скрип! Впервые удивился тому, что Виктор, тихоня с виду, может выжимать из этой коробки такие звуки, что душа то млеет, то воспламеняется, то клокочет в гневе. Поразительно!

Он положил баян в футляр, вновь начал рассматривать рисунки. На большом куске ватмана был изображен ефрейтор. «Как же тебя в книгу втиснут?» — подумал Цыганок. Рисунки заинтересовали. Костя немного отошел назад, скособочил голову: ефрейтор будто ожил. Лицо его было обращено в сторону ракетной установки. Взгляд пытливый, проникновенный. На щеках — капельки пота, под мышкой — книжка, на обложке которой виднеются две буквы — «эл...». «Учебник электроники! — догадался Цыганок. — Штурмуешь технику в поте лица? Понятно. Одолеешь, по лицу вижу — одолеешь. Как живой, только не разговаривает». Рисунок показался Косте до того знакомым, что он начал припоминать, где же видел этого солдата. Чуть не вскрикнул: «Вот тебе и фокус: похож на меня!.. Книжку так держал и так думал: покоришься, заиграешь в наших руках. Только я не потел, потому что никогда не потею... Может, Пашку нарисовали? Он потеет. Похож и на Волошина. Пожалуй, это он. А конопушки где? Неточно нарисовали... Конопушек нет. Значит, не он, другой кто-то», — с обидой заключил Цыганок.

Пришел Виктор Гросулов. Цыганок посмотрел на часы, обратил внимание, что на Викторе выходное обмундирование, спросил:

— Что так рано вырядился? Или увольнительную схлопотал?

Виктор взял баян, приготовился играть.

— Угадал, Костя. Послушай «Амурские волны». — Он склонил голову, тронул клавиши легко, будто шутя.

— Артист!

— Нет. Вот дядя Яков из «Голубого Дуная», тот действительно артист.

— Дядя Яков! — ревниво заметил Цыганок. — Он профессионал, а ты рядовой солдат. Понимать надо! — Костя вытер суконкой пыль на подоконнике, нахмурился. — В город отпустили?

— Да...

— Зря...

— Почему? Скоро год, как я служу. Разве таких, Костя, еще не пускают в увольнение?

— Пускают. Они не рыжие...

— И я не рыжий.

— Нет, рыжий, ты выделяешься в части, значит, рыжий.

— Чем я выделяюсь? Конечно, еще не отличник, сам-то сразу в передовики попал?

— Нет! — воскликнул Цыганок. — Все было: и двойки, и наряды вне очереди. Помучился со мной старшина Рыбалко, прокудой называл. Вызревал я трудно. Часто получалось так: думал, вот теперь я отличился, а мне по загривку — бац! Поспешил, значит, не в ту мишень попал... И поделом!.. Ты заметен, Виктор, своим папой. Генерал! Командующий! Может, поэтому и получил увольнительную? Подумай. Вон Пашке лейтенант Узлов отказал, говорит, вечерком с тобой в техническом классе посидим. А у Пашки четверка по технике. Четверка, а не тройка, как у тебя...

Виктор никогда не видел таким Цыганка, он смотрел на него с удивлением и некоторым страхом: весельчак, баешник, и вдруг такая строгость...

— Гля, какой ты товарищ ефрейтор. — растерянно произнес Виктор. — У меня есть свои командиры, им я и подчиняюсь... Очень хочется баяниста послушать.

— Самый настоящий компот!. — взорвался Костя. — Хочется! Я два с половиной года мучаюсь по Тоне. Два с половиной года она шлет поцелуи и горячие объятия. Терплю же! A-а, не об этом я, Витяга! — махнул рукой. — Опять я вроде не в ту мишень пальнул. Сбил ты прицел. — Костя почесал за ухом, сел у окошка. — Сам-то понимаешь, тянешь ты на увольнительную или нет? Молчишь, значит, не тянешь!

— Я только посмотрю и тотчас обратно...

— Мне хоть всю ночь сиди. Вижу, присох к музыке — не оторвешь...

— Мечта у меня, Костя, — повеселел Виктор. — Отслужу и устроюсь в ансамбль русских песен. — Он растянул мехи баяна. — Слышишь раздолье степей... Вот шумят, голосят... А это кузнечик. Шмель садится на цветок. Цветок розовенький. Слышишь? У каждого цвета — своя мелодия.

Цыганок заметил, как по лицу Аннеты пробежала тень. Художница взяла Малко под руку и отвела в сторону, что-то сказала ему. Старший лейтенант засмеялся:

— Тронутый! — захохотал Костя. — По-твоему, цвета издают звуки...

— Л как же! Я их слышу. Только бы разработать пальцы. У меня мама страшно любит цветы!

— А папа?

— У него свои цветы и звуки. Он весь в службе. Армия — это его музыка. Мне кажется, он может нюхом определить, кто и как относится к своим обязанностям... Когда-нибудь напишу о нем музыку: сухая строгость и где-то глубоко, в душе человеческая нежность... Таким представляю его...

Цыганок слушал Виктора с предубежденностью: может быть, у генерала и есть человеческая нежность — почему бы и не быть! Но он, Цыганок, знает лишь вот эту «сухую строгость», о которой слышал не раз, да и на себе испытывал раньше. Нежность, конечно, должна быть у каждого человека, но в данном случае генерал не проявит ее, ибо, по мнению Цыганка, Виктор получил увольнительную в город не так, как другие солдаты, кто-то проявил к нему снисхождение. В другой раз Цыганок не стал бы об этом говорить: получил, и хорошо, пусть солдат погуляет. Раньше он и сам умудрялся попадать в список увольняемых в город в то время, как по всем статьям нужно было посидеть за учебником, а то и чистить картофель на кухне. Но Виктору сегодня следовало бы, по крайней мере, остаться в городке, побыть в солдатском кафе. «Ведь схватил ты, Витяга, тройку... Могут подумать: балуют генеральского сынка».

— Не каждой увольнительной радуйся. — сказал Цыганок. — Узнает отец — будет и тебе, и твоему командиру музыка.

Виктор повертел увольнительную записку, положил в карман:

— Часок послушаю... Не волнуйся за меня...

— Это почему же? Ты не прав, я в какой-то степени отвечаю за тебя. Или ты по-другому понимаешь соревнование?

Виктор промолчал. Он, по существу, еще и не понимал это соревнование: старший лейтенант Малко настоял, чтобы вызвал лучшего оператора-вычислителя, он так и сделал. Потом понял, что соревнование неравное, но был доволен помощью Цыганка и в душе благодарил веселого черноволосого ефрейтора.

Пришел Малко с женой. Цыганок доложил старшему лейтенанту программу солдатского отдыха. Аннета принесла с собой новые рисунки. Малко забегал по кафе, распоряжаясь, как лучше расположить работы жены.

— Живопись прежде всего должна смотреться. — Он сам приладил рисунок на щиток и, отойдя, сказал: — Вот в таком порядке. Все понятно? Рикимендую и остальные так выставить.

Цыганок заметил, как по лицу Анкеты пробежала тень. Художница взяла Малко под руку и отвела в сторону, что-то сказала ему. Старший лейтенант засмеялся:

— Какая разница, важен смысл... Товарищ Гросулов, вы получили увольнительную?

— Получил, товарищ старший лейтенант.

— Учтите: быть в казарме без опозданий!

— Слушаюсь, товарищ старший лейтенант.

Малко обошел все столики, заглянул в шкафы, покрутился возле буфета и куда-то выбежал, на ходу говоря:

— Я сейчас вернусь.

Вслед за ним ушел и Виктор.

Аннета спросила:

— Во сколько придут солдаты?

Цыганок ответил не сразу: его мысли еще были заняты Виктором — ушел, не смог убедить. Ему хотелось догнать товарища, но вопрос художницы задержал его.

— Через полчаса, — сказал Цыганок и выскочил на веранду. Виктор был уже далеко. Хотел окликнуть, но лишь махнул рукой: «Ладно, Витяга, обойдемся нынче и без баяна. — Немного погодя вздохнул: — Зря волнуюсь, кажись, не подведет... «Когда-нибудь напишу о нем музыку...» Композитор! Напиши, послушаем, если ты действительно такой».

Цыганок видел Аннету всего один раз, в офицерском клубе. Она показалась ему тогда слишком чопорной. Поэтому в первые минуты, когда они оказались вдвоем, он чувствовал себя неловко.

— Вы всегда такой молчаливый? — спросила Аннета, прикалывая к щитку рисунки.

«Нашла молчаливого», — улыбнулся Цыганок, стараясь не смотреть на художницу.

— Скажите, вам эта работа нравится? — Она показала на портрет, в котором Цыганок узнавал себя.

— На Пашку Волошина похож. — сказал Цыганок, все еще стараясь не смотреть на Аннету.

— Ну-ка станьте сюда. — Она взяла Цыганка за руку, подвела к щитку, расправила ему плечи. Отошла к столику и начала смотреть то на Цыганка, то на рисунок, слегка наклонив голову. Он не знал, куда деть свой взгляд. «Вот мука адова, — думал Костя. — Красивая», — взглянул он мельком на Аннету.

— Стойте прямо, пошире плечи. На меня не смотрите, вот в окошко... Вообразите, что там пусковая установка.

«Да, хорошо ей говорить... не смотрите. — Цыганок обмяк. Вдруг почувствовал, как по щеке поползла капелька пота. — Взмок, вот так штука. Потею!»

— Вообразили? Теперь о чем вы думаете?

Цыганок шевелил губами, стараясь сдуть проклятую потинку. Наконец он выговорил:

— Сейчас ни о чем, Аннета Григорьевна. — Он полез в карман, достал платок. Она все смотрела, склоняя голову то вправо, то влево. Потом подошла, сняла рисунок.

— Кажется, он не удался мне. — Достала из портфеля карандаш и хотела перечеркнуть рисунок, но Цыганок, сообразив, в чем дело, вскрикнул:

— Не надо!.. Не трогайте!..

— Почему?

— Он похож на одного нашего солдата...

— На вас?

— И на меня, и на Пашку Волошина... Больше на Волошина, только конопушек не хватает...

«Конопушки» рассмешили ее. Теперь Аннета не казалась Цыганку чопорной, напротив — простой, как Узлов, что ли. Она начала рассказывать содержание той книги, которую иллюстрирует. Боялась, что рисунки не понравятся автору, что ей не удались некоторые образы романа.

Не все из того, что она говорила, Цыганок понимал. Однако он радовался тому, что сегодня она расскажет обо всем этом ребятам и, конечно же, они останутся довольны.

Цыганок не ошибся. Ее слушали внимательно, с интересом. Потом посыпались вопросы. Отвечая на них, она, в свою очередь, о многом спрашивала. Цыганок заметил, что Аннета Григорьевна умеет слушать. И когда ей нравился ответ, она восклицала: «Вот это мне и надо!»

Затем она делала эскизы. Первым позировал сержант Добрыйдень. Она сделала лишь набросок, но всем показалось, что рисунок завершен, что на нем сержант как живой. Когда нарисовала Цыганка, он сказал:

— Не похож.

Но Волошин не согласился с ним и на удивление всем изрек:

— Ты сам себя не видишь, а мы видим. — И расхохотался, говоря: — Наш Костя — балагур, того и гляди, что-нибудь выбросит.

Наконец пришел Малко.

— Вот вам, товарищи, и академия живописи. Рикимендую познакомиться с работами передвижников, — сказал он, и все сразу почувствовали, как в зале воцарилась официальность. Аннета тоже это уловила и начала собирать рисунки.

Цыганок объявил вечер закрытым.

Уходя, Малко сказал:

— Это не последняя встреча. Я уговорю Аннету Григорьевну выступить еще. Все понятно? — повернулся он к жене и, взяв ее под руку, направился к выходу.

— Умные ребята, — сказала Аннета, подходя к дому. — Многое подсказали мне. Толковые!

— Толковые, — с иронией произнес Малко. — Отпустил генеральского сыночка, а теперь дрожу. Оказывается, генерал Гросулов находится в городке. Вдруг заглянет в ресторан, влетит и сынку и мне! И не отпустить не мог. Понимаешь. Аннета, как жизнь устроена, кто-то должен за тебя словечко замолвить...

— Михаил, нехорошо ты поступаешь, нехорошо.

Малко вспыхнул:

— Тот режиссер лучше поступал... Помолчала бы.

Она вскрикнула:

— Что ты говоришь! — и закрыла руками лицо, уронив портфель.

Он подобрал портфель, сказал:

— Извини, больше не буду.

— Ой, как страшно, — заплакала Аннета, потом побежала к подъезду. Кое-как открыла дверь квартиры. Быстро разделась, легла в постель, укрывшись с головой одеялом.

XXI

Яков, волоча правую ногу, бойко поднялся на маленькую сценку. Лихо тряхнул белокурой головой. Посетители «Голубого Дуная», до того гудевшие на разные голоса, притихли в ожидании Яшкиного номера. Он не торопился, оглядел темными, очень большими глазами зал, подмигнул кому-то и застыл в неподвижности.

— Яков, рвани «По диким степям»!

— Давай «Королеву красоты»!

— «Ям-щи-ка-а-а», — протянул подвыпивший голос. На голову того, кто просил «Ямщика», опустилась огромная ручища:

— Цыц! Современную, тую, что вчера, как ее... «Вечерний звон».

Зал взорвался смехом, потом грохнул окающий бас:

— «Волгу-матушку» подари, не сметь «Вечерний звон». Это могильная абстракция. Понимать надо, саранский гусь!

«Саранский гусь», хихикнув, приумолк, ероша лохматую голову.

Якову все это нравится, он знает: его тут уважают, эти выкрики милых людей — признание его способностей, и пусть этот «Голубой Дунай» лишь маленькая речушка, тесненькая, всего лишь десятка три квадратных метров, но, тепленькая, она ему по сердцу. Лишь директор «Голубого Дуная», лысый толстяк, которого все — и обслуживающий персонал, и завсегдатаи — зовут дядей Мишей, вызывает у Якова чувство неприязни, хотя дядя Миша ничего плохого ему и не сделал. Более того, это он, Михаил Семенович Сучковский, пристроил Якова в «Голубой Дунай». До этого Яков развлекал базарную публику, играя на баяне веселые и грустные мелодии, играл ради личного удовольствия. Но подвыпившие торговки и покупатели, нагорненские жители и рабочие железнодорожного комбината, щедро бросали ему рубли и даже трояки. Яков сгребал деньги и тут же, на глазах удивленной публики, раздавал мальчишкам рубли, выкрикивая: «Это тебе на книжку-малышку, это на букварь — в школу шпарь, эту трешку на губную гармошку».

Однажды остановился возле него лысый толстяк, державший в руках огромную корзину, доверху наполненную битой птицей. Яков запел под собственный аккомпанемент «Спят курганы темные». Голос у него высокий, чистый. Когда кончил петь, толстяк спросил:

— Бывший вояка?

— Да, видишь? — взглядом показал он на несгибающуюся в колене ногу.

— Откуда?

— Отсюда и оттуда, ото всех сторон...

— Понятно. Хочешь постоянную работу?

— Еще не все города объездил.

— Так, так... А ты знаешь, парень, нагорненскую милицию?

— Познакомился...

— Ну и что?

— А вот что! — Яков рванул мехи баяна, с какой-то необыкновенной виртуозностью исполнил «Хотят ли русские войны». Поднял голову, сказал: — Я артист, понял? Гони рубль и неси своих кур домой. —Он поднялся, взвалил баян на плечо. — Концерт окончен! — крикнул в толпу. — Завтра я опять на этом месте, гуд бай, гражданин, — поклонился он толстяку.

— Ты не обижайся, — догнал его лысый в конце базарной площади. — Про милицию пошутил. А работенка для тебя есть. Как раз по твоим способностям. Я — директор ресторана «Голубой Дунай», Сучковский. Ресторан небольшой, но посетителей хоть отбавляй. — Сучковский врал: в то время ресторан, несмотря на солидную вывеску, переживал финансовый кризис, выручки еле хватало, чтобы содержать обслуживающий персонал — двух поваров, трех официанток, одну судомойку, уборщицу и одного сторожа. Сам Сучковский вынужден был исполнять две должности — директора и завхоза-заготовителя. Но он не терял надежды, знал: рано или поздно сколотит небольшой оркестр, пригласит певца, и тогда публика повалит. Перед ним стоял не только баянист, но и прекрасный исполнитель песен — одна единица может заменить целый джаз. Он не мог упустить этого случая. — Как тебя зовут?

— Яков...

— Хорошее имя, ресторанное имя: «Яков, давай «Подмосковные вечера»! «Яков, нашенскую — «Выпил рюмку, выпил две — закружилось в голове». Сто двадцать в месяц, пойдешь? Чаевые все твои. Внешность у тебя отличная. Нога не сгибается — пустяк, будешь исполнять стоя. Ты будешь жить, как вареник в масле. По рукам?

Яков согласился. Сучковский знал, что делает. Через месяц ресторан ломился от клиентов.

Виктор Гросулов сидел за столиком один. Он смотрел на Якова, на его бегающие по клавишам пальцы и вспоминал тот базарный день, когда они с Малко встретили этого баяниста. Тогда Яков сказал ему: «Паря, у тебя слух почище моего, а руки грубоватые. Хочешь, я сделаю твои руки послушными, подвижными? Я живу на самой окраине, у старика Горбылева. Двадцать сеансов, и ты оседлаешь эту коробочку, — похлопал он по баяну. — Платы мне не надо, парень. Приходи, Сибирская, дом номер один».

...Яков исполнил без перерыва несколько вещей. Зал находился в оцепенении — неподвижно стояли официанты, молоденькие девушки с закинутыми на плечи полотенцами, дядя Миша застыл у своего столика. Лицо его сияло в улыбке, весь вид директора говорил: «Каков, а?! В Москве такого виртуоза не сыщете. Отдыхайте, граждане, наслаждайтесь музыкой. Теперь я уверен: вы и завтра придете. Деньги ваши — музыка наша, получайте наслаждение».

Из раздаточного окошка высунулись три головы в белых колпаках. Они то щурились, то широко открывали рты, то безмолвно смотрели друг на друга, выражая восторг.

Мужчина с огромными ручищами, тот, который просил «Вечерний звон», покачивал головой, время от времени наливал в стакан и беззвучно опрокидывал в рот, вытирая рукавом мокрые губы, и опять восторженно качал головой, пытаясь что-то сказать, но сосед успевал зажимать ему рот рукой.

Когда было сыграно и по программе и на «бис», у ног Якова лежало несколько трешек и рублей. Дядя Миша собирал деньги и на глазах публики совал их в карман Якову. Баянист раскланивался, придерживая одной рукой белокурые волосы, чтобы они не сползали на глаза. Многие звали Якова к столу. «Вечерний звон»» помахивая пустой бутылкой, кричал громче всех:

— Яшка, шпарь к нам! Мы очередной объект сдали досрочно, без очковтирательства, на совесть. Это ценить надо.

Дядя Миша быстро успокоил его, показав в окно на милиционера, стоявшего на перекрестке. «Вечерний звон» погрозил стражу порядка пальцем и со словами: «Иха берет». — оттолкнул от себя директора и приутих.

Яков прошел к Виктору. Вскоре сюда официантка принесла графинчик с коньяком, тарелку с холодной телятиной, нарезанный ломтиками лимон в сахарной пудре и бутылку боржоми.

Все приутихли, исчезли в окошке головы поваров, только дядя Миша гремел костяшками счетов да мелькали между столиками подвижные девушки-официантки с тяжелыми подносами в руках.

— Витяга, ты молодец, — улыбался Яков, наполняя рюмки, — раз пришел сюда. Наблюдение за исполнением — это важный вид учебы. Теперь скажи: где я сфальшивил?

— Все хорошо, дядя Яков, — как давно знакомому, ответил Виктор. Он не знал, сколько лет этому человеку. По внешнему виду ему можно было дать тридцать с небольшим. Но Яков рассказывал о себе, что он в последние месяцы войны попал на фронт, где его «фашист черябнул осколком по лодыжке», что «жизненные тропы его ужасно длинные и трудные». И Виктор считал: баянисту не менее сорока и потому называл его дядей Яковом. Тот возразил:

— В искусстве возрастов не существует, нет ни дядюшек, ни бабушек, а живут имена: Александр Пушкин, Петр Чайковский, Глеб Успенский и француз Анри Барбюс... и еще Игорь Ильинский. — Он поднял стопку, сказал: — За твой музыкальный слух.

Виктор робко пожггересовался:

— На слух спиртное не влияет?

Яков так рассмеялся, что многие клиенты повернули к ним головы, а дядя Миша горделиво выпятил грудь, погладил пухлые, чисто выбритые щеки.

Яков сквозь смех ответил:

— Профанация! Смотри! — Он одну за другой опрокинул три рюмки и, не закусывая, прошел на сцену. Теперь он пел и играл еще лучше.

Когда возвратился к столику, спросил:

— Как?

— Хорошо!

— Хорошо, — повторил Яков и, видя, что Виктор собирается выпить, сказал: — Тебе бы я не советовал... Ты — солдат! Командир три шкуры сдерет.

— Это верно, — согласился Виктор и похвалился баянисту: — У меня командир хороший, ко мне относится снисходительно.

— Это почему же, — спросил Яков, — он к тебе снисходительно относится? Зря так поступает.

Виктор промолчал. Он уже начал догадываться, почему старший лейтенант иногда делает ему поблажки. В город отпустил... «Витя, все понятно?..» Отец причина этому...«Ничего ты не дождешься от моего папы, товарищ старший лейтенант. Он не таковский. Мама? Мама — душа», — вдруг засосало под ложечкой.

— Нет, дядя Яков, рюмашку попробую...

— Дело твое, я всегда поддержу. Пей, коли можно.

Глаза затуманились, все, о чем думал, прет наружу, нет никакой возможности удержать.

— Мать у меня... добрая... Человек! Люблю ее... А взводный тоже добрый, а не могу любить... Отца моего хвалит... А за что его хвалить... Он же мне сказал: сначала отслужи народу, потом иди в институт... У меня слух... Дядя Яков, налей еще...

— Хватит! — тряхнул за плечо Яков, — не смей!

— A-а, дядя Яков, не обижайся, пустяк, пройдет. Вот выпью воды, и пройдет. Электричку пустили... У меня мать живет тут рядом. На электричке поеду к ней. Сейчас поеду. В моем распоряжении еще много времени... Успею...

У сценки, на маленьком пятачке, задвигались несколько пар, показавшиеся Виктору живым клубком, который то расширялся, то сжимался в объеме... Он погрозил этому клубку и вышел из ресторана.

XXII

Генерал Гросулов возвращался домой поздно. Вспомнилась сцена под навесом у ракетчиков. Было страшно неудобно за себя, за то, что чуть-чуть не сделал ошибки. О, он мог бы тогда нашуметь, раскрутить катушку: «Прекратить разговоры! Немедленно вызвать командира части! И пошло бы, и пошло. Прав-то у меня предостаточно, только раскручивай катушку, каждому «тузику» хватит. Как важно вовремя схватить себя за руку: куда замахиваешься? Опусти руку, подумай!» — продолжал он рассуждать уже довольный, что сумел побороть в себе того «черта», который живет в нем и частенько выводит из равновесия при виде недостатков.

Гросулов повернулся к шоферу, хотел было назвать его по имени: ему не терпелось рассказать кому-нибудь о смешном случае с ракетчиками, но он не знал имени водителя, а тот как при назначении назвался ефрейтором Роговым, так и по сей день для Гросулова остался Роговым, без имени и отчества. Сейчас хотелось назвать его только по имени.

«Как-нибудь потом расскажу», — решил Петр Михайлович и не стал беспокоить водителя.

Выйдя из машины, он почему-то медлил закрыть дверцу и молча стоял с минуту, глядя на серебристый диск луны, только что вылупившийся на небе.

— Рогов, — тихо обратился Гросулов к водителю, все еще разглядывая луну и редкие звезды: — Смотри, серпок какой, совсем детеныш. — Он вздохнул и решился: — А звать-то тебя как?

— Меня? — удивился водитель.

— Да.

— Алексеем.

— Отец тоже Алексей?

— Нет, его зовут, товарищ генерал, Иваном.

— Значит. Алексей Иванович... Ну что ж, Алексей Иванович, езжай в гараж.

— Слушаюсь, товарищ генерал.

Машина зарокотала, фыркнула и скрылась в темноте.

Во дворе пахло цветами, отдавало сыростью. Гросулов, прежде чем подняться на крыльцо (раньше он всегда, выйдя из машины, сразу бежал в дом), долго ходил от клумбы к клумбе, от грядки к грядке, то наклонялся к влажным лепесткам, то, заложив руки за спину, задумчиво смотрел на цветы, словно пытался определить название.

Вдруг он заметил в пустовавшей комнате сына свет. «Гость, что ли?» — подумал он.

Дверь открыла Любовь Ивановна. Он хотел было, как всегда, пройти в дом и уже там поцеловать жену в щеку, потом задать постоянный вопрос: «Как дела в нашем гарнизоне, порядок?», но Любовь Ивановна остановила его.

— Посидим на крыльце. — Она взяла мужа под руку, посадила рядом с собой. — Посидим немного...

Такое поведение жены было для Гросулова непривычным, неожиданным, он спросил:

— Что случилось, Любаша?

— Просто так, потянуло рядком посидеть с тобой, подышать запахом цветов. — В голосе ее Петр Михайлович уловил неестественность, но не подал виду.

— Вечер действительно хорош, можно и посидеть. Разучился я, Любаша, проводить вот так время...

— Ты и не мог, отец...

— Неужто не мог?

— Не мог.

— Пожалуй, и не мог. А хотелось, ой как хотелось быть нежным, мечтать с тобой при луне. И не мог...

— Не мог, потому что ты сухарь.

— Верно, сухарь, — согласился Гросулов.

— Как порох, взрываешься от малейшей искорки...

— Тоже верно, — опять согласился Гросулов. — От малейшей искорки.

— Ведь так нельзя, Петя...

— Нельзя, Любаша.

Она удивилась неожиданной покладистости мужа, подумала спросить, что это он сегодня такой, со всем соглашается, но спохватилась: еще уйдет. Витя пришел хмельной и сказал: получил увольнение в город и решил на часик заглянуть к своей мамочке. Она только что уложила его в постель, чтобы он уснул и не услышал прихода отца. Потом она поднимет его и незаметно от Петра Михайловича проводит на электричку. С этой целью и задержала мужа на крыльце.

— Вот и хорошо, что ты сам понимаешь и соглашаешься.

— Разве сам? Жизнь подсказывает, Любаша. — И он опять вспомнил случай под навесом. Захотелось рассказать об этом жене, но тут же передумал, придерживаясь железного правила: все, что видел в войсках, там и остается, посторонним не дано это знать. Но о сыне не мог утаить.

— Виктор наш уже солдат. Настоящий солдат. Увольнение в город получил. — И признался: — Страшно, Любаша. Выдержит ли? Дом-то рядом. Сядет на электричку и... вот вам грубейшее нарушение. А ему этого делать никак нельзя. Он не просто солдат — сын командующего! Ведь не накажут такого! Скроют, «тузики». — Он подхватил ее под руку, приподнял. — Эх, Любаша, Любаша, еще живет во мне черт. Вот выгоню проклятого и буду гладенький, без сучка и задоринки, как телеграфиый столб! Согласна? Пойдем, пойдем.

Она вывернулась и вновь присела на скамейку.

— Нет.

— Почему? Ведь буду гладенький, как телеграфный столб...

— Не хочу. Оставайся уж таким, какой есть... по крайней мере, для меня... Хочешь, я сейчас для тебя соберу букет цветов?

— В другой раз, Любаша, я очень устал, пойдем. — И повел жену в дом. Раздеваясь в прихожей, он заметил солдатский ремень, фуражку, небрежно положенные на сундучок, в котором хранились старые вещи, увидел и закрыл глаза, чувствуя, как его затрясло. Присел на сундучок, взял ремень. Он пахнул потом и еще чем-то — не то пылью, не то бензином. И фуражка пахла потом.

— Любаша, — не сказал, а выдохнул. — Он там? — показал взглядом на дверь. Поднялся, держа в руках ремень.

— Петя, не смей, — прошептала Любовь Ивановна. — Не тронь!

Он открыл дверь, тихонько, на цыпочках вошел в комнату, застыл возле выключателя. Виктор похрапывал, как бывало и раньше, когда он еще был Внтюней. Любаша тогда говорила: «Поправь подушку, он неудобно лежит». Гросулов вставал, поправлял подушку, и Витюня, чмокая ротиком, утихал.

Рука Гросулова потянулась к выключателю. Вспыхнул свет. Петр Михайлович вздрогнул. Прижался к стене, словно виноватый. Виктор лежал на спине, слегка отбросив голову на край подушки. Будто впервые видя сына, он начал рассматривать его, определил, что Виктор выше его ростом, вроде бы и костистей, только руки с длинными пальцами показались не такими крепкими. Лицо, немного припухшее, с темными Любиными бровями — два жирных мазка углем — было покрыто бисеринками пота и казалось болезненно-бледным.

Ремень выскользнул из рук. «Душно, что ли, в комнате? — потянул носом Гросулов и уловил спиртной запах. Потянул еще раз: опять винный запах. — Неужели пьян?» — испугался он. Открыл форточку, расслабленный, опустился в кресло. «А может быть, и не он пил? Может, к Любаше гости приходили? — попытался успокоиться, но вдруг обрушился на себя безжалостно и жестко: «Может, может... Это не ответ. Скажи прямо, товарищ Гросулов, твой сын мог выпить или нет? Ну-ка, скажи!.. Выходит, что и я «тузик»! Разбудить, уточнить, немедленно, сию же минуту!» Он вскочил, сделал два шага к кровати, на которой спал Виктор, уже переставший похрапывать, остановился...

Из-под маслено-черных бровей Виктора на него смотрели широко открытые, немного затуманенные глаза, смотрели, будто в пустоту...

— Ты проснулся? — спросил Гросулов и удивился, что не узнал своего голоса. — Виктор, ты проснулся? — повторил он, чувствуя какую-то необъяснимую неловкость перед самим собой. На лице задергался шрам. Он вернулся к выключателю, поднял ремень. — Что ты натворил! — воскликнул Гросулов, теребя ремень и не решаясь двинуться с места. — Опозорил своего отца!

— Я думал, дядя Яков, а это ты, папа, — сказал Виктор, вытаскивая из-под подушки часы. — Ого, сколько времени! Надо собираться...

— Кто такой этот дядя Яков? — воскликнул Петр Михайлович так, словно все заключалось в неизвестном для него Якове.

— Баянист из «Голубого Дуная».

Гросулова опять встряхнуло.

— Ты в ресторане был?

— Был.

— И выпил?

— Немного...

— Значит, пьешь? — металлическим голосом выговорил Гросулов, все еще продолжая стоять на месте. Теперь его раздражал спокойный тон сына: «Немного...» — Какая разница, сколько выпил... Пьешь, пьешь! — Он резко повернулся к Виктору, готовый что-то сделать, еще не зная что, но решение было неумолимое — сделать сейчас, немедленно...

В спальню вошла Любовь Ивановна. Гросулов бросил в угол ремень и, обессиленный гневом, выскочил на крыльцо. Сбежав вниз, он остановился возле клумбы, безотчетно нагнулся, вдохнул свежий запах цветов. Решение немедленно поехать в часть и лично разобраться на месте в причинах, приведших Виктора к позорному проступку, как-то вдруг притупилось. Он сел на маленькую скамеечку у клумбы. Из темноты возник Малко, безупречно одетый, прямой, с широко развернутыми плечами. «Красавчик, посмотрим, каков ты изнутри, может быть, порядочный «тузик»...»

Хлопнула калитка. Исчез Малко. Послышался голос Любови Ивановны:

— Петя, где ты? Успокойся. Витя ушел, он поспеет в часть.

Потом тишина. Слышно было, как Любаша спускается но ступенькам, медленно, тяжело...

XXIII

В ночной сонной тишине гулко прогрохотала электричка. «Голубой Дунай» пустел. Малко видел, как выходили из ресторана любители посидеть «под завязку», одни молча, другие брали высокие ноты и тут же обрывали песню, словно задыхаясь от недостатка воздуха. Прошел хромой баянист. Он удалялся медленно, словно знал, что за ним наблюдает старший лейтенант, но ему дела нет до его тревог, переживаний. Малко взорвало: не было бы этого бродяги — с Виктором ничего бы не случилось. Малко догнал Якова, тронул за плечо:

— Послушайте, моего солдата не видели?

Яков повернулся лицом к Малко, дохнул перегаром.

— Рукам волю не давай. — И, узнав старшего лейтенанта, икнул: — Встречай на вокзале, к матери он поехал. Вернется, парень смирненький...

Малко, еще больше вскипев, закричал:

— Почему не удержал? Ты был воякой, сам знаешь, что за такое солдата по головке не погладят. Я из тебя душу вытряхну! — Он придвинулся вплотную к баянисту, готовый схватить его за грудь. Яков отступил назад.

— Ты кто такой есть? — Малко подумал сейчас, что ведь он не знает баяниста. «Может быть, он вражина, шпион? — Мысль эта охладила и до крайности напугала старшего лейтенанта. — Влип, попался». Он начал вспоминать, не выболтал ли такого, за что может влететь и ему. Но кажется, он не разговаривал с ним по служебным вопросам, да и тот никогда не проявлял интереса к жизни части. Малко немного успокоился. Он заметил милиционера, стоявшего на привокзальной площади.

— Пойдемте, — взял он за руку баяниста.

Тот отдернул руку:

— Куда?

— К милиционеру.

— Пойдем, — сказал баянист и первым направился к постовому, насвистывая песню «Темная ночь». «Свистит, вроде ничего и не произошло. Знаем мы вас, умеете маскироваться, — размышлял Малко. — Вышколенный тип. Как это я раньше не подумал?» Он все больше убеждался, что баянист определенно опасный человек. Если не шпион, то, по крайней мере, какой-нибудь преступник, скрывающийся от наказания.

— Проверьте у этого гражданина документы. Рикимендую внимательно посмотреть, — сказал он милиционеру, усатому старшине с тремя орденскими планками на груди.

— Яша, что случилось? — спросил тот у баяниста, подавая ему руку. — Выпил лишнего? Вроде не заметно.

— Спросите, Кузьма Силыч, старшего лейтенанта. Привел к вам, а зачем, не знаю. — Он опять начал насвистывать мотив песенки, теперь уже незнакомой Малко.

— Документы надо проверить. Все понятно? — тоном приказа повторил Малко.

— У Якова Андреевича? — погладил усы милиционер. — Это мой старый фронтовой товарищ. Во каким пришел к нам в дивизию, махоньким. Был дважды ранен, потом в дивизионном ансамбле играл на баяне. Кавалер многих орденов. Яша наш в порядке, товарищ старший лейтенант. Раньше зашибал. Теперь на штатной должности.

Малко резко повернулся, зашагал к дороге.

Кто-то перепрыгнул через кювет, оказался рядом.

— Виктор! — Малко приблизился к солдату, потребовал: — Доложите, почему самовольничали?!

Виктор поднял голову. Что же он может сказать командиру в оправдание? Решительно ничего! Еще там, в электричке, возвращаясь в часть, он понял всю тяжесть своего проступка. Конечно, мать попытается уговорить отца, чтобы он не ездил в часть, не поднимал там шума. В конце концов, отец может уступить матери — не такой уж «зверь», каким кажется некоторым. Но строгость отца меньше пугала, страшно было подумать о том, что завтра, именно завтра на глазах у товарищей его поведут без ремня на гауптвахту... «Видали, как наш тихоня, музыкальный человек, выбросил номерок». Ему захотелось отодвинуть день наказания, чтобы это произошло не сразу, не завтра.

— Дядя Яков тут ни при чем... Зачем вы его за грудки?.. Меня, дурака, берите...

— Как это ни при чем! — воскликнул Малко. — В нем все зло... Идите!..

Шли долго молча. Виктор впереди, Малко за ним, шагах в пяти. «Ну вот, товарищ член партийного бюро, и в твоем хозяйстве образовалась дыра. Позор! — чуть не кричал Малко. Он делал все, чтобы быть на хорошем счету, чтобы не только догнать взвод лейтенанта Узлова, но и опередить, а потом уехать в академию. — Что теперь будет, спрашиваю вас, товарищ Мишель? Сын командующего! Как же, авось замолвит словечко хорошее. Надо освобождаться. Не годится он в союзники. Не тот попался».

— Когда на гауптвахту посадят? — Виктор замедлил шаг.

Малко дал ему сигарету.

— Боишься?

— Может, не сразу, обвыкну немного, тогда и наказывайте...

— Сын командующего попадет на гауптвахту! Позорище на весь округ! Теперь генералу хоть не показывайся здесь: требует от других, а своего сына не может воспитать. Вот что ты натворил!.. Рикимендую понять все это. — Он размышлял, как выкрутиться самому из этого положения. Попадет не только солдату, но и ему отведут соответствующее место в приказе. Конечно, он может сказать дежурному по части, что Виктора Гросулова он задержал у себя на квартире, занимались, увлеклись, просрочили время отбоя. — Ты не просто солдат — сын командующего! — Малко уже не мог отделаться от случайно пришедшей мысли о том, что он действительно может смягчить проступок солдата. И ему, конечно, поверят, и все это дело может кончиться лишь замечанием ему, Малко, от командира части, но будет спасена репутация взвода. — Да, да, сын командующего! — повторил он. — Я не хочу, чтобы сын командующего подрывал авторитет отца.

В проходной будке Малко позвонил дежурному по части. Дежурил майор Савчук.

— Петр Захарович! Да, старший лейтенант Малко. — Он посмотрел на часы. — Понимаете, товарищ майор, маленько увлекся сегодня электроникой, на вечернюю поверку опоздал. Нет, я не обязан был присутствовать. Я занимался с рядовым... Уже известно. Он у меня был на квартире, поэтому и звоню. Конечно, ничего особенного, солдат тут ни при чем. Да, так вот и провел субботний вечер, приходится жертвовать отдыхом...

Виктор стоял в сторонке и не слушал Малко.

— Идите в казарму, — сказал старший лейтенант.

И тут Виктор увидел его лицо: оно было бледным и встревоженным.

— Все понятно? — спросил Малко, когда они оказались за дверью проходной. — Вы слышали, что я докладывал дежурному?

— Нет, — признался Виктор.

Малко вытер платком лицо.

— Неужели не слышали?

— Что-то говорили, но я не понял, извините, товарищ старший лейтенант.

— Надо же таким быть! Вы меня просто замучили... Ничего не соображаете, одна музыка в голове. Идите, дежурный по части позвонил в казарму. Завтра я с вами поговорю.

Виктор открыл дверь, увидел Цыганка, стоявшего рядом с дежурным. Костя был в нижнем белье, в сапогах. Виктор поднял руку, чтобы доложить о своем прибытии из городского увольнения, но сержант Добрыйдень не стал слушать:

— Звонил майор Савчук, ложись спать, трудяга.

Цыганок протопал вслед за Виктором, сбросил сапоги, сказал:

— А все же послушался моего совета. Правильно сделал, Витяга, с тобой можно соревноваться, стараешься!

И когда Виктор лег, Цыганок уже из-под одеяла произнес:

— Вот так и держи...

Часть вторая

I

Учебно-пусковая установка остановилась на огневом рубеже. Здесь все называлось учебным — и полигон, размашистая лесная поляна, разбитая на квадратики и всхолмленная капонирами и брустверами окопов-убежищ, и сама ракета, уложенная на направляющее устройство, и метеорологическая обстановка. Учебная... и в то же время боевая, ибо люди производили операции и расчеты с максимальным напряжением и скоростью, с тем напряжением и быстротой. которые необходимы в боевой действительности. Вступив на этот клочок земли, ракетчик как бы попадал в обстановку действующего фронта.

Первым к полигонным тренировкам приступил взвод Узлова. И так случилось, что этот взвод стал как бы показательным для остальных ракетчиков. Сюда приходили офицеры и солдаты из других подразделений, присматривались, изучали опыт.

Старший лейтенант Малко уже третий раз присутствовал на занятиях у лейтенанта Узлова. Порой ему казалось, что он никогда не сможет научить своих солдат так быстро и безошибочно готовить данные к пуску ракеты, как это делает Узлов. Но Дмитрий утешал: «Терпение, Михаил, терпение, все придет, коль душа лежит к делу».

Малко спешил догнать взвод Узлова, сравняться с ним, потом дать лучшие результаты в полигонных тренировках. Случай с Виктором Гросуловым мучил его безжалостно. Пока подлинные причины опоздания солдата неизвестны другим, но шило в мешке трудно утаить, когда-нибудь оно покажет свое жало. И надобно до этого дать на-гора высокие показатели, занять первое место в части. Тогда, как он полагал, и «шило» не страшно, победителей не судят. Он и Аннете не раз говорил: «Только бы взять первенство, потом полегче будет». Аннета при этом почему-то обращалась к дочурке: «Ты слышишь, Руфочка, папа наш рвется в передовики». Слово «рвется» коробило Малко, и он разъяснял жене: «Передовик — это лицо нашего времени». — «Ой, какой ты. Мишель, официальный, — качала головой Аннета. — Ты просто служи, как все. Заметят, оценят».

Мысли об Аннете отвлекали Малко от дела, и он не заметил, как по сигналу Узлова расчет занял свои места у пусковой установки. Он подбежал к машине последним. Увидел, как сержант Добрыйдень придает ракете необходимый угол возвышения. Он попросил, чтобы эту операцию повторили:

— Дмитрий, еще разок, — и проготовился что-то записать.

Но Узлову не хотелось нарушать последовательность работы расчета. Одним взглядом он охватил цифры на планшете, громким голосом выкрикнул оператору координаты цели и скорость ветра. Цыганок тотчас повторил их. Малко бросился к оператору. Руки Цыганка забегали по переключателям пульта управления огнем.

Данные стрельбы были введены в счетно-решающее устройство с необычайной быстротой. На зеленых и красных лампочках всюду появилось: «Да» — признак, подтверждающий безошибочность расчетов, данных для пуска ракеты.

— Покинуть кабину! — глядя на секундомер, подал команду Узлов.

Цыганок рванулся к окопчику и, прыгнув в убежище, припал к выносному пульту.

— Пуск!

Ракета автоматически поднялась на заданный угол возвышения.

Узлов потряс секундомером и крикнул Малко:

— Видал, точно по нормативу. — И тут же отдал приказание сержанту Добрыйдень занять его место. — А я буду выполнять ваши обязанности. Ефрейтор Цыганок, в кабину, рядовой Волошин, займите место оператора! Сержант, командуйте взводом!

Все было повторено снова. И опять Малко бегал от специалиста к специалисту, жадно всматриваясь в их работу.

На этот раз ракетная установка была подготовлена к пуску на три секунды быстрее. Узлов хвалил сержанта за быструю и четкую подачу данных для стрельбы. Но Малко знал, что эти три секунды выиграл сам Узлов, выполняя обязанности сержанта. Он хотел было похвалить Узлова за четкую взаимозаменяемость во взводе, но не успел — лейтенант подал сигнал «Воздух». Цыганок, сидевший в кабине, нажал на стартер, и пусковая установка, сделав круг, задним ходом вошла в капонир. Сверху ее накрыли маскировочной сеткой.

Добрыйдень бросился к зенитному пулемету, установленному на металлической треноге. Прильнув к целику, он увидел голубое бездонье, черную точку — ястреба, неподвижно висевшего в зените, и как раз вовремя...

— Добрыйдень, доложите воздушную обстановку! — потребовал Узлов, находясь в убежище.

— Ястреб парит, — ответил Добрыйдень.

— Заметил, — улыбнулся Узлов и, довольный, сказал Малко: — Вот так, если уж он птаху увидел, то, будь уверен, врага не пропустит...

Угроза воздушного нападения затягивалась. Малко, сидевший в тесном окопчике, поднялся наверх размять онемевшие в коленях ноги, подумав при этом, что он, офицер, может вести себя здесь, как ему вздумается. Он встал во весь рост и наблюдал за парящим в небе ястребом, потом посетовал на жару, сухой воздух, который может вспыхнуть от зажженной спички, и, словно желая убедиться в этом, закурил, держа горящую спичку в протянутой руке. Но спичка сгорела дотла, и огонек ни разу не всколыхнулся. Все это он сопровождал комментариями, обращаясь к сержанту. Узлов совсем уже собрался призвать его к порядку, но в это время вышел из кабины Волошин, взобрался на скат капонира. Узлов этого не видел, но когда услышал голос механика-водителя: «Товарищ сержант, ястреб ищет добычу. Говорят, с такой высоты он мышь видит», — Дмитрий вскочил на ноги и звенящим голосом выпалил:

— У опушки леса, двести метров прямо, группа десантников врага!

Добрыйдень выпрямился и одним дыханием прокричал:

— Расчет! Занять оборону!

Волошина как ветром снесло со ската. Он схватил автомат и, пригнувшись; бросился вслед за Цыганком.

Одна минута, и ракетчики оказались в окопах, заранее подготовленных на случай отражения нападения противника. Узлов стал за пулемет, опустив его на треноге так, чтобы вести огонь по наземным целям: кожух пулемета лег на бруствер, в углубление, похожее на амбразуру. Узлов дал очередь холостыми патронами в направлении леса и, довольный тем, что взвод занял оборону в минимальное время, поискал взглядом старшего лейтенанта. Увидев его на прежнем месте, позвал к себе. Когда Малко подходил. Узлов невольно залюбовался им: с завидной аккуратностью сидело на нем обмундирование, прекрасно сшитое — в столичном ателье, наверное, — наглаженные, со стрелками бриджи, начищенные сапоги, новенькая фуражка, надетая чуть-чуть набок. Его холеное лицо выражало абсолютное удовлетворение и спокойствие. Узлову даже показалось, что Малко мурлычет какую-то веселую песенку. Он действительно что-то напевал, улыбаясь.

«Красивый мужчина». — подумал Узлов, но чувство восхищения им почему-то вдруг пропало. Тем не менее он заметил:

— Сам или жена гладит?

— Вдвоем понемногу... и гладим и чистим. — Он начал рассказывать, как это делается, но Узлов, не дослушав и извинившись, подал команду готовиться к отъезду в парк, потом спросил:

— Ну как вообще-то, пользу извлекаешь, что-нибудь дельное заметил? Или время зря лровел?

— Есть у меня просьба к тебе, Дима, — сказал Малко. — Я хочу, чтобы каждый мой специалист потерся среди твоих ребят. Если ты согласишься, буду присылать по одному, и так пропущу весь взвод. Замполиту я уже докладывал об этом. Он поддерживает мою инициативу...

— Ну что ж, твоя инициатива — мой труд. Давай, я согласен, лишь бы польза была... У нас же социалистическое соревнование, а не конкуренция...

— Правильно, Днма. Я так и знал, что человек ты политически зрелый, передовик, а раз так, то помогай другим, все это пойдет в общую копилку... Так уж мы воспитаны.

—- Верно, — согласился Узлов. До этого он хотел отчитать Малко за поведение на сегодняшних занятиях, за нарушение законов учебного полигона. «Падают или не падают бомбы на твою голову, ты обязан действовать так же, как в настоящем бою, а не торчать трубой над окопом». Именно так он и собирался сказать Малко, но сейчас, услышав от него дельное предложение, передумал: «Еще обидится, подумает: поучаю с высоты маяка», — и лишь поддел:

— Бо-оль-шой мыслитель ты, Михаил!

— Дело тут не в том, кто из нас на что способен, важно другое — цель! — воскликнул Малко. — А цель у нас одна — боеготовность части. Если твой взвод выскочит вперед, а мой задержится, тьфу-тьфу, не накаркать бы, это еще не боеготовность, а вот когда мы все вместе разом выполним учебную программу, этот кулачок будет что-то стоить! — потряс он кулаком. — И еще одна просьба. — Он снял сухую былинку с погона Узлова. — Прицепилась вместо третьей звездочки, дуреха, — улыбнулся многозначительно и махнул рукой: — Да нет, не пойдешь ты на это... Знаешь, Дима, о чем я думаю? Силы у нас с тобой не равны. Может быть, подравняемся?

— В чем?

— Если бы ты уступил мне Цыганка. Все будет оформлено приказом, у меня взял бы Гросулова. Солдат примерный, способный и на баяне здорово играет, в музыке хорошо разбирается. Кто его знает, придет время, и мы, может, о нем будем говорить, как о Шестаковиче.

— И об этом ты с замполитом советовался? — спросил Узлов, не понимая, шутит Малко или говорит серьезно.

— Нет, но думаю поговорить.

— А как Цыганок? Может, и с ним толковал?

— Было дело, зондировал...

— Ну и как?

Малко вздохнул:

— То ж Цыганок!.. Вначале аж весь засиял, потом сказал, что подумает, окончательный ответ даст в четверг.

— А-а, — захохотал Узлов, — а ты уверен, что накануне не будет дождя?

— А при чем тут дождь? — удивился Малко.

— При том, что у Цыганка, когда он шутит, все обещания падают на четверг. Понимаешь... после дождичка в четверг!

— Значит, разыграл? — улыбнулся Малко. — А сам-то ты. Дима, как смотришь?

— Ни к чему твоя затея. Михаил. — Подумав, позвал: — Ефрейтор Цыганок, ко мне!.. Костя! — Он сказал это так просто, так естественно, что Малко позавидовал узловской простоте. — Костя, что ты скажешь о рядовом Гросулове: получится из него хороший оператор?

— А как же! Работа идет, товарищ лейтенант, занимаемся, — ответил Цыганок, — в техническом классе, на макетах.

— Хорошо. Свободен... Слышал? — сказал Узлов, когда Цыганок удалился.

— Ничего не понимаю! — пожал плечами Малко.

— Держу пари, что твой оператор через месяц будет укладываться в норматив. — Узлов протянул руку.

II

«Весь прошедший день перед глазами. Была суббота. В солдатском кафе состязались в решении математических задач. Играл на баяне. Вышел на улицу.

— Виктор! — кто-то окликнул меня.

Оглянулся: подходил старший лейтенант Малко. Пока он подходил, я думал: «Почему же никто не напоминает о проступке? Неужели отец вмешался? Зря это он делает».

— Поиграли? — спросил старший лейтенант, кивая в сторону солдатского кафе. — Кому отдых, а кому работа. Узловцев по тревоге подняли, в ракетном парке вкалывают. Хочешь, пойдем со мной, женсовет будут обновлять. Морока с этими женщинами. Без Елены Васильевны ничего у них не получается. Придется самому возглавить...

— Женсовет? — удивился я.

— А что вы думаете! Приходится вникать во все дела. Оброс общественными поручениями, как старый корабль ракушками. Ничего, сдюжим. Пойдемте.

В душе шевельнулась жалость к старшему лейтенанту: он и член партийного бюро, и редактор стенгазеты «Колючка», и внештатный лектор. Правда, с лекциями он еще не выступал, но говорят, разрабатывает одну важную тему. Слышал как-то от Шахова: «Мишель наш нахватал общественных поручений, теперь к нему не подступишься. Чуть что, ответ: «Сами знаете, как я занят. В такой крутоверти не мудрено допустить и недогляд в службе».

И верно, нагрузили человека поручениями и еще выговаривают: не подступишься!

— Товарищ старший лейтенант, вы откажитесь...

— От общественной работы? Не в моем характере. Поручают — значит, доверяют. А это, товарищ Гросулов, большое дело. А ну-ка завтра мне потребуется характеристика, скажем, на выдвижение или на учебу. Кто таков старший лейтенант Малко? Пожалуйста, вот характеристика. Так что, Виктор... — Он все чаще и чаще называет меня по имени, просто обращается, хотя с виду строг. — Так что, Виктор, соображать надо. Понятно?

Шутит он или серьезно говорит, не пойму. Лейтенант Узлов в этом отношении более понятен, перед солдатами он как на ладони, накричит иногда, потом скажет: «Ладно, мазила, поведу в городской тир, натаскаю, каждую пулю будешь в пятачок класть». Узлов стреляет из личного оружия бесподобно. А ефрейтор Цыганок — такой же стрелок. Меня все больше и больше тянет к этому балагуру. Чем-то он похож на Ваню Оглоблина.

Мы зашли в небольшую комнату, гримерная, что ли: на полке парики, костюмы, музыкальные инструменты. Женщин было немного. Я их никого не знаю. Они сразу набросились на старшего лейтенанта:

— Товарищ Малко, так нельзя опаздывать, целый час ждем вас.

— Рикимендую не нервничать. Спокойно, товарищи. — Он вытер платком розовое лицо. — Вы же знаете, сколько у меня дел. Лекцию готовлю, план работы партбюро на очередной месяц составил...

— Михаил Савельевич, — вдруг поднялась женщина с высокой прической, — что вы говорите! Вчера мой Захарыч составлял этот план. Там даже о женсовете пункт есть.

— Критика — это хорошее дело, товарищ Савчук. — сказал старший лейтенант, — но когда она объективна. Петр Захарович только сделал наброски... Начальство, так сказать, предначертало, а мне пришлось ломать голову, кто и как будет выполнять... Понятно?

Разгорелся спор о составе жеисовета. Ольга Семеновна Савчук, вспоминая добрыми словами свою подружку Елену Васильевну Бородину, жену замполита, подморгнув, сказала:

— Товарищи, может, нам ввести в состав женсовета Михаила Савельевича?

— А что, это хорошая идея! — серьезно воскликнул старший лейтенант Малко. — Мне не привыкать к общественным поручениям.

— Тю-тю! — удивилась самая молодая из присутствующих. — Разве может такое быть! Или вы, Михаил Савельевич, только с виду мужчина?

Все рассмеялись. А Ольга Семеновна сказала:

— Аннета, подтверди...

И опять раздался хохот. Старший лейтенант Малко, почему-то посмотрев на меня, крикнул:

— Тихо!.. Я предлагаю выбрать председателем женсовета нашей части Ольгу Семеновну. Она член партии, потянет...

— Сначала состав, потом председателя, — подсказала та, которую Савчук назвала Аннетой.

— Что ж, давайте так, — согласился Малко.

Начали называть кандидатуры.

Я тихонько поднялся и вышел за дверь. «Изберут или нет?» — подумал я о своем командире. Женсовет для меня — темное дело. Для чего он существует и чем занимается — мне пока неизвестно. Но поскольку это совет, то почему бы и не избрать в него старшего лейтенанта Малко?

Воспоминания чередуются в строгой последовательности. Потом я оказался неподалеку от ракетного парка. Услышал голос лейтенанта Узлова. По его командам понял, что в парке закругляются, готовят установку, как моряки говорят, на «товьсь». Но я ошибся.

Вдруг из ворот на приличной скорости выскочила ракетная установка и помчалась по тренировочному маршруту. В кабине сидел Цыганок. Я помахал Косте, он сделал знак рукой: велел подождать его. На обратном пути он, открыв дверцу, сказал: «Садись, смотри, как мы тревожимся. Учись, Витяга».

Под навесом стояли подполковник Громов и майор Савчук. Они наблюдали, как солдаты зачехляли ракетную установку. Я помогал Цыганку, он хвалил меня за расторопность и все приговаривал: «У нас, брат, так: попотеешь — считай, ты солдат».

Громов посмотрел на часы, сказал:

— Молодцы, торопитесь не спеша, отбой!

Узлов построил взвод. И уже хотел было вести его к навесу, как вдруг заметил меня. Он подал команду «вольно», подошел ко мне.

— Рядовой Гросулов? Вы как сюда попали? Кто пропустил в парк?

Цыганок повел в сторону виноватыми глазами. Потом вскинул голову, сказал:

— Мы его в кабине провезли. Пусть ума набирается. Он мечтает перейти в наш взвод, — нашелся Цыганок, хотя об этом я никому не говорил.

Вход в ракетный парк только по специальному расписанию и разрешению. Узлова аж всего передернуло:

— Ефрейтор Цыганок, делаю вам замечание... Смирно! На-право!

— Садитесь, товарищи, — сказал Громов, когда взвод оказался под навесом.

Подполковник подошел к бачку, наполнил кружку водой, выпил не отрываясь.

— Устали? — сказал он, возвращаясь к столу.

Цыганок взглянул на Волошина, Волошин — на сержанта... и промолчали. Командир, видно, понял, что солдаты устали, потому что сам он тоже устал.

— Говорят: суббота — не работа. — Подполковник улыбнулся белозубым ртом, заулыбались и солдаты. — Нам приходится работать, да еще, как говорится, на полную катушку. Сейчас там, на западе нашей страны, поют первые петухи... Поют! Может, оттого они и поют, что мы тут у ракетных установок тревожимся. — сказал подполковник негромко, как бы про себя. Но его услышали и поняли: я это определил по взглядам солдат, по тому, как они, когда он умолк на минуту, начали перешептываться, а Цыганок дохнул мне на ухо: «Соображаешь, когда петухи поют? Когда у нас мокро под мышками».

Командир части объявил благодарность взводу и в это время заметил меня. Цыганок хотел загородить спиной, но я сам поднялся.

— Вы как попали сюда? — спросил Громов и почему-то посмотрел на Савчука.

— Зайцем, — ответил я. — Когда взвод входил в парк, незаметно пристроился...

— Для чего? — затревожился Громов. Он хотел было позвать дежурного по парку и сделать ему внушение за ротозейство. Но тут поднялся лейтенант Узлов.

— Товарищ подполкновник, виноват ефрейтор Цыганок. Разрешите доложить?

— Товарищ подполковник, выслушайте меня, — твердо сказал я.

— Говорите, рядовой Гросулов.

Что я мог сказать? Мне не хотелось, чтобы наказывали Цыганка, не хотелось потому, что Костя, я в этом убежден, искренне старается помочь мне. Иногда у него это получается не так, как надо бы. И все же он старается.

— Я был в солдатском кафе, на баяне играл... Пальцы по клавишам ходят, а мысли мои о тройке. Все знают, что я троешник. А соревнуюсь я с кем? С самим ефрейтором Цыганком. Дай, думаю, посмотрю, как он колдует у приборов. Вот и пришел. Конечно, Цыганок провез в кабине. Но я был к этому готов, он лишь отгадал мое желание...

Командир, видимо, поверил мне. Он обратился к Савчуку:

— Слышал? Случай-то необыкновенный. Вроде и наказывать-то не за что. Ну хорошо, мы разберемся... Лейтенант Узлов, —взвод в вашем распоряжении.

— Струхнул? — спросил Цыганок, когда я остался с ним вдвоем. — Играл бы себе на баяне, мило и хорошо. Сочинитель, потянуло его посмотреть. Придумал?

— Правду сказал.

— Поверил я тебе! Выгораживал меня, вот и сочинил.

— Нет. — возразил я и вспомнил отца: — Если узнает, попадет и мне и другим.

— Если! — возразил Цыганок. — Ты думаешь, он не узнает? Узнает. У генералов нюх на чепе обостренный, они на расстоянии чувствуют компот. Приедет, поведет носом и сразу пальчиком поманит: подойди, субчик, ты чего же здесь колбасишь, воинский порядок нарушаешь! Уставы читал? Читал! Получай двойную порцию! Обязательно двойную. А как же, читал и нарушил. В этом случае лучше говорить — не читал. С необразованных да незнаек спрос полегче. Они, эти незнайки, как божьи сироты, сострадание вызывают...

— Отец таких «тузиками» называет.

— И своего сына?

— Для него я сейчас не сын — солдат.

— И ты так считаешь?

— Так. Он сам по себе, а я сам по себе. Защиты у него не ищу...

— Ну! Первый раз вижу такого, — сказал Цыганок и, помолчав, весело заговорил: — Полюбил я разнесчастную командирскую жизнь. Улавливаешь? Нет. Слушай: осенью подаю заявление в училище. Через два года я — лейтенант. Обязательно попаду в свою часть. Вот тогда-то я тебя научу, как сочетать игру на баяне с отличной службой. — Цыганок засмеялся. Подошедший рядовой Волошин подтвердил:

— Костя такой: в одни двери войдет ефрейтором, в другие выйдет лейтенантом.

— Мне не до шуток, ребята, — обиделся я.

— Кто шутит? — закипятился Цыганок. — Ты сам разве пошутил? Сам пошел в парк. Это на первом году службы! А что будет через год, два! Или ты это делаешь, чтобы генералу-папаше понравиться? Отцовского ремня боишься? Тогда отстань, не ходи в нашем строю... Папа строгий. Па-а-па!.. Настоящий солдат солдату худого слова не скажет. И папа твой такой же солдат, как и все люди в погонах. Пошли в свой домик, ты сыграешь, а Пашка споет «Не брани меня, родная, что я так его люблю».

— А про что это? — спросил Волошин.

— Про любовь. Пашенька, про ту, которая только снится ракетчику во сне.

Мы пошли в кафе. Я играл на баяне. Павел действительно пел, только без слов, просто подпевал, и ладно получалось.

Завтра я скажу Цыганку: Костя, а ведь я не был на квартире старшего лейтенанта Малко. Интересно, как это он воспримет?

Скажу».

Ill

Виктор смотрел на секундомер: тонюсенькая стрелка мчалась галопом. Ничтожная стрелка пугала.

— Вот прет! — сокрушался он. Для обработки данных пуска не хватало нескольких секунд, вот этих: раз-два, три-четыре, пять-шесть — всего три ничтожных всплеска маленькой стрелки... Он знает, чего они стоят в настоящем бою. Еще бы не знать! Каждый день старший лейтенант Малко напоминает: «Ты вообрази, Виктор, что произойдет, если враг упредит пуск нашей ракеты всего лишь на одну секунду>. И командир взвода рисует страшную картину взрыва. Виктор воображает мысленно: поднимается огромный столб земли, медленно, с трудом, затем хлещет яркое пламя, и тут же грохот потрясает округу... От этой картины пробегают мурашки по телу.

Секунды, секунды... Раньше, когда учился в школе, отрабатывал трудовую практику на стройке жилых домов, и в голову не приходило, что секунды имеют какое-то значение, что это серьезное время и из-за него придется потеть и краснеть. Да, ничего подобного не было! В школе были оценки, на стройке — план. Об оценке говорили и учителя, и классный руководитель, и завуч, и директор, за нее и от бабушки попадало, и от родителей. На стройке шумели о плане. Но о секунде?.. Что там говорить — строители и не задумываются о том, что часы .и минуты состоят из секунд. Раствор поступал — работали, раствор не подавали на леса — курили. Как-то прораб, старичок, инженер-строитель, набросился на бригадира каменщиков дядю Мотю, бородатого увальня: «Матвей Филиппович, у тебя десять минут простоя, а ты мне не звонишь!» Дядя Мотя от удивления рот раскрыл, потом, сообразив, за что выговаривает прораб, ощерился: «Тю, Ляксей Сандрович, да когда ж это было, чтобы десять минут считалось за простой. Рабочий класс курит, Ляксей Сандрович. Вот ежели мои ребята, скажем, ну часа два животы грели бы на солнце, тогда другое дело. А чего шуметь, из-за каких-то, тьфу, десяти минут. Никогда этого не бывало, Ляксей Сандрович».

«Эх, дядя Мотя, попал бы ты к ракетчикам!»— вздохнул Виктор и обратился к Цыганку, склонившемуся у макета пульта управления:

— Костя, а что будет, если я вообще не смогу уложиться в норматив?

— Как это «вообще»?

— Ну, никогда...

Цыганок выпрямился, окинул взглядом царство учебных макетов и моделей, покоившихся на подставках и развешанных на стенах, сказал:

— Такого быть не может, Виктор.

— А если случится?

Цыганок подошел к Виктору, посмотрел в упор в лицо:

— Встань!

Виктор поднялся. Он был выше Цыганка на две головы, шире в плечах. Костя обошел вокруг, сказал:

— Ты представляешь, что будет, если твой портрет напечатать в газете? И подпись: «Лучший оператор Н-ской ракетной части Виктор Гросулов». Девушки с ума сойдут, письма будешь получать каждый день: «Дорогой Виктор! Я случайно увидела ваш портрет в газете на первой полосе, рядом с передовицей. Не помню, о чем говорилось в передовой статье, но хорошо запомнила ваше энергичное лицо.

И представьте себе, в эту же ночь вы приснились мне! Ах, какая это была ночь! Мы танцевали, я была в голубом платье, которое мне мама подарила в честь окончания электромеханического института. Диплом я, конечно, защитила на «отлично». Мне нет еще двадцати двух лет, а я уже инженер и зовут меня Альбиной Недосекиной». Неужели ты не хочешь получать такие письма? — спросил Цыганок, отойдя к окну. — От Альбины Недосекиной?

— У меня есть девушка, Альбина мне не нужна...

— Хорошо, допустим, девушка у тебя есть.

А портрет в газете, твой портрет в газете или журнале на первой полосе тоже есть? И твоя мамочка видела его и бегала к соседям: «Вот какой у меня сын, посмотрите: он уже ефрейтор, и значок на груди, почти как орден»?

И твою мамочку поздравляли и говорили ей: «Спасибо, какого сына воспитала. Отличника ракетных войск!» Витяга, у тебя этого ничего нет. А что есть? Социалистическое обязательство, которое подписали я и ты. Зачем подписывал? — вдруг разгорячился Цыганок. — Никто тебя не принуждал.

—- Командир взвода велел, — робко отозвался Виктор. — Он говорил: «Вызовешь на соревнование ефрейтора Цыганка — на взвод будут смотреть как на порядочное подразделение. Надо взвод поднимать в глазах общественности». Вот я и послушался, а теперь вижу: зря, мне ли с тобой тягаться, Костя!

— Фыо, — свистнул Цыганок. — Рядом с твоей подписью стоит моя. Выходит, что я ничего не стою, можно Цыганку и подножку дать на третьем году службы? Нет, я не хочу падать, Виктор. Кому нужен лежачий человек? «Тузики» нынче не в моде, даже если они красавцы с виду, ангелочки, хоть молись на них. Вон Пашка Волошин на что уж был древним, можно сказать, снежным человеком, а теперь механик-водитель второго класса! В норматив ты будешь укладываться. Слушай мою команду!

Десять раз Виктор опаздывал с обработкой данных. Цыганок не унимался, покрикивал:

— Еще, слушай команду!

На одиннадцатом заходе, когда Виктор, изрядно уставший, хотел было сорваться: «А ну тебя, командир нашелся, я тебе не подчинен», что-то произошло, он даже не заметил, как быстро и четко сработал у макета. Ожидая очередной команды, он, уже начав успокаиваться, покосился на Цыганка. Тот с улыбкой смотрел на секундомер. Потом молча подошел к Виктору, похлопал по плечу:

— Подходяще! — Подумав, сказал: — Собирался нынче в свободное время написать Тоне письмо, только приготовил ручку и бумагу, приходит в ленинскую комнату Шах-королю, инженер Шахов, и эдаким сладеньким голосом обращается ко мне: «Товарищ Цыганок, а я думал, вы и сегодня в техническом классе. Гросулов уже там. — И смеется этот Шах. — Гросулов говорит, что он тебя измором возьмет, ты бросишь ему помогать». Знает Шах, чем Цыганка зажечь. Ты говорил это инженеру части?

— Нет, я его не видел сегодня.

— Умненький наш Шах-королю. Бочком, бочком, а попадает в самое яблочко, в десятку.

— И наш взводный кладет в десятку, — в тон Цыганку похвалил Виктор старшего лейтенанта Малко. — Как нарисует упреждающий удар со стороны противника, аж паленым запахнет и в ушах слышатся крики и стоны. До чего картинно говорит! Любое занятие начинает фразой: «Я хочу, чтобы каждый из вас поднимал взвод в глазах общественности». — Виктор подошел к окошку. — О, легок на помине, спешит...

— Бежит. — Цыганок тоже увидел Малко. — Мне кажется, он никогда не сидит на месте. До чего ж быстрый! Когда в штабе работал, как молния мелькал в подразделениях: фразу начнет в комендантском взводе — последний слог ее произносит в другом подразделении.

С тех пор как Малко увидел на учебном полигоне работу оператора ефрейтора Цыганка, желание перетянуть его в свой взвод еще больше завладело им. Правда, сомнения возникали: Узлов, конечно, встанет на дыбы, скажет, это неразумно. Но в голове Малко вечно жил какой-то толкователь, который нашептывал: «Почему неразумно? Рассуди, не для собственного благополучия ты это делаешь, ради общего дела. И соревнования проводятся не для того, чтоб поднять лейтенанта Узлова, а старшего лейтенанта Малко швырнуть в низину». От «низины», в которой он может оказаться, холодела душа, но толкователь еще больше напирал: «Не отступай, не отступай. Мишель, действуй, избавляйся от генеральского сынка». Сейчас он направлялся к замполиту с тем же вопросом: убедил себя, что Бородин поддержит.

По пути Малко заглянул в клуб, постоял немного у Доски отличников. Фотография Узлова ему не понравилась. «Для такого случая можно было бы сделать приличный портрет в фотоателье». Он вспомнил, на какой улице оно помещается, вспомнил витрину и фамилию мастера, работы которого очень нравились и Аннете и ему. На глаза попался появившийся в фойе солдат. Малко остановил его и, тыча пальцем в фотографии, возмутился:

— Смотрите, сколько пыли! Сейчас же сотрите, чтобы все блестело. Это же лучшие люди части! Надо соображать.

— Слушаюсь, товарищ старший лейтенант! — ответил солдат и попытался объяснить, что он случайно попал в клуб и к здешним порядкам не имеет никакого отношения.

— Отношения у всех одни — не проходить мимо безобразий. — внушал Малко растерявшемуся солдату и, довольный тем, что тот подчинился, энергично открыл дверь, бросив на ходу: — Соображать надо, мил человек. Рикимендую соображать!

Его потянуло в технический класс: рассчитывал встретить здесь Шахова. Инженер на его предложение о переводе Цыганка пока отвечал шуткой: «Что ж одного Цыганка? Бери заодно и лейтенанта Узлова, тогда твой взвод наверняка выйдет победителем социалистического соревнования и первым произведет боевые пуски».

Приоткрыв дверь технического класса, он с минуту любовался Цыганком, который, сделав вид, что не замечает старшего лейтенанта, работал на макете. Потом, перешагнув порог, сказал:

— Молодцы, соколики, не теряете зря времени... Шахов здесь?

— Нет. — ответил Виктор. Ему вдруг захотелось показать старшему лейтенанту, чего он добился, тренируясь вместе с ефрейтором Цыганком. — Товарищ старший лейтенант, у меня получается. Хотите посмотреть?

— В другой раз. — Малко взглянул на часы: — О-о, я опаздываю к замполиту, — и сбежал по ступенькам вниз.

Он удалялся быстро, широко размахивая руками, в одной из которых была зажата тетрадь с конспектами. На ходу открыл ее и начал что-то писать.

Цыганок заметил:

— Видал. Витяга, на ходу конспекты правит...

Время, отведенное для самостоятельной подготовки, подходило к концу. Они убрали учебные пособия, зачехлили приборы. Цыганок объявил:

— Теперь перекур!

В квадратике для курения сели на скамейки. Настроение у Виктора упало после того, как Малко отказался посмотреть, чему он научился, тренируясь сегодня в классе. «Может, решил объявить взыскание? — подумал Виктор о своей самовольной поездке к матери. — Давно пора». Он знал, что взыскание на провинившихся солдат накладывается тотчас же, как только произведено расследование. Но его почему-то не вызывают. «Неужели отец вмешался, прикрыл сыночка?» Он взглянул на Цыганка, и ему показалось, что Костя знает о его проступке и сейчас тоже думает: почему сошло? «Сын командующего, такому все позволено». Настроение совсем испортилось.

Цыганок заметил это, спросил:

— Ты чего скис?

— Не был я на квартире у комвзвода. Не был! — Он ближе подсел к Цыганку. — Зря вы так считаете: сын командующего, такому все позволено. Неправда это!

Цыганок привстал, бросил окурок в бочку с песком:

— Погоди, погоди. Витяга, что-то я не пойму: ты о чем говоришь?

— Неправда это! — вскрикнул Виктор и, поднявшись, хотел было идти в казарму.

Цыганок остановил его:

— Садись!.. Все знают, что ты тогда задержался на квартире у старшего лейтенанта Малко. И меня приглашали. Сам командир части угощал чаем, в шахматы играли. Что ж тут плохого?

— Не был я на квартире... В ресторане слушал дядю Якова, выпили немного. Потом понесло на электричку, к матери... Пусть меня накажут, но не трогайте отца. Он тут ни при чем.

Цыганок не сразу нашелся, что сказать Виктору, лишь немного погодя глухо произнес:

— Компот, настоящий компот...

— Почему меня не наказывают? Сам комвзвода говорил, что за такой проступок посадят на гауптвахту. Простили, что ли? А с другими бы так поступили?

— Вон ты какой! — сказал Цыганок. — Сам просишься на губу. Впервые вижу такого шутоломного. Все ведь прошло, и радуйся. — Костя хитрил, распаляя Виктора, ему хотелось знать, чем кончится бунтарство того. — Радуйся! — повторил он.

Виктор еще больше вспылил:

— Чему радоваться! Поблажка? Отец сам по себе, я сам по себе, он генерал, я — солдат. Понимаешь, рядовой, как все. И что положено рядовому — пусть совершится. Для него же лучше будет...

— Для кого? — спросил Цыганок.

— Для папы. Мама разнежила его, вот он, наверное, и позвонил.

— О, какой смелый, генерала критикуешь! — подхватил Костя. — Вот и напиши ему, папе: чего балуешь, потом плакать будешь...

— И напишу.

— Не осмелишься!

— Ты не смотри, что я такой тихий. Скажешь: в тихом болоте черти водятся? Нет, Костя, чертей во мне нет, правда — живет. Я даже чувствую ее музыку, тона строгие и нежные...

Цыганок скривил лицо, как при зубной боли.

— Прорвало, понесло. Мне твоя музыка как для Пашки Волошина бесконечно малые величины, не разбираюсь я в ней. Валяй без музыки, понятней.

Виктор поднялся. Теперь он стоял перед Цыганком таким, каким знают его все, — тихий и робкий, внешне немного сонный.

«Вспыхнул и погас, такой не напишет, не осмелится», — подумал Цыганок: он считал проступок Виктора уже прошлым, и стоит ли «приглашать трубочиста, коль дом сгорел». Но он не высказал этого Виктору, лишь сказал по дороге в казарму:

— Что-то зябко мне стало от твоего рассказа, Витяга.

Через два дня они вновь встретились в техническом классе. Цыганок вспомнил о письме.

— Написал, — сказал Виктор. — Сказано — сделано.

— И послал?

— Для этого и писал.

— Зря, надо было бы показать мне. Крутой он, твой папахен. Чувствую, теперь подкинет нам горючего, заревут моторы на предельных оборотах...

— Мне стало легче, — признался Виктор. — Что положено солдату — пусть совершится.

— Совершится. Витяга. обязательно совершится, — подхватил Цыганок. — На то и армия, чтобы совершалось то, что положено солдату. Расчехляй макет — начнем соревноваться.

IV

Письма от Елены чаще всего приходили прямо в часть, но Бородин предпочитал читать их дома: разденется, ляжет на диван и читает не спеша, комментируя вслух почти каждое предложение: «Это, значит, задание, хорошо, куплю», «Нет. Елена, ты не права, скучаю самым серьезным образом», или: «Да, да, свободного времени действительно нет, жмут старшие начальники, да и сами мы горючего не жалеем, подбрасываем, чтобы крутились без передыха».

Письмо, которое он получил сегодня после политических занятий, хотелось прочитать сразу, здесь, в кабинете. Но едва он опустился в полумягкое кресло, едва взглянул на настольный календарь (на листке были его пометки, чем он будет заниматься во второй половине дня), застрекотал телефон. Звонил из города Громов. Он просил прислать в горвоенкомат грузовую машину с офицером или со старшиной Рыбалко, чтобы принять там курсантов, прибывших на стажировку; с хлопцами он, Громов, виделся, и будто бы парни подходящие, и «это надо сделать сейчас же».

Пришлось отложить письмо, хотя конверт был уже надорван. Бородин вызвал посыльного солдата, велел сходить в гараж, передать Рыбалко, чтобы тот немедленно приехал на грузовой машине в штаб. Посыльный ушел, и Бородин поспешил прочитать письмо. Оно было написано на одной страничке маленького листка, размером не больше портсигара. Это удивило Бородина: раньше Елена писала не меньше как на шести — восьми тетрадных страиичках. Он прикрыл письмо ладонью, встревожился, страшные мысли хлынули в голову, в воображении мелькнула Елена почему-то на операционном столе, потом грузовая машина, окровавленный Павлик. С минуту он боялся поднять руку и прочитать письмо, потом отодвинул ладонь так, чтобы увидеть первые строчки.

«Дорогой Степан, не сердись, что так мало пишу. — И, вскочив с кресла, разом прочитал остальное: — Он родился, Степушка, он — это наш сын... Павлик здоровенький. Я поправляюсь. Скоро приеду. Писать много не могу, окрепну, тогда уж...

Целую, Е л е н а.»

«Он родился!» Все заботы вдруг отодвинулись далеко-далеко, и в мыслях остался только он, маленький живой человечек, его и Еленин сын, братик Павлика. Бородин шагал по кабинету, ходил из угла в угол, вокруг стола. Обыкновенные вещи — стол, чернильный прибор (Бородин им никогда не пользовался и несколько раз собирался выбросить, ибо писал только авторучкой), старое полукресло, облепленное инвентаризационными штемпелями и металлическими бирками, несколько стульев, некрашеных и напоминающих своим видом голых уродцев, план политической работы, любовно написанный цветными карандашами самим Бородиным, с пестрящими галочками — знаками о выполнении мероприятий; список соревнующихся подразделений с кратким описанием социалистических обязательств, шкаф с книгами и полочка-вешалка, на которой сиротливо лежала его фуражка. — все эти простые пещи показались ему необыкновенными и чуть ли не живыми существами, способными понять охватившее его чувство. Он дотрагивался до них с нежностью и все повторял: «Слышал, теперь у меня два сына — Павлик и он», или: «Ну что ты скажешь на это? A-а, завидуешь! Елена скоро привезет его, Елена!»

Он даже не заметил, как открылась дверь, и в кабинет вошел Рыбалко, чуть прихрамывая на правую ногу. Когда тот заговорил о поездке в горвоенкомат, Бородин не сразу его понял, схватил старшину, начал тискать своими огромными и крепкими руками. У Максима аж потемнело в глазах, и он пытался вырваться, но Бородин держал его цепко, таская по кабинету и шепча: «Ах, старина, старина, что-то ты ослабел. — И вдруг, освободив Рыбалко, воскликнул: — Хочешь поехать на юг, в санаторий? Путевку достану, вместе с женой!»

Рыбалко поднял с пола упавшую с головы фуражку, опасливо поглядывая на Бородина, подвинулся к выходу. «Неужели свихнулся? Ведь днюет и ночует в части!» — промелькнула у Рыбалко тревожная мысль.

— Самим вам надо в санаторий, товарищ подполковник.

— Мне? Что ты, Максим! Сейчас я могу сто лет без отпуска служить. A-а, давай я тебя еще помну...

— Нет, нет, — поспешил Рыбалко и показал на ногу: — Болит...

— Что с ней?

— Осколок наружу просится...

— Надо в госпиталь лечь. Я сейчас позвоню...

— Потом, товарищ подполковник... А вообще-то, Степан Павлович, мне пора штык в землю — и на отдых. Двадцать шесть лет грохнуло, как я среди пушек и теперь вот — ракет. — Он вынашивал эту мысль давно («и годы не те, и знания не те, чтобы состязаться с молодежью»), но ни с кем не делился ею и сейчас в душе ругнул себя за те слова, что сорвались. «С замполитом творится что-то непонятное, глаза горят, как у малярика, конечно, переутомился... А я со своей хворобой».

Бородин подержал в руке телефонную трубку, потом легонько опустил ее на рычаг.

— Ладно, потом зайдешь ко мне. Поезжай в горвоенкомат, там ожидает тебя Громов, пополнение нам дают. Поезжай. Нет, погоди одну минутку. — Бородин взял его за руку, подвел к окошку/— Посмотри на меня, — сказал он, вскидывая голову. — Каков красавец! Ты на виски не смотри, я знаю, что их тронул иней. В глаза гляди... Ну? Что-нибудь заметил?

— Горят. Может, к врачу вам сходить?

Бородин расхохотался азартно, по-детски.

— Сын у меня родился, Елена скоро приезжает, а ты меня к врачу посылаешь!

— Неужели?! — заулыбался Максим. — Вот в чем дело. Разрешите поздравить? А я-то думал, заболел наш замполит. Признаться, струхнул немного... Так вы меня придавили, что до сих пор боль чувствуется в плечах. Теперь понятно. Дело знакомое, нечто подобное со мной тоже бывало.

— А ну, ну, расскажи, — заинтересовался Бородин. — расскажи, расскажи, старина.

— Я хотел сына, не знаю почему, девчонок с малолетства не терплю. Дело было в Белой Церкви. Легла Устиша в роддом. Теща моя сразу стала на боевую вахту, как солдат: ни шагу от родильного дома. Ее и прогоняли: «Иди ты, бабка, отсюда, не волнуйся, наша фирма работает без брака». Но разве тещу можно убедить, разве ее успокоишь, когда речь идет о внуке или внучке! Под окнами спала, но дождалась. Приезжает домой рано-рано, я еще спал, трясет за плечо: «Слышишь, артиллерист, проснись, пушкарь, с дочкой тебя, зятек». — «Как, говорю, почему с дочкой?» — «Да так, с дочкой, и все... Беги, говорит, в этот дом, там в вестибюле столбик имеется, на нем — списочек новорожденных. В списочке и значится: «У. А. Рыбалко — девочка, пять кило весом».

Конечно, побежал, — продолжал Рыбалко, поглядывая на Бородина, скрестившего на груди руки. — Выскочил за ворота военного городка, а тут полковник Водолазов на машине. Его шофер сержант Микола был моим дружком. «Вы куда?» — спрашивает командир. «В родильный дом, на дочку посмотреть». Водолазов говорит: «Микола, свези туда и обратно. Такое происшествие не у каждого бывает» .

Летим на самой высокой скорости. У Миколы имелся сынишка, два годика пузырю в ту пору было. И Микола мне говорит: «Это хорошо, что дочь, может, — еще и породнимся. Славка у меня мужик — во, серьезный»: А у меня на душе кошки скребут: девочка! Микола свое: «Сватьями будем, Максим».

Подъезжаем к этому дому, выходим из машины. Микола называет меня уже сватом, говорит: «Сват Максим, я с тобой». Заходим в вестибюль, народу — не пробьешься, побольше, чем у касс стадиона. Лег я на брюхо и между ног прополз, добрался до столбика. Действительно, висят списки. Шарю глазами, ищу свою Устишку. Читаю и не верю своим глазам: мальчик! Мальчик, и пять кило весом. Обращаюсь к одному гражданину: «Это как понимать? Что здесь написано?» Он читает: «Мальчик, вы что, неграмотный?»

От радости дух перехватило, хочу позвать Миколу и не могу слова сказать. Потом как закричу: «Микола! Я тебе не сват! Мальчик!»

Микола услышал, открыл с улицы окошко и спрашивает: «Так что ж, Максим, у тебя появилось, какое дите?» — «Мальчик, говорю, мальчик. Перепутала теща, не спавши ночь...» Во как бывает, Степан Павлович. Дело знакомое. Разрешите ехать в город?

Бородин хохоча толкнул Рыбалко в спину:

— Ха-ха-ха, поезжай, поезжай, ха-ха-ха...

Он положил Еленино письмо в карман, хотел было приняться за работу, но не мог: его душил смех. «Наверное, и со мной могло так случиться». Он отодвинул книгу.

Ожидание скорой встречи с женой, Павликом и тем, которого он еще не знает, но которого сильнее всех ждет, вновь охватило его. Он попытался представить родившегося сына, и опять в его воображении возник розовенький шевелящийся комочек. «На кого он похож? На Елену или на меня? — Он подошел к полочке-вешалке, посмотрелся в зеркало. — Так себе, нечто среднее между калмыком и донским казаком. Пусть будет похож на Елену». Теперь он думал только о жене. Вспомнил вокзал. Собственно, он не хотел ее отпускать к матери, а она не знала этого. Признался только в купе, когда до отхода поезда оставалось пять минут и проводник уже торопил провожающих. «Это верно, Степа?» — спросила она. Он наклонился, прижался своим крепким лбом к ее нежному, без единой морщинки лбу, прошептал: «Видит бог... Мне трудно без тебя. Я так хочу, чтобы ты была всегда рядом».

Руки его тогда чуть-чуть дрожали. Она удивилась, что у такого великана могут дрожать руки. «Слабенький ты, Степа», — пожалела Елена. «Только перед тобой... одной». Она погладила его по жестким волосам. Когда выпрямился, увидел: ее темные глаза были наполнены слезами. Но она как бы не чувствовала этих слез, улыбалась безмерно счастливой улыбкой...

Бородин тряхнул головой, чувствуя, что хорошо у него на душе и что он сейчас готов гору сдвинуть. Потребность что-то делать привела к мысли переставить книжный шкаф, который показался не на месте. Он передвинул его в угол, поправил книги. И уже принялся переставлять стол, как в дверях появился Малко.

— Разрешите? — Старший лейтенант с завидной лихостью щелкнул каблуками и застыл у порога.

— Проходите, вот садитесь на мое место, — показал Бородин на полукресло. — Садитесь, садитесь, не стесняйтесь...

— А вы, товарищ подполковник?

— Мне хочется постоять, поразмяться.

Малко сел.

— Как идут дела во взводе? — спросил Бородин.

— Идут, товарищ подполковник, — с грустью отозвался Малко и про себя отметил: «Настроение у замполита вроде бы хорошее, вовремя пришел».

— Что так отвечаете? Или компот, как говорит сержант Добрыйдень обнаружился? Давайте выкладывайте, слушаю...

— Вообще-то ничего особенного не случилось, — поднялся Малко.

— Сидите, сидите...

— Я, товарищ подполковник, зашел проинформировать вас о ходе социалистического соревнования во взводе, — начал издалека Малко.

— Это хорошо. Молодец... — весело похвалил Бородин. — Так обязан поступать каждый командир, не ждать, пока вызовут.

Малко похлопал по карманам.

— Можно курить, —- сказал Бородин и положил на стол пачку сигарет.

— Прикинул я сегодня, кто и как выполняет свои обязательства. Общая картина вроде бы неплохая. Но вот оператор у меня не тянет. Боюсь, завалит он взвод. А я понимаю, товарищ подполковник, что социалистическое соревнование тогда чего-то стоит, когда все подразделения разом выходят на рубеж обязательств, без отстающих.

— Верно, Михаил Савельевич, именно без отстающих, — радостно подхватил Бородин.

— Есть у меня просьба к вам, товарищ подполковник. Это даже не просьба, а предложение. Помните партийное собрание? Вот я и зашел... Все мы трудимся ради общего дела — боевой готовности. Наша копилка — это готовность всей части, — подчеркнул Малко. — Не посмотреть ли нам на расстановку сил в подразделениях? Может быть, действительно где-то слишком жирно со специалистами, а где-то бедно. Ну, скажем, в подразделении лейтенанта Узлова все специалисты имеют классность. С таким составом легко попасть на Доску отличников. А вот с таким оператором, как рядовой Гросулов, дальше проработки на партийном собрании не уйдешь.

— Что вы конкретно предлагаете? — нетерпеливо бросил Бородин. Слово «проработка» ему не понравилось, и он насторожился.

— Для начала ефрейтора Цыганка перевести в мой взвод, а рядового Гросулова — во взвод Узлова. Он там среди хороших специалистов быстро подтянется. Надо же все-таки учитывать и то, что рядовой Гросулов не просто солдат. Генералу, наверное, не безразлично, как его сын служит... Ругайте меня, но я часто говорю: этого солдата мне не поднять выше тройки.

— Н-да. Может, вы и правы, — подумав, сказал Бородин. — Но пойдет ли Цыганок к вам, согласится ли на это Узлов? Как проявит себя в новом коллективе Гросулов?

— А приказ? Приказ, товарищ подполковник, — закон для подчиненного. Ведь это будет произведено ради общей копилки. — снова загорячился Малко, — не ради моей славы, а ради того, чтобы вся часть разом вышла на намеченный рубеж... До боевых пусков осталось немного...

— Да, да, именно так. Позвольте-ка мне сесть на свое место, здесь мне как-то ловчее решать дела...

Малко поднялся, тайком посмотрел на Бородина: замполит уже не казался ему таким веселым, как в начале разговора. «Неужели не поддержит?» — затревожился старший лейтенант.

— Значит, вы просите перевести к вам оператора Цыганка, а рядового Гросулова направить во взвод Узлова? Так я вас понял?

— Так, товарищ подполковник... Я в смысле общей копилки...

— Не пойму я вашу копилку, — скривился Бородин. — Не пойму главного: для чего вы ее придумали?

— Как предложение, товарищ подполковник...

— А может быть, для того, чтобы заполучить себе лучшего специалиста? — в упор поглядел Бородин.

— Это вам, товарищ подполковник, показалось...

— Очень рад, если показалось. Что у вас еще?

— Все, только это предложение...

Бородин потер лоб, сказал:

— Н-да, значит, Гросулов не может подняться выше тройки?

— Не может... Вот на баяне... он и на пятерку потянет...

— Так что ж делать? Может быть, Михаил Савельевич, устроить ему небольшую стажировку во взводе Узлова? Пусть он там потрется среди хороших специалистов, посмотрит на работу того же Цыганка. Я поговорю с командиром части, он предоставит возможность. Как вы смотрите?

— Это идея! — приободрился Малко. — Пусть потрется, пусть посмотрит. Хорошая идея, товарищ подполковник.

V

Наташа слышала, как Громов умывался под краном, громко фыркая и отдуваясь. Потом оделся, вышел на балкон, загремел спичками, закуривая. «Что же он так?»—рассуждала Наташа, лежа в кровати и прислушиваясь к каждому движению мужа: она уходила на работу значительно позднее, но всегда провожала его до калитки. Будильник еще молчал (как только он зазвенит, она поднимается). «Что же так? Похоже, чем-то расстроен, неужели приездом мамы?.. Не может быть».

Галина Петровна все эти дни заботлива и внимательна и к Громову, и к ней, и особенно к Алеше. Сшила внуку красивый костюмчик, отвезла его в пионерский лагерь.

«Мама, пожалуй, тут ни при чем. Неужели ревнует к Степану?» От одной этой мысли Наташе сделалось страшно. «Надо уезжать, предлагают новое место — соглашайся... Ты слышишь? Курит, молчит, одна служба в голове... Как сложна жизнь, сколько скрытых подножек таит она в себе! Курит, да что же это он так, на голодный желудок?» Она вскочила с постели, взяла будильник: он показывал шесть часов, для нее это было очень рано, чтобы собираться на работу.

Наташа решила приготовить завтрак. Набросив халат, пошла на кухню, но там у электрической плиты уже хлопотала Галина Петровна.

— Не спится? — Мать посмотрела на нее исподлобья. На раскаленной сковородке уже шипел, потрескивая, жир. Раньше, когда Галина Петровна работала заместителем председателя горисполкома, она сама никогда не готовила ни завтраков, ни обедов, ни ужинов, все это делала домашняя работница тетя Настя, прожившая в их бакинском доме четыре года. Наташа удивилась умению матери готовить.

— Ой, мама, как вкусно получилось! — И, не подумав, напомнила: — Без тети Насти справляешься.

Галина Петровна опустилась на табуретку. Ее глаза затуманились, нижняя губа задрожала мелкой дрожью.

— Мама, тебе плохо? — испугалась Наташа, кладя руки на ее плечи и заглядывая в лицо.

— Нет. — она отстранила Наташу, сняла сковородку с плиты и сказала: — Вот что. Наталья, да, была я на руководящей работе. Да, избирали меня депутатом не раз, это ты знаешь. Знаешь ты, что я ошиблась, приняв доверие народа и партии за княжеский титул. Это навсегда мое, как сберегательная книжка! Но ты же знаешь и другое: я была до этого ткачихой, орден Ленина мне дали за те тысячи метров ткани, которые я выткала вот этими руками. И может быть, я никогда не знала бы домработницы тети Насти, если бы не потащили меня на трибуну, если бы не кружили мне голову люди похвалами. Я была тогда почти неграмотной... Прошу тебя, Наталья, никогда не напоминай мне о тете Насте. Я скоро уеду, есть у меня квартира, пенсия приличная. Посмотрю на вас, умных, хороших — я это говорю искренне, — и к себе, домой... — Галина Петровна открыла дверь и, чтобы не слушать дочь, которая пыталась извиниться, крикнула Громову: — Сергей Петрович, завтрак готов!

— Мама! — Наташа была удивлена словами матери, ей хотелось объясниться, сказать, что она не хотела обидеть ее. — Мама!

Галина Петровна зажала уши руками, отрицательно закачала головой. Она не убирала рук до тех пор, пока Наташа не умолкла, почувствовав свое бессилие. У Наташи на глазах выступили слезы, и, когда вошел Громов, она, чтобы скрыть их, начала умываться. Умывалась долго, а Громов сидел и ждал, пока она сядет за стол. Обыкновенно завтрак проходил в разговорах, в шутках, особенно когда за столом находилась Галина Петровна. Она любила рассказывать бакинские были и небылицы. Рассказывала с юмором, и Громов от души смеялся, все больше проникаясь уважением к этой пожилой женщине, знавшей столько веселых историй. Даже о своем фиаско теща рассказывала с юмором, как будто не о себе, а о постороннем человеке.

На этот раз завтрак прошел молча, лишь перед чаем Галина Петровна напомнила, что она сегодня уедет в лагерь к Алеше и, видимо, заночует там, чтобы провести еще один день с внуком, и чтобы ее не ждали к ужину. Громов посоветовал взять с собой фотоаппарат и сфотографировать Алешу. Он сам отыскал именной «Зоркий» — награда командующего войсками округа генерала Доброва, отдал Галине Петровне. Он знал, что теща когда-то увлекалась фотографией, но спросил:

— Получится?

— Попробую. Он заряжен? — Галина Петровна осмотрела аппарат, наведя объектив на Громова, щелкнула кнопкой, затем нацелилась на Наташу, стоявшую у окна уже одетой, с портфелем в руке.

— Подвези меня на работу. — сказала Наташа мужу, надевавшему у зеркала галстук.

— Сегодня я пешочком, машина в ремонте. Почему ты собралась, тебе еще рано?

— Много дел, боюсь, со всеми не управлюсь.

Они вышли за ворота. Наташа взяла Громова под руку, тихонько прижалась к мужу, чувствуя его крепкое плечо. Солнце еще не взошло, кругом было пустынно. В лицо дышал теплый ветер. Наташа поправила сползшие на глаза волосы, вздохнула.

— Что так? — спросил Громов.

— Ты чем-то расстроен, Сережа? Может быть, ты недоволен приездом матери?

— Откуда ты взяла?

— А почему ты сегодня встал так рано и курил, курил?

— Галина Петровна мне нравится, без нее мы будем скучать.

— Это правда? Она тебе нравится?

— Конечно, правда. Она теперь совсем другая, просто не узнать!

— А что же тебя волнует? Я же вижу, чувствую, — настаивала Наташа.

— Служба, зайчонок, служба...

— И только?

— Да, только служба. А что еще меня может волновать. Остальное все в порядке...

— А почему ты, Сережа, такой?

— Какой?

— Только служба, только служба. Неужели все военные такие? Я не верю. Ведь вы же люди!

— Верно, — улыбнулся Громов. — Люди.

— А ты?

— И я — люди. — засмеялся он и, взяв Наташу за плечи, повернул ее лицом к дороге, ведущей на завод. — Тебе сюда, а мне сюда, — показал он на бетонку, убегающую в лес.

— Я не пойду, мне еще рано. Я хочу с тобой...

— Как со мной? Пойдешь в городок?

— Да.

— Не пропустят, часовой задержит.

— А ты для чего?

— Да я сам по пропуску прохожу.

— А-а... — Она потупила взор. — Значит, только служба тебя волнует. А я тебя не беспокою? Конечно, я не служба и не ракетная установка... — Она покачала головой и выпустила его руку из своей.

— Что с тобой?

— Ты меня любишь?

— Разве ты сомневаешься. Наташа?

— Ну, а я люблю тебя? — Ей было страшно произнести эти слова, а теперь, сказав их, она ничего не боялась.

— Любишь, конечно! — невесело сказал Громов.

— Почему ты об этом не спрашиваешь?

— Разве о любви спрашивают? Вот не знал! По-моему, ее чувствуют, живут ею, дышат, как воздухом. Где много слов, там нет любви. Так, я полагаю?..

— Значит, любят молча?

— Молча.

Она прислонилась к нему, посмотрела в лицо.

— Сережа, мне кажется, что генерал Гросулов дело тебе предлагает... третью звездочку получишь... Товарищ полковник! — Наташа приложила руку к голове. — Ох, как красиво звучит. Соглашайся на переезд.

— Чудачка, — сказал Громов. — Сейчас не могу, вот освоим новую технику, поставим часть на крепкие ноги, тогда можно и о переводе подумать.

— А сколько потребуется времени, чтобы, как ты говоришь, поставить часть на крепкие ноги?..

— Несколько месяцев, а может, годик.

— Это очень долго, можно измучиться, — прошептала она и вновь опустила глаза.

Сначала Громов понял ее слова как шутку, как розыгрыш. Потом, уловив, в ее глазах тревогу, сморщил лоб. Но это длилось лншь мгновение: «Что я, чудак, просто мне показалось». И он легонько подтолкнул ее:

— Ну иди, иди, не держи меня, в части по горло дел.

— Хорошо, Сережа, я пошла. — И, не оглядываясь, спросила: — Сегодня опять задержишься?

— Не знаю, как сложатся дела.

«Задержится, — решила она. — Задержится. Ничего ты не понял, ничего...»

Она обернулась, увидела Бородина, догонявшего Громова. Степан бежал легко, будто бы летел. Он махал руками и что-то кричал Сергею. Чтобы не слышать его голоса, Наташа попробовала ладонями закрыть уши, но руки почему-то не слушались, стали вдруг вялыми, будто парализованные, и она побежала под горку. Громов, глядя ей вслед, заметил: «Третья звездочка, товарищ полковник!.. Это ли тебя волнует?»

Вчера он получил письмо от Гросулова, не служебную записку, а именно письмо. Оно-то и явилось причиной, что он поднялся так рано и так много курил. Сейчас он покажет его комиссару, и тот рассудит по-своему, по-бородински, и пусть его суждение не совпадет с его собственным, все-таки ему будет немного легче...

Лицо Бородина сияло, да не только лицо — весь он, подбежавший, выражал восторг, торжество: он выглядел так молодо и свежо, что Громов не мог воздержаться от восхищения:

— О-о! Какой ты нынче славненький! Наверное, хорошо поспал.

— Я всегда хорошенький. — пошутил Бородин. — Даже тогда, когда ругают. Но сегодня я чувствую себя и богом и царем на земле, правителем всего мира. — Он выпятил грудь, поднял громадные ручищи и азартно, по-мальчишески начал боксировать так, что Громов, опасаясь быть задетым, отскочил на обочину дороги.

— Слонище, перестань!.. Что за привычка с кулаками бросаться на командира...

— Давай поборемся. — не остывая, предложил Бородин, — давай, кто кого... — И он схватил Громова под мышки. — Ну, сопротивляйся, иначе через кювет переброшу.

Громов поднатужился, схватил за ремень, грудью напер так, что Бородин попятился назад, потом с силой рванулся назад.

— Чертяка! — закричал Степан. Но он не упал, извернувшись, опустился на ноги. — Ничья. Однако ты цепкий, ловко швырнул девяносто пять килограммов. Вольной борьбой, что ли, занимался?

— В молодости баловался, так, иногда, от случая к случаю. Потом забросил.

— Хорошо поступил.

— Что ж тут хорошего?

— То, что сейчас не было бы ничьей, лежал бы я на лопатках. Умение любую силу побеждает.

— Но и сила чего-то стоит, — возразил Громов. — Тебе ее не занимать. Наверное, пудов десять поднимаешь?

— Не пробовал. Правда, как-то раз пошел в парк культуры, смотрю, народ гогочет возле одного спортивного снаряда, знаешь, такой, с чашечкой кожаной и рейкой с отметками. Бьют по этой чашечке кулаком, и штуковинка подпрыгивает, показывает силу удара в килограммах. Вот тут я попробовал, но так и не узнал силу своего удара — все к черту разлетелось: и чашечка и рейка. Пришлось штраф платить за поломку, жаль стало хозяина — старикашку, застонал он: «Как же теперь, мне не поверят, и придется платить за снаряд». И на меня с упреком: «И откуда ты явился? Мыслимо ли с такой силой ходить по земле! Ну, а если бы по голове ты так кого-нибудь?.. Судили бы, в тюрьму законопатили». А я ведь и не знал, за всю жизнь пальцем никого не тронул, не то что в драку лезть. Дома приходилось мешки ворочать, а сколько в них пудов было, не интересовался, в голову как-то не приходила такая мысль... Знал бы свою силу, пошел бы по боксерской части. Иногда колочу «грушу», она висит на крыльце, и сегодня молотил ее до тех пор, пока шнур не оборвался.

— От этого ты и весел? — спросил Громов, все еще любуясь свежестью, которую исторгало скуластое лицо Бородина. Степан поправил фуражку, улыбаясь, молча покрутил головой и, заложив руки за спину, зашагал по бетонке. Громов достал из кармана письмо Гросулова, поравнялся со Степаном. Он полагал, что Бородин сразу заинтересуется письмом. Но тот спросил, от кого оно, положил к себе в карман, сказал:

— А знаешь, отчего я сегодня бог и царь?

— Ты прочитай письмо Гросулова, бог!

— Успеется.

- Оно касается нашей службы, прочитай...

— Сергей Петрович! — Бородин остановился, и Громов снова обратил внимание, как серые глаза Степана лучисто светятся. Он даже позавидовал, что Бородин, в сущиости-то неказистый — скулы, нос картошкой, брови неопределенной окраски, — может быть порой таким интересным и притягательным. — Сергей Петрович! — Он, как бы стесняясь чего-то, наконец продолжил: — У меня родился второй сын. От Елены получил письмо. Нас теперь четверо: Павлик, я, Елена и он! Мы его назовем знаешь как?.. Андреем... В кумовья позову, пойдешь? Парень будет во! Краснеть не придется.

— Генералом станет, — пошутил Громов, настроение Бородина начало передаваться и ему. — Конечно, генералом будет.

— Нет, сейчас за лампасами очередь большая. Чтобы их получить, надо пройти три войны, Сергей Петрович. Вон Петр Михайлович Гросулов двадцать лет ждал. А ведь мужик он неплохой, знает свое дело. Была бы на то моя власть, я бы присвоил ему генеральское звание еще раньше.

— И мне бы присвоил? — пошутил Громов.

— Ты опоздал, командир, теперь генеральские должности все заняты. За ними очередь образовалась — голова в Москве, а хвост этой очереди здесь, в Нагорном. И замыкают ее два чудака — ты и я! — Он азартно засмеялся и вытащил из кармана гросуловское письмо.

Они находились неподалеку от шлагбаума, как раз напротив герба из живых цветов. Бородин сошел с дороги, сел у клумбы. Громов тоже опустился на сухую, но еще зеленеющую траву, следя за выражением лица замполита.

«Товарищ Громов! — писал Петр Михайлович. — Прошло много времени с того дня, как мы с вами разговаривали по поводу взаимозаменяемости в боевых расчетах. Вы понимаете» о чем я веду речь? Думаю, что понимаете. У меня еще до сих пор нет ясности, от кого же исходило это начинание — лично от вас, человека (я в этом убежден), хорошо знающего порядки, организацию и структуру жизни войск, или это желание какого-либо комсомольца-энтузиаста, решившего позвать солдат к чему-то прекрасному, в чем он сам разбирается весьма смутно? Весь вопрос в том, насколько сие — квалифицированная постановка вопроса, насколько оно продумано и с точки зрения важности, и с точки зрения могущих быть недоразумений, неприятностей и для части в целом, и для нас с вами лично, ибо в конечном счете ответ держит командир. Я знаю, что твой комиссар подполковник Бородин — человек весьма энергичного нажима, такого надо ценить, но в то же время никогда не забывать, что ты командир. Степан, как вы называете своего заместителя по политической части, может увлечь и своими знаниями (они у него довольно прочные), и своей простотой суждения. Но, однако же, последнее слово должно быть за вами.

Напишите, пожалуйста, мне, как идут дела в этом направлении, что уже выявилось ценного, что можно обобщить v и порекомендовать другим частям. Пишите подробно, с указанием фамилий лиц, которые заслуживают к себе внимания как передовики учебы.

Пользуясь случаем, еще раз напоминаю: должность в моем штабе остается открытой для вас.

И поклон всей вашей семье, а также, если увидите, Михаилу Сергеевичу Водолазову, скажите ему, что я вернулся на круги своя.

Кланяюсь и жду ответа.

П. Гросулов».

— Ну как? Что скажешь? — с нетерпением спросил Громов...

— С первого взгляда в письме — всем сестрам по серьгам: я — энергичного нажима, ты — верх совершенства как командир, избавлен от всех ошибок. Николай-чудотворец! Но непонятно пишет!

— А мне кажется, очень понятно, — возразил Громов. — Самое главное, Степан, поддерживает, открыто поддерживает наши начинания.

— Пожалуй, ты прав. — подумав, согласился Бородин. — Но тогда что же тебя взволновало в этом письме?

— Отголоски старого. Понимаешь, нехорошо звучат слова, что ты — человек энергичного нажима с довольно прочными знаниями, но последнее слово должно быть за мной. Вроде бы и правильно — командир принимает решение. Но для чего эти оговорки, разве мы идем не в одной упряжке, разве мы тянем в разные стороны? —

— Лебедь, рак и щука...

— Вот-вот. Нет, мы не лебедь, рак и щука. Я так понимаю. Вот поэтому и показал тебе это письмо, чтобы ты знал мое отношение к тебе, Степан, вернее, к твоей работе и к тем людям, которые зовут к прекрасному, новому — ко всему доброму.

Бородин, скрестив на груди руки, задумался, потом тихо сказал:

— Серега, быть тебе крупным политработником, членом Военного совета округа, а может, и главного Военного совета...

— Ты все шутишь.

— Сейчас нет, не шучу... И знаешь, я рад, что Гросулов доверяет тебе. Это замечательно! Меня он пусть называет и антабкой и хоть «тузиком», я от этого не сверну в бурьян, не стану по пустякам разбрасывать силы. Мы будем молотить одну «грушу»...

— Кто это «мы»? — спросил Громов.

— Я и ты...

— Вдвоем? А коллектив — другую «грушу»?

— Быть тебе крупным политработником! — воскликнул Бородин. — Конечно же, мы — это вся часть.

VI

После многодневной жары с гор потянуло прохладой. Иссиня-черные тучи, клубившиеся на вершине центрального хребта, начали сползать вниз. Птицы, до этого притаившиеся в тени, поднимались в воздух. Зашептались иссушенные листья деревьев, сначала робко, потом все сильнее, и наконец, дружно зашелестели на влажном ветру.

Вздохнули и ракетчики, изнуренные не только жарой, но и напряженной учебой. До этого им казалось, что неимоверный зной, палящее солнце и душный лесной воздух изморят их раньше, чем они произведут боевые пуски. Сложная техника не пугала: в учебных классах, в парке и на полигоне они открыли ее тайны и уже управляли ею с уверенностью мастеров своего дела.

Малко спешил на полигон. Оператор рядовой Гросулов проходил кратковременную стажировку во взводе Узлова. За последние дни Виктор заметно подтянулся, даже получил благодарность от Шахова за хорошее знание техники. Это и радовало, и в то же время злило: Малко все еще переживал, что не удалось перетащить к себе Цыганка.

Лес кончился, и Малко увидел машины, подготовленные к первой операции — поднятию болванки ракеты на пусковое устройство. Виктор стоял рядом с Цыганком в готовности принять команду. Малко знал слабые стороны своего оператора, знал, что как оператор Виктор справится с любым темпом команд, но при выполнении обязанностей направляющего запаздывает и теряется. «Не дай бог, Узлов подаст команду специалистам поменяться местами! Виктор может споткнуться и подвести Узлова и весь его взвод, — подумал вдруг Малко. Неприятный холодок прошелся по телу. — Надо предупредить Дмитрия». — решил он.

Он вспомнил о специально разработанной им системе тренировок для Виктора по выполнению обязанностей направляющего. Система была рассчитана на запоминание, но отнюдь не на быстроту. «Узлов потребует время, черт знает что может случиться!» Он знал, что может произойти авария, и еще вчера хотел, чтобы именно так и случилось. «Получит Узлов подножку, покатится вниз... Тогда посмотрим, чей взвод будет лучшим». Сейчас, вспомнив об этом, он почувствовал, как его охватило жаром. Но слишком велико было желание увидеть посрамленного Узлова. «Получит подножку. — прошептал он, уже не испытывая неприятного ощущения. — Погаснет маячок».

...Накрапывал дождик, команды Узлова слышались звонко, как выстрел. Солдаты молча делали свое дело. Малко нравилось, как сержант Добрыйдень выполнял сложные операции. В перерыв, отойдя в сторонку, он сказал Узлову:

— Дает твой сержант. Димочка. Готовый командир взвода.

— Угу... Толковый парень... У тебя есть сигареты?

— Пожалуйста, «Лайка», из дому прислали...

— Значит, есть кому присылать?

~ Отец еще при деле и мать тоже, — скороговоркой ответил Малко. — Поменяемся операторами? — тоном шутки напомнил он.

Узлов промолчал.

Малко улыбнулся:

— Хорош «маячок», сам светит, а другие пусть в темноте прозябают.

Узлов хотел было прикурить сигарету, но вдруг, погасив зажженную спичку, швырнул ее в сторону: слова Михаила задели его. Он. поджав губы, с минуту молча сопел. Потом, осмотрев узлы пусковой установки, вернулся к Малко, все еще переживая обиду.

— Я тебе не батрак! — вдруг сорвалось у него. — Ты, может, хочешь перетянуть к себе и моего сержанта. На чужом горбу думаешь в рай попасть!.. — Но, поняв, что хватил лишнего, примирительно сказал: — Я этого маяка сам боюсь. Не шути так, Мишель... — Он, присев на бугорок, начал со стороны наблюдать за работой подчиненных.

— Обидел ты меня. Дима, — отозвался Малко. — Аж расстроился. На чужом горбу! Ведь не для себя стараюсь, для общего дела. Самому мне ничего не надо, Мишель и без славы проживет. Зачем она ему, еще все впереди...

Узлов вскочил.

— Хочешь, я тебе покажу, на что способен твой оператор? — И он, подбежав к взводу, подал команду:

— Произвести замену номеров.

Виктор занял место у подъемников. Кран поднял болванку. Ее тяжелое тело коснулось направляющей стрелы. Вздохнув, заработали подъемники. Еще мгновение, и сержант Добрыйдень, руки которого замелькали у вентилей, придаст механизму соответствующий угол. Потом еще две-три секунды, и Виктор выкрикнет: «Легла!» Он даже успел позавидовать ловкости и проворности Виктора: «Неужели выдержит темп?» Малко невольно шагнул вперед. Лицо Виктора перекосилось, в глазах — полная растерянность, он явно запаздывал со своей операцией.

Узлов кричал:

— Рядовой Гросулов, время! Время!

Болванка ракеты вздрогнула раз, второй, по ней прокатилась нервная дрожь. Волошина словно ветром вытолкнуло из кабины.

— Витя! — крикнул он и в ту же секунду увидел, как Виктор полетел в сторону, будто черная птица, взмахивая руками. Что-то тяжелое прокатилось по ноге. Волошин покачнулся, почувствовав страшную боль. Ои присел на одну ногу, затем повалился на спину, теряя сознание.

Очнулся. Шел дождь, и было тихо-тихо, до того тихо, что Волошин спросил:

— Где я?

Над ним наклонился Узлов. Он сразу узнал лейтенанта.

— Громом, что ли, шибануло? — прошептал Волошин, все еще не соображая, что произошло.

На полигон вела узкая бетонная дорога. Громов не пошел по ней, он решил идти напрямик, лесом. Над головой шелестел листвой дождик. После долгих знойных дней в лесу дышалось легко. Громов шел узенькой тропкой, петляющей среди густых зарослей.

Учебные тренировки подходили к концу, и Громов был уверен, что дней через десять он сможет доложить генералу Гросулову о готовности части к боевым запускам. «Можно сказать, оседлали такой сложный комплекс». Он вспомнил Шахова. Организовал математический кружок. Солдаты охотно идут на занятия. Правда, даже сержант Добрыйдень сокрушался вначале: «Нет, мне в этот кружок рановато, голову могу сломать». Теперь самый активный посетитель. Волошину помогает. «Цепочка-то вон куда тянется! От Цыганка к Добрыйдень, от сержанта к Волошину».

Мысли оборвал Малко. Он появился перед Громовым внезапно, чуть не сшиб с ног. Старший лейтенант отскочил в сторону, споткнулся и упал, но тут же вскочил и, не останавливаясь, бросился бежать в направлении штаба.

— Товарищ Малко! — позвал его Громов.

Тот остановился.

— A-а, это вы, товарищ подполковник. — Он подходил медленно, будто нехотя. Плечи Малко обвисли, от всей его стройной фигуры, завидной выправки и следа не осталось. Он пытался что-то сказать, но не мог, только шевелил розовыми губами, будто ловя воздух, которого вроде бы ему не хватало.

— Что с вами?

Глаза Малко были влажны, уголки рта чуть подергивались:

— Ав-ва-ва-рия, — с трудом выговорил он.

— Возьмите себя в руки и говорите толком! — Громов приблизился к Малко. Вид старшего лейтенанта его возмутил. Сергей терпеть не мог растерянности, паники. И чтобы остудить себя хоть немного, прошептал: — Спокойно, Серега, спокойно, командир, — и уже громче потребовал: — Докладывайте, в чем дело?

— Волошину ногу... — Малко заколебался, поглядывая по сторонам.

— Что Волошину? — закричал Громов и услышал, как по лесу прокатилось вдали: «Что-о-о Во-о-ло-ши-и-ну-у-у?»

— Ногу отшибло, — выпалил Малко и начал что-то говорить об Узлове, но Громов не стал слушать, резко повернулся и побежал по тропинке.

Еще издали он увидел сидящего Волошина и немного успокоился. Заметив подготовленную для пуска установку, профессиональным взглядом попытался определить угол пуска. «Все будто бы в порядке», — успокоил себя Громов.

Узлов вышел ему навстречу так, чтобы Волошин оказался за его спиной, доложил не громко, но довольно четко:

— Товарищ подполковник, взвод занимается согласно учебной программе. При замене номеров механик-водитель рядовой Волошин получил небольшую травму, оказана медицинская помощь. Занятия продолжаются.

— Почему не отправили в санитарную часть? — спросил Громов и, заметив в стороне, возле окопчика, фельдшера и Шахова, подошел к Волошину. Нога была забинтована и взята в шины.

Подбежал фельдшер, краснощекий сержант с веснушками на носу. Он неумело взмахнул рукой, тоже веснушчатой, со следами йода на пальцах, сказал;

— Разрешите, товарищ подполковник, перелома нет, рана касательная, содрана кожа. Сейчас мы его отправим в санитарную часть.

Волошин скривил лицо то ли от боли, то ли хотел улыбнуться и сказал, глядя на Громова:

— Не беспокойтесь, товарищ подполковник, терпимо. Пальцы шевелятся, вон большенький, видите, кланяется, а меньшой — он и раньше лодыря гонял.

Все заулыбались. Улыбнулся и Громов:

— Лодыря гонял, говорите. Но все же больно?

— Терпимо, товарищ подполковник. Пройдет.

Громов повернулся, направляясь к пульту управления, и встретился взглядом с Малко. «Труса, что ли, он носит в себе?» — промелькнула мысль у Громова, и ему стало неприятно оттого, что старший лейтенант смотрит на него такими виноватыми глазами. Он снял фуражку. Чувствуя, как дождь капает на голову, как постепенно холодеет разгоряченное лицо, вдруг азартно потер рукой лоб, отбросил назад сползшие волосы, сказал Узлову:

— Герой! Ну-ка, покажи, на что способны твои громовержцы.

Узлов подал команду. Ракетчики быстро выполнили операции.

— Подходяще! — похвалил Громов и встретился взглядом с рядовым Гросуловым.

— Это я виноват, товарищ подполковник, немного опоздал.

— Разберемся. — Громов вновь вскинул взгляд на Виктора и впервые заметил: до чего же он похож на отца, сходство необыкновенное. «Как это я раньше не замечал? Если он и характером в отца — будет добрым солдатом». — Почему опоздали?

— Не знаю. Может быть, не в том порядке работал с механизмом и вышла задержка, товарищ подполковник.

Громов сел в санитарную машину, приказал Узлову прекратить занятия и следовать в парк.

— Потом зайдете ко мне, — сказал он, захлопывая дверцу.

VII

Узлов отправил взвод в казарму, остался в парке один. Там, на полигоне, встревожило лишь одно: травма Волошина. Теперь, в этой тиши, среди зачехленных ракетных установок, авария воспринималась с большим огорчением. Вышел из строя не просто рядовой Волошин, а механик-водитель. Пусковую установку привел Цыганок. «Но завтра кто поведет машину? Да что завтра — вдруг сегодня поднимут по тревоге? Кто знает, когда начнется очередная молотилка: может, сейчас, через несколько минут! А может, и никогда, так вот «повоюем» друг с другом за первые места, пока не скажут: «Ну, братики-солдатики, посидели в учебных окопах и хватит, берите молот, садитесь на трактор — пришел ваш разводящий». Но пока ясно одно: вышел из строя механик-водитель, Цыганку придется работать за двоих».

«Спросят не только о механике-водителе, потребуют объяснить причину аварии. Не слишком ли увлекаемся взаимозаменяемостью? И как теперь будут смотреть специалисты на это дело? Покалечиться из-за какого-то приготовишки — совсем не увлекательное дело! — продолжал рассуждать Узлов, злясь и на себя и на Малко. — Подсунул мне растяпу. Теперь пойдут шерстить».

...В кабинете командира части, кроме Громова, находился Савчук.

— Садись, именинничек, садись, — сказал Громов. Он начал звонить в гарнизонный госпиталь. — Дроздов, Владимир Иванович? — крикнул в трубку Громов. — Здравствуйте, доктор. Да, да, Громов... Жизнь? А вот так и живем, скачками, месяц как на выставке — приходи любоваться, месяц как в бане с веничком... Смотрел нашего Волошина? Ну и как? Ага! Недельки через три вернется... Спасибо, до свидания.

Пришел Бородин.

— Чепе у нас, Степан Павлович. — загорячился Савчук, — да такое, что хоть криком кричи. Человека угробили... И кто? Лучший командир взвода! — показал он на Узлова.

Громов остановил Савчука.

— Спокойно, Петр Захарович. — сказал он. — Послушай, Степан Павлович, как все это произошло. Докладывайте, лейтенант.

Узлов поднялся:

— Как произошло, товарищ подполковник, вы знаете, я могу лишь повторить.

— Повторяйте, пусть послушают замполит и секретарь партбюро. Для этого и собрались.

Узлов коротко изложил суть дела, в заключение сказал:

— Виноват только я... Честно говорю, не знал, что рядовой Гросулов может так запаздывать. Раньше укладывался в норматив.

— В чем же тогда ваша вина? — спросил Бородин.

— В том, что... не надо было мне этого делать...

— А может быть, вы хотели, так сказать, щегольнуть перед Малко: вот, мол, я какой, а что ты, способностей своего оператора не знаешь! — Савчук посмотрел на Бородина и продолжал: — Отличиться, может быть, захотели?..

Узлов снял фуражку, вытер взмокший лоб.

— Отличиться? Как отличиться, товарищ майор? Вы что, думаете, я — карьерист?.. В таком случае, какой может быть разговор? Наказывайте как карьериста...

— Не горячись, не горячись, — поспешил Громов. — Нужно найти главную причину аварии.

— Товарищ подполковник, я же сказал: солдат растерялся, другой причины я не нахожу.

— Выходит, рядовой Гросулов виноват? — сказал Савчук, не глядя на Узлова.

— Вы слышали: я виноват! — ударил себя в грудь Узлов, — а не рядовой Гросулов: он выполнял мой приказ!

— Опять горячитесь, — заметил Громов. — Мне кажется, не только вы повинны. Может быть, наши специалисты не готовы, чтобы бороться за смежные профессии... Этот вопрос очень важный. Нас обязали доложить об этом в округ.

— Как это не готовы? — возразил Узлов. — То были готовы, теперь разучились? За один день разучились, сразу же, как только в моем взводе произошло чепе...

— Как вы считаете, Степан Павлович, — обратился Громов к Бородину, — разучились или не были готовы к взаимозаменяемости?

— Нет, не разучились, командир, люди у нас подготовленные.

— Вдруг не по силам рубим дерево? — усомнился Савчук. — И вот вам факт! — качнул головой в сторону Узлова.

Бородин вскочил:

— Сергей Петрович, вы тоже так считаете?

Громов не хотел продолжать спор в присутствии Узлова. Он сказал:

— Товарищ Узлов, вы еще не обедали? Сходите в столовую, потом отдохните. Успокойтесь немного. Там за дверью старший лейтенант Малко, пусть он через пять мииут зайдет.

— Вот это жизнь пошла! — воскликнул Савчук, когда Узлов скрылся за дверью. — Человек провинился, а ему: сходите пообедать, отдохните. Ах, какая жизнь, на курорт его послать!.. Слава вскружила голову. Зазнался! Что хочу, то и ворочу. Малко мне говорил, что рядовой Гросулов действительно слабый специалист. Но для Узлова это пустой звук. И я убежден, Узлов хотел принизить Михаила Савельевича. Безответственность, и только. Завтра приезжает инструктор политотдела, он будет проверять, как коммунисты выполняют соцобязательства.

— Пусть проверяет, — спокойно сказал Бородин.

— Узлов-то коммунист! — вновь загорячился Савчук, но Громов остановил его:

— Петр Захарович, торопиться надо не спеша. Ведь Узлов способный офицер, взвод его лучший в части...

— Был лучшим! — махнул рукой Савчук.

Громов пригласил Малко.

— Ну как, успокоились? — спросил он и вкратце рассказал, как встретил Малко в лесу и как тот чуть не сбил его с ног. — Напугались, что ли?

— Нет, товарищ подполковник, мне просто было обидно за Узлова. Знания у него отличные. Но любит, чтобы о нем шумели, так сказать, сладкие речи говорили. Портрет на Доске отличников, отстающим уроки дает! Герой, говорю. Димочка, а он улыбается. Говорит: «Смотри, Малко, как твой оператор запоет у моей установки. У меня все хорошо играют». — Малко замолчал, словно припоминая, что бы еще сказать.

Громов что-то записал на листке, спросил:

— Вы его предупреждали, что рядовой Гросулов может допустить ошибку? Это очень важно! Предупреждали?

— Я? Что-то говорил, но разве убедишь...

— Ничего, на партийном бюро убедим, — вставил Савчук.

Бородину, видимо, это не понравилось. Он поднялся и зашагал по кабинету.

— Что за тон. Петр Захарович? Нe знал, что вы такой эмоциональный человек. Коммунист попал в беду, а вы его казнить. Ну, хорошо, пусть бывший передовик. Но ведь дело не в вывеске, в существе. Кто такой Узлов? Опытный офицер, человек, который много сделал, чтобы новая техника покорилась нашим людям: солдатам, сержантам... Посмотрите на этого Узлова...

— Я смотрю на сегодняшнего Узлова, на коммуниста, который допустил чрезвычайное происшествие, — отпарировал Савчук. — И оправдывать этого Узлова партийная совесть не позволяет...

— Что такое! — вскипел Бородин. — Как вы сказали! Оправдывать! Кто его оправдывает?!

Опять разгорался спор. Громов дал знак Малко, чтобы тот вышел из кабинета, и сказал:

— Кого бы я отправил на курорт, так это прежде всего вас двоих. Как же вы при младшем офицере разговариваете? Неудобно, товарищи политработники.

— Шумели? — удивился Бородин. — Петр Захарович секиру показывает, а я ее не терплю. Ты же партийный руководитель! Да, да, Петр Захарович, я серьезно говорю...

— Как же мне быть? — подслеповато заморгал Савчук. — Приедет инструктор, спросит: «Обсудили Узлова?» Нет. Ну и пойдет рулетка крутиться. Мне по шеям, а вы, как начальство, останетесь в стороне.

— Ух, какой ответственный! — Громова тоже подмывало как-то погасить горячность Савчука. — Комиссар прав, к Узлову с привычной меркой нельзя подходить. Потом, откровенно признаюсь, не понимаю я старшего лейтенанта Малко. У меня к нему двойственное чувство: верю ему и не верю. Еще когда он в штабе работал, заметил: на словах — рвение, в работе — лапоть на ходу расшнуровывается. Не знаю, может, ошибаюсь. — Он вдруг умолк, ожидая, что скажет на это Савчук. Но тот промолчал.

Заговорил опять Громов:

— Мое мнение таково: сегодня доложить Гросулову о чепе. Второе, самое трудное — за несерьезное отношение к служебным обязанностям, проявленное во время учебных тренировок, объявить лейтенанту Узлову строгий выговор. Третье — снять с Доски отличников фотографию Узлова, четвертое — досконально изучить положение дел во взводе старшего лейтенанта Малко. Если будут замечания, прошу высказать их...

— Я поддерживаю, — сказал Савчук. — Дело серьезное, человека покалечил. От этого факта никуда не уйдешь.

Бородин промолчал. Когда Савчук ушел, он признался Громову:

— Душа болит, очень болит. Какого офицера мы прошляпили! Пятым пунктом надобно бы это записать нам — тебе, Сергей, и мне.

— Гросулов запишет, — согласился Громов. — У него рука не дрогнет. Он еще прибавит нам и за сына. В общем, потреплет за чубы.

— Я хитрый, сегодня наголо подстригусь, не ухватит, — отшутился Бородин.

Они сели в машину. Ехали молча. Первым сошел Бородин. Когда подходил к дому, услышал позади себя шаги, обернулся — к нему приближалась женщина. В сумерках не сразу узнал, кто это. Потом, когда опознал, встревожился: «Наташа?! Почему она здесь?»

— Здравствуй, Степан, — сказала она негромко и, не подавая руки, спросила: — Ты с моим ехал?

— Да. Вот только что, разве не заметила машину?

— Заметила... Сейчас пойду домой...

— Спеши. Сергей голоден, как волк.

— До свидания.

Она быстро скрылась в темноте.

VIII

Приезда Гросулова ждали со дня на день. «Приезжает завтра», — словно вихрь проносился слух по городку, будоража солдат и офицеров. В подразделениях нажимали на троешников, на полигоне и в парке с утра до вечера слышались команды, у троешников гудели руки и ноги, но их становилось все меньше. И наконец объявили на общем собрании личного состава: в части шестьдесят процентов отличников. Острота чепе притупилась, об аварии вспоминали лишь после того, как кто-нибудь, побывав в госпитале, рассказывал о Волошине, что дела у него идут на поправку и что он вот-вот возвратится в часть. И тогда по вечерам, после занятий, когда городок затихал, в комнатушке, в которой жили Узлов и Шахов, вновь вспыхивали баталии. Шахов бегал, что-то выяснял, измерял, вычислял, придя в гостиницу, садился за стол и погружался в расчеты. Узлов знал: инженер до сих пор не верит, что авария произошла случайно, и пытается найти какие-то доказательства. Узлов смотрел на его согнутую спину и говорил:

— Меня ни один адвокат не оправдает, даже господин Плевако, если бы он был жив. Схлопотал сам себе выговор, и точка!

— Не мешай, помолчи...

— Тратишь силы впустую, просто жалко тебя, Игорь... Я не хочу алиби. Ты понимаешь, не хо-чу! Оно мне не нужно.

Шахов разогнулся, бросил на стол очки, сказал:

— Алиби? При чем тут алиби?

— Доказательства невиновности.

— Не совсем так. Алиби — доказательство отсутствия обвиняемого на месте преступления в момент его совершения, как факт невиновности. Но ты же был у ракетной установки...

— Был и командовал взводом. Значит, нет моего алиби. Вот поэтому и не ищи...

— Не мешай, Дима...

— Буду мешать... Ты инженер, а не медведь, не таскай пустые колоды: напрасный труд, ненужный!

Шахов открыл ящик, помахал билетами в кинотеатр:

— Видал? Ждет тебя Катюша Зайцева.

— И не подумаю... не до нее...

— Тогда я пойду.

— И ты не пойдешь.

— Почему?

— Тебя самый мощный подъемный кран не оторвет от стола.

— Плохо ты знаешь своего друга. Через полтора часа меня здесь не будет.

— Не верю.

— А для чего я их взял? Пойду, обязательно пойду. — Он вновь принялся за работу.

Узлов, помолчав немного, взял гитару, но тут же бросил ее на кровать.

— И зачем ты меня тянул на этот «маяк»? Знал же, могу сорваться, загреметь головой вниз. Так и получилось... Средненькому легче живется. Ходит он по земле, и его никто не знает. Споткнется — ну что ж, поднимут и фамилии не спросят, а если и спросят, тут же забудут. И опять середнячок идет по земле, как будто с ним ничего не случилось — дышит воздухом, получает зарплату, потихонечку выпивает, потихонечку скандалит...

— Что же ты предлагаешь? — насторожился Шахов.

— Поменьше делать героев, выдающихся личностей. Не бить в литавры, если человек не опаздывает на службу, не бить в барабаны, если солдат не грубит своему командиру... Чего, Игорь, я боялся, то и случилось. Савчук готовит по партийной линии выговор. Одного ведь мало для «маяка». А сам генерал Гросулов своим аршином померит...

— Не померит.

— Тебя испугается? Или думаешь своими бумажками меня прикрыть? Не делай ты этого, пожалей свою умную головушку, обрати свои силушки для настоящего дела. Меня не надо защищать. Не надо. Понимаешь, не надо! — Узлов взял гитару и с азартом запел:

Был врагами схвачен

Молодой матрос.

Был ему жестокий

Учинен допрос.

Выстоял, не дрогнул

Парень молодой.

Был черноволосый.

Стал к утру седой...

Шахов за эти дни перебрал в голове десятки вариантов возможных ошибок, не раз вместе с Виктором на действующих макетах проверял то, что обязан был сделать он там, на полигоне. Его пугала мысль: «В конце концов возможен и технический дефект. Это пострашнее, чем ошибка солдата». Но ничего подобного он не обнаружил.

Узлов настроил гитару, запел другую песню:

Мы при всякой погоде

Помним правду свою:

Если трудно в походе,

Если трудно в походе,

Легче будет в бою!

Он бросил гитару на кровать, сказал:

— Так кто из нас пойдет в кино?

— Ага, ревнуешь! Вот билеты. — И он сделал вид, что собирается идти в кинотеатр.

Узлов посмотрел на него и подумал: «Ах ты, чертяка, до чего же ты добрый парень».

— Уступи билеты. — сказал Узлов.

— Испугался? Возьми...

— Она действительно там будет?

— Зайцева? Конечно, если ты пригласишь. Она ждет тебя в нашем клубе...

— Откуда знаешь?..

— Иди, не мешай мне работать. Еще одна минута, и я изорву билеты...

— Это неразумно, за них деньги уплачены. Возьми рубль. Привет, Игорек! Нагуляюсь сегодня до отвала. А ты работай, работа инженеров любит, особенно таких очкариков. — Он взъерошил волосы Шахову и хлопнул дверыо.

IX

В клубе Кати не оказалось. Узлов посмотрел на часы: время еще было, чтобы поспеть в кинотеатр, он решил немного подождать, начал рассматривать рисунки Аннеты Малко, плакаты, спортивные стенды. Вдруг его взгляд задержался на Доске отличников: там, где находилась его фотография, алел пустой квадратик. В груди вдруг стало тесно, лицо обдало жаром. Он повернулся, намереваясь немедленно уйти. Кто-то придержал за рукав. Узлов поднял голову, увидел краснощекое, улыбающееся лицо Малко.

— Димочка, ты не знаком с моей женой? Аннета, — позвал он жену.

Аннета подошла и обдала таким ароматом косметики, будто в фойе только что выплеснули ведро смеси помады и духов. Через минуту-другую, когда они сидели на диване, Аннета уже называла Узлова Дмитрием. Она была чем-то похожа на мужа. Слушая ее, Узлов пытался определить, чем именно. И когда она заговорила о том, как ее Мишелю удалось получить квартиру, он услышал те же слова, которые часто слышал от Малко.

— Он не для себя требовал квартиру, для общего дела. Мишель правильно говорит: хороший быт офицера неизбежно отражается на боевой учебе, — говорила она почти с открытой иронией, и Узлов понял, что Аннета нарочито копирует своего мужа. — Для вас, конечно, Дмитрий, жилье не проблема, — продолжала она. — Вы в части не новичок. Слышала от Мишеля — пятый год тут служите. Надо полагать... — Она посмотрела на мужа и не смогла докончить фразы.

Узлов, увидел за окном Зайцеву, сказал:

— В моей квартире шесть комнат. Извините, Аннета Григорьевна, я тороплюсь. — Узлов поклонился: — Спешу в город.

Он подошел к Кате. Она спросила:

— Товарища старшего лейтенанта Шахова не видели?

— Там, в тереме, изнывает в одиночестве, — показал Узлов на гостиницу.

— Он сегодня был в городе, я просила купить мне билеты в кинотеатр. Не знаете, купил?

— Один?

— Один...

— Может, два? Он купил два билета...

— Ой, может, я два и просила.

Узлов засмеялся, показал взглядом на ворота:

— Пойдем провожу, билеты у меня.

За воротами их догнала машина. Из кабины показалась голова Рыбалко.

— Садись, подвезу, — предложил Максим, а сам подумал: «Таким машина не нужна».

Узлов махнул рукой:

— Езжайте.

Катюша робко попросила:

— Подъедем?

Но Узлов еще решительнее замахал:

— Езжай, езжай, старина!

Когда машина удалилась, он сказал:

— Пять километров — не расстояние...

— Можем опоздать в кино...

— Ну и хорошо. Шахов прописал мне глотать ионы, они успокаивают нервы.

— Которых у тебя нет, — осмелела Катюша. — Столько дней не виделись, хоть бы позвонил. Ведь я все знаю, в клуб бегала: верно — сняли твою фотокарточку...

Ему не хотелось говорить на эту тему. Он взял ее под руку, сказал:

— Неужто сняли? — Дмитрий выразил удивление. — Помру без витрины. — и прижался щекой к ее плечу. — Не будем об этом говорить, Катюша, просто подышим ионами. Согласна?

Она вздохнула:

— Да ведь жалко человека...

— Какого человека?

— Узлова Дмитрия...

— Тоже мне, нашла кого жалеть. Этого человека надо пороть, иначе он сойдет с фарватера...

— Ой, что я слышала, Дима! — воскликнула Катюша, чувствуя его горячую щеку. — И рассказать не могу.

— Ну и не рассказывай...

— Про тебя слышала.

— Обо мне говорят теперь всюду.

— Генерал Гросулов звонил Громову.

— Ну-у... Сколько суток ареста он отпущает мне?

— Нет, хорошо говорил.

Узлов остановился.

— Гросулов? Обо мне? И хорошо отзывался? Всевышний, что я слышу! Тогда говори...

— Нет, не могу. Я ведь случайно подслушала. Меня накажут за это. Я не имею права подслушивать...

— Нет, говори!

— Не скажу.

Он обнял ее и, дыша в лицо, зашептал:

— Говори, говори.

— Не могу, не могу, Дима, — и захлебнулась в поцелуе.

— Это что? Ионы? — спросила она, когда Дмитрий наконец оторвался, ошалело ловя воздух губами. — Такие тебе ионы нужны! Силенка есть — значит, можно все.

— Да, да, и такие ионы мне нужны, и силенка есть, Катюша.

— Как-то бы по-другому, — сказала она, поправляя погоны.

— По-другому не могу. Хочешь, я понесу тебя на руках до самого «Голубого Дуная»?

— Зачем?

— Вино будем пнть, дядю Якова слушать...

Она испугалась того, что он предлагает.

«С горя к вину потянуло, — промелькнула мысль. — Что он делает?»

— Нет, я не пойду в ресторан и тебе не советую.

— Пойдешь. Как так не пойдешь, если я решил...

— Что ты решил, что?

Он молчал. «Женюсь я на тебе, солдатик-рюмочка, сегодня женюсь. А вот как это делается, я не знаю. Я не знаю, не обижайся, Катюша», — рассуждал Дмитрий.

— Вот что я решил... Если ты меня любишь, — выходи замуж, сегодня, сейчас же!

Она прошептала:

— Сумасшедший, что ты говоришь!

Он шагнул к ней. Катюша отступила назад.

— Сегодня, сейчас... Завтра пойду к замполиту и буду стучать до тех пор, пока он не даст нам квартиру. Расшибу дверь, но квартиру мы получим. Слышишь, не я, а мы с тобой, Катюша.

— Поразительно! — воскликнула она. — На дороге, по пути в кинотеатр, женится человек! Димочка, ты погоди, погоди, остынь немного. Ну не так же люди женятся, пойми ты, пойми — не так.

— А как? Подскажи!

Она подумала и удивилась тому, что сама не знает, как все же женятся люди. Тихо сказала:

— Я маме напишу, она знает. Завтра напишу...

Катюшина мама жила в Белоруссии. Узлов это знал и, прикинув, что ответ придет недели через две, решительно запротестовал. Катюшу охватила робость, потом страх. Она посмотрела по сторонам в надежде кого-либо увидеть и, заметив приближающегося к ним Бородина, сказала:

— Димочка, ты хоть бы с кем-нибудь посоветовался. Нельзя же так сразу, на ходу! — Осмелев, она засмеялась. Ее чистый, звонкий смех еще больше распалил Узлова, и он хотел было обнять ее, но тоже увидел Бородина и сразу остыл.

Они пошли втроем. Катюша молчала. Узлов и Бородин заговорили о новом фильме. Вдруг Узлов остановился, попросил ее постоять на месте, сам отошел с Бородиным в сторонку. Степан ожидал услышать от лейтенанта что-то о службе, но услышал совершенно неожиданное:

— Товарищ подполковник, скажите мне, пожалуйста, как женятся люди?

— Что-что? — не сразу понял Бородин.

— Я спрашиваю, как женятся люди?

— Какие люди?

— Ну вы, например, как женились на Елене Васильевне?

— Я?.. Под дождем бежал через огороды, прибежал к ней как сумасшедший, кричу: «Елена, не уезжай, я женюсь на тебе!..»

— Правда?

— Примерно так, а почему вы спрашиваете об этом?

Узлов подбежал к Катюше, взял ее за руку, подвел к Бородину.

— Спроси, спроси у замполита, как женятся, спроси! Товарищ подполковник, скажите ей.

Она молчала, на ее глазах показались слезы, маленькие капельки-бусинки, неизвестно откуда попавшие на густые ресницы. Одна из них, дрогнув, покатилась по щеке.

— В чем дело, ребята? — сказал Бородин с той простотой, которая так трогает человеческое сердце.

— Он сумасшедший, — не стесняясь, уже плакала Катюша. — Настаивает, чтобы я сейчас вышла за него замуж.

— Как сейчас? Сегодня?

— Да. — качнула головой Катюша, вытирая платком глаза. — Немедленно, говорит, выходи за меня...

— Узлов, это правда?.. Так нельзя, товарищи. Вы хоть подумали как следует? Это же серьезный шаг! Надо взвесить, посоветоваться, прикинуть. — Бородин вспомнил, как он бежал к Елене под дождем, как прогнал «к чертовой бабушке» Дмитрича, осматривающего Еленину мебель, чтобы купить ее за бесценок, как отобрал у Елены железнодорожный билет и так вот, без «взвесив», и женился. Ему стало смешно и в то же время неловко: он понимал, что говорит не те слова. Если бы он не был замполитом, человеком, который отвечает за каждый поступок вот этих подчиненных ему людей, он бы тогда сказал: «Ребята, это же чертовски хорошо!» — и они бы все поняли. Но сейчас, сейчас, что он им скажет?.. Внутренний голос хлестнул Бородина: «Философ, запетлял, как заяц, ты им еще прочитай лекцию о семье и браке да побольше цитат приведи. Они ведь не слышали этого. Откуда им знать: у одного высшее образование, у другой среднее». Бородин нахмурился, сказал: — Я вам не поп и не сват, однако скажу: люди женятся по-всякому — и в прекрасных дворцах сочетаются, тут и шампанское, цветы, и поздравления от районных, областных и даже центральных организаций. Женятся и без этого, просто там, где созрела любовь, под дождем, при грохоте пушек, даже в госпиталях и... в тюрьмах. Почему так происходит, ни один мудрец не может объяснить. Одно только понятно: по плану жениться нельзя, расчет и план —- это не для любви. План для боевых пусков! — Бородин вдруг так рассмеялся, что некоторое время не мог говорить. Потом, успокоившись, сказал: — Чего вы на меня так смотрите? Я же вам сказал, что я — не поп. Идите в кино, меня Елена ждет на вокзале, сегодня приезжает. — Он сошел с дороги и, пройдя немного по тропинке, ведущей к дому, оглянулся. Узлов нес Катюшу на руках. — Чудаки, еще спрашивают, как женятся люди. Так вот и женятся...

Еще раз оглянулся, вспомнил о намерении Громова поднять сегодня «кое-кого» по тревоге, чтобы «живность вдохнуть» перед боевыми пусками, хотел было вернуть Узлова, но лишь махнул рукой: «Пусть, коль загорелось. Может, Сергей хотел припугнуть, ведь суббота сегодня».

X

В квартире Бородина все было так же, как и до отъезда Елены: диван у простенка, маленькая этажерка у балконной двери, стол посередине комнаты, накрытый дешевенькой разноцветной скатеркой, платяной шкаф, на котором хранился трехколесный велосипед Павлика, обернутый газетами. Во второй комнатушке, служившей спальней и рабочим кабинетом, тоже ничего не изменилось, за исключением того, что на стенке, возле кровати, появилась семейная фотография — он, Елена и Павлик. Это их как-то снял Громов и потом уже, после отъезда Елены, отдал фотографию Бородину. Степан увеличил ее в городском ателье и повесил над кроватью...

Телеграмма о приезде Елены пришла утром. Узнав о ней, Громов сказал Бородину:

— Иди домой и приготовь квартиру, там же кругом пылищи на вершок.

— Успею убрать. Поезд приходит в шестнадцать ноль-ноль. В десять семинар руководителей групп политических занятий.

Громов предпринял все, чтобы выдворить Бородина из части: он сам взялся провести семинар и обещал сделать это не хуже замполита. «Ты нарек меня членом Военного совета, а теперь сомневаешься, проведу ли я семинар? Значит, на словах одно, а на деле другое?»

Крыть было нечем, и Бородин отправился домой. И хорошо, что так получилось. Полдня занимался уборкой комнат. Непривычный труд изнурил до предела. Но мысль о приезде семьи действовала ободряюще, и он еще мог держаться на ногах. Убрав комнаты, он принялся за кухню и ванную.

Он открыл кран в ванне и, пока она наполнялась водой, занялся уборкой кухни. Подобрал с подоконника куски затвердевшего хлеба, заглянул в буфет: и там лежали куски зацветшего хлеба, заметил две бутылки с наклейкой «Сидр». Они были раскупорены, в одной на донышке осталось вино. Потянул носом и скривился от запаха: «Черт знает что! И когда я набезобразничал?» Он вспомнил, как недели три назад, уезжая на пятидневные сборы замполитов в политуправление округа, отдал квартиру курсантам, и понял, что это их следы. «Гусарики веселились. Счастье ваше, что вы уехали вовремя и мне было недосуг посмотреть». Все эти дни Бородин питался в офицерской столовой, домой приходил поздно — и сразу на диван...

Надев Еленин фартук, он начал мыть посуду. В его больших руках тарелки казались маленькими и хрупкими. Он держал их осторожно, складывая стопочкой на столе. Горка росла, и Бородин, позабыв о «гусариках», которые расстроили его вначале, радовался, что так ловко он моет посуду, даже запел, притопывая:

Не кочегары мы, не плотники.

Да, да, да!

Горка тарелок покачнулась, «заговорила», и он с ужасом увидел, как она валится. Бородин бросился спасать тарелки, наскочил на стул, качнул его, и кухню потряс громоподобный взрыв. В руках оказалось два чайных блюдечка. Он прижал их к щекам, глядя широко раскрытыми глазами на белые осколки, усеявшие пол и удивительно похожие на комочки снега.

— Минуточку, — еще не соображая, что произошло, зашептал он. — Минуточку, гусарики... Посуда бьется — это к счастью, гусарики. — Он опустился на колени, начал собирать осколки в фартук. Их было много — и мелких и крупных. Крупные Бородин примерял, нельзя ли склеить, и клал на стол. Вдруг он почувствовал под ногами сырость, глянул на дверь и сразу понял:

— Ванна переполнилась? — Хлюпая по воде, он бросился закрывать кран.

Кое-как собрал воду в кухне и коридоре. Мокрый и усталый, сел на табуретку, ругая и Громова за то, что выпроводил его из части убирать квартиру, и себя, «косолапого медведя». не способного ни на что. С минуту он чувствовал себя совершенно беспомощным, страшно хотелось позвонить Громову, рассказать, что он. «косолапый медведь», учинил дома погром, залил квартиру и теперь хоть караул кричи. Вдруг подумал: может быть, попросить на помощь из хозвзвода солдат. Но тотчас же упрекнул себя: «Убирать квартиру для замполитовской жены? Ничего себе, придумал Степка-комиссар!» Он поднялся, косолапо топчась на месте, вздохнул:

— Ах ты, доля женская, до чего ты довела замполита.

Кто-то позвонил. Бородин посмотрел на неподобранные осколки, мокрый пол, старые брюки, которыми он впопыхах собирал воду и которые теперь лежали на полу в коридоре распластанными, словно нарочно подчеркивая его беспомощность, неспособность вести домашние дела, и решил не открывать дверь. Затаив дыхание, он ждал, когда прекратятся звонки. Но звонили продолжительно, и он робко спросил:

— Кто там?

— Это квартира номер двадцать шесть? — послышался женский голос.

— На дверях написано, — прошептал Бородин, не решаясь сойти с места.

— Бородин Степан Павлович здесь живет?

«Что же ответить? — подумал он. — Живу я тут или нет?» Поколебавшись, он решил схитрить: «Открою, на лбу не написано, кто я такой» Он, не сняв фартука и позабыв, что на нем форменная сорочка, погоны, впустил женщину, пригласил ее пройти в комнату и спиной заслонил дверь в кухню.

Это была Любовь Ивановна. Она поздоровалась, спросила:

— Вы и есть Бородин?

— Я? Не-ет...

— Кто же вы будете?

— Полотер, убираю квартиру, хозяин попросил. Жена его приезжает, отдыхала на Украине. А у самого времени нет, у хозяина-то.

— Да-да, известное дело, — сказала Любовь Ивановна. Она взглянула на балкон, чему-то улыбнулась. Бородину показалось, что он раньше видел эту женщину, но где, никак не мог припомнить. И когда Любовь Ивановна спросила, можно ли ей сесть, он вспомнил: «Жена генерала Гросулова, ну и влип!» Он видел ее несколько раз здесь, в Нагорном, еще когда Гросулов работал в штабе артиллерии рядовым штабистом, лет пятнадцать назад.

— Жаль, что хозяина нет дома, — продолжала Любовь Ивановна. — Что-то мне ваше лицо знакомо. — Она снова улыбнулась.

Бородин съежился, провел рукой по плечу: «Погоны!» И чуть не вскрикнул.

— Вы посидите, посидите, я, может быть... то есть этот самый Бородин и придет... фартучек сниму...

— Постойте, что же вы меня обманываете. Вы же и есть Бородин!

Степан остановился, растерянно моргая глазами. «Ух и конспиратор! Полотер несчастный, придумал же!»

— Понимаете, авария произошла. Извините, я сейчас переоденусь.

Он еще раз извинился и присел на диван. Любовь Ивановна не знала, с чего начать, ей тоже было неудобно, что она в такой час появилась в квартире замполита.

Любови Ивановне не хотелось начинать сразу с письма, которое прислал Виктор и которое встревожило ее.

— Вы от Петра Михайловича? По поводу сына? — Бородин полагал, что генералу Гросулову доложили об обстоятельствах аварии и он сказал жене, что одним из виновников чепе является их сын Виктор. Но Любовь Ивановна совершенно не знала об этом. Она приехала по поводу письма Виктора, присланного отцу. Письмо это не попало к генералу: прочтя его, Любовь Ивановна решила не показывать мужу, а вначале поехать в Нагорное и поговорить с замполитом, которого немного знала.

— Нет, я сама приехала. Петр Михайлович ничего не знает...

— Сомневаюсь, — осторожно сказал Бородин.

— Вы полагаете, он все знает? Скажите, дело это серьезное?

— Разбираемся. Но мне думается, что особой вины вашего сына нет. Он просто оказался неподготовленным. За это спросим с других. Значит, генерал и в семье строг?

Она качнула головой и, немного погодя, сказала:

— Обмана не терпит. Вы представляете, что будет с Витей?

— Ничего не будет, Виктор — солдат, и мы за него отвечаем. Потребуется, защитим...

— Нет, плохо вы знаете Петра Михайловича, Степан Павлович...

— Я бы этого не сказал, — возразил Бородин. — Человек он, конечно, своеобразный, с характером. Но уж не такой, чтобы с ним не сладить.

Это прозвучало так просто, так естественно, что Любовь Ивановна невольно улыбнулась:

— Вам виднее, Степан Павлович, только хотелось, чтобы вы прочитали Витино письмо.

— Какое письмо? Я что-то вас не понимаю, Любовь Ивановна.

— Вот видите, а говорите, что Петр Михайлович знает о письме. Нет-нет, оно у меня, и я боюсь за Витю. Такое написать отцу! Он взорвется как порох! Прочтите, пожалуйста. — Она достала конверт, вынула из него сложенное вчетверо письмо. — Вот оно.

Бородин стал читать:

— «Дорогой папа!

Пишу тебе не как твой сын, а как солдат, как рядовой Советской Армии, и поэтому дальше обращаюсь к тебе по-уставному на «вы»...

Степан взглянул на Любовь Ивановну.

— Интересно, — сказал он. — Занимательное начало.

— «С тех пор как я в нетрезвом состоянии совершил самовольную поездку домой, прошло много времени...»

— Что такое?! — Бородин бросился к окну, словно желая убедиться, действительно ли тут так написано.

— «Историю эту вы хорошо знаете. Я тогда опоздал на вечернюю поверку, и мне все сошло. Старший лейтенант Малко, мой командир взвода, чтобы как-то загладить мой проступок, придумал версию, будто в тот вечер он занимался со мной у себя на квартире, в то время как он хорошо знал, где я был.

До сих пор меня это угнетает. Я думаю, что в части никто не виноват в моей безнаказанности, кроме вас, папа. Видимо, все же тогда вы позвонили в нашу часть. Звонок генерала Гросулова спас рядового Виктора Гросулова от дисциплинарного взыскания. Зная ваше отношение к «тузикам», так вы называете нарушителей порядка, вначале я сильно сомневался, чтобы вы (генерал Гросулов!) могли сделать скидку своему сыну. Теперь же, обдумав все варианты, пришел к выводу: ваш звонок спас меня.

Дорогой папа! Прошу вас, впредь не делайте этого. Я солдат, и, что положено солдату, — пусть совершится!

Рядовой Виктор Гросулов».

Некоторое время Бородин ничего не мог сказать. Он ходил по комнате молча, будто не было Любови Ивановны. Само письмо он воспринял как мальчишескую шалость: взял да и написал, как следует не подумав. Однако, чем больше он думал об этой шалости, тем сильнее поражался поступку старшего лейтенанта Малко и рядового Гросулова: «Я солдат, и, что положено солдату. — пусть совершится!»

Он все ходил и ходил — от двери к окну, от окна к двери. Любовь Ивановна вкрадчиво посматривала на него и ждала, что он скажет: она понимала, если бы письмо попало в руки Петра Михайловича, Витя был бы жестоко наказан, а с этим старшим лейтенантом Малко бог знает что могло бы случиться!

Ома не выдержала, встала, взялась за сумочку.

Бородин сказал:

— Смелый он у вас, оказывается. «Я солдат, и, что положено солдату. — пусть совершится!» Хорошо сказано. Конечно, для Петра Михайловича Виктор не делает открытия, но все же эти слова понравились бы ему. Письмо вы нам оставьте, разберемся... Пожалуй, Виктору ничего не будет за давностью проступка. Возвращайтесь домой. Любовь Ивановна, и не волнуйтесь.

— Только не показывайте письмо Петру Михайловичу.

— Нет, нет, я вам его возвращу.

Она прошла в коридор. Дверь в кухню была открыта, и она заметила разбитую посуду, лужицу, из которой выглядывали осколки. Любовь Ивановна остановилась и, повернувшись к Бородину, сказала:

— Кто же учинил такой разгром?

— Нашелся такой слон...

— Вам помочь? У меня есть время.

— Нет, нет, спасибо...

Она с упреком посмотрела на пего, с неподдельной строгостью сказала:

— Все переколотили?

— Почти... два чайных блюдца уцелело, — вздохнул Бородин. — А сегодня приезжает жена... У меня ведь сын родился. — сорвалось с уст Степана.

Она, будто не слыша о сыне, потребовала халат, тряпку и полотенце. Бородин забегал по квартире. Наконец он нашел в шкафу теплый Еленин ночной халат.

— Вот. — сказал он.

— Ну и слон, ну и слон, — заулыбалась Любовь Ивановна. — Идите в комнату и сидите там, пока не позову.

Через час, в течение которого Бородин то ходил из угла в угол, то принимался бесцельно рыться в книгах, она позвала его в кухню. Там было убрано, порядок был наведен и в ванной комнате. Еленин халат висел на гвоздике, по-видимому, она его не надевала.

— Когда приезжает семья? — спросила Любовь Ивановна и, услышав ответ, всплеснула руками: — Боже мой, у вас не осталось ни одной тарелки! Идите сейчас же в магазин и купите несколько штук. Да не забудьте захватить что-нибудь поесть. — Она приказывала, а он стоял перед нею, громадный и притихший, и безропотно повторял:

— Спасибо, обязательно куплю, спасибо, обязательно.

— Деньги-то есть? — спросила она уже в дверях. Бородин заглянул в кошелек, там было два рубля, остальные деньги хранились на службе в сейфе, весело воскликнул:

— У-у, денег полно, Любовь Ивановна.

Он проводил ее до вокзала. Возвращаясь, забежал в хозяйственный магазин, купил две тарелки, затем заглянул в магазин игрушек и, обрадованный тем, что хватило денег на заводного, очень смешного мышонка, заспешил домой.

Едва вошел в квартиру, как позвонил Громов.

— Высылаю машину. — сообщил он. — Стол-то накрыл, приготовил?

— Конечно, командир. Только на столе одни рюмки. Ты когда-нибудь, Сергей, ел из рюмок суп или кашу? Нет? А вот мне придется из рюмок щи хлебать.

— Почему? Смеешься?..

— Натурально говорю. Черт меня дернул помыть посуду... Такой погром учинил, что от всех тарелок осталось одно воспоминание в виде мелких и крупных осколков. Целое ведро вынес на помойку.

— Это серьезно?

— Как на партийном собрании, командир, точно говорю: очистил кухню от посуды... Не можешь ли ты. Сергей, взломать мой сейф? У меня там лежат деньги. Понимаешь, от радости их забыл взять. А в кошельке моем сейчас пятнадцать копеек. Чувствуешь, какие дела у твоего комиссара...

Громов рассмеялся, потом сказал:

— Оставь ключ от квартиры соседям. Пока ты будешь встречать Елену, я что-нибудь придумаю. Не беспокойся! — И он положил трубку.

Громов вообразил беспомощно суетящегося Бородина в квартире, потом приезд Елены с сыновьями, стол, на котором стоят одни рюмки. «Придется из рюмок щи хлебать», — повторил он. Наверное, расхохотался бы, но в кабинет вошел майор Савчук.

— Петр Захарович, как у тебя дома с посудой?

— С какой посудой? — недоуменно спросил Савчук.

— Главным образом с тарелками под первое и второе блюда? Понимаешь, Петр Захарович, комиссар наш отличился: переколотил всю посуду в доме. — Он громко засмеялся и хохоча продолжал: — Говорит, придется из рюмок щи хлебать... Через час приезжает Елена с сыновьями, а в доме ни одной тарелки. Как-то надо помочь Степану Павловичу. Возьми машину у Рыбалко, попроси Устинью Александровну что-нибудь придумать. Бородин сейчас на вокзале, но ключи от квартиры он оставил у соседей. Поезжай, секретарь, это тоже важное дело и, главное — срочное. Сделай так, чтобы приятно было Елене и Бородину. Вот тебе пятьдесят рублей, может, потребуются.

— Деньги у меня есть, — отказался Савчук. — Неужели так случилось?

— Только что по телефону разговаривал. Поезжай, поезжай, — торопил Громов.

XI

Поезд еще не остановился, когда Бородин вскочил на подножку седьмого вагона. Проводница, молодая украинка, в темном форменном костюмчике, закричала на Степана:

— Да куда же вы, дядько, на ходу, погодите! Oй, ненормальный, — шарахнулась она в сторону, пропуская Бородина.

В узком коридоре пассажиры с чемоданами и узлами в руках преградили ему дорогу. Но он, сопровождаемый недоуменными взглядами и сердитыми окриками, протиснулся до середины вагона и, увидев возле окошка черноголового мальчика, закричал:

— Павлик, Павлик!

Но ошибся, это был не Павлик. Мальчуган, задрав головенку, скривил в усмешке загорелую мордашку.

— Я не Павлик. Меня зовут Саской... А Павлик во-он там, — показал он ручонкой на крайнее купе.

Бородин открыл дверь и разом увидел всех — Павлика, сидевшего верхом на чемодане, Елену, склонившуюся над корзиной, и меньшого, закрученного в пестрое одеяло так, что виднелись лишь маленький розовый носик и глаза — две темные блестевшие пуговки.

— Па-апа! — Павлик бросился к отцу, повис у него на шее. Бородин целовал его в горячие, пахнувшие чем-то знакомым щеки и тянулся к Елене, придерживая рукой Павлика. Елена повернулась, и он прижал ее к груди.

Она, покорная и вдруг обмякшая, повторяла:

— Степан, ты посмотри, посмотри. Посмотри..

Бородин поднял пестрый сверток, придвинул к окошку и долго вглядывался в носик, розовенькие щечки и в пуговки-глазки. Он искал знакомые черты и, найдя их, подмигнул Елене:

— Вот это парняга! Сколько килограммов?

— Сейчас уже восемь.

— Восемь? — Он покачал на руках, определяя вес. — Ну, конечно, восемь! — радостно воскликнул он. Ребенок повел глазенками, зачмокал маленьким ротиком, и Бородину показалось, что он улыбается. — Здравствуй, сынок, здравствуй. Я твой папа, узнаешь? Улыбаешься... Значит, узнал, парняга, своего отца.

— Он ничего не понимает, — заметил Павлик. — Он еще маленький, он даже и не разговаривает, только две буквы выговаривает — «а» и «у». А я знаю всю азбуку... Мама научила...

Степан бросил взгляд на Елену. «Мама... Он привык к ней, мамой называет. Это очень хорошо», — мелькнула мысль.

Елена поняла мужа, качнула головой.

Уже в машине Павлик, сидевший рядом с шофером, сказал:

— Папа, а у нашей мамы тоже есть мама. Ее зовут — бабушка!

Бородин нащупал руку Елены, пожал ее, спросил:

— Не устала?

— Есть немного, — призналась она и, в свою очередь, сказала: — Ну, а как ты тут жил?

— Нормально. Мне что, я все время с людьми. На службе полный порядок...

— Дома как? Небось запустил квартиру? Питался-то где? В военторговской столовой?

Бородин не сразу ответил. Когда машина проскочила «Голубой Дунай» и на пригорке замаячили корпуса офицерских домов, он сказал:

— Питался нормально, Елена. А вот в доме у нас не все в порядке. Посуду сегодня всю перебил.

— Как же это случилось? — удивилась она.

— Случилось... Готовился тебя встретить, решил помыть... Два чайных блюдечка осталось. Ну ты скажи: не медведь ли я! И вроде бы осторожно обращался. — Она слушала его с улыбкой, ей было приятно, что он готовился встречать ее, что он помнил о ней. Бородин рассказал и о курсантах-гусариках, которых он приютил в квартире и которые тайком от него пили вино, и что он собирается прищучить их письмом, которое обязательно пошлет в училище.

— Не делай этого, Степан. Ребята молодые, повеселились, ну и ладно, бог с ними.

— Бог-то с ними, а бутылки оставили замполиту, мол, пусть комиссар свою долю употребит. А я его, черта вонючего, не пыо, организм не принимает. Может, и посуду я не перебил бы, да эти бутылки на глаза попались.

— Ничего, — заметила Елена. — не обеднеем.

«Ничего, — подумал Бородин, — вот если Громов не выручит, из рюмок будем щи хлебать». Он вспомнил, что в доме и продуктов-то никаких нет, и с еще большей злостью снова напустился на курсантов-гусариков, а потом засмеялся:

— Вот так и познал я женскую долю. Не гожусь я в кухарки, хоть ты меня кнутом пори!

Елена зажала ему рот рукой, показывая взглядом на уснувшего сына. Она с минуту не отнимала ладонь, чувствуя, как Степан шевелит горячими губами, целуя ее пальцы.

Они подъехали к дому. Павлик, выскочив из машины, побежал к стайке таких же карапузов, как и он, и начал что-то говорить нм, показывая на родителей. Степан выгрузил узлы и чемоданы, попросил шофера помочь снести вещи, позвал сына:

— Павел Степанович, ты как, останешься здесь или с нами пойдешь?

— Немножечко поиграю, папа.

— Пусть остается, —- сказала Елена. — Управимся с вещами, потом позовем. Хорошо, сынок?

— Немножечко, мама, — просяще повторил Павлик и побежал с мальчишками за угол дома.

Они жили на втором этаже. Бородин хотел было позвонить соседям, чтобы взять ключ, но Елена нетерпеливо толкнула дверь. Она открылась. Бородин просветлел: значит, Громов что-то сделал. Елена вошла в коридор и сразу направилась в спальню, чтобы положить на кровать малыша. Она переступила порог и остановилась.

— Степан, что это такое? В свою ли квартиру попали? Иди сюда, — позвала она, прислонившись спиной к притолоке двери.

— Конечно, в свою. — шагнул к Елене Бородин и тоже остановился изумленный.

На столе, накрытом белой скатертью, он увидел несколько тарелок, маленьких и больших. В трех больших еще дымился парком не то борщ, не то суп. В плоских, с красивым орнаментом и золотистыми поясками по краям, лежали котлеты, от которых тоже шел парок. В салатнице — нарезанная колбаса, а посреди стола возвышались торт и бутылка цинандали. На этажерке, там, где стоял будильник, красовался пышный букет садовых цветов.

— Это ты? — прошептала Елена.

— Нет, — покачал головой Бородин.

— Кто же?

— Не знаю.

— Шутишь! — Ей хотелось, чтобы это было сделано руками Степана, ее мужа... Но он, качая головой, все отрицал и отрицал.

— Посуду я перебил, а это не знаю кто постарался.

— Добрые люди, — сказала Елена.

Она уложила сына, осматривала квартиру и опять не верила, чтобы кто-то посторонний так мог приготовить стол и убрать...

— Степушка, — подошла она к нему. — скажи, что ты пошутил, ну скажи.

Он понял ее, понял, что ей необходимо сейчас узнать, как он относится к ней, еще раз услышать, что он любит ее, очень ждал и для нее так постарался. Он закрыл глаза и зашептал:

— Скажу, скажу... Я люблю тебя, Елена, очень люблю... Я бы точно так же накрыл стол, приготовил бы эти цветы. — Он умолк, все еще стоя с закрытыми глазами.

— Говори. Степушка, говори. — Ее руки лежали у него на плечах, и она любовалась им, таким громадным и застенчивым, как ребенок, его скуластым лицом, которое так светлеет, когда он улыбается. Она вспомнила, как он сватался. Вкатился этакой глыбой, весь промокший под дождем. После гибели мужа она собралась уехать совсем из Нагорного. «Не уезжай, Елена!» — отобрал билеты, крикнул: «Елена, я ждать умею!» Он дал ей время подумать... Она приняла предложение, только немножечко побаивалась, привыкнет ли Павлик к ней. Привык, полюбил, зовет мамой. А теперь и общий сын появился, его и ее.

— Ну, говори, говори, — поторопила она Степана и, поняв, что он сказал все, повела его к столу...

XII

Волошин пересек госпитальный дворик. У проходной будки захотелось в последний раз взглянуть на свою палату. Он долго стоял, всматриваясь в знакомое окно, словно ожидая, что кто-то распахнет его, помашет рукой. Около месяца пролежал он там, за этим окошком. Ушибленная голень теперь не болит, можно ходить, бегать, поднимать тяжести — так и написано в заключении врачей. Он помахал закрытому, немому окошку и, забросив «сидор» за спину, открыл дверь проходной. Из квадратного проема показалась голова с рыжей реденькой бороденкой и мохнатыми белесыми бровями. Открылся щербатый рот:

— Погодь-ка, Павел.

Это был знакомый госпитальный сторож Фрол Андреев, изредка навещавший Волошина в палате. Придет, сядет на краешек кровати и молчит, потом, уходя, вздохнет: «Непослушник ты, вот и садануло тебя эфтой ракетой». — «Дед, а ты, случаем, не поп, а может, секта», — весело бросал вслед сторожу Волошин. Фрол поворачивался, корявым пальцем грозил: «Ты погодь, погодь», — и скрывался за дверью.

— Значит, поднял тебя Христос, — сказал Фрол, выйдя с Волошиным на площадь. Огляделся, зашептал: — Два письмеца тебе, оттуда, с краев родных. И мне одно от твоей бабушки. Я с твоей бабушкой держу переписку.

— Вон оно как! — вздохнул Павел и, взяв письма, заспешил к дороге. Он не стал ждать попутной машины, решил идти пешком, тем более что хотелось опробовать ногу в пути. Несколько километров он прошел легко, не думая ни о чем, только жадно оглядывал зеленые хлеба, встречные и обгоняющие его машины. Ему предлагали подвезти, но он отказывался и весело думал про себя: «Ай да Пашка Волошин, идет, как и не был ранен». У рощицы, прилепившейся вплотную к дороге, Павел решил передохнуть. Прежде чем лечь на пожелтевшую от солнца траву, он попрыгал на правой ноге, и, радостный оттого, что «нога ведет себя молодцом», кувыркнулся на спину. По небу плыли облака, легкие и быстрые. Они бежали на запад, туда, к Верховине, откуда увез Павла воинский эшелон с такими же, как он, стрижеными ребятами. Волошин приподнялся, вынул из кармана письмо: одно было от бабушки, другое без обратного адреса и без печати. Он подумал, что оно от взводных ребят — от Кости Цыганка или от самого сержанта Добрыйдень, которые часто писали ему в госпиталь.

Тень от облака пробежала по рощице. Волошин, проводив ее взглядом, пока она не пропала за желто-зеленым взгорьем, вскрыл бабушкин конверт. Письмо, как всегда, было коротким, на полстраницы, написанное крупными, неровными буквами и карандашом, тупо зачиненным.

«Дорогой внучок Паша. Дела мои идут, как и допрежь шли. Получаю пенсию за убиенного сыночка Матюшу, твоего отца и раба божьего. Еще прикармливаюсь коровой и огородом, колхозники помогают, я их не прошу об этом, но сами помогают. Теперь легче стало жить, вольготнее крестьянину.

Христос при дверях, он все видит. Сын божий придет на землю и покарает неверных.

Дорогой Пашенька, внучок мой неоцененный, скоро ли кончится срок твоей службы? Отец Гавриил сказал мне, что скоро, через полгода. Правда это? Очень хочется посмотреть на тебя. Пашенька. Я слышала, что ты был ранен. Это все оттого, что ты прикасаешься к бесовому огню. Да хранит тебя Христос.

Твоя бабушка В о л о ш и н а».

Раньше, когда Павел получал подобные письма, его охватывало чувство смирения и страха. Теперь просто стало жалко бабушку — мать его отца Матвея Янковича, солдата, погибшего на фронте. Позже он узнал, что отец был храбрым пехотинцем. Когда пошел в школу, Волошин по складам, втайне от бабушки, прочитал бумагу, присланную с фронта и много лет хранившуюся за божницей. Гвардии полковник Никишин писал бабушке:

«Дорогая Серафима Петровна!

Идет жестокая и кровопролитная война. Враг, чуя свою неизбежную гибель, отчаянно сопротивляется. Но советские солдаты смело гонят немцев на запад. Наши фронтовики показывают чудеса величайшей храбрости и мужества. Имя вашего сына Матвея Янковича — сегодня на устах у всей нашей дивизии, а завтра о нем узнает весь фронт, вся страна. Он совершил подвиг. Раненным, Матвей, обвязавшись гранатами, бросился под головной танк врага. Танк был взорван, остальные шедшие за ним «тигры» повернули назад. Героическим поступком Матвей Янкович обессмертил свое имя. Советское правительство посмертно наградило вашего сына орденом Ленина.

Дорогая Серафима Петровна, мужайтесь! Мы все вместе с вами переживаем эту невосполнимую для вас, а также и для нас утрату. Мы клянемся вам, матери нашего погибшего товарища, жестоко отомстить врагу за смерть вашего сына.

Гвардии полковник Н и к и ш и н».

Он прочитал это, когда уже умерла мать, когда убитая горем бабушка зачастила в молитвенный дом, к этим теперь для него страшным и жестоким людям, истязающим себя при молении.

Волошин держал в руках письмо, а видел ее, старенькую, сморщенную, задыхающуюся в ритуальном молении бабушку. Представил и главаря секты — отца Гавриила, с маленькими глазками, лоснящимся от сытости лицом, на котором не растут ни усы, ни борода. Зажгло в груди. Руки сжались в кулаки. «Изверги... Вас всех надо в тюрьму посадить. Вы меня чуть не угробили. Бабушку отпустите, она мать героя. Слышите, не мучьте ее. Брешете вы, нет при дверях Иисуса. Нет и не было! Это я вам говорю, я, ваш бывший брат. Ух, гадюки, нет на вас смерти!»

Прилив гнева утомил его. Волошин с минуту ни о чем не думал, лежал на спине и смотрел на бегущие облака. Потом раскрыл второе письмо и ужаснулся: его написал Фрол Андреев.

«Ты думаешь, врачи тебя вылечили? Заблуждаешься, брат! Мы молились за тебя, и голос нашего братства услышал тот, кто стоит при дверях, он поставил тебя на ноги. Подумай, брат, с кем тебе дальше жить — с врагами господними или слугами Христа?

Если одумаешься, напиши мне письмишко на адрес госпиталя, Фролу Андрееву».

Волошин вскочнл, оглянулся по сторонам — безлюдно, только в небе летала большая черная птица, еще шевеля усталыми крыльями. Вдруг птица, накренившись, пошла вниз. Где-то за лесом рыкнуло металлическим звуком, будто по огромному стеклу провели ребристым кремнем... Раз, другой, третий... И тут же, через секунду, кто-то грохнул пудовым камнем по пустой цистерне, аж воздух заколебался, ударяя тугой волной в уши. Птица вскрикнула, скрылась в гуще леса. Молния осветила полнеба. И опять ударил гром. Рука поднялась, чтобы перекреститься, но тут же опустилась.

— Нет, нет! — закричал Волошин. Он подхватил вещмешок, побежал по дороге. Бежал до тех пор, пока не услышал сигналы шофера. Оглянулся: пожилой мужчина в офицерской гимнастерке, открыв дверцу, звал его к себе.

— Садись, подвезу. — предложил водитель. И когда сел, шофер сказал: — Волошин?

— Волошин, — ответил Павел.

— Узнаешь меня? — Водолазову хотелось, чтобы солдат узнал его.

Волошин, положив на колени тощий вещмешок, сказал:

— Теперь узнаю, товарищ полковник, вспомнил...

— Ну как там, у вас... — Михаилу Сергеевичу не терпелось спросить, вспоминают ли его в части. Но, подумав о том, что прошло более двух лет, как он ушел в отставку, и личный состав теперь не тот, сказал: — Беспокойно?

— Всяко бывает, — ответил Волошин и высказал свое удивление: — Гроза-то какая, а дождя нет... Отчего такое?

Водолазов притормозил машину, искоса взглянул на Павла: «Христос при дверях, неужели до сих пор верит?» — вспомнил он первые дни службы Волошина и сказал:

— Земля сухая, оттого и дождя нет. А дождь очень-очень нужен. Земля потрескалась...

Павел вышел из машины, поблагодарил Водолазова, увидел за воротами бегущего Цыганка, крикнул:

— Костя!

Тот остановился:

— Пашка, давай быстрей!

Он взял у Волошина вещмешок.

— Хорошо, что вернулся. Тревога у нас намечается. Вот в какое время, я не мог узнать, может, ночью, а может, сейчас. — И он начал ругать штабного писаря: — Сидит там, хлопает ушами. А тут еще командир взвода ушел в город. Пошли, пошли. — Он потащил Павла прямо в парк, ругая «непутевого писаря».

В парк не пустил дежурный. Цыганок хотел было что-то придумать, но в это время послышался тонкий, нарастающий звук сирены.

— Понял? — воскликнул Цыганок. — А мы уже на месте, и опять раньше всех. Открывай ворота! — закричал он на дежурного.

XIII

Бородин умывался в ванной, рассказывал оттуда об Узлове и Катюше Зайцевой.

— Они обязательно поженятся! — крикнул он Елене и услышал, как зазвонил телефон — необычно, с какой-то дерзостью и требовательностью.

— Павлик, Павлик... Нет, не смей! — выскочил он из ванной с намыленным лицом. — Принеси мне полотенце.

«Тревога!» — услышал он в трубке.

Подхватив походный чемодан и вытирая на ходу лицо, скатился по лестнице, снизу крикнул выскочившему на лестничную площадку Павлику:

— Это дядя Сережа зовет на ужин!..

Павлик махнул ручонкой:

— Знаем мы эти ужины...

Когда выбежал за ворота, подкатил на мотоцикле старшина Рыбалко. Бородин вскочил в коляску.

— Что это он. на ночь глядя? Да еще в субботний день! — спросил Максим, прибавляя газу.

— Для порядка!.. Кто знает, когда она начнется. — И когда выехали на дорогу, Бородин добавил: — Может, и в субботний день! — Он пожалел о том, что сигнал тревоги не услышит Узлов и что взводу придется выезжать на полигон без командира. «Справится ли сержант Добрыйдень?» — подумал Бородин.

Рыбалко пожаловался на боль в ноге.

— Беспокоит?

— Проклятый прет наружу. Двадцать пять лет ношу.

— В госпиталь надо лечь... Операция несложная...

— Я рапорт написал. Хватит, Степан Павлович. Чего тут с моим возрастом путаться, да еще побитому войной.

— На пенсию потянуло?

Рыбалко не ответил. Собственно, о пенсии он не думал. Конечно, она ему положена. Безвыездно из части отгрохал двадцать шесть лет, мог бы еще служить, никто не гонит, да уже силы не те, не та сноровка, чтобы вровень с другими управлять такой техникой. Среди пушчонок можно было бы еще покрутиться... Он опять прибавил газу. Захохотал в ушах ветер.

— Потянуло, да еще как! Сегодня одна скорость, а завтра другая, повыше нонешней, Степан Павлович... Дело тут не в пенсии, в резвости человека!

— Все понятно, Максим Алексеевич...

По боевому расписанию Бородину нужно было попасть на командный пункт. Рыбалко — в техническое подразделение. Степан соскочил с мотоцикла, бегом направился в штаб в надежде застать там Громова. Дежурный по части доложил ему, что командир поднял по тревоге только первый взвод, штаб и роту обеспечения, и тут же вручил конверт с надписью: «Вскрыть немедленно». Бородин разорвал конверт: «Командир части выбыл из строя. Действуйте». И подпись: «Подполковник Громов», дата и часы.

— Машина у подъезда. — сказал дежурный, — ожидает вас, товарищ подполковник.

Резвый «газик» быстро доставил Бородина на полигон. Едва он захлопнул дверцу, как перед ним вырос Савчук и доложил:

— Замполит вышел из строя, мне приказано выполнять его обязанности. Какие будут указания?

«Во как закрутил Серега», — подумал Бородин и сказал:

— Пошли.

На командном пункте были все в сборе. Специалисты по информации и управлению находились на местах, готовые к выполнению своих обязанностей. Бородин заметил и Громова. Он сидел за столиком, перелистывая какой-то журнал. «Выбывший из строя просвещается», — подумал Бородин и взглянул на часы: в тишине, которая царила в помещении, громко слышалось тиканье часов, минутная стрелка подкрадывалась к красной черте, к той черте, которая являлась границей отведенного времени для выхода пусковой установки на позиции — на рубеж сбора и готовности принять любую команду. План учебной тревоги лежал на командирском столе. Бородин одним взглядом охватил все его пункты.

— Позывные! — потребовал Бородин, все еще тревожась за успех поднятого по тревоге взвода. Он вошел в сеть, дохнул в микрофон: — «Ураган», я «Первый», доложите готовность...

— «Первый», я «Ураган». — Это был голос сержанта Добрыйдень, немного взволнованный, но твердый.

Взвод приближался к месту сбора. По времени это было почти «отлично». «Давай, давай. Вася, старайся, не подведи своего командира», — очень хотелось Бородину, чтобы все было хорошо. Он даже представил этого рыжеголового сержанта с конопушками на лице, вообразил, как он сидит в кабине, вообразил весь комплекс РПУ-2, вообразил четко, со всеми деталями и узлами... Только никак не мог представить Цыганка за рычагами управления, не мог потому, что ефрейтор впервые ведет машину по боевой тревоге. Если бы сейчас за рычагами сидел не Цыганок, а Волошин, Бородин так не волновался бы — этот опытный механик-водитель.

В репродукторе глухо щелкнуло. Бородин вздрогнул.

— «Первый», я «Ураган», докладываю: достигли рубежа сбора.

Громов захлопнул журнал, устремил взгляд на часы: минутную стрелку от красной черты отделяли два белых квадратика — отличное время! От радости Громов даже вскрикнул:

— Здорово!

— Выбывших из строя прошу соблюдать тишину. — заметил Бородин, досадуя на то, что не успел как следует поговорить с Еленой. Он подождал еще несколько минут и подал новую команду:

— «Ураган», я «Первый», занять рубеж пуска!

Громов знал: взвод поднят по тревоге без командира. Собственно, он и хотел проверить: способны ли солдаты при такой ситуации действовать самостоятельно, принимать и выполнять команды. «Не всегда ведь батька в доме, батька ездит на базар», — рассуждал он, посматривая на Бородина. Тот, словно читая его мысли, продолжал усложнять обстановку: план тревоги был исчерпан, и Громов ждал, что Бородин сейчас произнесет команду «пуск», ибо вычислители выдали соответствующие данные для поражения цели, и Степан уже отсчитывал время, необходимое для подготовки ракетной установки к последней операции. Громов подошел к Бородину, сказал:

— Отбой!

Степан, взглянув на командира; понял, что он теперь уже «не вышедший из строя», а тот самый человек в части, распоряжение которого — закон и для него, и для всех — и поднятых по тревоге, и тех, кто остался в городке.

— Отбой! — повторил Бородин и выключил пульт управления.

Громов сказал:

— Теперь пойдем посмотрим, как они там, узловцы-то. Все ли у них в порядке...

— Сомневаешься?

— Взглянуть охота. Хорошее время показали... Пошли, комиссар.

Фильм только начался, как открылась дверь. В зале раздались голоса:

— Свет! Свет! Дверь закройте!

Незнакомый Узлову парень поискал кого-то, пригнулся, подбежал к нему.

— Девятый ряд, первое место? — тронул он за плечо Узлова. — Вас срочно к телефону, в кабинет директора.

В кабинете никого не было, снятая трубка лежала на середине стола.

— Я слушаю! — крикнул Узлов.

— Дима, это я, Шахов. Для тебя «молния», слышишь — «молния»!

— Понял!

Узлов выскочил на улицу. Кто-то спросил:

— Как фильм, хороший?

— «Молния»! — машинально бросил Дмитрий и, увидев единственное такси, стоявшее на противоположной стороне улицы, подбежал к машине. — Военный городок! — сказал он, садясь рядом с водителем.

— Не возим туда.

— Почему?

— Спроси орудовцев, там «кирпич» висит...

— Я плачу штраф, срочно надо. — Узлов полез в кошелек, показал деньги.

— Чудак, — усмехнулся водитель. — У меня права отберут.

— Надо, понимаешь, надо! Срочно! Вы были когда-нибудь в армии, поднимали вас по тревоге...

— A-а, черт его знает, когда эти тревоги кончатся. — со злостью ругнулся шофер. Он так рванул с места, что Узлову показалось: машина прыгнула скачком, как гончая собака. — Все заседают, заседают в этой ООН, а мира на земле нет, одни тревоги, — сокрушался водитель. — Мир только на заборах да на плакатах... Когда это все кончится! Я сам состою в местной команде гражданской обороны. Тоже тревожился. Ведь он, проклятый, то в одном, то в другом месте появляется с факелом и поджигает и поджигает... А дипломаты тянут резину: кто, да что, да почему, доказательства всякие разбирают. Люди гибнут, бомбы падают, горят села. Это им не доказательства! — Таксист резко затормозил.

Узлов подал деньги. Водитель заскрипел зубами:

— Ты за кого меня принимаешь?! Не возьму! Вылезай быстрее, а то еще швырнут, они только и ждут нашего зевка. Беги, лейтенант, действуй...

Солнце скрылось за лесом. Но было еще светло, и Узлов издали заметил ракетную установку, подготовленную для пуска. В стороне от нее, возле холмика, под которым находится убежище для расчета, в окружении солдат стояли Громов, Бородин и Савчук. Узлов замедлил шаг. Когда мчался на такси, он еще надеялся не опоздать, поспеть хотя бы к выезду из парка, теперь понял: тревога окончена, идет разбор, командир дает оценку. «Молния» Шахова не выручила. «Приготовься, Дмитрий, к снятию стружки».

Он шел неторопливо, потому что спешить теперь не было смысла, шел, как обычно ходил: своей, узловской походкой — твердо и прямо, с поднятой головой. Цыганок, стоявший вполоборота к нему, делал какие-то знаки, но он не обращал на них внимания. Добрыйдень тоже заметил его раньше других и также пытался рукой что-то сообщить. Увидев Волошина, Дмитрий сначала удивился, потом страшно обрадовался, что тот оказался на месте. Майор Савчук что-то записывал в свой потертый блокнот, с которым он никогда не расставался. Бородин стоял к нему спиной, платком тер козырек фуражки.

Когда находился в пяти-шести шагах от курганчика, все вдруг расступились, давая Узлову возможность подойти к Громову.

Дмитрий вскинул руку к козырьку, громко доложил:

— Товарищ подполковник! Я находился в городском кинотеатре. Готов получить замечания..

— Замечания? — Громов заправил выбившиеся из-под фуражки волосы, взглянул прищуренными глазами на Бородина, сказал: — Прошу вас, лейтенант, осмотреть ракетную установку и дать оценку ее готовности по команде «пуск»... Пойдемте...

Узлов, осмотрев установку, сказал:

— Я не имею данных для пуска. Но если говорить без относительных данных, расчет подготовил весь комплекс хорошо...

— И время отличное ребята показали на всех этапах, — похвалил Громов. — Без командира хорошо сработали... Что вы на это скажете?

—- Виноват, я опоздал...

— Ай-я-я-яй, — покачал головой Громов. — Виноват... А я другое понял: молодец тот командир, который научил подчиненных так хорошо работать при любой обстановке, даже в отсутствие своего командира. Это то, что нужно для ракетчика. Понял? И замечаний у меня нет... Вы одни в кинотеатре были?

— Нет...

— С кем?

— С девушкой, — ответил Узлов.

Громову понравилась откровенность лейтенанта. Он взглянул на часы:

— С девушкой? Вы ее оставили одну?..

— Да, я приехал на такси... Катюша еще там, фильм смотрит...

Громов позвал водителя своей машины.

— Отвезите лейтенанта в город, сейчас же. Езжайте, езжайте, — заметив колебания Узлова, настаивал Громов. — Они ценят, когда за ними ухаживают по-настоящему. Да, да, ценят! Поезжайте...

У кинотеатра Узлов заметил знакомую машину такси. Водитель узнал лейтенанта. Он открыл дверцу и подмигнул, как старому приятелю.

— Ну как, порядок в ракетных войсках?

— Порядок. Спасибо, что выручил. — Узлов достал деньги, подал таксисту. — Тут и за обратный путь.

Водитель оттолкнул его руку, вышел из машины. Это был высокий, уже в годах человек. Он начал закуривать, и Узлов заметил на его руке, пониже кисти, глубокий шрам. Погасив спичку, таксист сказал:

— Убери деньги... У меня сын служит на Дальнем Востоке. Лейтенант Долбин, может встречал? Возможно, и ему вот так же тревоги мешают смотреть фильмы. Живем, как перед грозой, чувство такое — вот-вот загрохочет... А я ее на своей шкуре испытал, от Волги до Берлина прошел. — Он втиснулся в машину и оттуда крикнул: — Тревожьтесь хоть каждый день, лишь бы не повторилась!

Вспыхнули огни. Катюша стояла на перекрестке дорог, видимо ожидая попутную машину. Он подбежал к ней. Радостный и улыбающийся, козырнул:

— Мой генерал, прошу прощения...

Часть третья

I

Едва Громов вошел в кабинет, раздался звонок. «Это генерал», — подумал он и не ошибся.

— Я буду у вас в десять ноль-ноль. Ждите меня в кабинете.

— Я вас понял, товарищ генерал. Разрешите спросить, что вас будет интересовать?

— Вопросы, связанные с вашим донесением. До свидания.

Громов положил трубку и тотчас вызвал к себе Бородина.

— Приезжает генерал, — сказал он. Достал из сейфа копию донесения. — Будет интересоваться вопросами слаженности в боевых расчетах и готовности к пускам. Все ли у нас здесь в порядке?

Они просмотрели донесение по пунктам, пришли к выводу, что донесение соответствует реальному состоянию боевой готовности части, что специалисты в подразделениях выполнили свои социалистические обязательства и могут заменять друг друга в любой обстановке. Наиболее яркие примеры записали для устного доклада Гросулову. Картина получилась довольно оптимистическая, и Громов заметно повеселел. Он еще не знал о письме Виктора Гросулова: Бородин не успел сообщить командиру. Письмо не на шутку разозлило замполита, вернее, не само письмо, а неблаговидный поступок Малко. Бородин успел лишь поговорить с Виктором Гросуловым и уточнить, докладывал ли Малко дежурившему в то время по части майору Савчуку о том, что он занимался у себя на квартире с солдатом. Савчук подтвердил, что именно так и было и что в этом нет ничего плохого. Бородин не сказал майору, почему он интересуется давнишним случаем, — решил прежде доложить командиру части.

Громов заметил, что Бородин чем-то недоволен: обсуждая донесение, Степан был немногословен, раза два прикладывался к графину с водой. Громов не выдержал:

— Что это ты на воду налегаешь, уж не выпил ли вчера?

— Проглотил такую порцию горького, что огнем горит вот здесь, — постучал он по широкой груди. — Вот, прочитай, — подал письмо, — и у тебя загорится.

Громов прочитал письмо. Помолчав немного, еще раз прочитал, налил стакан воды, залпом осушил его, выругался так, что у Бородина вздрогнули брови: «Во как ты можешь!»

— Проверил? - выдохнул Громов.

— Да.

— Подтвердилось?

— Да.

— В бок ему дышло! Как он мог так поступить! — Он ругался до тех пор, пока не закурил. Сел на свое место, тихо сказал: — Значит, генерал по этому поводу и приезжает.

— Нет, Петр Михайлович не знает о письме. Письмо привезла Любовь Ивановна, жена генерала. Она была у меня на квартире... Беспокоится о сыне.

Громов вновь вспыхнул:

— «Тузик» этот Малко! «Тузик»! Одни красивые речи: «Общая копилка». «Болею за коллектив!» В голове ящик различных предложений, а по-настоящему работать не умеет. — Громов вдруг притих, потом, к удивлению Бородина, засмеялся: — Знаешь, Степан, когда ты ездил на сборы замполитов в Москву, что предложил Малко? Ха-ха, — хохотал Громов. — Избирали женсовет, так он выдвинул свою кандидатуру в состав женсовета. Женщины еле убедили его, что так нельзя. — Громов прошелся по кабинету. — Знал я одного такого Антея, из кожи лез, чтобы попасть в выборные органы. Перед выборами как развернет агитацию: «Коля, Юра, Вася, Саша, вы же знаете, у меня опыт есть». Избирали. Потом эти же Коли, Юры, Саши работали за него, а он только предложения выдвигал. До его прихода в роту мы спокойно учились, выполняли учебную программу, участвовали во всех общественных работах. С приходом этого Антея все было перевернуто кверху дном. Каждый день вызывали на заседания, устраивали самоотчеты, давали поручения и вновь вызывали на заседания. Потом подвели итоги: в первой учебной роте каждый курсант имеет по три общественных поручения и по две двойки.

«Мил человек, ты посмотри, сколько у тебя дыр по службе!» — сказали ему. «А что вы хотели? — ответил Антей. — Семь общественных нагрузок». Раздели его догола. Оказалось, что он общественными поручениями, которые плохо выполнял, прикрывал неспособность работать, пытался сделать карьеру. Комиссия записала Антею: не знает принципов обучения и воспитания, является случайным человеком на этой должности.

— Вот и нам могут так записать, — закончил Громов. — Почему Малко пошел на такое, можешь ты мне ответить?

— Не могу, сейчас не могу. Просто не могу, Сергей Петрович. Где-то ты, конечно, прав со своим Антеем. Я только что еще раз просмотрел личное дело Малко. Частенько перепрыгивал с одной должности на другую, не задерживался или не задерживали. На днях высказал мне желание продолжить учебу в адъюнктуре Академии имени Дзержинского. Может быть, отфутболим? Пусть едет. — Бородин испытующе посмотрел на Громова: еще работая в штабе, Малко заявлял об академии командиру части, и Громов, когда старший лейтенант изъявил желание пойти на взвод, обещал поддержать его кандидатуру. — Как, отправим?

— Где упал, пусть там и поднимается.

— А поднимется?

— Ну что ты на меня смотришь? Не знаю, поднимется он или нет, но академии ему не видать...

— Вот так. Сергей Петрович, и я не знаю, почему он пошел на скрытие проступка солдата.

— Нет, знаешь! По глазам вижу — знаешь!

— И мысли мои знаешь?

— Знаю.

— Скажи...

— Вот что ты думаешь: Малко скрыл проступок солдата по двум причинам: первая — чтобы не бросить тень на свой взвод, вторая — чтобы расположить к себе Виктора Гросулова, сына командующего. Карьеристы в этом отношении изобретательны. Угадал?

— Как на строевом смотре!

— Серьезно?

— Конечно. Других причин я не нахожу.

Громов прикурил от зажигалки, сильно затянулся и, кашляя, выговорил:

— Я ведь высказал... собственные мысли, Степан. Оказывается, и ты к такому выводу пришел. — Он хотел было позвать майора Савчука, чтобы втроем сделать окончательный вывод о Малко, но в кабинет вошел старший инженер-лейтенант Шахов.

После официальных выводов о том, что авария произошла вследствие недостаточной профессиональной подготовки рядового Виктора Гросулова (поэтому основная ответственность пала на Узлова), Громов поручил Шахову досконально изучить причину этого неприятного случая с точки зрения возможных технических недоделок в механизмах пусковой установки. Он не торопил Шахова с выводами. Сам же Игорь, не веря в наличие даже малейших дефектов, тем не менее отнесся к поручению Громова самым серьезным образом и пришел к окончательному убеждению, что конструкция и работа узла точна и абсолютно совершенна.

Он не раз собирался доложить Громову свои выводы о причине аварии, но все откладывал. Несколько дней назад после занятий он задержал Виктора Гросулова в техническом классе. Попросил повторить на действующем макете порядок работы у направляющего механизма. Виктор с завидным умением и быстротой выполнил команды. «Почему же вы в тот раз не уложились в норматив?» — спросил он солдата. «Я работал тогда не в такой последовательности... Накануне командир мне показал другой порядок работы и сказал: «Только так действуйте, и вы утрете узловцам нос». — «А ну-ка, ну-ка покажите, как он требовал от вас». Виктор повторил. Шахову стало не по себе: подобная последовательность в работе специалиста неизбежно приводила к опозданию с выполнением команд.

Мелькнула страшная догадка: «А не специально ли Малко дал эту подножку Узлову, чтобы самому выдвинуться вперед?» Он гнал прочь эту мысль, а она вновь приходила, мучила, терзала. Он появлялся на службе — в ракетном парке, в классах, на полигоне — молчаливым, затаенным. «Ты что такой? — спрашивал его Узлов. — Заболел?» — «А что, если это правда?» — произносил Шахов, не расшифровывая вопроса. Узлов напирал: «Ты хоть скажи, что это за правда? Талдычишь одно и то же каждый день». Шахов отрицательно качал головой: «Нет, нет, Дима». И жил он как бы разрубленный пополам: не верилось в то, чтобы Малко сознательно пошел на такое, повторные же беседы с Виктором Гросуловым укрепляли страшную догадку. «Склеился» лишь после того, как в осторожной форме высказал свою догадку самому Малко. «Конечно, солдат нарушил порядок работы, — бросил тот как само собой разумеющееся. — Дело прошлое, теперь не стоит об этом ему напоминать». — и поспешил перевести разговор на другую тему, но Шахов не отступал: «По-моему, стоит. Неизвестно, кто ему показал такую последовательность работы». — «Самовольничал, ясно, как божий день». И снова заговорил о другом, потом куда-то заторопился.

Этот разговор произошел вчера.

— Товарищ подполковник, разрешите доложить: ваше поручение выполнено, — сказал Шахов чуть дрожащим голосом.

Громов сразу понял, о каком поручении говорит инженер. Он посмотрел на часы: до приезда генерала оставалось полчаса.

— Без подробностей, коротко говорите, Игорь Петрович.

— Совсем коротко, товарищ подполковник. Старший лейтенант Малко совершил мерзкий поступок...

— Вы о письме? — поспешил спросить Бородин.

— Нет, не о письме, — сказал Громов. — Это не о письме, Степан Павлович, — повторил он и снова выпил стакан воды. — Речь идет о причинах аварии.

Шахов коротко изложил суть дела. Громов посмотрел в окно и сказал:

— Вот и генерал приехал. Пойду встречать. — Надел фуражку, осмотрелся. «Пойду» — сказал так, словно шел решать собственную судьбу.

— Зайдите ко мне, — сказал Бородин Шахову. — Потребуемся — вызовут.

Из окна бородинского кабинета они увидели, как подъехал генерал, как вышел из машины. Выслушав доклад Громова, он подал подполковнику руку, что-то сказал ему, и они — генерал и Громов — направились в офицерский клуб.

— Привычка у него такая, — сказал Бородин. — пока не обойдет подразделения, в штаб не зайдет... Давай, Игорь Петрович, выкладывай все, что знаешь о мерзком поступке. Позовем Савчука, пусть послушает.

В фойе клуба генерал остановился.

— Это все свежее или прошлогоднее? — спросил он, показывая на материалы наглядной агитации: плакаты, портреты отличников учебы, показатели социалистического соревнования, рисунки Аннеты Малко, Доску последних известий... Громов несколько удивился тому, что Гросулов начинает свою работу в части с клуба, которым раньше редко интересовался. Сергей ответил не сразу. Генерал нетерпеливо бросил: — Не знаете?.. Только, пожалуйста, не вызывайте ни замполита, ни начальника клуба, сами расскажите, сами, товарищ командир, — подчеркнул он слово «командир», с хитрецой поглядывая на Громова.

— Все свежее, обновленное, товарищ генерал.

— Это что у вас? — подошел он к Доске отличников.

— Лучшие люди части.

— Вижу. Я спрашиваю про пустой квадратик.

«Заметил, глазастый», — подумал Громов, Он не знал, что ответить: полностью выслушать Шахова не успел, возможно, инженер имеет доказательства, которые ставят Узлова вне всякой вины и какого-либо подозрения...

— Это кого же вы отлучили от передовиков учебы? — Гросулов наклонился к красному квадратику, пытаясь прочитать стертую надпись. Ои надел очки и все же прочитал. — Лейтенанта Узлова?

Громов сказал:

— Товарищ генерал, я писал вам донесение по поводу аварии. Это произошло во взводе лейтенанта Узлова.

— Читал. Читал и последнее донесение, в котором вы характеризуете этого офицера как лучшего командира взвода. — Он опять наклонился к квадратику, покачал головой: — Нехорошо, нехорошо. — Поискал взглядом, где бы можно сесть. Направился к дивану. — Садитесь, Сергей Петрович. — Набил трубку табаком, но прикуривать не стал. — Когда-нибудь ваш портрет печатали в газете? Или вот на Доске выставляли?

— Не помню, товарищ генерал...

— А я помню... И было это на фронте. Артиллерийским дивизионом тогда командовал... Когда меня щелкнул фотокорреспондент, не заметил. Однажды принесли газеты. Признаться, не очень я их читал, некогда было. Мой замполит капитан Табидзе развернул газету и начал, как всегда делал при этом, тихонечко насвистывать. Потом как свистнет на всю мощь. «Командир! Кацо, Петя! Смотри!»

На первой полосе был мой портрет и соответствующая надпись... Эту газету я так и храню. Она всегда при мне. Неловко показывать другим, но я тайком разверну — и на стол ее... В кармане носил, до дыр потерлась... Вот она.

Гросулов подал Громову завернутую в целлофановую бумагу газету. Она была сложена так, что из-под прозрачной обертки виднелись лишь портрет Гросулова в помятой пилотке и коротенькая подпись, набранная курсивом: «Кавалер двух орденов Боевого Красного Знамени гвардии майор П. М. Гросулов — мастер огневых таранов. От ударов его орудий рушится любая оборона врага».

Сергею показалось, что фотография, весь сверток пахнет обожженной землей. Он долго рассматривал его, пытаясь найти связь с портретом лейтенанта Узлова. Он ожидал, что связь эту сейчас раскроет сам Гросулов: не ради же хвастовства и личной популярности генерал показал эту старую фотографию, изрядно потертую и пахнущую не то порохом, не то опаленной землей. Он представил в мыслях сухощавого майора во фронтовом блиндажике, тайком (Петр Михайлович щепетилен на людях к своим заслугам), именно тайком разглядывающего свою фотографию в газете. Видимо, этот снимок не раз и не два воодушевлял его в бою. Но об этом Петр Михайлович, конечно же, не скажет ни слова. Связь прояснялась, виделась, и Громов приготовился признаться генералу, что они — сам он и Бородин — поторопились с решением убрать с Доски отличников части портрет Узлова. «А теперь к тому же выяснилось, что Узлов вовсе не виноват». От этой мысли Сергей передернул плечами, будто озноб прокатился по спине.

Гросулов поднялся, сказал:

— Будем смотреть дальше.

Они ходили от стенда к стенду. Генерал спрашивал. Громов отвечал. Из царства цифр и фамилий рисовалось лицо полка, его боевая готовность. Заинтересовали Гросулова и рисунки Аннеты Малко.

Громов пояснил:

— Это иллюстрации к роману о современной жизни армии.

— Вот как! И что же солдаты говорят, как оценивают?

— Некоторые считают, что художница отобразила их собственную жизнь, отдельные даже нашли портретные сходства. Ждут выхода романа.

- Вот как! — повторил Гросулов, но это уже относилось не только к рисункам, а ко всему тому, что он увидел в клубе. — Интересно, интересно... Все как на ладони. И главное — в целом соответствует тому, что вы изложили в последнем донесении. Будем считать, что личный состав готов к боевым пускам. Так, что ли?

— Готов, товарищ генерал...

Он снова подошел к Доске отличников. Долго вглядывался в лица ракетчиков. «Сына ищет», — мелькнула догадка у Громова. Но ошибся, генерал искал старшего лейтенанта Малко. Не найдя, сказал:

— Он как у вас, тот стройненький голубоглазый офицер?

— Товарищ Малко?

— Да! Именно он. Вам известно, что произошло с моим сыном?

— Только сегодня я узнал, товарищ генерал.

— Только сегодня? Как же могло случиться? Ведь вон когда Виктор совершил самоволку! Полтора месяца прошло...

— Разрешите доложить?

— Докладывайте. — Генерал загремел спичками и, поколебавшись, все же закурил, пуская дым в открытую форточку.

Он слушал Громова, опустив голову. И когда подполковник доложил о настоящих причинах аварии, Гросулов весь как-то согнулся, из руки выпала трубка. Он поднял ее и еще дымящуюся сунул в карман, но тотчас же выхватил и начал опять раскуривать.

— Видите, что получилось! — крикнул он. — Виновник остался ненаказанным, а честного человека вы наказали.

Громов не знал, что сказать. Генерал ходил по фойе, то опуская голову, то вскидывая, поглядывая вокруг, будто соизмерял что-то. Подойдя к Громову, сказал:

— Сделайте представление: на одиу ступеньку в воинском звании понизить «тузика»... И никакой паники, боевые запуски должны быть произведены в срок. — Он вдруг поостыл, вытер платком вспотевшее лицо. — Господи, до чего же «тузиков» ненавижу. Пойдемте в штаб, там подробнее разберемся. Пойдемте, Сергей Петрович. — сказал другим тоном, словно бы и не горячился.

II

Малко отложил в сторону конспект. Взглянув на часы, ужаснулся: до звонка еще десять минут! Невольно вновь открыл тетрадь, чтобы продолжить занятие. Там, в конце конспекта, рукою Аннеты было написано: «Прочитала, поправила. По-казенному излагаешь мысль, нет времени, чтобы основательно пройтись. Думаю, что в конце беседы надо рассказать солдатам о подвигах наших воинов в мирные дни. Вспомни и расскажи». Он знал несколько таких примеров. Но тут открылась дверь, и в класс вошел посыльный штаба.

— Товарищ старший лейтенант, разрешите?.. Рядового Гросулова вызывают в штаб.

Малко вышел из-за стола:

— Кто вызывает?

— Командир. Приехал генерал.

— Генерал? Рядовой Гросулов, идите. —Он вместе с Виктором вышел в коридор. — Если будут спрашивать о «Голубом Дунае», ни слова, и вообще, Витя, не надо распространяться, дело прошлое, все кануло в Лету... Ты понял меня?

— Понял, товарищ старший лейтенант.

— Иди... Нет, постой... А что ты скажешь, если спросят об аварии? Конечно, могут и не спросить, будто бы все утихло, но все же...

— Расскажу, как было...

— Именно?

— Как вы учили, так и поступал...

— Нет, обо мне ни слова. Зачем? Просто скажи: не знаю, может быть, ошибся, действовал так, как мог, старался, как лучше. Ведь так и было, правда? Ну иди, иди, потом расскажешь, зачем вызывали.

Раздался звонок, и Малко, встревоженный, побежал в курительную комнату. Он закурил с такой жадностью, будто целый день не брал сигарету в рот. В окно он видел Виктора. Тот удалялся медленно, как бы нехотя, и его опять охватила тревога. Он бросил сигарету, торопясь, направился в спортивный городок, где ему предстояло провести занятие по физической подготовке.

В кабинете Гросулов оказался один, и Виктор, войдя в комнату, некоторое время колебался, докладывать о своем прибытии или нет. Отец встал, Виктор решился:

— Товарищ генерал, рядовой Гросулов прибыл по вызову подполковника Громова.

Гросулов с минуту молча рассматривал сына: смуглое мальчишеское лицо с резко очерченным подбфродком, покатые плечи, на которых лежали полевые погоны, выцветшая гимнастерка, перехваченная темно-коричневым ремнем с медной бляхой, кирзовые сапоги, которые почему-то показались Петру Михайловичу большего размера, чем носит сын. Все это он увидел как бы одним взглядом и подумал: «Солдат как солдат». Но когда Виктор подходил к столу, чтобы сесть на предложенный стул, у Гросулова немного чаще забилось сердце. Он налил в стакан воды и, отпив несколько глотков, сказал:

— Тебя вызвал я. И наверное, догадываешься, почему. — Петр Михайлович скосил взгляд на сына. Было больно сознавать: сын причастен к аварии, сын не доложил о самовольной отлучке — целый букет проступков. Вот он сидит перед ним, его Виктор. Куда выбросишь отцовские чувства? Сын! Когда ехал в часть, когда выслушивал Шахова. Громова, Бородина, сына тогда не существовало, был оператор, рядовой солдат... Теперь перед ним сын... Виктор...

Трубка погасла. Он подошел к столу, начал стучать по пепельнице. Потом, отойдя к окошку, вновь закурил, ожидая, что Виктор заговорит первым. Он начал ходить по кабинету, громко стуча каблуками. Виктор пошевелился. Гросулов обрадовался: «Ага, сейчас...» Но тот лишь отодвинул пепельницу. И этого было достаточно. Петр Михайлович сказал:

— Запах табака не нравится? А ты думаешь, мне твои фортели нравятся? — В мыслях он начал жестоко укорять себя за то, что тогда, когда увидел Виктора дома выпивши, послушал Любашу, не позвонил в часть. — Ты, по крайней мере, доложил своему командиру о самоволке? — спросил и тут же спохватился, что ему все известно.

— Доложил.

— Ну и как?

Виктор смотрел в окно, как будто и не слушал.

- Не нравится? — спросил Гросулов.

— Что не нравится?

— А то, о чем спрашиваю...

— Это я слышал, папа. За этим ты и приехал?

«Н-да, папа... Я генерал! — хотел крикнуть Гросулов. — Вот ведь мука, генерал, а он тычет». Сказал более сдержанно:

— В каких отношениях ты со старшим лейтенантом Малко?

— Он мой командир.

— И только?

Виктор молчал.

— И только? — повторил Гросулов и, видя, что сын колеблется, сказал: — Можешь на этот вопрос не отвечать. — Он шагнул к столу. — Послушай, что я тебе скажу. Я прожил жизнь нелегкую, трудную, можно сказать. И все же, поверь мне, самое страшное в жизни — ложь. Обмануть человека, своих товарищей — это все равно, что слепого подвести к пропасти и сказать: иди. Понимаешь, как это жестоко, бесчеловечно! — подчеркнул Гросулов, вглядываясь в побледневшее лицо сына. Он отошел к книжному шкафу и, не поворачиваясь, повторил: — Жестоко! По чьей вине произошла авария? Ты что, не знал порядка работы?

— Знал...

— И что же?

— Действовал так, как меня учили, по инструкции...

— По инструкции не могло быть аварии. Это доказано техническими расчетами. Понимаешь: расчетами! Я им верю больше, чем своему сыну. Ты обязан, я требую, в конце концов, вспомнить, как ты производил крепления... Пойдем в парк, и покажи мне все, как было, как было именно в тот момент.

Они вышли из штаба. Виктор и не думал, что отец, такой серьезный и большой начальник, станет копаться в мелочах, проверять работу рядового специалиста, это обязанность командира взвода, сержанта.

Петр Михайлович шагал размашисто, весь вид его говорил: сейчас разберемся, мы ко всему привычны.

В парке их встретил Шахов. Ои уже подготовил установку для работы. Петр Михайлович осмотрел узлы, отойдя в сторону, приказал:

— Показывай, — и, вынув носовой платок, начал вытирать вдруг вспотевшее лицо. Шахов подал команду. Виктор привычно повторил операцию точно так, как там, на полигоне. Петр Михайлович посмотрел на Шахова. Тот поправил очки, сказал:

— На две секунды опоздал.

— Еще раз.

Виктор повторил. Его руки отточенно бегали по деталям крепления, и Петр Михайлович чувствовал, как легчает у него на душе: «Чертенок, умеет работать». Но вдруг его острый взгляд поймал опасный маршрут работы: Виктор с большим опозданием выполнил команду. Шахов положил в карман секундомер. Гросулов вновь достал платок.

— Так всегда учили тебя? — спросил Гросулов. Его рука с зажатым платком медленно протянулась к механизму. — Так?

Он ждал ответа. Виктор отозвался не сразу.

— Я спрашиваю, так? — вновь спросил Гросулов, чувствуя, как заходил по щеке шрам.

— Не всегда так, — прошептал Виктор.

Будто захлебываясь, Гросулов воскликнул:

— Накануне?

Виктор увидел окаменевшее лицо отца. Оно было страшным, глаза застыли, как у мертвеца.

— Да, незадолго, — шепотом ответил Виктор.

— Понятно, иду во взвод, — приказал Петр Михайлович, — Погоди, — остановил он у ворот Виктора. — Скажи мне: ты знал, к чему может привести вот такое опоздание. Скажи честно, как отцу!

— Опоздание? Нет, папа, я об этом не думал... Да и не мог... Он говорил мне: утри нос узловским специалистам, пусть позавидуют и нам. А то, говорит, разбежались... и думают, что их нельзя догнать.

— Честно? —Каменное лицо Гросулова еще больше взбугрилось.

Виктор прошептал:

— Так было. — Ему хотелось скорее уйти, чтобы не видеть перед собой то мучительного, то гневного выражения отцовского лица. А Гросулову хотелось почувствовать невиновность сына, убедиться, что его Виктор причастен к аварии случайно, хотя бы по незнанию дела. Некоторое время они стояли молча. Наконец Петр Михайлович сказал:

— Мать просила, чтобы ты не обижался на меня... Я — командир, пойми ты это, Витя. Мне нелегко с тобой разговаривать. Но если ты «тузик», пришпорю, галопом поскачешь! Будь они неладны, эти «тузики», не люблю я их. Они для меня как красная тряпка для быка, сразу бодаюсь...

— Понимаю, теперь... понимаю...

— Меня?

— Да...

— Как понимаешь?

— Не знаю... Но стал понимать... Если бы все так относились к «тузикам»...

— A-а, вот ты о чем, — вдруг обмяк Гросулов. — Обижаются многие, а я не такой уж свирепый всадник. — Ему хотелось признаться, что порою бывает жалко «тузиков», но он не имеет права сказать об этом вслух, даже виду никакого не подаст, ибо жалость, по его убеждению, — плохой учитель, но так и не сказал, заметив, что Шахов наблюдает за ними. Молча он повернулся и подошел к ракетной установке. В его руке еще белел зажатый платок.

Виктор усмехнулся, крикнул:

— Всадник, платок положи в карман!

Гросулов оглянулся и погрозил сыну пальцем.

III

Солдаты прыгали через «коня» ловко и легко, один за другим, разбросив руки, приседали на желтый из опилок пятачок. Малко стоял в стороне и выкрикивал:

— Отлично! Следующий!..

Голос его постепенно слабел, где-то в середине занятий он спохватился: «Что же я так, не по-командирски». Он попытался приободриться, но через некоторое время вынужден был поручить вести занятия сержанту. Сам, отойдя в сторону, смотрел на мелькающие фигуры солдат, но думал о другом. Приезд Гросулова сильно встревожил его: случай на полигоне вспомнился так живо, будто это произошло только что. «Могут и докопаться». Почему-то больше всего опасался Шахова. Этот черноголовый молчун со складками на лбу всегда казался Малко способным отгадывать чужие мысли. Он смотрел на солдат, а видел перед собой Шахова, четко вообразил его рот с мягкими линиями, будто бы у простачка, очки, под которыми спокойные темные глаза. «Ну что ты скажешь, Мишель?» — даже голос вспомнился. Малко не Шахову, а себе ответил: «Я предупреждал Узлова... рядовой Гросулов еще не готов к выполнению других обязанностей». И за Шахова возразил: «Неправда, а в своем расчете ты его допускал... Тут что-то не так». — «Что? — спросил сам у себя Малко и не посмел ответить, а попытался успокоить: — Все в пределах норм и правил. Шахов — не Мессинг, генерал Гросулов — не бог, а сын его Виктор — не ангел. Пусть благодарит, от губы спас. И в конце концов я имею право, как и каждый, усовершенствовать методику, приемы обучения. А если этот болван плохо соображает, при чем тут я? Поймите, товарищи, есть же трудные индивидуумы!»

Малко немного успокоился. Но, когда был объявлен перерыв, он не вытерпел, пошел встречать Виктора. Обрадовался, когда тот показался на тропинке, ведущей из парка через небольшую еловую рощицу.

— Досталось? — .спросил Малко. Он поискал удобное место. — Посидим в тенечке. Закуривай.

Малко усмехнулся.

— С таким отцом, как у тебя, самосад будешь курить. Небось и в деньгах он строг? — И, не дождавшись ответа, вернулся к первому вопросу: — Досталось? Зачем вызывал? Про чепе спрашивал?

— Спрашивал...

— Что же ты сказал?

Виктор погасил сигарету, сорвал травинку, ответил:

— Я не говорил, показывал все, как было на полигоне. Старший лейтенант Шахов подавал команды, я работал на направляющем устройстве. Отец спросил: «Так всегда учили тебя?» Я ответил: «Нет, только накануне, накануне старший лейтенант показал мне такую последовательность». —Виктор поднял голову, ожидая, что скажет Малко. Но тот молчал. Лицо его то бледнело, то краснело, чуть-чуть тряслись руки. Потом он поднялся, швырнул в кусты загасшую сигарету.

— Закрутили туго, всю вину свалили на меня. Ну, ничего, я выдержу все удары. Не ожидал, что мой подчиненный Виктор Гросулов, которому я делал только добро, скажет неправду. Встаньте, когда с вами разговаривают! — закричал он срывающимся голосом. — Вы сказали отцу неправду. Вы всегда опаздывали в работе с механизмами, и накануне, и задолго до этого. Вот истинная причина аварии, а не то, как я учил вас. Почему вы не сказали об этом генералу? Боялись? Значит, вы трус!

Слово «трус» Виктор воспринял как пощечину. Задыхаясь от волнения, он еле выговорил:

— Товарищ старший лейтенант, что вы! Разрешите, я сейчас пойду к генералу и скажу: авария произошла только по моей вине, я всегда опаздывал. Разрешите?

Малко остывал. Он с минуту пристально вглядывался в лицо Виктора. «Неужели пойдет, неужели скажет?» Ему очень хотелось, чтобы Виктор пошел. Он снял фуражку, вытер платком лоб, вздохнул:

— А поверят?

Виктор пожал плечами.

— То-то, не поверят. Никуда ты не ходи, я сам пойду. — Он надел фуражку, приблизился к Виктору, словно хотел получше рассмотреть. Глаза его горели, и весь он показался Виктору расслабленным, больным. — Не поверят, — повторил Малко и, повернувшись, зашагал к штабу. Он удалялся косолапо, будто нес на плечах тяжелый груз, который давит его. Виктору стало жалко Малко. Он догнал его на окраине рощи, умоляюще произнес:

— Товарищ старший лейтенант, остановитесь.

Малко, не оглядываясь, бросил:

— Что?!

— Остановитесь...

— Поздно. Слышите, поздно!

— Я не понимаю вас, товарищ старший лейтенант.

— Поздно!

— Не понимаю...

— Не понимаешь?! Видишь на плечах офицерские погоны? Завтра, может, их снимут. Завтра старшего лейтенанта Малко будут судить, как подлеца и карьериста... Я иду сбросить груз, который жестоко давит мне плечи. О, как жмет. Я бы тебе обо всем рассказал, да не могу — стыдно. — Он закрыл глаза и шепотом сказал: — Идите в спортивный городок, я приказываю. Скажите сержанту, что я занят срочным делом и чтобы он вел взвод в казарму. Идите!

Он открыл глаза, когда Виктор был уже далеко. Было очень тихо, томительно и глухо. Потом издали донеслось:

— Взво-од, в две шеренги — становись!

— Становись! — повторил Малко и подумал: «Не в последний ли раз произношу это слово — становись?»

И побежал в штаб.

Издали Малко увидел черную «Волгу». Это была машина генерала. Он перешел на шаг, полагая, что теперь-то успеет застать командующего. Но тут, к своему ужасу, заметил, что машина вдруг попятилась назад, затем быстро помчалась к проходным воротам. Он решил сразу перед всеми — и Гросуловым, и Громовым, и Бородиным — признаться, выложить все, чтобы потом не объясняться с каждым в отдельности. Он чуть не закричал, чтобы остановить машину, и, конечно, крикнул бы: «Товарищ генерал, остановитесь». Но тут из-за угла клуба показался майор Савчук.

— И все-то вы торопитесь. — привычно заметил Петр Захарович. — Теперь-то куда спешить...

У Малко мелькнула догадка: «Обо мне шла речь, и все уже знают». Он медленно закурил, сказал:

— Да, теперь спешить некуда...

Савчук потрогал затылок, вздохнул:

— Неужели это так и случилось?.. Скажите, так?

— Да...

— Значит, руками своего подчиненного решили притормозить Узлова, чтобы как-то самому подняться над другими, в «маяки» пробиться?

— Да...

Подслеповатое лицо Савчука передернулось. Он переложил папку из одной руки в другую.

— А я верил вам... старается офицер, надо поддержать. — Савчук взял Малко за рукав повыше локтя и, глядя мимо, куда-то вдаль, медленно продолжал: — Понимаете, чем вы меня подкупили? Очень правильными словами. Вы не Узлов, тот ершистый, взовьется так взовьется, что в душе, то и выплеснет. Его слова иногда могли обидеть, взвинтить нервы. Ваши — упаси бог! Вы всегда говорили о большом, важном. Не слова, а музыка: общая копилка, не ради личной славы, боевая готовность — песня! Ах, черт побрал бы меня, уши развесил. Ах, как нехорошо! — Савчук заметил: глаза у Малко сильно повлажнели, вот-вот из них, голубых и всегда быстрых, теперь поблекших, покатятся слезы. Савчука даже передернуло: — Будьте мужчиной хоть сейчас. Это очень полезно — быть мужчиной...

IV

Аннета подписывала рисунки. На столе лежал серый пакет для отправки работ в московское издательство. В душе грустинка: вот и пришла пора расстаться с тем, чем жила многие дни, — волновалась, ругала себя за то, что согласилась иллюстрировать трудную тему. Теперь все тревоги позади: контрольки, которые она отослала в издательство, вернулись с положительной рецензией.

Она подписывала не спеша, как бы растягивая приятное грустное состояние. Ей хотелось, чтобы и Мишель вместе с ней пережил это чувство. Но муж в последнее время мало интересовался ее работой, больше того, он почему-то нервничал, когда она, ставя свою подпись, говорила:

— Жена старшего лейтенанта Аннета Малко. Хочешь, так и подпишусь?

— Нет, — коротко бросил он и сделал вид, что слишком увлечен книгой, которую держит перед собой раскрытой. Однако и книгу он не читал, лишь выхватывал отдельные слова и фразы: «Егорка, ты по-настоящему герой или трепач?.. Он дважды горел в самолете... Когда его спрашивали об ожогах на лице, скупо отвечал: «Пустяк, не у меня одного»... Открыл один глаз: широченная спина фрица... поднялся и...»

«Поднялся, поднялся», — про себя повторил Малко. Еще не верилось в то, что могут снизить в воинском звании, как объявил Громов. Он знал, что его проступок пока известен немногим, о нем еще не знает Узлов. И оттого, что не знает Узлов, казалось, есть какая-то надежда уменьшить тяжесть вины. «Надо пойти к Узлову, признаться до того, как сообщат ему, извиниться, — мысль эта полностью завладела Малко. — Да, да попросить извинения: Днма, вот так произошло... Пойми, пойми меня».

Занятый своими мыслями, он не заметил, как Аннета запечатала пакет, переоделась, чтобы отнести его на почту.

— Мишель, — сказала она, удивляясь тому, что он не собирается идти с ней. — Мишель, — взъерошила ему волосы, — что с тобой?.. Одевайся...

— Что такое? — спохватился Малко. — А-а, на почту...

Она стояла перед ним в том платье, в котором он впервые увидел ее в Доме актера. Он подумал о том, как хороша она в этом наряде.

— Богиня, — заставил он себя улыбнуться. Но улыбка получилась искусственной.

— У тебя неприятности? Мишель, от меня не надо скрывать...

Он опасался: узнает, может уехать в Москву, вообще оставить его. «Ходи по жизни своей дорогой, остальное приложится», — вспомнил он ее слова. «Дорога у нее прямая, и идет она по ней уверенно. Вот как получилось». Он не думал, что Аннета окажется такой: казавшаяся ветреность этой красивой двадцатитрехлетней женщины нравилась ему, и он полагал, что будет поводырем и властелином ее всю жизнь, а она, испытавшая однажды грубость и обман, станет безропотной, податливой и послушной. «Отошлет рисунки, потом вслед за ними и сама уедет... Нет, нет, она не должна знать, как-нибудь выкручусь».

— У меня все в порядке. — Он взял ее руку, прижал к своей щеке. — Будет и над нами небо в алмазах, Аннеточка. Ты веришь мне? — Он поднялся, посмотрел ей в глаза. — Веришь?

— Верю, Мишель... Только зачем нам алмазное небо, я этого не понимаю.

— Шутишь, — качнул он головой. Оделся, сказал: — Актрисой ты хотела быть?

— Да, конечно.

— Для чего, зачем?

— Думала, что это мое призвание.

— И только?

— Да.

— А слава, положение в обществе тебя не интересовали?

— О да, — засмеялась она и нахлобучила фуражку Малко на глаза. — Пойдем, небо в алмазах...

Возле почты она остановилась, сказала:

— Мишель, ты знаешь, как я представляю себе славу? Слава — это тигр, дикий, зубастый, разъяренный. Ну-ка попробуй его поймать, приручить, сделать своим другом! Нужно много терпения, выдержки, сметливости. И если человек побеждает в такой борьбе, он достоин славы. Все понятно? — подражая мужу, сказала Аннета и рассмеялась: — Рикимендую, Мишель, не считать славу воробышком: изловчился — и птенчик в сачке.

— Философ. — протянул Малко и вдруг заметил возле входа в городской сад лейтенанта Узлова в окружении сержанта Добрыйдень. Цыганка и Волошина. «Сейчас пойду и попрошу извинения». — решил он и сказал Аннете: — Отправляй почту, мне надо с лейтенантом Узловым поговорить. Жди меня возле кинотеатра.

— Сколько ждать? — спросила Аннета.

— Как получится, — ответил Малко и напрямик перебежал дорогу.

Они — Узлов и Малко — шли впереди, солдаты стайкой — вслед. Аллея вела в глубь сада, там. в конце, впритык к кирпичной ограде, находился стрелковый тир. Малко предложил свернуть в сторону, сказав, что у него есть одно дельце, о котором может рассказать только с глазу на глаз. Он полагал, что это заинтересует Узлова, но Дмитрий лишь махнул рукой:

— Потом, после налета поговорим. — Он засмеялся, предлагая: — Пойдем с нами, будем грабить тир.

— Как это «грабить»? — удивился Малко.

Узлов опять засмеялся.

— Разведка доложила, что сегодня в тире богатые трофеи за лучшую стрельбу. Понятно?

— Ну?

— Пойдем, пойдем, увидишь, как все это произойдет: вещи ваши — стали наши. Свадьба у меня скоро, хочу обарахлиться. — Узлов был весел, и Малко, поняв, что он шутит, сказал:

— Черт-те что!.. Удивляюсь твоему мальчишеству.

— Ладно, старик, чепе не будет.

Тир только открылся, и ракетчики оказались первыми его посетителями. Хозяин, пожилой, с брюшком мужчина, прихрамывая, ходил вдоль полки, выставлял призы, опасливо посматривая на знакомых клиентов. Цыганок, приподнявшись на носки, понимающе крякнул:

— Какие симпатичные трофеи, дядя Кузя, и женские туфельки есть!

Кузя исподлобья посмотрел на ефрейтора, улыбнулся:

— Не по твоему карману, солдат, — и, подойдя к маленькой мишени, ткнул толстым пальцем в черный кружок величиной с копейку: — Сюда все десять пуль... Не могешь положить, кацо.

— Я не кацо, батя, — с наигранной обидой бросил Цыганок. — Паша, будешь первым стрелять.

— Ах, какие быстрые. — Хозяин открыл чемоданчик, достал еду — яйцо, хлеб и соль. — Одну минутку, уважаемые снайперы. — Он ел, посматривая то на ракетчиков, то на полку с призами.

«Эх, хлопцы, призы выставляются не для того, чтобы брали их. Порядку нашего не знаете. Вот суну ружьишко с кривым дулом и... «деньги ваши — стали наши», — пытался Цыганок угадать мысли хозяина.

— Он жулик, — шепнул Костя на ухо Узлову. — По глазам вижу — жулик.

Узлов прищурил один глаз, целясь в хозяина.

— Не волнуйся, Цыганок. Дядя Кузя порядочный инструктор. Папаша, оптом сколько стоят призы?

— Что вы спросили? —-дрогнувшим голосом отозвался дядя Кузя, смахивая с черных усов яичные крошки.

— Рублей на триста потянут? — продолжал Узлов.

Инструктор сунул под полку чемоданчик, сказал:

— Призов хватит, были бы очки... Кто из вас первым, прошу. — Он положил на прилавок винтовку. Цыганок, осмотрев оружие, передал Волошину.

Но Узлов сказал:

— Михаил, начинай ты.

— Нет, в этой игре я пас, — отказался Малко. — Несерьезно как-то. — И отошел в сторонку. Закурив, начал наблюдать за Узловым. «Черт-те что! Придумает же, мальчишка...» Вспомнив об Аннете, он хотел было уйти, но желание поговорить с Узловым, тем более сейчас, когда Дмитрий в таком игрйвом настроении, удержало его.

Волошин спросил у инструктора:

— Петух — призовая мишень?

— Цыпленка-табака захотелось? — весело подмигнул дядя Кузя. — Пали, цветной карандашик получишь.

— Дешевка, — остановил Цыганок Волошина, — целься вон в ту штуковину, — показал Костя на полку. — Это что у вас, папаша, одеколон?

— Ты не агитируй, — обиделся инструктор. — Пусть солдат сам выбирает мишень.

Волошин прицелился. Петух вдруг сделался маленьким-маленьким. Он сорвался с места, побежал так быстро, что Волошин еле успел сделать упреждение, но все же промахнулся.

Инструктор повеселел. Ои погладил бритые щеки, сказал:

— Еще хотите?

Волошин зарядил винтовку.

— Костя, карандаш мой. — И выстрелил. «Цыпленок-табака» свалился на пол пути.

— Молодец! — похвалил инструктор. — Вот вам карандашик.

«Нет, не жулик», — подумал Цыганок об инструкторе и попросил выставить мишень с копеечным черным глазком. Цыганок, взглянув на Узлова, потом на сержанта, сказал:

— Папаша, клади на полку туфли. Они какого размера? — и, не дожидаясь ответа, выстрелил.

Инструктор надел очки, взглянул на мишень: пуля легла впритирку к первой. У инструктора округлились глаза. Когда же Цыганок заряжал последний раз, то заметил, что дядя Кузя теребит пуговицу на своей сорочке и что пуговица эта держится на одной ниточке... «Жадюга», — подумал Костя и послал последнюю пулю.

Инструктор принес мишень. Грустно сказал:

— Талант, — и снял с полки туфли. — Кто следующий?

— Я еще постреляю, — сказал Цыганок.

— Пожалуйста, — не сказал, а захлебнулся инструктор и долго не мог открыть коробочку с зарядами. — Пожалуйста.

Вслед за Цыганком стрелял сержант Добрыйдень. Он взял пять призов. Потом наступила очередь Узлова. Инструктор уже не мог говорить, он лишь что-то мычал, объясняясь жестами. Потный, молчаливый, он, прихрамывая, ходил от мишени к мишени, от полки с призами к прилавку, выдавливая из себя:

— Пожалуйста.

В тире уже было тесно. Желающие пострелять, глядя на Узлова, подтрунивали над инструктором:

— Дядя Кузя, кричи караул. Это грабеж!

Инструктор, на сорочке которого не осталось ни одной пуговицы,, тряс головой, кидался под полку, выпивал стакан морсу, шептал мокрыми губами:

— Пожалуйста.

Когда же оголились полки с призами, инструктор погладил волосатую грудь, устало прошептал:

— Тир закрыт, граждане, — и, не теряя достоинства инструктора стрелкового дела, которое он, видимо, все же любил, начал жать руки ракетчикам: — Молодцы, поздравляю... Очистили нас, метко стреляете.

И вдруг предложил оформить дипломы на получение разрядов по стрелковому спорту. Но Узлов отказался. Большую часть взятых призов он вернул дяде Кузе, и тот, удивленный поступком веселого офицера, объявил:

— Граждане, не расходитесь: тир продолжает боевую работу.

В аллее-тупичке никого не было. Они сели на скамейку. Узлов раскрыл коробку: в ней оказались не туфли, а дешевенькие босоножки на резиновой подошве. Некоторое время он смотрел на них молча, гадая, куда их деть. Катюше дарить стыдно. Ему стало смешно и оттого, что напугали «хозяина» тира, и оттого, что в коробке оказались босоножки-уродцы.

— Посмотри, Мишель, какая дрянь...

— Черт-те что, — посочувствовал Малко, все еше осуждая ребяческий поступок Узлова. Ему вообще было непонятно поведение Узлова: сняли с Доски отличников фотокарточку, лишили звания передовика, а он и в ус не дует, с солдатами ходит в городское увольнение, балагурит с подчиненными, как равный с равными.

— Видал, как мои ребята стреляют! Приятное с полезным сочетаем. Хорошо отдохнули, потренировались, — сказал Узлов. Он поставил коробку с босоножками на соседнюю скамейку: — Пусть другие носят. — Достал кошелек и начал считать деньги. Помахал купюрами: — Хватит на приличные туфли. Сейчас пойду и куплю. Ей надо тридцать шестой размер. — Его лицо то делалось серьезным, то вдруг озарялось внутренним смехом. — А все же, как женятся люди? — сказал он, снимая фуражку и шевеля пятерней густое волосы. — Понимаешь, Мишель, никто не знает. Спросил у замполита, а он мне: что я вам — поп! Может, ты знаешь? — опять открыл кошелек. — На шпильках купить или чешские на низком? Пожалуй, куплю на меху, зима не за горами. Катюша будет довольна... Ну что ты мне хотел сказать?

Малко плохо слушал Узлова. Он не сразу отозвался, лишь повернулся к нему лицом и некоторое время изучающе смотрел на Дмитрия, разминая сигарету пальцами. «Поймет ли? Какой-то разбросанный, несерьезный», — подумал Малко. Прямо начать разговор у него смелости не хватило. Он начал издалека.

— Черт-те что! — произнес он полюбившееся в последнее время выражение. Узлов насторожился. — Послушай, послушай, Дима, потрясающая история... Был у нас в Подольске один умница. Гроссумница! Потом выяснилось черт-те что! В глаза говорил одно, за глаза другое, чернил людей. У капитана Рыбина спрашивал: «Алеша, ты скажи, друг ты мне или нет?» Рыбин — душа человек, работяга, отвечал: «Разве о дружбе спрашивают! Ее чувствуют, понимают без слов, как любовь!» Черт-те что.

В друзья ломился, а потом бах Рыбину под ребро. Случилось так, что он, этот гроссумница, однажды остался за начальника. В это время приехал в часть инструктор политотдела факты собирать для доклада. «Рыбин? Ни рыба ни мясо. Полная инертность в общественной работе. Ни разу не выступал перед солдатами», — так и сказал инструктору а капитане Рыбине. А самому Рыбину другое: «Алеша, с партийным начальством провентилировал, буду тебя выдвигать в состав партбюро». Во как закрутил! Докладчик Рыбина по yxyl У Алешки пот по лбу потек. Глазами моргает и смотрит на гроссумницу: «Как же так, а?» Гроссумница шепчет Рыбину: «Ты сам не оправдывайся, я реабилитирую, самому тебе неудобно, народ не поймет». Гроссумница на собрании не выступил. Раскрутили катушку в обратном направлении, оказалось: все это он делал, чтобы самому выдвинуться. Что ты скажешь о таком человеке?

— Не верю, — отмахнулся Узлов. — чепуха, такого карьериста сразу бы раскусили.

— Да-а, был такой. Дима, был. Очень хорошо знаю этого человека. — Малко поднялся, закурил. Дмитрий, заметив, как трясутся у него руки, сказал:

— Артист ты, Мишель, здорово разыгрываешь...

— Разыгрываю?! — Малко оглянулся вокруг: поблизости по-прежнему никого не было. — Я тебе сейчас такое скажу. — Он вновь оглянулся, лицо его побледнело: — Это я дал тебе «подножку» там, на полигоне...

— Какую «подножку»? Не понимаю.

— Рядовой Гросулов мог бы вполне уложиться в норматив, но я ему подсказал иной порядок работы... Понял теперь?

— Как это так? Шутишь! — Узлов для чего-то сходил за коробкой с босоножками, потом опять положил их на прежнее место. — Артист! Не верю. — Дмитрия охватила тревога, холодок прокатился по всему телу. Он вскрикнул:

— Шутишь?!

— Нет...

— Скажи, что шутишь! — закричал еще громче. — Скажи, иначе мы будем драться! Сейчас, немедленно. — И, видя, что Малко сник, съежился, будто и впрямь приготовился принять удары, поверил. — И зачем ты мне это сказал? Зачем? Лучше было бы, если бы ты носил свою подлость при себе, до конца...

— Многие уже знают. — признался Малко.

— А если бы не знали, мог бы ты признаться? — Узлов приблизился вплотную. Малко отступил. — Вижу, не смог бы! Трус!..

— Днма!

— Молчи, трус...

— Дима, я не трус...

Узлов засучил рукава.

— Ах, ты не трус, защищайся! — Он весь напружинился, приготовился к бою, но лишь заскрипел зубами: — Эх ты, пакостник! — И, резко повернувшись, зашагал к выходу.

«Может, разыграл меня?» — вдруг усомнился Узлов. Он начал ругать себя за горячность, за то, что назвал Малко трусом. Оглянулся: Михаил стоял на месте. «Ну, конечно, разыграл». И оттого, что пришел к такому выводу, почувствовал, как отхлынул прилив гнева.

Он повернулся к старшему лейтенанту, сказал:

— Мишель, брось ты чудить. Не дразни меня. Характер у меня неровный, сам знаешь: с пол-оборота завожусь. Извини...

Малко приподнял голову: глаза его были подернуты дымкой.

— Извини, — повторил Узлов.

— Это правда, Дмитрий.

— Хватит, ну хватит шутить.

— Интересный ты человек, Дмитрий! Смотришь на жизнь, как на икону. Завидую! Для тебя все люди хорошие, святые...

Узлов рассмеялся:

— Что ты говоришь, Мишель!.. Я рос без родителей, всяких людей видел: и хороших, и плохих, и добрых, и злых. И сам я не такой, каким меня рисуешь... Правда, армия меня здорово обтесала, теперь я гладенький, умненький. На жизнь смотрю, как на жизнь, а не как на игру... Не люблю, когда люди играют, спектакль разыгрывают... Перевоплощение — отличная игрушка на сцене, в театре, кино, но не в жизни... Понял? Давай в открытую говорить: что ты мне хотел сказать?

— Я уже сказал, Дмитрий...

— Нет, без игры скажи.

— Ты не веришь? Только ты один можешь смягчить мою вину... Представляешь, как закрутится все это? Партбюро, партийное собрание, совещание офицерского состава... Важно, как ты отнесешься ко мне. Моя судьба в твоих руках.

Узлов вздрогнул: «Кажется, игры нет, он говорит правду». Леденящим голосом он спросил:

— А капитан Рыбин как отнесся? Неужели о себе рассказывал? Скажи, о себе? — и, поняв. что это так и есть, крикнул: — Вон ты какой!

— Не простишь? — сказал Малко.

Узлова будто током ударило.

— Разве это изменит суть дела? Я могу простить, но это ничего не изменит, не изменит, — повторил Узлов и, заметив в конце аллеи своих солдат, окликнул:

— Ребята! Я сейчас! — Он хотел что-то сказать Малко, но лишь махнул рукой и побежал.

V

«На этот раз не обойдет, заглянет и к нам черная тварь». — вслушиваясь в сильные порывы ветра, рассуждал Водолазов. Признаки песчаной бури наметились еще вчера. И хотя она теперь была не так страшна (хлеба поднялись на метр, и из трубочек выглядывали колосья), Михаил Сергеевич опасался града: пролетит черная пыль, а вслед, как раньше бывало, бог весть откуда, придут взлохмаченные облака с белым отливом, полыхнет жирная молния, ударят раскаты грома и начнется сечь, иногда с голубиное яйцо градины падают...

Сон был тревожный: едва смежив веки, тотчас просыпался. Потом, где-то за полночь, поднялся с постели, накинув армейскую плащ-накидку, вышел на крыльцо.

Ветер как будто слабел, но был еще крепок. Тонкий серпик луны никак не мог зацепиться за верхушку высокого дерева: лохматая голова кружилась в лихой пляске, и серпик то и дело соскальзывал с веток, вспархивал и вновь опускался, но не падал, а, казалось, болтался, будто привязанный невидимой веревкой к чему-то там, в темном и мглистом бездонье.

В соседнем дворе горласто пропел петух. Серпик луны, скользнув вниз, скрылся в набежавшем облаке. Потянуло сыростью, и Водолазов облегченно вздохнул: кажется, пройдет стороной.

Кто-то стучал в ворота. Михаил Сергеевич отозвался:

— Не заперты, входите.

На крыльцо поднялся Савушка. Он подошел косолапой походкой, молча сел напротив Водолазова, спросил:

— Не спится?

Савушка поискал что-то в карманах. В руках его Водолазов увидел конверт.

— Мне, что ли? — спросил он и сбросил с плеч плащ-накидку.

— Дед Горбыль захворал, умирает в городской больнице, — наконец заговорил Савушка. — Сто двадцать пять лет прожил Горбылев... Неужели Дроздов его поднимет?

— Тебя-то хворого поднял...

— Я молодой, мне двадцать один год... Меня еще в армию возьмут. Я бы в танкисты пошел. Возьмут, товарищ полковник?

Было уже светло. Водолазов стоял перед Савушкой в нижнем белье. «Полковник», — скривил рот в горькой усмешке. Он быстро оделся, умылся во дворе под краном. Вешая плащ на гвоздик, вбитый на крыльце в почерневший стояк, сказал:

— А что с Горбылевым?

— Шастал по лесу, говорят, отравился какими-то ягодами. Ломает его, как в молотилке. Стонет: «Вот и смерть моя пришла... Сколько было дарено жизнью, столько и отгрохал». Дроздов ему капли, а он требует стакан зверобойки. Посинел весь... А доктору хочется спасти. И чего он, Владимир Иванович, возится с этими стариками? Говорят, доктор каждый год во время своего отпуска в горы поднимается, ищет там стариков и в Москву сообщает, кто сколько лет живет из них... Только пусть он не ходит в горы...

— Это почему же?

— Разобьется... Без проводника разобьется...

— Он науку разрабатывает о долгожительстве людей на земле...

— Все равно пусть не ходит в горы... Разобьется.

По крыше слабо пробарабанил дождик. Водолазов насторожился, сбежал с крыльца. Тощее облачко, подгоняемое ветром, уходило к лесу. Михаил Сергеевич смотрел на него просящим взглядом: остановись, полей наши земли.

Савушка, поняв его мысли, помахал конвертом:

— Михаил Сергеевич, от папани, для вас...

Дмитрич писал:

«Здравствуй-живешь, товарищ председатель колхоза! Пишет вам из заключения Дмитрич, знакомый ваш шабашник, кулак и вор колхозных гусей. Припоминаете? Жизня моя тут идет чисто, в кандалах не хожу, валим лес, плоты гоняем по реке, доски даем государству. Вначале мысля тревожила: заключенный, арестант! Потом рубли пошли — аж чудно: в тюряге платят деньги. Даже тоска по Дарьюшке притупилась — высылаю ей переводы, этим и сшибаю с себя тоску по ней. Однако же хочется вытребовать ее сюда, но начальники не позволяют, говорят: это отбывка, а не Ялта-курорт...

Такова моя жизня, товарищ председатель.

Теперь о деле. Получил от Савушки письмо. Оказывается, все у вас по-прежнему, как и было: Дарьюшка на колхозной ферме, военные палят по-прежнему по мишеням, изничтожают государственную фанеру и доски, вы гоняете «газика» по степи, командуете бригадами. Признаюсь, не думал, не гадал, чтобы вы могли задержаться в нашем колхозе. Меня это аж заинтересовало: пенсия свыше ста рублей в один месяц, а он, этот отставной погониик, тянет груз председателя колхоза! Знать, руки у вас работящие, знать, душа у вас крестьянская, знать, с вами можно иметь дело. И Савушку приучили управлять автомобилем.

Вы просили через Савушку, чтобы я открыл вам секрет Лохматого кургана... Вот оно что! И как это пришло вам в голову. Подумать только, какие мысли могут посетить человека!

Могу коротко, могу длинно написать об этом вопросе. Длинно будет так... Был я мальчишкой, ходил еще без штанов, приютил меня Савва Дикой, бездетный кулак, потому что отец и мать мои умерли с голодухи. Дикой относился ко мне как к родному сыну, даже одевал меня по-барски. Но и мытарил тоже по-господски: я был крепким и сильным, на мои плечи взвалили самые тяжелые работы. Наши поля граничили с полями такого же богатея, как и Савва Дикой, с Басько Кубышкой. На меже был громадный родник, вода из него била. Задумал Савва приспособить этот родник для полива своих земель. Басько Кубышка встал на дыбы, и началась тяжба долгая, на разор. Басько Кубышка не жалел денег. И уже дело клонилось в сторону Кубышки: он позабористей был Дикого.

И вдруг в одну ночь совершилось чудо — на месте родника вырос курган. Спустя недели три или более Савва позвал меня и сказал:

— Я уезжаю в Петроград. Земли свои бросаю.

И уехал. Потом года через два пронесся слух: Савва Дикой скупает земли. Первым за бесценок продал Басько Кубышка. Без воды земли совсем запаршивели, многие участки превратились в пустошь, или, как теперь говорят, в целину... Но тут пронеслась еще одна новость: Савва Дикой по пути в Сибирь перепился в московском кабаке и сиганул из окна четвертого этажа, разбился насмерть...

Курган остался. С годами он оброс растениями, поэтому и зовут его Лохматым курганом...

Это длинно, товарищ председатель. Коротко будет так. Под курганом таится вода. Заложите пудов десять аммоналки и рваните... Мы тут тоже иногда применяем аммоналку, скалы летят в воздух, силища в ней огромная!..»

Письмо заканчивалось тем, чем и начиналось:

«Повторяю: в кандалах я тут не хожу, скоро возвращусь».

Но это уже не интересовало Водолазова, он еще раз перечитал о Лохматом кургане и наконец воскликнул:

— Савелий, поехали!

— Куда, товарищ полковник?

— Скорей, скорей. — Водолазов сбежал по лестнице и, поторапливая Савушку, сел в «газик». — Твой отчим сообщил в письме, где находится клад, — сказал он, когда они выехали на дорогу.

Савушка засмеялся.

— Ты чего, не веришь?

— Не такой папаня, чтобы другим клады раскрывать.

— А вот пишет, клад находится под курганом.

— Лохматым?

— Да, под Лохматым.

— Брехня. Ежели бы он там лежал, папаня давно бы отрыл. Я знаю папаню, за рубль ежа проглотит...

Машину оставили у дороги. Теперь Водолазов по-другому смотрел на курган. Оказывается, Лохматый находился в небольшой низине, как бы в громадной плоской тарелке. Михаил Сергеевич заметил и другое — зеленую полосу, идущую от кургана на север и юг. С маковки это хорошо виделось. Он опустился на колени, прижался ухом к горячей земле, затаив дыхание, прислушался. Ему послышался какой-то шепот. И хотя этот шум не был похож на всплеск воды, он поднял голову и, глядя на Савушку, сказал:

— Тут. — И снова припал к земле. Опять вроде бы шепот. Поднялся и долго смотрел на поля. Ветер волнил рожь, пшеницу, пожелтевшую траву, а ему казалось, что это вода бежит по полям: и там и тут — кругом, утоляя жажду иссушенных земель.

— Что же тут зарыто? — спросил Савушка, когда Водолазов наконец поднялся и начал закуривать.

— Вода... Много воды. Она для нас дороже золота. Взрывчатки бы достать и рвануть...

— У военных попросите.

— Не дадут...

— Дадут... Вам дадут, товарищ полковник...

Водолазов подумал: «А что? Попрошу. Поеду к Петру Михайловичу. Он теперь большой начальник». И с улыбкой Савушке:

— Говоришь, военные помогут?

— А как же! Они тоже хлеб едят.

— Тогда поехали. Но сначала к старому Горбылеву, он, наверное, знает про этот клад.

В больницу попали в полдень. В коридоре их встретил Дроздов. Владимир Иванович сидел за столиком, что-то записывал в большую конторскую книгу. Он сразу узнал Водолазова. Его лохматые брови поплыли на лоб, и он протянул руку:

— Михаил Сергеевич! Давненько я вас не видел...

— Три года, Владимир Иванович, всего три года, — подсказал Водолазов и, заметив на враче куртку с застежкой-«молнией» и множеством карманов, воскликнул: — В запасе или опять в горы собрались?

— Угадали. Нашелся интересный старик, участник турецко-болгарской войны, на Шипке сражался... А как ваше сердечко, валидол принимаете?

— Времени не хватает...

— Ходите?

— Хожу и езжу...

— За рулем? Это полезно, но ходить лучше, в день часа три, очень укрепляет мышцу сердца...

— Помню, помню, в моем кабинете давали совет: «Товарищ полковник, не щадите сердце, иначе оно обленится, одряхлеет». Полагали, что в запасе я буду лежать на диване. Какой там диван! Сразу же всучили портфель председателя колхоза. Теперь я — белка в колесе. Хозяйство не меньше, чем гвардейский артиллерийский полк. — Вспомнив, что он об этом уже как-то рассказывал Дроздову, Водолазов показал на дверь: — Что со стариком?

Глаза Дроздова потускнели, ушли под тенистый навес тяжелых бовей. Горбылев умирал... своей смертью. Он обманул Дроздова: сказал, что отравился дикой ягодой. Анализы разоблачили старика. С этим фактом Дроздов столкнулся впервые: собранная им картотека о долгожителях, та самая картотека, которую он отправил московскому институту, утверждает обратное: все долгожители (а их в его картотеке числится свыше двух тысяч!) умерли от различных болезней.

— Мне надо поговорить с ним, — сказал Водолазов. — Разрешите.

— Сестра! — позвал Дроздов. — Принесите два халата.

Горбылев лежал в отдельной палате. Голова его возвышалась на трех подушках, и он как бы полусидел.

— Еще одного... привели... профессор? — с хрипотцой прошептал старик, поведя стеклянными глазами в сторону Водолазова. — Зачем?.. Ягода там растворилась, в кровь пошла... носом выкачайте кровь... посмотрите. — Тонкие, будто опаленные жаром губы чуть дрогнули в уголках. Усмешка напугала Водолазова, ему стало как-то не по себе, и он, чтобы освободиться от этого чувства, поспешил:

— Никодим Афанасьевич, я не профессор, а председатель колхоза.

— Околицын, Матвей Сидорович?.. Чго-то не узнаю. Подойди поближе... A-а, не Околицын... Чего надо, спрашивай. — Горбылев с трудом вытащил из-под одеяла руку, погладил бороду. — Спрашивай.

Дроздов, заложив руки за спину, смотрел в окно. Водолазову это не понравилось: будто больной не интересует его. Ему стало жалко старика. Наклоняясь к Горбылеву, он сказал:

— Куриного бульончику хотите?

— Стопку зверобойки... одну стопку, чтоб чуть-чуть зашумело. Доктор говорит: нельзя... Он еще надеется. А я говорю: шабаш, кончилась .моя дорога...

— Что болит? — спросил Водолазов.

— Привезли в больницу... Вон она какая, больница-то, первый раз попал... И действительно, больно тут, колют живого, шлангом в рот тычут. Противно. Машинкой брюхо просвечивают... По-научному в гроб кладут. — Опять его губы вздернулись. — Больница... Устал, силушка уходит... Боль-ни-ца... — Глаза его закрылись, и Водолазову показалось, что старик сейчас умрет и он не успеет спросить о Лохматом кургане. Водолазов заторопился:

— Никодим Афанасьевич... Слышите ли вы меня?

— Сказывай... сказывай...

— В поле, там, за городом, есть курган... Лохматый курган. Говорят, под ним река течет. Припомните, может, слышали?

— Река... Под землей текут реки. Про это читал в книгах... Доктор, ты чего молчишь? Поднимешь меня али нет? Философия... Отчего же я умираю, а?

— Переутомились, подлечим, встанете, — сказал Дроздов, подойдя к Горбылеву. Он проверил у больного пульс и отошел в сторону. Горбылев открыл глаза, погрозил пальцем:

— Не обманывай. — И, потрогав бороду, продолжал: — Есть начало, и есть конец. Так на земле и будет. Подлечим... Несправедливо... Смерть у ног... Я ее не страшусь, не я первый, не я последний. — Он вздохнул глубоко, как только мог. — Умирать неохота. Владимир Иванович, отпугни ее, отпугни... Я же царь и бог всего земного. — шептал Горбылев, задыхаясь. — Вселенная покоряется человеку... Вселенная!.. А она кто, та смерть?.. Холодная невидимка... невидимка... Вот и подош...

— Он умер! — воскликнул Водолазов.

— Да, умер, — сказал Дроздов.

Они вышли из палаты. Водолазов поспешил в машину, чтобы продолжать свое дело. Дроздов надел походную куртку.

VI

Стук Наташиных каблуков оборвался, в комнате стало очень тихо, до того тихо, что Галина Петровна услышала удары своего сердца: «тук-тук-к, тук-к-тукк». Она поднялась, подошла к Алешиной кроватке, долго вглядывалась в фотографию внука. Она нашла, что внук больше похож на Громова, и это неожиданное открытие подействовало на нее успокаивающе. Но только на одну минуту. Галина Петровна взяла чемодан, чтобы уложить свои вещи, и вновь почувствовала удары сердца. Открыв чемодан, она присела на край Алешиной кроватки. Теперь думала только о Громове. «Наташа его не любит, нет, нет... Если бы он знал». Захотелось немедленно, сегодня же сказать об этом зятю. Укладывая вещи, она повторяла: «Скажу, скажу, пусть знает, пусть знает». За двухнедельную жизнь в Нагорном Сергей ей очень понравился, и вовсе не тем, что был к ней внимателен и приветлив, а тем, что чем-то напоминал ее молодость, ее работу в городском Совете, когда она только осваивала новую для нее должность заместителя председателя городского Совета. Она не знала, когда начинается и когда кончается день, не знала, что такое усталость и что такое личная жизнь. У нее было много обязанностей, она делала доклады, обследовала условия жизни рабочих, принимала многочисленных посетителей, разбирала жалобы и была очень довольна, когда ей говорили: «Спасибо, Галина Петровна... Если бы не вы...» При этом она краснела и застенчиво отвечала: «Извините, это не я, таковы наши советские законы». А придя домой, падала на диван, чувствовала себя самой счастливой на свете: она, простая прядильщица, стоит у власти. Счастливой просыпалась, счастливой бежала на службу.

Именно так живет и Сергей Громов. А вот Наташа этого не понимает или не желает понимать. Мирить их, чем-то помочь, чтобы они не разлетелись в разные стороны, Галина Петровна не собиралась, она понимала: в ее положении это не под силу. Надо уехать быстрее, чтобы не быть свидетельницей Наташиных вздохов и недовольств мужем. К тому же Галина Петровна сегодня окончательно убедилась: она не авторитет для дочери, прошлые ошибки та не может забыть...

Ей стало плохо. Она похолодевшей рукой откупорила пузырек с кордиамином, накапала в рюмку. Лекарство немного успокоило. Когда уложила вещи, пришел Громов. Сергей сразу заметил чемодан, спросил:

— Куда это вы собрались?

— Домой, Сергей Петрович...

— Почему? Говорили, надолго приехали. Это не по-военному, Галина Петровна: у нас слово — закон.

Она усмехнулась:

— Гость хорош, когда он на следующий день уезжает.

Громов снял галстук, прошел на кухню. Умываясь под краном, крикнул:

— Какой же вы гость, мамаша!.. Это вы зря...

Он долго вытирался полотенцем. Она стояла в дверях и смотрела на него так, будто впервые видела: белозубая улыбка, льняного цвета волосы, закрывшие один глаз, смуглое, очень крепкое тело, обнаженное до пояса, вызвали в ней чувство материнского восхищения. Он заметил это, поиграл мускулатурой, по-мальчишески постучал по груди:

— Звенит, как колокол! — И, надев сорочку, спросил: — Наташа не звонила?

Она не ответила, засуетилась у стола, предлагая поужинать. Но Громов сказал:

— Подождем Наталью. — И прошел к пианино. Сел, очень тихо сыграл Брамса. Потом, вскинув взгляд на Галину Петровну, подмигнул: — Мать, хочешь нашу? — Ударил по клавишам, запел:

На поля за ворота

Родного села

В золотистой косынке

Наташа пошла.

Поднялась перед нею

Высокая рожь:

— А куда ты, Наталья,

Куда ты идешь? —

Говорила Наташа:

— Иду на поля.

Может, встретится снова

Мне радость моя:

Может, слово такое

Мне скажет она

И поймет, отчего я

Сегодня грустна.

Повстречалась ей радость

На том на лужке —

В пиджаке нараспашку,

Часы на руке.

Повстречалась ей радость,

Как будто ждала:

— Не ко мне ли, Наташа,

Ты в гости пришла?

Громов слегка повернулся, чтобы взглянуть на тещу, и увидел Водолазова. Когда тот вошел, Сергей не слышал. Он обрадовался гостю:

— A-а, товарищ председатель, дядя Миша! Проходите, проходите. Садись, рассказывай, что новенького в твоем хозяйстве.

— Новенького? Есть и новое. Клад обнаружил. А почему моя сестра такая грустная? — показал он на Галину Петровну, присевшую напротив с сумочкой в руках. — Никак, в дорогу собралась?.. И то верно... в гостях хорошо, но дома лучше. — И вдруг предложил: — Переселяйся ко мне, бросай свой Баку и живи у меня. Три комнаты для одного жирновато, да и скучно...

— Женись, — сказал Громов. — Пятьдесят три года, еще не поздно.

— Юноша! Так называет меня доктор Владимир Иванович Дроздов. Удивительный человек! Видел его утром, опять собрался в горы, к своим долгожителям... Сегодня один из его подопечных умер. Сто двадцать пять лет прожил старик Горбылев. Не знали такого?

— Слышал от Дроздова, — ответил Громов и вспомнил о том, что когда он принял от Водолазова артиллерийский полк, то Дроздов покоя ему не давал своими рассказами о долгожителях. — Он всех знает, кто прожил свыше ста лет, и библейских и настоящих, по фамилии знает. Карась Егор Петрович, говорит, кто таков? Повар генерала Ермолова. А сколько он лет прожил? Говорит, сто пятьдесят семь годиков! И начнет, бывало, перечислять: Назитов из Грозненской области умер ста восьмидесяти лет, Иахамед Афзал из Пакистана двести лет прожил. Солдат моих замучил, все расспрашивал, сколько прожили их дедушки, бабушки и прадедушки. Но однажды Цыганок крепко его разыграл: выдумал бабушку, которая якобы в возрасте ста двадцати лет догоняла самую резвую телку, — засмеялся Громов. — Так что Дроздов прав: ты, дядя Миша, еще юноша, женись...

— Женили на колхозе, с меня хватит. Я однолюб, Серега...

— Привык, не скучаешь по армии?

— Шофер меня мучает: «Товарищ полковник, товарищ полковник» — иначе не называет... Креплюсь, постепенно врастаю в «гражданку». — Водолазов вновь посмотрел на Галину Петровну: — Серьезно говорю, весь дом в твоем распоряжении.

— Я люблю свой город, вся жизнь моя прошла там. Спасибо за приглашение, Миша, но я поеду в Баку. — Она поднялась и, словно неся тяжесть, пошла в кухню.

— Стареет, — покачал головой Водолазов. — Н-нда, значит, стареет... Ты знаешь, зачем я к тебе пришел?.. Мне нужна тонна взрывчатки. Можешь достать?

— Для чего?

— Можешь или нет?

— Не могу. Взорвать, что ли, кого собираешься?

— А если в округ постучаться, к Петру Михайловичу Гросулову?

— Не даст....

— Как так не даст! Не для рыбалки же! Я его политикой прошибу: армия и народ едины. Говорят, он теперь помягче стал, уже не говорит: командир — это винтовка, а остальное амуниция, антабки и ремни... Дай-ка мне его адресок, домашний, не служебный.

— Пожалуйста, запиши... А все же, для чего взрывчатка?

— Засуху хочу взорвать к чертовой матери.

— Каким образом?

— Увидишь и услышишь. Вода пойдет на поля, много у нас будет воды. Много! За адрес спасибо, бывай здоров. — Он подал руку и уже в дверях спросил: — А что, Наталья на работе? — И, не дожидаясь ответа, толкнул дверь.

— Наталья, — прошептал Громов. — Мать, иди сюда, я допою песню.

Отвечала на это

Наташа ему:

— Я подобных насмешек

Никак не пойму.

Я хотела проверить,

Созрела ли рожь.

Отчего ж ты смеешься,

Пройти не даешь? —

Улыбается парень:

— Как видишь — судьба,

Я ведь тоже собрался

Проверить хлеба.

Я один собирался, -

А вышло при том —

Проверять нам придется

С тобою вдвоем.

Галина Петровна, слушая Громова, все больше убеждалась, что не знала его: тот Громов, который ухаживал за Наташей, потом женился, а затем увез дочь, совершенно не похож на этого человека, доброго и сурового, умеющего скрывать свою грусть и тревогу.

«Он любит Наташу, любит». Губы ее дрожали, и она расплакалась бы, но открылась дверь, и на пороге появилась Наташа с фонариком в руке.

Громов еще играл, его голова все ниже и ниже склонялась к клавишам, и Галине Петровне казалось: сейчас он упадет на клавиатуру и вместо музыки она услышит рыдания. Но произошло совершенно другое: он захохотал.

— Ха-ха-ха... Значит, говорите, гость хорош, когда он уезжает на следующий день? — Видимо, он не слышал, как вошла Наташа, потому что, смеясь, продолжал тихонько музицировать. Этот смех удивил и даже обидел Галину Петровну.

«Ах, живите, как знаете, я вам не судья». — подумала она, взглянув на Наташу, которая, бросив фонарик на диван, прошла в кухню.

— Вы это сами решили или кто посоветовал? — Громов повернулся к Галине Петровне, ожидая ответа.

— Что решила?

— Домой ехать...

Галина Петровна взяла фонарик и, рассматривая его, как диковинку, сказала:

— Сергей Петрович, отпустите со мной Алешеньку, хотя бы до осени. Ему у меня будет хорошо, устроимся в Мардакьянах, от моря два шага. Окрепнет. Отпустите...

— Что вы! Я и вас не хочу отпускать!

— На меня у вас прав нет...

— Это верно, прав нет. Но зачем же так быстро уезжать? Или не нравится у нас?

— Отпустите Алешеньку...

— Да, видать, серьезно решили, — тихо произнес Громов и, заметив через открытую дверь в кухне Наташу, сказал: — Она пришла? Наталья, ты слышала, о чем говорит мать?

— Слышала. — Наташа вышла из кухни, села на диван, скрестила руки на груди.

— Ну и как ты думаешь?

— Пусть едет.

— И Алешу берет?

— И Алешу берет...

Громов поднялся, опустил крышку пианино. В голосе Наташи он уловил нотки безразличия.

— Товарищи женщины, я вас не пойму, может быть, вы тут, без меня, — он хотел сказать «поссорились», но лишь показал руками, — столкнулись на встречных курсах? Тогда подавайте заявление в Организацию Объединенных Наций, мы вас рассудим. Арбитром позовем дядю Мишу. Согласны?.. Нет, Наталья, почему вдруг, уезжает мать? Если это секрет, пожалуйста, я молчу. — Но молчать ему не хотелось.

После ужина, который прошел без обычного оживления, он предложил Наташе совершить перед сном прогулку. Она ничего не ответила, но, накинув на плечи платок, первой вышла на крыльцо.

Галина Петровна, задержав Громова, сказала:

— Сергей Петрович, скажите мне: вы по-прежнему любите Наташу, как тогда, в том гарнизоне, когда носили ее на руках? Помните? В письмах вы мне об этом писали...

— Да. Галина Петровна, носил, носил... Неужели опять вы ее... отнимаете? Неужели, Галина Петровна?! — Он хотел пошутить, но получилось серьезно.

Гурова трясущимися руками схватила его за плечи. Из глаз ее брызнули слезы:

— Прости за то... Но сейчас не я, не я, сынок...

— А кто? Кто? — опять пытался шутить он.

Галина Петровна отрицательно замотала головой, руки ее соскользнули с его плеч, и она опустилась на диван:

— Иди поговори с ней...

Наташа ожидала у ворот. Он понял, что она нe слышала его разговора с тещей, и спросил:

— Мать серьезно решила уехать?

— Да.

— Вы поссорились?

— Нет.

— Почему же она расстроена? Ты когда домой пришла? Только что?

— Нет, вовремя... Но тебя не было дома...

— И ты решила пойти. — Он хотел сказать «к нему», но сдержался, подумал: «Черт знает что. Степан-то тут при чем? Он любит Елену. Неужели она этого не поймет?» Ему стало обидно и за себя, и за нее. За себя потому, что он не в силах был сказать ей: «Любить и быть нелюбимой — величайшая слабость», и потому еще, что на это ответил сам же за нее: «А где тот бог, который бы мог подсказать, как одолеть эту слабость? Не я первая, не я последняя». За нее обидно потому, что у нее не хватает смелости честно и прямо признаться в этом ему.

Она сказала:

— Что слышно о твоем переводе? Ты еще не дал согласия?

— Нет. Но я и там могу задерживаться на службе. Ведь тебя это беспокоит?

— Нет, нет, — заторопилась она. — Мне очень и очень хочется уехать отсюда.

— Почему? Разве работа не устраивает тебя? — Ои подводил ее к цели.

Она понимала, что Сергей догадывается, почему она настаивает на переезде, и все же не хотела открыться, надеясь, что вдали от Бородина забудет о нем, поборет свою слабость.

— И там найдется работа. Нынче всюду стройки. А я люблю свою профессию, эти котлованы, краны, блоки, запах цемента и красок.

— Отпустят ли с работы?

— Отпустят. Я жена офицера. Твоя жена, подполковник Громов. — Она взяла его под руку, но шла, не касаясь его плеча.

Он подумал: «Идем рядом, но на расстоянии, без близости душевной».

Она остановилась, говоря:

— Там будет лучше...

— Не знаю.

— А я знаю: лучше!

— Серьезно?

— Я так думаю... Пойдем, что-то мне зябко.

Он обнял ее, прижал к себе.

— Какая ты маленькая, Наташа! Совсем ребенок. — Взял ее на руки и понес, целуя в холодные щеки.

Вдруг крикнул:

— Он так носит другую! — и опустил на землю.

— Ты о ком это? — испугалась Наташа.

Он закуривал долго, никак не мог зажечь спичку. А когда вспыхнул огонек. Наташа увидела его лицо, даже разглядела мелкие капельки пота на нем, и еще больше испугалась.

— Сережа! Мне страшно, Сережа!

Он швырнул в сторону спичку, и сразу стало темно, как в мешке. Дрожал огонек от папиросы, потом огонек пополз вниз. Мрак поредел, она увидела его согнутую фигуру. Подошла, молча взяла под руку.

— Пойдем!

— Ну, пойдем...

Галина Петровна уже спала. Громов закрыл дверь в ее комнату, сел за пианино, начал тихонько играть. Наташа легла в постель. Слушая мужа, она вдруг увидела перед собой дрожащий огонек папиросы. Закрыла ладонями глаза, но огонек не исчез, а по-прежнему виделся ей, маленький огонек от папиросы. А Сергей все играл. Она не знала, что он исполняет, но музыка терзала ее сердце.

Утром у Наташи поднялась температура. Громов один провожал Галину Петровну на вокзал. Уже в вагоне теща сказала:

— Наташа права, вам надо уехать отсюда.

— От своей тени не убежишь, — возразил Громов.

— Тень, сынок, не всегда бывает. Это ты знай. Когда очень светло, тогда тени не бывает...

VII

Из книжного магазина Бородин направился в хозяйственный. У входа в одноэтажное здание с широкой витриной он остановился, осматривая выставленные товары. Среди пузатых чайников и огромных кастрюль, шумовок и противней Бородин увидел крохотную кастрюльку, как раз ту, которую велела купить Елена для Андрюшки, чтобы готовить «мужчинке» манную кашу. Посудинка понравилась Степану, и он, подойдя к продавцу, толстому, в синем халате, и положив на прилавок связку книг, попросил:

— Пожалуйста, выпишите мне вот ту кастрюлечку.

Великан мило улыбнулся и совершенно неожиданно для Бородина детским голоском ответил:

— Опоздали, товарищ подполковник.

— Как?

— Так, продано. — Потрогав книги, продавец произнес: — Бальзак! Все говорят, что я похож на Бальзака. — Он чуть опустил голову, мол, присмотрись, и, подмигнув, пошел к витрине. Принес кастрюльку, запаковал ее в коробочку, на которой было написано «Вентилятор», положил под прилавок, сказал: — Зять купил...

Бородин направился к выходу.

— Подождите! —остановил его продавец. — Кто у вас, товарищ подполковник, родился?.. Сын... Хорошо. Люблю мальчишек... У меня внучка. Платите в кассу сорок три копейки — и кастрюлечка ваша. Платите, платите, — поторопил он.

— Вам повезло, Степан Павлович. — услышал Бородин за спиной знакомый голос, когда вышел из магазина. Это была Наташа. Она поравнялась с ним. — Я слышала ваш разговор с продавцом. Смешной дядечка. — И, пройдя немного молча, спросила: — На кого похож Андрюша?

— На меня. Зашла бы и посмотрела. Парень — богатырь! Страшно любит манную кашу. Заходи, Наталья Сергеевна. — Бородин хотел свернуть с тротуара, чтобы перейти улицу, но Наташа взглянула с досадой:

— Как же я зайду, когда ты сторонишься меня?

— Откуда ты взяла? Чего мне сторониться!

— Допустим. — Она так на него посмотрела, что он понял: она не случайно оказалась в магазине, не случайно пошла вслед за ним.

— Будем здесь стоять или пройдем в сад? — спросила Наташа и взяла у него коробочку. — Что ж, помолчим? — И, не дожидаясь ответа, повернулась, тихонько пошла в парк.

Он догнал ее, когда она свернула в боковую аллею.

— Ты боишься меня, Степан?

— Нет.

— А если Сергей увидит нас вдвоем?

— Он мой друг. Он верит мне.

— Я тебя не узнаю. Когда-то ты был другим...

— Каким?

— Ходил ко мне. Смотрел ласково в мои глаза. Это было?

— Припоминаю...

— И только? — Она повернулась к нему. — И только? «Припоминаю...» Эх ты, железный комиссар.

Он улыбнулся. Она вздрогнула: таким она часто видит его во сне.

— Почему ты такой?

— Какой? — Бородин закурил. — Говори, какой!

Она хотела сказать — «самый совершенный человек, которого может любить женщина», но сдержалась, лишь покачала головой:

— Железный комиссар... — И опять напомнила: — Ты любил смотреть в мои глаза...

— Смотрел и думал, какой же счастливый Сергей Петрович.

— И сейчас так думаешь?

— Нет. Сейчас я самый счастливый человек. У меня есть Елена. Я ее очень люблю...

— А я тебя... Просто ты не знаешь еще, как я тебя люблю! Я готрва бежать на твой голос, готова... Ты хоть догадывался когда-нибудь об этом?

Он взял ее за руку, повел к детскому городку, где никого не было. Заговорил неуверенно, путано:

— Допустим... Понять тебя нетрудно. Но я ведь женат... У меня Елена... Рассуди...

— О чем ты говоришь, Степан! — оборвала Наташа. — Я все это знаю. И знаю, что я замужем, знаю, что Сергей хороший человек, просто замечательный, знаю, что он меня любит. А счастья нет, моего счастья нет. И, видимо, никогда не будет. Я Сергею говорю: уедем из Нагорного, подальше от тебя, а сама думаю: чепуха все это, ничто не поможет мне заполнить пустоту...

«Как могло все это вызреть... до откровения?» — подумал. Бородин, опустив глаза. — И встреч-то с ней было немного. Первая — чисто случайная в клубе строителей. Потом дважды у нее на квартире. Она что-то скрывала тогда. Потом выяснилось: у нее был сын, был муж Сергей Громов, которого она оставила, послушавшись матери... Сын не был помехой, можно бы жениться на ней, она нравилась, но приезд в гарнизон Громова и сам факт, что она ушла от мужа, ушла тайком, заставили Бородина призадуматься... Вернее, почувствовать в душе какую-то настороженность, раздвоенность. Надо было прямо сказать ей все. Но не сказал, и выходит, что в какой-то степени виноват перед ней...

Бородин посмотрел на коробочку с кастрюлькой, маленькой Андрюшкиной кастрюлькой, и как-то сразу обрел душевное равновесие.

— Я понимаю, жизнь — штука сложная, и если мы будем еще сами усложнять ее, тогда, конечно, — тупик...

Она молчала.

Он продолжал:

— Мы люди взрослые и по-взрослому должны рассуждать, — хотя намеревался сказать другое: «А не кажется ли тебе, что ты преувеличиваешь свою трагедию? Разве Сергей не достоин твоей любви?»

Наташа, будто поняв невысказанное Бородиным, вскинула голову:

— Сергей достоин глубокого уважения. Ты знаешь... Но есть еще... Понимаешь, Степан... есть еще любовь... Она все перекрашивает, меняет... Цени ты откровение!..

— Но у меня-то к тебе этих чувств, Наташа...

— Не говори: нет! — Она почти вскрикнула.

«Да что же это делается, черт возьми? Как же я не могу сказать «нет», когда это так!» — пронеслось в голове Бородина, но он смягчил ответ:

— Не люблю, когда людей утешают. Утешение — обман...

— Эх, ты... Степочка, комиссарчик железный. Да ведь я не отрываю тебя от Елены. Живи ты с ней, живи... Можно... — Она не досказала, вдруг заплакала и, чтобы он не видел ее слез, побежала прочь.

— Наталья Сергеевна! — позвал ее Бородин. — Наташа!..

Она не остановилась.

...За городом Наташа свернула с дороги и села прямо на траву. Раскрыла сумочку, чтобы взять сигареты, и увидела записку: «Дяденька Мишенька, я разговаривала с бригадиром бурильной установки. Радуйся, непоседа, он согласился утолить твою жажду. О стоимости бурильных работ договоритесь сами». Наташа вспомнила, когда это писала, но не могла отослать, а просто позвонила Водолазову. Буровую уже установили, и на кургане продолжаются работы.

— Мама! — услышала Наташа за спиной голос Алеши. — Я тебе говорю, а ты не отвечаешь. Пойдем, дядя Миша ждет. Скорее, а то фонтан без нас откроют. Скорее, мы на машине.

Она поднялась. Заметила, как Алеша смотрит на окурки.

— Это не я, сынок, пастухи курили. Дядечки курили. Ты же знаешь, я не курю.

— Наталья! — кричал от машины Водолазов. — Что вы там, идите сюда.

— Пойдем, мама, — Алеша взял ее под руку, — пойдем.

У Алеши была теплая рука и плечо теплое. «Как он вырос за лето! — подумала Наташа о сыне. — Это мой сын... и его, Сергея. — Она посмотрела Алеше в лицо. — Боже мой, как он похож на него!» Ей было и радостно и горько.

— Мама, а что ты тут делала? — спросил Алеша.

— Я?.. Отдыхала. — Она сильнее прижалась к сыну.

— Хватит вам обниматься, садитесь. Савушка, поехали.

Они спешили и все же не успели: фонтан ударил, когда до кургана оставалось метров сто. Водолазов первым выскочил из машины.

— Наталья, вода! — закричал он, бросая вверх кепку. — Вода! Слышите, вода пришла! — Он, позабыв о машине, побежал к кургану, вслед за ним бросился Алеша.

— Савушка, у него больное сердце. — затревожилась Наташа. — Заводи машину.

Савелий, махнув рукой, тоже побежал.

Вода хлынула под ноги. Михаил Сергеевич, зачерпнув ее пригоршней, стал мочить голову:

— Ха-ха! Вот вам теперь, черные бури, — погрозил он небу кулаком. — Тут будет море, оросительные каналы. Слышишь, Савушка, двести пудов с гектара будем брать. Гей, гей, рабочий класс! — закричал он бурильщикам. — Спасибо от колхозного крестьянства.

Вода шла широким фонтаном. Михаил Сергеевич подхватил на руки Алешу, начал целовать в загорелые щеки. Потом вынес мальчика на сухое место, стал приводить себя в порядок. Савушка принес его кепку. Он надел ее на бритую голову, и рука невольно потянулась к козырьку.

— Есть, товарищ вода! — отдал он воинскую честь искрящемуся в лучах солнца хрустальному, живому столбу.

VIII

Приготовления к боевым пускам были закончены. Шахов, доложив Громову о состоянии техники, решил отоспаться за все прошлые беспокойные дни и ночи: чтобы ускорить сдачу технического минимума солдатами взвода Малко, он вынужден был все дни проводить в этом подразделении. Громов тактично нажимал: «Светлая головушка, ты забудь о других, нажимай на отстающих». Он нажимал и в классе, и в парке, и на полигоне. Кто-то даже сострил — инженера части назначили помпотехом к старшему лейтенанту Малко. Зато теперь он убежден: и в этом взводе пусковой комплекс в надежных руках.

В палатке было душно. Пронзительно гудел комар. Осветив все углы и не найдя комара, Шахов вышел покурить. В палатке Узлова горел свет. Его потянуло к товарищу.

Солнце только что зашло. Дмитрий лежал на душистом сене в одной сорочке. Увидев Шахова, вскочил с постели, сказал:

— Что, уже пора?

— Да нет, лежи... Я пришел к тебе отдохнуть, в моей палатке комар поселился: выжил, разбойник.

— А я думал, началось. — Узлов стал готовить постель для Шахова. — Может, так и начнется...

Шахов снял гимнастерку, опустился на душистое сено, спросил:

— Что начнется?

— Война. Теперь ведь не так, как раньше, в старые времена. Прежде чем начать, годик бумагами обстреливали друг друга, протесты всякие писали... В таком-то царстве, в таком-то государстве объявлена мобилизация резервистов. Наш министр индел вызывал посла и вручал ему ноту протеста. И заработала канцелярия. Теперь без волокиты. Сначала нападают, потом объявляют войну. Вот это — прогресс! Солдаты спят при полном обмундировании. — Узлов умолк, поглядывая на Шахова, который вдруг начал надевать гимнастерку. — Ты что, спать не будешь? Спи, Игорек! Не тревожься. Теперь на страже мира стоит Организация Объединенных Наций. Грозная сила против агрессии. — Он усмехнулся: — Грозная, справедливая. Черт бы ее побрал, эту организацию! Мне бы сейчас спать под боком у Катюши; да боюсь — не то решение вынесет Совет Безопасности. А ты веришь в ООН?

— Верю...

— Это и видно — гимнастерку надел... Очень надежная организация, — засмеялся Узлов.

— Чего ты о ней вспомнил? — с досадой сказал Шахов: ему хотелось уснуть, чтобы встать пораньше и до начала пусков еще раз обойти подразделения, дать последние советы.

— Спи, Дима.

Узлов поправил изголовье, лег на спину.

— У моей Катюши, оказывается, на шее родинка. Ты не видел, Игорек?

— Видел...

— Врешь! — приподнялся Узлов. — Когда ты видел?

— На озере купались...

— Ну и как?

— Обыкновенная родинка.

— Я не о родинке, про Катюшу спрашиваю...

— A-а, красивая деваха. Свадьба-то когда?

— Свадьба? Дело за квартирой...

— Фью, — присвистнул Шахов. — Долго ждать!

— Как раз и не долго. Старик Рыбалко увольняется в запас. Его квартиру мне отдают. Однокомнатная, отдельная. Понял?

— Смотрел?

— А как же. Вдвоем смотрели. Катюше понравилась, что ж больше...

«Что ж больше!» — про себя повторил Шахов, было радостно за Дмитрия, и сейчас, слушая его, он все больше убеждался: не баловство, любит он ее, по-настоящему любит.

— Мне больше и не надо, — продолжал Узлов, — лишь бы ей было хорошо. — Он начал рассказывать, как ходил с Катюшей в кинотеатр, как попался ему «чудной» таксист. — Сердитый, но правильный дядька. Я его все равно найду, уговорю взять деньги. Три рубля не валяются на дороге...

— А у тебя они лишние? — заметил Шахов.

— Он их заработал... Что касается лишних денег, то у взводного их не бывает, Игорек. Ничего, скоро прибавка будет.

— На третью звездочку рассчитываешь?

— Сам же говорил, что представили к «потолку».

Слово «потолок» рассмешило Шахова.

— Чего смеешься! Для взводного звание старший лейтенант — потолок, тянись хоть изо всех сил, потолок не пущает выше подняться...

— По штатной должности другого звания не положено.

— Я и не прошу. Мне двадцать четыре года, все звания впереди — капитан, майор, подполковник, полковник, генерал всех степеней и даже сам маршал. Во какой я счастливый! А ты, Игорек, говоришь: по штату не положено. Все мне положено. Одно только запрещено: быть «тузиком». Однако ж чуть не стал им из-за этого Антея-Малко. Как ты думаешь, понизят его в воинском звании?

— Проступок тяжелый, думаю, что снимут одну звездочку...

— Что-то не верится. Пока суд да дело, Малко вывернется, еще переведут в другую часть с повышением. Иногда такое у нас случается. Вместо того чтобы прямо сказать: не тянешь, не везешь, нет же, начинают звонить во все концы. «Федор Иванович? Привет! Слышал, что у тебя заместитель уходит. Возьми нашего Колышкина. Сократ, Наполеон, Кутузов, маршал Жуков! Трудяга и аккуратист!» Малко мечтал поступить в адъюнктуру. Вон какой крюк задумал: из Подмосковья, где он раньше служил, через Нагорное в Москву. Химик-алхимик! Пусть здесь служит, где упал, там пусть и поднимается. Так я говорю?

У Шахова давно сон прошел, он с интересом слушал Узлова, однако не понимал, почему Дмитрий сегодня так критически настроен. Он вспомнил партийное собрание, на котором обсуждали проступок Малко. Было два предложения — исключить Малко из партии (требовал Савчук) и ограничиться строгим выговором (предлагал Бородин). Узлов голосовал за строгий выговор. Шахов напомнил ему об этом.

— A-а, вон ты о чем! Малко — слепой карьерист. Есть зрячие, а есть слепые карьеристы. К зрячему надо быть более беспощадным, потому как этот тип законченный. Слепой карьерист не видит настоящей жизни. Его испортили разные случайности, дурное он берет за пример и прет, как слепая лошадь. Почему я сказал, что Малко выкрутится? Да потому, вижу — человек взялся за ум. Вот мы с тобой сейчас байками перебрасываемся, а он, даю слово, делом занимается. A-а, идея: пошли к нему, посмотришь.

Шахов согласился.

Круглая луна, похожая на надраенный серебряный рубль, заливала лес бледно-синим светом. Было очень тихо. Слышались мягкие шаги часового у пусковой установки. Проходя мимо солдатской палатки, Узлов вдруг придержал Шахова:

— Послушай, Игорек, Цыганок говорит...

Костя рассказывал:

— ...Звонит этот самый генерал оператору ефрейтору Воробью. «Воробей, ты что делаешь?» Воробей отвечает: «Пылинку смахнул с боевой кнопки, товарищ генерал». — «Пылинку! — кричит генерал. — А где эфтое государство? Куда исчезла эфтая страна?» — Цыганок захохотал. Смех его оборвал сержант Добрыйдень:

— Эй, там, на полубаке, глаза... за-а-крыть! Отбой!..

В палатке Малко горел свет. На походном раздвижном столике лежал карандашный набросок схемы пульта управления, на отдельном листке бумаги написан столбик цифр, перечерченный красным карандашом. Старший лейтенант спал, подложив руки под голову. Видимо, он уснул совсем недавно, потому что проснулся тут же, как только офицеры вошли в палатку.

— Виктор, докладывай, что получилось? — Малко потянулся, раскрыл глаза и заулыбался: — Фу-ты, где же мой оператор? — Он поднялся, заправил сорочку в брюки, продолжал: — Я его поднаторивал в решении задач. Соображает. — И, выйдя из палатки, крикнул: — Рядовой Гросулов!

— Понятно, — многозначительно сказал Узлов. — Работает.

— Ладно, пусть отдыхает, — возвратясь, сказал Малко. Он изорвал чертежик на мелкие куски, поджег зажигалкой, пепел втоптал в землю. Потом порылся в чемодане, поставил на столик пакет с яблоками:

— Угощайтесь, родители прислали.

В кармане Малко затрещал будильник. Он вытащил его, воскликнул:

— Детское время. — И, заведя часы, с грустью покачал кудрявой головой: — Теперь с меня спрос особый. Звонок, я тут же подхватываюсь: надо что-то сделать. Весь день рассчитан на минуты.

Возвратился Виктор.

— Где вы были? — спросил Малко и сунул будильник в карман.

— Отец вызывал.

— Генерал приехал? — заторопился Малко, кинулся за гимнастеркой.

Узлов отложил в сторону недоеденное яблоко.

Виктор сказал:

— И маршал приехал.

— Что? — Малко надел ремень, суетясь, начал убирать яблоки. Потом обратился к Шахову: — Что будем делать?

Шахов поднялся, потрогал очки, сказал:

— А в моей палатке комар поселился. Нет ли у тебя, Михаил Савельевич, бензинчика? У меня есть вата, смочу бензином и на ухо себе положу.

— Зачем на ухо? — хохотал Узлов. — Ты поймай этого разбойника и в нос ему пять капель впусти, но не больше, иначе он не сдохнет: действует только определенная дозировка, чуть переборщишь, комар оживет. Пошли, я тебе помогу, несчастный, с комаром не справится! — Они, весело переговариваясь и смеясь, скрылись в лесной темноте.

IX

— Черт-те что! — развел руками Малко. — Маршал приехал, а они о комаре анекдотики рассказывают! Виктор, ты слышишь?.. Небось вся часть поднята на ноги. Шутка ли! — Он выскочил из палатки, прислушался. Тишина, лес как будто вымер — ни единого шороха. Потом хохотнул Узлов. Отозвался Шахов: «За хвост его лови, поймал?»

«Черт-те что! — снова возмутился Малко, теперь уже в адрес оператора. — Разыграл меня генеральский сынок». Настроение что-то делать пропало. Он бросил на столик фуражку, притих, тупо глядя себе под ноги.

— Они чай пьют, — сказал Виктор, вычерчивая на спичечном коробке нотный знак.

Малко вздрогнул:

— Кто?

— Маршал со своим адъютантом...

— Министр?

— Маршал ракетных войск Талубаев.

— Талубаев?! Иван Алексеевич?

— Будто Иван Алексеевич...

— И отец твой там?

— Он с Громовым уехал в городок.

Малко схватил фуражку:

— Разыгрываешь или правду говоришь?

— Что вы, товарищ старший лейтенант, разве можно обманывать. Один раз я тогда, помните, скрыл самоволку, до сих пор муторно на душе, будто лягушку проглотил, холодит всю грудь...

— Ну ладно, ладно, у меня тоже холодит: вины-то моей больше, чем твоей. Хотелось как лучше, а получилось... сам понимаешь, дико!

В кармане зазвенел будильник. Он выхватил его, сжал так, что будильник затрещал, что-то в нем хрустнуло, сломалось. Малко швырнул его в заросли. Погодя немного сказал:

— Талубаев командовал армией на фронте, мой отец служил под его началом интендантом армии. Все время отец талдычил мне: ты, сынок, только пробейся в ракетные войска, потом Иван Алексеевич откроет тебе путь в инженерную академию на кафедру... Кажется, я перестарался... Иди, Виктор, спать, завтра у нас серьезный экзамен. Удивительное дело, приехал маршал, а в части тишина. Или уже начальство перестали уважать? Ну, иди, иди. Я тоже, наверное, комара придавлю.

С минуту он стоял в раздумье, затем почистил сапоги, достал из чемодана зеркальце, осмотрелся, смочил одеколоном волосы, вздохнул:

— Рискну... Товарищ маршал ракетных войск, старший лейтенант Малко, Михаил Савельевич! — отрепетировал Малко доклад маршалу.

«Вспомнит ли он отца?» — подходя к палатке, задал он себе вопрос. Охватила робость. «Талубаева никогда не видел в глаза, вдруг он такой же крутой, как генерал Гросулов, поднимется и покажет на дверь: «Разве вы не знаете порядка обращения к старшим? Кру-гом». Но тишина, безмятежная, добрая тишина как бы подсказывала: «Разве не чувствуешь, иди!» Он присел на пенек. Пахло грибами. Редкий дождик падал на листья, дремотно шелестел. «Расскажу, как служил раньше... Москва рядом, ресторанчики, девушки. Потом — глядь: тридцать лет. Боже великий! Что я делаю... Никакого прогресса! Пятый год старший лейтенант. Попросился в адъюнктуру, дали отбой. И кто дал! Командир части, отец лучшего моего друга. Свинство! И мой предок сказал: свинство, по знакомству не такие дела утрясаются. Попал в Нагорное. Добровольно за тысячи километров уехал от Москвы. Нахватал общественных поручений! Активист номер один!.. В состав партийного бюро избрали. А жизнь, будничная повседневность делала свое: методически, аккуратненько снимала с меня красивые нашлепки, слой за слоем, представила наконец перед очами сослуживцев голеньким. «A-а, вон ты что есть!..» Ему почудилось, что его мысли кто-то подслушивает. Он поднялся. Часовой, стоявший у маршальской палатки, прошел к машине. Малко пригнулся, бесшумно проскользнул в тамбур, освещенный электрической лампочкой. Успокоился, отодвинул брезентовую штору...

В глубине палатки, за столом, накрытым белой скатертью, сидел пожилой человек в нижней сорочке, в широких спортивных шароварах. Седая голова его была немного наклонена вправо. Он писал, держа в левой руке стакан с чаем. Отхлебнув глоток, незнакомец расправил волосатую грудь и опять склонился. Малко поднялся на носки, заметил, что незнакомец решает кроссворд. Руки у него были грубоваты, толстые пальцы неудобно держали карандаш. «Черт-те что, маршал или не маршал, больно уж мужиковат! — гадал Малко. — И лицо-то простое, и поза-то, поза. Нет, не маршал. А впрочем, чуток похож, под ежика стрижен и грудь широкая. Вдруг и взаправду маршал?» От страха с ног до головы окатило горячим. Человек потянулся рукой в сторону, достал какую-то трубочку. Поднес к губам, заиграл нежно, зовуще, будто пастушок. «Ну, конечно же, не маршал, — окончательно решил Малко. — Свистулькой играется». Ои смело переступил порог, сказал:

— Здравствуйте.

Мужчина качнул головой, продолжая играть. Потом положил свирель, сказал:

— Ну как, могу играть?

Малко не знал, что ответить. Занятый мыслями, он не слушал музыку, но все же сказал:

— Интересно.

— А вот эту послушайте. — Мужчина вновь начал играть, то вставая, то садясь. На этот раз его лицо не казалось Малко грубоватым, даже толстые пальцы оказались очень гибкимн и быстрыми.

— Здорово! — восхитился Малко и рассмеялся, поняв, что перед ним, конечно же, не маршал, а скорее всего артист. — Мне сказали, будто к нам приехал маршал ракетных войск Талубаев Иван Алексеевич, не слышали?

Мужчина вскинул взгляд на Малко, посмотрел на него, видимо собираясь с мыслями.

— Откуда же мне знать? — Он положил флейту. — Вам нужен маршал?

— Да.

— Только маршал?.. Тогда садитесь, я и есть маршал.

Малко опять охватило жаром, и он, заикаясь, выпалил:

— Товарищ маршал, разрешите обратиться. Я старший лейтенант Малко. Михаил Савельевич. Извините, что... — Он запнулся, не договорив.

— Приняли, меня не за маршала?.. Не велика беда. Что же мне — и спать в мундире?! Так-то вот посвободнее, — показал он на свое одеяние и прошел за перегородку, говоря оттуда: — Чайку желаете?

— Никак нет!

— Понятно... А я еще стаканчик выпью. — Он начал размешивать ложечкой осевший на дне стакана сахар. — Садитесь...

— Я старший лейтенант Малко. Михаил Савельевич. — Слово «Савельевич» Малко подчеркнул, чтобы обратить внимание маршала. Но тот, отхлебнув глоток чаю, покачал головой:

— Слышал, слышал и что Малко и что Михаил Савельевич. — И вдруг, посмотрев на кроссворд, сказал: — Не знаете слово из пяти букв, обозначающее состояние человека?

— Порыв, товарищ маршал!

— Точно, порыв... Молодец, быстро соображаешь. А вот еще слово из шести букв, обозначающее торжество, ликование?

— Победа, товарищ маршал!

— Угадал, по-бе-да, — заполнил он свободные клетки. — Теперь все, кроссворд полностью расшифрован, память свою малость пошевелил. Значит, чайку не желаете? Может, стесняетесь? Нет. Тогда извините, я еще стаканчик.

Он возвратился с полотенцем. Вытер широкое лицо, шею, грудь, сказал:

— Курите?

— Балуюсь, товарищ маршал...

— Балуетесь... Ага, а водочку употребляете? Тоже нет! Так-так... Женаты?

— Недавно женился.

— Дети есть?

— Дочка, три годика.

— Хорошо. А сколько вам лет?

— Тридцать два осенью исполнится, товарищ маршал.

— Многовато для старшего лейтенанта. Взводом командуете?

— Взводом, товарищ маршал.

— Да вы садитесь. — Он посмотрел в пустой стакан. — Пожалуй, еще один осилю. Побалуйтесь, — положил на стол пачку сигарет и скрылся за ширмой, но тотчас возвратился без стакана: — Кончилась заварка. — Посмотрел на телефон, махнул рукой: — Хватит, чай не водка, много не выпьешь... Иногда стопочку выпиваю. Отчего же нет! Вот приду домой и скажу жене: с устатку, мать, налей-ка. Сначала поворчит: «Солдатам запрещаешь, а сам с устатку!» Верно, запрещаю. Таков порядок, а порядок — наиглавнейший маршал в войсках. Ничего не могу поделать, слушаюсь, товарищ порядок! И никаких отступлений. Закон для всех один. Вот так... Михаил Савельевич. Дома можно, дом — это не войска. Так что не обманывайте людей насчет водочки. Или действительно совсем не употребляете? А может, балуетесь? Курите-то вы по-настоящему, а говорите: балуетесь. Негоже кривить душой... Сидите, сидите.

Во рту у Малко пересохло, по спине прокатывался то холод, то жар. Его трясло. Маршал это заметил, поспешил успокоить:

— Да вы не волнуйтесь. — Он взял его за плечи, посадил на место, а сам начал ходить, заложив руки за спину. Остановился, сказал:

— К пускам готовы?

Малко вскочил:

— Так точно, товарищ маршал!

Талубаеву понравился ответ.

— Сколько во взводе отличных специалистов?

— По новому комплексу пусковой установки два.

— Маловато. Что ж, есть причина, новую технику вы получили сравнительно недавно... По какому вопросу вы хотели обратиться ко мне?

— От отца хотел привет передать. Мой отец на фронте служил у вас, товарищ маршал, интендантом армии.

— Помню Савелия Матвеевича. Помню, помню. Где он сейчас?

— Работает в министерстве торговли, начальник управления.

— Ответственная работа. Передайте ему от меня привет. Да скажите, что чаем плохо торгуют. В Нагорном порядочного чая нет. Значит, вы сын Савелия Матвеевича?

— Так точно, сын, товарищ маршал.

Талубаев вдруг потускнел. Его седая голова чуть наклонилась, будто он что-то рассматривал под ногами.

— Что же вы, Михаил Савельевич, так плохо служите? Докладывали мне о вас. Не могу понять. — развел он руками. — Тридцатидвухлетний мужчина, сын фронтовика, заболел карьеризмом. И вы шли ко мне, чтобы я заступился за вас, пожалел? За этим пришли? Отвечайте!

— Я, товарищ маршал... я почти за этим шел, но хотел признаться, что я, что я во всем виноват и все силы приложу, чтобы стать достойным офицером. Я клянусь: буду хорошим офицером, только не надо понижать в звании. От меня жена уйдет...

— Андрей! — крикнул маршал. — Да завари ты чаю! — Он сел, покрутил в руках флейту. — Приказа командующего войсками округа я не могу отменить, товарищ лейтенант... Не могу, не имею права.

Появился Андрей, молоденький лейтенант, краснощекий, с лохматыми черными бровями. Он поставил чайник и молча удалился за перегородку.

— Одолел два иностранных языка, — кивнул вслед лейтенанту Талубаев. — Штудирует сейчас арабский. Пейте, — подал он стакан Малко.

Но тот наотрез отказался, ему было не до чая: слово «лейтенант» гвоздем вонзилось в мозг, жгло. Хотелось немедленно выскочить из палатки, но он не знал, как это сделать, и лишь поглядывал на дверь, подыскивая повод уйти.

— Что, неудобно в компании с маршалом? — заметил Талубаев. — А рвался в начальство! — усмехнулся он такой отцовской улыбкой, что Малко немного стало легче. — Ты дело люби, пост и чин сами к тебе придут, в ножки поклонятся: принимай нас, Михаил Савельевич, ты достоин этого. Договорились?

— Я все понял, товарищ маршал. Разрешите идти?

— Так уж и все понял! Э-э, братец, ты не спеши, всего ты еще не понял. Не тот ты человек. Не тот. А может, и тот? Как, завтра производите пуски?

Малко хотел было сказать, что он выполнит задачу на «отлично», но спохватился:

— Я буду стараться, на что только способен, все знания отдам.

— Пора, пора взяться за ум, пора... Что ж, желаю, товарищ лейтенант, успеха. Отцу передайте: пусть лучше торгует, — бросил он уже вслед.

Стояла прежняя тишина, по-прежнему шел редкий дождь и пахло грибами. Но все это для Малко не существовало. Он пробирался по лесу как во сне: впереди почему-то лицом к нему шагал Талубаев, в синих спортивных шароварах, в нижней сорочке.

— Где вы были?

Малко огляделся: за столиком сидел Бородин.

— У маршала, товарищ подполковник.

— У маршала? Ну-ка, ну-каj расскажите...

— Сейчас. — Малко взял флягу с водой. Не отрываясь, осушил ее полностью. — Сейчас расскажу...

X

«Шаги старшего лейтенанта становились все глуше, и наконец наступила тишина, как в развалинах старой крепости.

Молчал лес, молчало небо.

Молчал и я.

За спиной в палатке горел переносный электрический фонарь. Рядом, у моих ног, неподвижно лежала полоска света.

Мне не хотелось идти в палатку, и я, сев на прохладную землю, начал смотреть на серебристую ленту света. Я так долго смотрел, что совсем забыл о наступившей ночи: светлая полоска для меня была целым миром — все виделось увеличенно, даже слишком увеличенио. Обыкновенные букашки казались автомобилями с нежной для глаз окраской. Они шли по улицам покойно и деловито. Комочки земли виделись многоэтажными домами необыкновенной конструкции. На их плоские крыши садились вертолеты. Один из них задерживались, другие, прикоснувшись, тут же улетали, видимо, торопились по своим неотложным делам.

Город утопал в растительности. Но растительность была не зеленой, а серебристо-синей.

Orpoмнoe движение и по улицам и по воздуху не издавало раздражительного шума, звуки еле слышались. Но я их различал, улавливал музыку, мотив. Мои пальцы невольно начали перебирать воображаемые клавиши баяна.

Я играл на баяне с какой-то необыкновенной легкостью, с упоением. Мне было очень хорошо! Баян оказался снова в моих руках, тот самый баян, который я забросил, чтобы он не мешал мне состязаться в учебе с Костей Цыганком. Многие посчитали это за каприз. Дело дошло до замполита. Подполковник Бородин вызвал к себе: «Интересная картина, — сказал замполит, — когда учились неважно, в ущерб службе увлекались баяном, теперь же все у вас в норме, не желаете участвовать в солдатской самодеятельности. Что случилось, товарищ Гросулов?» — «Привычка у меня такая, товарищ подполковник». — «Какая?» — спросил замполит. «Зарабатывать хлеб честным трудом». У замполита заискрились глаза.

Мне все время казалось, что не я на баяне играю, а баян мною играет, к тому же кое от кого я получаю поблажку.

И забросил, да так, что напрочь: каждая свободная минута учебе! «Точка, прощай, хор Пятницкого! — противился я, когда неудержимо влекло поиграть. — Точка, что положено солдату — пусть совершится». Даже Цыганок покрикивал: «Ты очумел! У тебя способности, Витяга!»

Теперь мне легко, легко оттого, что знаю: оператор-вычислитель Виктор Гросулов завтра при боевых пусках дело свое округлит. Упоение от того, что передо мной огромный мир в сиянии света, и я слышу музыку жизни... Какие там риканцеамеры, какие там президенты, когда после захода солнца на земле живет такой расчудесный мир! Нет, никакие риканцеамеры, ни один президент не в состоянии погасить жизнь на земле. Ты слышишь меня, Ваня Оглоблин? Нет, не в силах они этого сделать! Их угроза нас не пугает, Ваня. Андрей Соловейко поет на флоте, я здесь, у ракетных установок, перебираю кнопки. Кнопки наши —жизнь наша. Вот она передо мной, и я за нее могу постоять. И оттого, что могу, мне легко и спокойно.

Я могу, потому что умею. И оттого, что умею, поет моя душа...

Еще руки растягивали воображаемый баян, когда за спиной послышались шаги. В темноте я не сразу узнал отца. Он поставил возле меня какую-то коробку, похожую на чемодан. Сел на коробку, сказал:

— Я знал, что ты не спишь.

— Смотри, папа, — показал я на освещенную землю, — жизнь какая!

Отец набил табаком трубку, щелкнул зажигалкой.

— Подарок я тебе привез. — Выдохнув дым, прошептал: — Баян новейшей марки.

И, словно опасаясь, как бы кто не застал его с этим инструментом, сказал:

— Я пойду, сынок, маршал ждет.

Но он не ушел. Постоял несколько минут, будто раздумывая, что еще сказать мне. А мне не надо было ничего говорить, я понимал его без слов.

— Папа, иди, — сказал я. — У тебя много дел.

— Много, сынок. Очень много... Я думал, что ты, Витя, как те мальчики из плохих книг, которые не понимают своих отцов. Конечно, мы в некотором роде консерваторы, — усмехнулся отец, — Старое нам дорого, а новое, новое еще дороже. И тут не каждый молодой человек поймет, разберется.

Он подал мне теплую, костистую руку, крепко сжал мою. Молча зашагал в лес. Потом остановился, подошел ко мне:

— Может, перевести тебя в другое подразделение?

— Не надо, я такой же, как все...

— Хорошо, хорошо. Другого ответа я от тебя и не ожидал, ты, как все, без привилегий.

Я поставил баян у изголовья. Хотел было выключить свет, но тут в палатку вошел Цыганок.

— Один? — спросил Костя, оглядывая жилище.

— Только что ушел отец.

— Генерал! — удивился Цыганок. — Мне повезло, мог схлопотать замечание. Времени-то в обрез до отбоя.

— Он мне подарил баян, — сказал я, открывая футляр.

— Шутишь, Виктор! Так я тебе и поверил.

— Смотри, новейшей марки!

Цыганок развел руками:

— Неужели правда?

— Точно, правда.

— Вот те на! И разберись тут, ожидаешь наряд вне очереди — получаешь в подарок баян. Нет, Витяга, это уж точно, что генералы кумекают пошибче нас с тобой. Видишь, как оно получилось-то — полный порядок!

Цыганок подержал баян, посетовал на то, что не разбирается в музыкальных инструментах и вообще смотрит на них как на недоступные для него вещи, сообщил о цели прихода.

— Тут где-то корреспондент бродит, приехал к нам за материалом. Интересуется молодыми ракетчиками. Сержант Добрыйдень велел предупредить тебя, чтобы на «товсь» был. Комсомольский секретарь о тебе заметку написал, немного похвалил. Корреспондент проверять будет, так ли это. У них там, в редакциях, не сразу печатают, а сначала нюхают, проверяют, потом уж на весь Советский Союз сообщают: этот парень — стоящий солдат. Берите с него пример. У тебя. Витяга, есть шансы порадовать свою мамочку и получить от красивой девушки фотографию и письмо. Вот так, а засим я отчаливаю...

Цыганок убежал. Я лежу один. Ах. Костя. Костя, разве обо мне надо писать в газету! Без тебя, такого «сумасброда», разве я что-нибудь стою! Добрые у тебя руки, душа еще добрее. И если это так, если ты не придумал корреспондента, если корреспондент встретится со мной, я расскажу ему о чудесном солдате, будущем офицере — о Косте Цыганке.

— Ты слышишь, Костя, — шепчу я и тянусь рукой к баяну.

Отец и Цыганок промелькнули в воображении.

Потом сон, крепкий, солдатский.

И хорошо, что он так мягко смежит мои глаза.

Это потому, что я умею служить.

И оттого, что умею, покойно на душе».

XI

Громов проснулся рано. Ожидая рассвета, лежал с открытыми глазами, поглядывая в окошко. Вчера, когда ехал в городок с Гросуловым, решилась его дальнейшая судьба. Генерал был на редкость разговорчив. Его сухое, со шрамом лицо выглядело моложаво, светилось какой-то внутренней радостью. Он много говорил о предстоящих осенних учениях, говорил без привычной для него официальности, а как бы размышлял, рисуя картину баталий. На учениях будут участвовать ракетчики. Громов, слушая генерала, в мыслях видел быстрые и маневренные РПУ-2. видел, как они с огромной скоростью мчатся по всхолмленному полю, легко преодолевая расстояние. Рассказ генерал закончил совершенно неожиданным для Громова вопросом: «Начальником штаба ко мне пойдете?» — «Начальником?» — сорвалось у Громова. Он был удивлен тем, что ему, подполковнику, предлагают такую большую должность, заместителем начальника штаба — это еще возможно, так и раньше предлагали. Генерал вместо ответа раскрыл черную кожаную папку.

— Хотел после боевых пусков объявить, — сказал он, доставая какие-то бумаги, — но сообщу сейчас, читайте.

Это был приказ о присвоении очередных воинских званий ему, Шахову и Узлову.

— Ну как, товарищ полковник, согласны? Маршал здесь, завтра и решим. Только не спрашивайте, справитесь или нет, нам виднее.

Громов дал согласие и потом, в штабе и на обратном пути, все думал о Наташе. «Сбылось то, чего она хотела».

Оконце побледнело. Он поднялся. Бородин спал на раскладушке в одних трусах. Одеяло сползло, и Степан, видимо, озяб — сжался в комок. Громов осторожно накрыл его одеялом. «Подошло время расстаться нам с тобой, гигантик», — улыбнулся Громов и вышел на улицу. Долго стоял у сосны, прислушиваясь, как просыпается земля, та земля, которую он охраняет... Где-то хрустнула ветка: видимо, птица вспорхнула. Он не ошибся — она пролетела возле, темно-синяя, даже почудилось, что он увидел ее доверчивые глаза.

— Лети, никто тебя не тронет, — прошептал Громов и вдруг заметил на небольшой лужайке сине-розовый лучик, нежный и хрупкий, только что зародившийся. Скоро он вспыхнет, окрепнет, и под его теплом пробудится земля. Пробудится, и, когда вновь подставит свою громадную спину вечерней прохладе, в части уже будет известно о том, что он, Громов, теперь полковник и убывает на новую должность. «Бородин, конечно, насупится, примет обидчивый вид. Но ведь земля не стоит на месте. Так же и человек... Да ты это лучше меня понимаешь, комиссар...»

Он поднялся на смотровую вышку, маковка которой уже была освещена солнцем. Темно-зеленый лес, похожий сверху на вздыбленное море, уходил к горам. Отдельные его волны, как-то раз нахлынув, застыли навечно на бурых ребрах хребта. Там, среди водоразделов, стремнин и плато, выставлены мишени танков, орудий и долговременные оборонительные сооружения, создан мощный узел сопротивления «противника». Громов точно знал координаты целей.

По ним и будут выпущены боевые ракеты. Сегодня из этих эрпурсов... А завтра... Земля ведь движется, и злые люди еще ходят не по тем земным дорогам, по которым им следовало ходить. Ходят в темноте и бряцают оружием и ждут, ждут момента... «А завтра мы будем сильнее. Не бряцайте, господа! Зря! Завтра мы будем сильнее».

Лес шумел, гул его крепчал. На вышке стало ветрено. Громов спустился в будку управления пусками. На стене висела карта, исчерченная условными знаками: стояли различные приборы и телефонные аппараты. Сюда, в это удобное, светлое помещение, скоро поднимутся и маршал, и Гросулов, и их помощники, и начнутся пуски.

Громов был убежден: ракетчики сработают хорошо. Он вновь вышел на открытую площадку. В бинокль начал искать расположение установок, рубежи пусков. Видимость была отличной. Однако сколько ни пытался обнаружить расчеты, не смог этого сделать. «Здорово замаскировались!» — восхитился Громов.

К вышке приближался Бородин. Пока он подходил, поднимался по ступенькам крутой лестницы, Громов вернулся мыслями к Наташе. «Уж лучше бы не сходились. Разошлись — и баста!.. Встретились: земля большая, а дороги узкие... A-а, чего я о ней, поумнеет», — отмахнулся от дум: он умел быстро подавлять в себе то, что сию минуту считал не главным, к тому же не хотел, чтобы о личных, семейных неурядицах кто-либо догадывался, тем более Бородин, с которым так хорошо служилось.

— Погляди-ка, комиссар, как наши умеют маскироваться, — передал он бинокль Бородину. — Замечательно!

— Мать моя! Их не найдешь!.. — воскликнул Степан. И погодя немного начал докладывать о проведенной партийно-политической работе. — Все это я видел, командир, вчера терся там до самого поздна. Думал: приехал маршал, Гросулов, их помощники, вызовут замполита! Не позвали. Слава богу, рассудил, значит, тихая комиссия, коль шума нет. Ну я и поднажал с Савчуком. Что я должен тебе сказать: приняли мы ефрейтора Цыганка в кандидаты партии, конечно, пока на бюро, сержанта Добрыйдень из кандидатов в члены оформили. Славные хлопцы! Оба изъявили желание поступить в военное училище. Одессит опять напомнил о своей Тоне. Не знаю, есть она у него или нет, но краткосрочный отпуск он заслужил. Правда, далековат этот город Одесса от нашего гарнизона. Но парня он дал армии хорошего. Может, самолетом оформим?.. Потом, конечно, командиру накладут по шее. Но за такого солдата можно один раз и пострадать. Или ты против? Молчишь — значит, подошло. — Он рассказал, что ракетчики взяли обязательство произвести пуски не ниже оценки «хорошо», и что вообще в подразделениях настроение приличное, боевое, и что он мог бы об этом доложить вчера, но возвратился поздно, когда Громов уже спал.

— Хотел разбудить. Презабавный случай произошел у нас. Сергей. Оказывается, нашему Малко удалось пробраться в маршальскую палатку. Без смеха слушать нельзя. В общем, Малко поговорил с маршалом. — Бородин так рассмеялся, что на глазах у него выступили слезы.

— Кто же тебе рассказал? Сам Малко?

— Он, он. Причем рассказывал серьезно, говорит: на всю жизнь эту встречу запомню, говорит: все внутренности перевернул маршал, и главное, говорит — не ругал, не шумел, так тихонько, по-простому разговаривал...

— Переживает?

— Конечно, переживает, наказание тяжелое. Не хотелось бы об этом вспоминать, да приходится и еще придется не раз... А утро-то какое, какое утро, как по заказу для пусков, светлое, безоблачное. — Бородин снял фуражку и, подставив лицо навстречу солнцу, застыл в такой позе. Громов позавидовал этой перемене, невольно сорвалось:

— Почему тебя женщины любят?

Степан сразу посуровел, но погодя немного заставил себя улыбнуться:

— А я их боюсь, командир, женщин-то, вот они и бросаются на боязливого да тихого. Ты чего вздумал меня пытать на самой вышке, зря, ни к чему, да еще с самого утра. Люди богу молятся с утра, а ты о женщинах...

Громову стало неудобно, и он, чтобы сменить тему разговора, нарочито спохватился:

— Чуть не забыл тебе сказать, Степан. Есть приказ о присвоении очередных воинских званий нашим офицерам. Шахову присвоено звание инженер-капитана, Узлову — старшего инженер-лейтенанта. Мне, Степан, полковника дали.

— Поздравляю. Сергей. Это очень хорошо! Теперь в нашей части будет свой полковник. А ну-ка повернись... Так, вполне заслужил! От всей души говорю: заслужил!

— Но это еще не все, Степан... Я дал согласие перейти в штаб артиллерии округа...

— Как дал? Почему не посоветовался! Кто тебя уломал?.. А как же мы будем без тебя? Об этом подумал? Заместитель начальника штаба. Кто такой заместитель вообще, забыл о нашем разговоре?.. Эх, Сергей. Сергей... Аль надоел я тебе, скажи честно, без зигзагов, прямо.

— Прямо? Могу прямо. Ты очень хороший товарищ, человечный замполит, с тобой служить приятно, даже радостно. Мне предложили должность начальника штаба. — Он хотел сказать, что это не главное, причина его перехода на другую работу, главная причина — Наташа, которая рано или поздно может их столкнуть, но, подумав, сказал об этом отдаленнее: — Да и Наташа уже давно настаивает, чтобы я сменил место службы. — Его лицо вспыхнуло, стало пунцовым. Он повернулся к перилам и долго рассматривал иссушенное солнцем дерево. И когда почувствовал на лице холодок, отошел от перил, сказал: — Что ж ты молчишь? Одобряешь?

Бородин прошептал:

— Пожалуй, ты прав, начальником штаба иди, да не забывай о своей родной части. — И, сбегая вниз, почти во весь голос: — Черт побрал бы этих бешеных, чумных, сами не умеют жить и другим не дают! — С земли позвал: — Пойдем завтракать, командир, товарищ полковник!..

Едва они сели за стол, как появился рассыльный от генерала Гросулова и доложил, что Громова и Бородина срочно вызывает маршал.

У палатки их встретил Гросулов. Несмотря на раннее время — до боевых пусков осталось еще два часа, — он был одет по форме, гладко выбрит и даже, как заметил Громов, подстриг свои седеющие виски. Он, попыхивая трубкой, сказал:

— Маршал пригласил вас на завтрак, прошу.

Стол уже был накрыт: среди холодных закусок и горячих блюд возвышался сверкающий пузатенький самоварчик, литров на пять, окруженный блюдечками со стаканами. Из-за перегородки появился маршал, одетый в летнюю форму. Ои поздоровался с каждым за руку и почему-то задержался возле Бородина, рассматривая его, будто впервые увидел. Хотел что-то сказать, но лишь качнул головой, наверно, подумал: ничего себе вымахал!

Талубаев сел первым, сказал:

— Прошу, Петр Михайлович, — показал на стул рядом с собой. — Прошу, товарищи, отзавтракать. — Он взял вилку и чуть наклонившись, начал есть, изредка бросая взгляд то на Громова, то на Бородина, которые чувствовали себя не совсем свободно. Степан съел кусочек колбасы, положил вилку на край тарелки. Громов намеревался последовать его примеру, но в это время маршал сказал:

— Андрей, нет ли у тебя другой закуски, колбаса не нравится нашим хозяевам.

Бородин, беря вилку, поспешил:

— Товарищ маршал, очень вкусно, не надо другой, — и поднажал так, что первым опустошил тарелку.

— Вот теперь вижу настоящего солдата. Петр Михайлович, он что, такой робкий?

Гросулов ответил:

— Только за столом. Я его знаю с тех пор, когда он был секретарем партийного бюро. Ничего, не постеснялся разъяснить одному старшему начальнику, что такое правда и что означает кривой взгляд на нее.

— Кто был тот начальник? — спросил маршал, принимаясь за горячее блюдо.

— Был такой... полковник Гросулов.

— Неужели вам, Петр Михайлович, разъяснил? — Глаза маршала заблестели, и он, как бы желая услышать от Громова подтверждение, повернулся к нему.

Сергей понял это, хотел было сказать, но Гросулов опередил:

— Громов тогда в госпитале находился, а Бородин командовал частью. Производили первые боевые пуски. Первые, пожалуй, во всей армии.

— Помню этот случай, помню, — сказал маршал. — Вы же мне, Петр Михайлович, рассказывали о нем, еще с удивлением подчеркивали: скажите пожалуйста, политработник, а как лихо округлил боевые пуски. Еще тогда вы говорили: Бородин — готовый командир.

Именно тогда Гросулов этого не говорил, не говорил потому, что в те годы он не очень-то был расположен хвалить политработников, чаще обходил их. Сказал он маршалу о Бородине как о подходящей кандидатуре на место Громова три дня назад, в штабе округа. И теперь он рад, что маршал возвращается к этому разговору.

Талубаев налил всем чаю.

— Если кому хочется курить — пожалуйста. — Он принес пепельницу, поставил ее на середину стола.

Бородину хотелось курить, но он воздерживался, наблюдал за тем, как Гросулов набивает свою фронтовую трубку, которую видел у него лет семь назад. «Помнит ведь, все помнит», — подумал он тепло о генерале. Маршал взял лежавший возле телефона журнал, отыскал там кроссворд, сказал:

— Степан Павлович, не знаете ли вы слово, состоящее из пяти букв и обозначающее состояние человека. Никак не могу расшифровать...

— Порыв, товарищ маршал...

— Точно... А как вы так быстро?

— Журнал-то старый, товарищ маршал. У нас есть любители кроссвордов, иногда приходится помогать им...

— Понятно, понятно, — сказал маршал. — Теперь понятно... Какое хорошее слово: порыв! Неуемное желание достичь, сделать... — Он отнес журнал на место, сказал Гросулову: — Как. Петр Михайлович, будем сватать этого великана? Командир-то уходит. — Он посмотрел на Сергея. — Полковник Громов, а вы что скажете, если на ваше место назначим подполковника Бородина?

— Как? — невольно вырвалось у Степана.

Маршал ожидал, что скажет Громов.

Сергей поднялся.

— Товарищ маршал... Это будет правильно!

— Правильно — это одно дело, другое дело — подготовлен ли товарищ Бородин к такой должности?

— Подготовлен, — сказал Гросулов, тоже поднимаясь и застегивая китель на все пуговицы.

— Не спешите, Петр Михайлович, пусть скажет Громов, он с ним не один пуд соли съел.

— Подготовлен, товарищ маршал. Думаю, что он будет командовать лучше меня.

— Думаете, а точнее?..

— Твердо уверен, что подполковник Бородин достоин такого назначения, — сказал Громов.

— Хорошо. — Маршал подошел к окну. — Солнышко уже поднялось, — сказал он. — Отличная погода. Будем сватать, — повернулся маршал к столу. — Вы согласны, товарищ Бородин? — Талубаев налил чаю, отпил глоток, ожидая, что ответит этот здоровый, с крупными, но негрубыми чертами лица подполковник. — Ну что скажете?

— Товарищ маршал, спасибо за доверие. Я, конечно, буду стараться, возможно, буду неплохим командиром, тем более что в этой части служу свыше десяти лет. Однако, если можно, прошу оставить меня на прежней должности. Я люблю политическую работу. Очень люблю и высоко ценю свою должность.

Маршал поставил стакан, вздохнул.

— Не тот чай. — Он прошел за перегородку, сказал там: — Андрей, налей-ка моей заварки. — И, выйдя, продолжал: — Я так и знал, что он откажется, понял, как только увидел его. Не тот чай, побольше бы таких политработников. Так, Петр Михайлович?

— Так-то так, товарищ маршал, но как-то и не так... Заслуженное выдвижение, а не состоялось, — сказал Гросулов, чувствуя и досадуя, что он не понимает Бородина. А как хотелось, чтобы именно он стал командиром. И когда он вышел из маршальской палатки вместе с Громовым и Бородиным, задержал Степана: — Может, согласишься?

Бородин смотрел на него открытым взглядом, ясным, добрым, чистым.

— Надеюсь, поработаешь за Громова, пока не назначим нового командира!

— Можно, товарищ генерал, пока... можно. Все будет в порядке, временно можно, и даже полезно.

Он догнал Громова. Потом вместе они поднялись на вышку. Сюда пришли и маршал, и Гросулов, и еще несколько их помощников. В будке сразу стало тесно. Бородин наклонился к Громову, тихо сказал:

— Я пошел...

— Куда?

— Туда, — показал он в сторону стартовых и пусковых рубежей. — Я там буду. Понял??

— Иди, — прошептал Громов.

XII

Служебной машины у Бородина не было, и он отправился на позиции пешком. Сначала напрямик, лесом, затем вышел на проселочную дорогу. За спиной послышался мотоциклетный треск. Бородин оглянулся: на личном «самопеде» ехал старшина Рыбалко. «Может, по пути?» — подумал Степан и не ошибся. Максим мчался во взвод Малко, чтобы быть на месте, если потребуется срочная помощь старшего механика. Он ехал туда не по собственному желанию, послал инженер Шахов. Рыбалко дослуживал последние дни, прошел медицинскую комиссию, кадровики подсчитали выслугу лет: «Двадцать пять годиков отмахал». Сидел и ждал приказа на увольнение из армии, ругал «проклятый фашистский осколок», который прет наружу, причиняя боль. Но когда Максим узнал, что на боевых пусках будет присутствовать сам маршал Талубаев, явился к Шахову и настоял, чтобы и его «задействовали сегодня».

Бородин вскочил на заднее сиденье.

— Я вас, товарищ подполковник, доставлю с ветерком, — сказал Рыбалко, сразу почувствовав, как натруженно взревел мотор от замполитовского веса.

— Не развалится? — затревожился Бородин: дорога была песчаная, и мотоцикл тянул с трудом.

— Не беспокойтесь, лошадка еще в силе. — И погодя немного, когда грунт пошел потверже, спросил: — Почему замполиты не имеют служебных машин? Все пешком обегают хозяйства. Что он, рыжий, что ли, замполит-то! Если бы меня спросили: нужна машина замполиту? — ответил бы так: хорошие вы люди, а вопросы задаете детские. Должность замполита безбрежная, что тебе океан-море! Там то, там другое, там третье — везде требуется замполиту. Приходится ключики подбирать к людям и советы давать: попробуйте вот так сделать, то-то организовать. Если завтра поймают снежного человека, замполит будь готов дать ответ, что оно такое. Я уже не говорю о других служебных вопросах. Их тысячи. Океан-море! Что же после этого спрашивать: нужна или не нужна замполиту машина! Напоследок хочу высказаться, — продолжал Рыбалко, но мотоцикл так зарылся в песок, что запетлял, как подстреленный заяц, и чуть не свалился в кювет. Бородин соскочил первым: позиции были рядом, и он, не дожидаясь, когда Максим заведет свою «еще в силе лошадку», направился к капониру...

Расчет Малко находился в готовности принять первую команду с КП полигона — выход ракетной установки на рубеж пусков. Точно никто не знал, в какое время будет подана эта команда. Ее ждали, посматривая на часы и секундомеры. Когда Бородин появился во взводе, Малко давал последние указания механику-водителю. Виктор первый заметил подполковника и сообщил об этом командиру взвода. Малко встретил Бородина четким докладом.

— Готовы и ждем, — заключил он свой рапорт. В голосе Малко Степан уловил какие-то новые нотки: не было общих фраз, нажимов на отдельные слова.

«Неужели ночной разговор с маршалом подействовал, — промелькнула мысль у Бородина, — сработал маршальский «ключик»? — Малко на редкость был деловит, собран, словно окончательно подвел черту прошлому и почувствовал душевное облегчение. Бородин еще не знал, так ли это, но тревога за Малко (он шел сюда, чтобы как-то повлиять на настроение этого офицера: он и Громов колебались, допускать ли Малко сегодня к пускам, но подменить было некем), тревога, которая подобно ссадине ныла в груди несколько дней подряд, улеглась только сейчас.

Подошел Рыбалко, поинтересовался у Малко, нет ли у механика-водителя к нему вопросов. Он взял прибор, хотел было проверить электросеть, но Малко остановил:

— Проверяли, все в норме.

Максим, поколебавшись и видя, что Бородин молчит, все же бегло «обнюхал» прибором электроузлы, весело сказал:

— Теперь можно бомбить, куда прикажут, упадет именно в ту точку...

Заговорили о точках, сначала об учебных, потом о тех, которые, по словам Максима, «дышат жаром, того и гляди, вот-вот брызнут огнем».

— Только зажмурься, сразу фонарь поставят.

— Верно, Максим Алексеевич, — поддержал Бородин. В кармане его лежала вырезка из газеты, в которой сообщалось о продаже Соединенными Штатами Америки огромного количества оружия капиталистическим странам. — Вот почитай, пусть товарищи послушают...

Максим надел очки, прочитал заметку и позвал солдат.

— Послушайте, каким товаром торгуют американские фирмы. Только за один год они продали за границу реактивных самолетов и ракет на пятьдесят миллиардов долларов! И куда же они этот товарец сплавляли? Тут указывается. — потряс он вырезкой из газеты: — Четыре пятых всех поставок пошло в Западную Германию и Японию!.. Нет, послушайте, — заторопился он. — «Соединенные Штаты поставили следующее оружие и боевую технику: 8540 реактивных истребителей: 20 279 танков: 30 540 ракет и управляемых снарядов: 29 716 минометов; 2106 тысяч винтовок: 1362 тысячи карабинов; 146 780 пулеметов и автоматов; 359 423 грузовика; 3698 транспортеров; 36 эсминцев и 24 подводные лодки»... Израиль и тот ухватил 200 танков! — воскликнул Рыбалко. — А дальше вы сами думайте, соображайте, для чего капиталисты приобретают такие товары...

— К войне клонят. — выкрикнул из своей кабины механик-водитель.

Рыбалко взглянул на Бородина, и Степан без труда прочитал в его глазах: сам отвечай. Сам, это посложнее снежного человека, тут уж ты сам, товарищ замполит. И все же не стерпел, бросил:

— Я ж сказал: только зажмурься, красной юшкой изойдешь.

— Верно, — подхватил Бородин. — Ослаблять бдительность нам никак нельзя...

— Да вы не беспокойтесь, товарищ подполковник, — нетерпеливо бросил Малко. — Будем стараться изо всех сил. Боевые пуски пройдут хорошо. Взвод подготовлен, старший лейтенант Шахов подкрутил нам гайки. Да и вообще чуток поумнели. — Он поправил выбившиеся из-под фуражки волосы, и рука его невольно опустилась на погон, пальцы прошлись по звездочкам.

Бородин вздрогнул, поспешил сказать:

— Я не сомневаюсь. Михаил Савельевич, взвод свою задачу выполнит. И пуски эти не последние, впереди учения, большие учения. По заслугам и награды будут, так уж у нас заведено...

В сигнальной системе вспыхнула лампочка. Малко одним прыжком оказался в кабине. В переговорном устройстве прозвучал голос Громова:

— «Гроза», я «Первый»...

— «Первый», я «Гроза». Слушаю.

— Вам готовность номер один.

— Вас понял, — ответил Малко и выкрикнул что было сил: — Убрать маскировку, по местам!

Взревели двигатели. Механик-водитель включил скорость. Пусковая установка, покинув капонир и набрав скорость, скрылась за взгорьем.

Как хотелось Бородину угнаться за ней! Но куда там! Пока ковылял Рыбалко к мотоциклу, ругая фашистский осколок, внезапно яркое пламя осветило кусок неба, грянул гром, задрожали деревья, роняя листья...

— Это он! — крикнул Рыбалко.

— Кто?

— Малко произвел пуск...

— Может, Узлов? — возразил Бородин, хотя и сам уже понял, что пуск произвел именно Малко.

К ним подошел вездеход. Из люка показалась голова водителя.

— Товарищ подполковник, садитесь. Командир приказал держать с ним связь.

— Вот и мне прислали машину. — сказал Бородин Рыбалко. — Видел, какая! Брось ты это барахло, поедем со мной, потом подберем твои мотоцикл...

Они сели на вездеход: старшина в кузов, Бородин в кабину. Степан наклонился к трубке, нажал на переключатель:

— «Первый», я «Второй», какие будут указания?

Громов сказал:

— «Гроза» произвел пуск. Все нормально. Действуйте по своему плану...

Душевной тяжести как и не бывало: «Гроза» произвел пуск. «Все нормально» — хотелось непрерывно повторять эти слова. Он не признавался даже себе в том, что сомневался: сможет ли Малко после всего пережитого выполнить огневую задачу. И теперь, думая об этом, он еще и еще раз возвращался к прежнему мучительному вопросу: как могло случиться, что этот человек стал на путь карьеризма, употребил довольно тонкие, замаскированные ходы? Находил ответ и тут же опровергал себя, повторял: «Вот. Максим Алексеевич, и сам, вот вам и сам. — Приятно было, что так думают о замполите, и в то же время страшила эта громадная ответственность. — Сам. А вот и сам не могу понять. Ах, Алексеевич, Алексеевич, мастак ты придумывать: сам! Взвинтил ты меня, взбудоражил».

...Узлов произвел пуск ракеты в минимальное время. Один за другим выходили из убежища солдаты и тут же немедля занимали свои места, чтобы сняться с рубежа пусков, отвести установку в укрытие и там подготовиться к очередному удару. И когда заняли новую позицию, когда натянули маскировочную сеть, из кабины вышел Узлов.

— Отбой! — протяжно крикнул он и, заметив стоявшего у вездехода Бородина, сказал.

— Хороший подарок армии от рабочих. — Он показал на пусковую установку. —Душа радуется. Любую горячую головушку можно остудить. Нельзя ли узнать, товарищ подполковник, как там в горах? Должно быть, горячо...

Бородин открыл дверцу, настроился на позывные Громова. Узлов приблизился к замполиту и замер в ожидании. По тому, как у Бородина менялось выражение лица, он понял: в мишенном районе действительно жарко.

Степан спустился на землю, качнул головой.

— Порядок. Вертолетчики сообщают: цели поражены со снайперской точностью. Маршал даже чаю попросил на КП, говорит, здорово заварили ракетчики. Понятно вам, товарищ старший инженер-лейтенант? — подчеркнул Бородин. Узлов не сразу обратил на это внимание. И только, когда они закурили, Дмитрий спохватился.

— Как вы сказали? — Он посмотрел на свои погоны. Они были немного помяты. Он стал выправлять их, ожидая, что скажет Бородин.

— Погоны придется менять, вам присвоено очередное воинское звание.

— Мне? Когда?

— И Шахову, и командиру части. — Бородин пожал Узлову руку, позвал солдат. — Поздравьте своего командира, ему присвоено воинское звание старший инженер-лейтенант. Инженер! — воскликнул Степан. — Во как теперь у нас в армии, что ни офицер, то инженер!

— Значит, качать надо, — нашелся Цыганок. — Ребята, слушай мою команду: качнем!

Узлова подбросили так высоко, что он закричал:

— Разобьюсь, уроните, оглашенные! Высоко не надо!

Но его качали и качали: синее небо то приближалось, то убегало от него, а Цыганок приговаривал:

— Еще одну звездочку ему, большую звездочку, еще большую, еще такую, и генерал готовый. Хватит, ребята, иначе нам не достанется. — захохотал Костя.

Узлов вырвался и, ни слова не говоря, побежал в кабину. Он запустил руки в густые волосы, зашептал:

— Столько звезд впереди, много, много... Ах, чертенята, хорошие вы мои. — Глянул в зеркальце, подмигивая, улыбнулся: — Не волнуйся, Катюша, ты самая дорогая моя звездочка...

На стук Узлова никто не отозвался, и он, тихонько открыв дверь, увидел: Бородин, склонив голову на стол, не шевелился. «Спит, что ли?» Он вошел в комнату, бесшумно прикрыл дверь, прислушался — спит. Хотел было выйти.

Утренний луч падал на стол, освещал крупную, подстриженную «под ежика» голову замполита. Пальцы рук чуть вздрагивали. Узлов приблизился к столу, заметил в волосах подполковника редкие побеги седины на висках и на макушке. Ему показалось странным, что замполит начинает седеть: такой крепкий и еще молодой. Узлов точно не знал, сколько лет Бородину, считал, не больше тридцати пяти, и поэтому с грустью рассудил: «И замполиты рано седеют, видно, достается им от нашего брата не меньше, чем командирам».

Вчера отбыл в свой родной город Белая Церковь Рыбалко. Узлов вспомнил, как Максим передавал ему ключ от квартиры. Старшина так расстроился, что на глазах у него выступили слезы. Рыбалко не стеснялся их, все ковылял по комнате — от окна к двери, от двери к окну... Вещи уже были погружены на машину, и Устинья с провожающими находилась во дворе. А он все ходил по комнате и напоминал Узлову о приятных и неприятных для Дмитрия вещах.

«Памятливый какой, вспомнил о моем рапорте, даже выпивку не забыл. А мне тогда было двадцать два, и я на армию смотрел, как на барак: снесут его скоро... уже разбирали по деталям, распиливали самолеты, крейсера, увольняли, майоры шли пасти свиней, о них писали в газетах, фотографии помещали. Перспектива для молодого офицера!..»

Узлов вспомнил, как Рыбалко держал ключ в плотно сжатой руке и, поглядывая на торчавшую «бородку» ключа, говорил: «Инженеры, техники... Солдаты лекции читают. А вооружение, вооружение какое!.. Мне приходилось с бутылкой горючей смеси на вражеские танки бросаться. Теперь только бы служить, да годы пишут свои приказы. Да, потерт я солидно, помят войною. Вот и покидаю эту квартиру... Но я счастлив: ключ передаю в надежные руки. Возьми, товарищ старший инженер-лейтенант, и не выпускай его до тех пор, пока все горячие точки на земле начисто не остынут».

Старшина передал ключ и только тогда вытер глаза, обнял Узлова, потом Катюшу, погрозил пальцем:

— Чтобы полное согласие было, как на параде — нога в ногу, без шатания и колебания. — и скрылся за дверью.

Ключ от квартиры лежал в кармане. Ключ от его квартиры! Это чудесно! Узлов чувствовал себя на седьмом небе. Сейчас за дверью его ожидала Катюша. И это было чудесно, сказочно! Что еще нужно ему, командиру взвода, — «потолок» он получил, квартира есть и Катюша будет его женой! Сейчас решится вопрос о свадьбе, так Катюша пожелала. Он, Узлов, мог бы и без этой, как он сказал ей, канители обойтись. «Распишемся — и... ЦСКА выиграла». Он улыбнулся шутке, хотел было подняться, посмотреть, ждет ли Катюша, и вдруг увидел: Бородин одним глазом смотрит на него из-под загорелой руки.

— Чего в такую рань явился? — спросил Бородин, как будто и не спал. Он приподнялся, крепко потянулся, в плечах послышался хруст. — Штаб по тревоге поднял сегодня генерал. Помытарил крепко. Но остался доволен. Громова увез с собой в округ. Кому свадьба, кому работа. Значит, решили? И обязательно сегодня?

— Так договорились, товарищ подполковник. Вы не возражали...

— Чего мне возражать, свадьба так свадьба, это ваше личное дело. Свою я свадьбу сыграл. — Он наклонился к телефону, набрал номер. — Елена? Елена, минутку. — Округлый конец трубки скрылся в его огромной ручище, как пятак: — Понимаете, ее снова избрали председателем женсовета, с Андрюшкой на руках активничает. Если мы сейчас не доложим ей о твоей свадьбе — шум будет на весь округ. Сообщим?

— Елена Васильевна в курсе, — сказал Узлов. — Она с Катюшей разговаривала.

— Батюшки, пронюхала все-таки! — воскликнул Бородин. Его глаза заблестели, и он, убрав руку с трубки, сказал Елене: — Ты слушаешь? На свадьбу нас приглашают... сегодня... В «Голубом Дунае». Да, да, он самый, Дмитрий Павлович. Я не скрывал. Чудачка, как я могу от тебя скрыть! Мозги были заняты другими делами. Еленушка, исправлюсь. Не сердись, поцелуй Андрюшку и Павлика. Понятно, понятно. — Он положил трубку и некоторое время молча смотрел на Узлова. — Слышал, что такое жена? Учти это, запомни, пригодится потом. Ну, зови свою возлюбленную.

Узлов спросил:

— А как же полковник Громов? Значит, его не будет?

— Не волнуйся, позвоню, прикатит, еще и генерала прихватит. Зови, зови Катюшу.

— Есть! — козырнул Узлов.

Степан посмотрелся в маленькое зеркальце, проверил, все ли пуговицы застегнуты. За дверью послышался шепот, похоже было, что Узлов уговаривал Катюшу. «Девчушка стесняется, а этот бык, видимо, и не догадывается», — затревожился Бородин. Он вышел из-за стола и, открыв дверь, пригласил их в кабинет.

— Заходите, заходите. — Он взял под руку Катюшу, провел к столу. — Садитесь, товарищ Зайцева. Я вас слушаю. — И упрекнул себя: «Уж слишком я официально, служебное. Вытер платком шею, покосился на Узлова: чего этот-то стесняется.

Узлов молчал. Молчала и Катюша. Ее лицо то краснело, то бледнело. Опущенные по швам руки, казалось, искали опоры.

— Вы все же присядьте, — сказал Бородин.

Но она не села. Губы ее чуть дрожали, большие темные глаза выражали крайнюю растерянность.

— Мы женимся, — сказала она и, присев на стул, отвернулась. — Просим вас, товарищ подполковник, прийти к нам на свадьбу... с Еленой Васильевной. — Плечи ее затряслись, и она, вскочив, мигом скрылась за дверью.

Узлов бросился к выходу. Бородин остановил его. Ему жалко стало девушку, и он упрекнул Узлова:

— Сам не мог сказать. Онемел, что ли? — И тут же остыл, улыбаясь, сказал: — Ну иди, иди, приглашение принято. Успокой ты ее, ради бога...

Он начал рассматривать служебные бумаги. С волнением прочитал рапорты сержанта Добрыйдень и ефрейтора Цыганка с просьбой послать их в военное училище ракетных войск. «Молодцы ребята, пусть учатся, может, после учебы вернутся в часть». Дошел до приказа командующего войсками округа о снижении в воинском звании на одну ступень Малко. Громов успел написать резолюцию: «Объявить всему офицерскому составу, вызвать Малко, вручить лейтенантские погоны». Сам Громов уехал на пять дней, сказав Бородину; «Решай все вопросы, придется тебе тянуть мою лямку до назначения нового командира». «Лямка» не пугает Бородина. «Это можно, даже полезно». Но ему хотелось, чтобы сам Громов объявил приказ командующего о Малко.

Он отложил этот приказ до другого раза, открыл ящик стола; там лежали лейтенантские погоны и подколотая к ним записка: «Степан Павлович! Это надо сделать в первую очередь, мы и так затянули в суете боевых пусков. Громов».

— Надо так надо, — произнес Бородин.

Он поднялся и, думая о Малко, заходил по кабинету. «У одного свадьба, у другого... позор. Вот и разберись сам, почему такое происходит? Вспомнил слова Рыбалко о снежном человеке. — Чего его ловить, этого снежного человека? К сожалению, Алексеич, есть и среди нас снежные люди. И откуда такие берутся?.. А жаль его, до боли сердечной жаль. Вовремя бы открыть ему глаза: куда ты, сукин сын, прешь, башку потеряешь! Смотришь, избежал бы позора. Ведь он, этот Малко, мог быть хорошим офицеров. Ах, Малко, Малко, как же я буду объявлять тебе приказ! Нет, подожду до завтра».

— После свадьбы, — вслух произнес он. — Нет, после свадьбы не пойдет, настроение будет не то. Для такого дела надо быть злым или безразличным. Н-да, ничего себе работенка, удружил Серега, — продолжал рассуждать, все глядя на приказ как на что-то такое, обо что можно поранить руки. Он отодвинул его локтем. — Пусть начальник штаба объявит, — решил Бородин и потянулся к телефону.

В это время постучали в дверь. Вошел Малко.

— Товарищ подполковник, по вашему вызову старший лейтенант Малко прибыл!

— Я не вызывал...

— Мне начальник штаба приказал явиться к вам...

— Ага, начальник? Ну и ну! — покрутил головой Бородин, чуть даже не засмеялся оттого, что начальник штаба так ловко перехитрил его. — Раз так, значит, вызывал... Вот приказ получен, ознакомьтесь, — сказал Бородин и удивился, что так сразу объявил, без предварительных слов: сказал, как будто и не мучился перед тем.

— Это ошибка! — закричал Малко. — Ошибка. Пуски произвел хорошо. Ошибка...

— Нет, это не ошибка.

— Как? — Перед глазами Малко закружились окна, стол, стены, Бородин, так быстро, так стремительно, что он еле устоял на ногах. — Обжаловать могу?

— Можете, пишите по команде.

— Хорошо. Разрешите идти?

Бородин открыл ящик стола, достал оттуда погоны, положил на стол, взглядом показал на них и вышел из кабинета.

Малко опустился на стул. «Аннета», — прошептал он и понял, что самое страшное для него начнется не сейчас, когда он снимет свои погоны и приладит к рубашке вот эти, что лежат на столе, и когда будет докладывать Бородину: «Товарищ подполковник, лейтенант Малко ваше приказание выполнил», а тогда, когда явится домой. Он долго дрожащими и потными руками расстегивал рубашку, долго снимал погоны и прилаживал новые. Вошел Бородин. Малко доложил точно так, как и думал, только на слове «лейтенант» запнулся.

— Разрешите идти?

Бородин ответил не сразу. Он стоял напротив бледный и мял папиросу, мял до тех пор, пока не раздавил. Швырнув ее в урну, сказал:

— Куда вы пойдете?

— Не знаю.

— Жена дома?

— Не знаю.

— Не знаете... Может, вас откомандировать в другую часть?

— А это возможно?

— Постараемся, в ту часть, где вас не знают. Согласны?

Малко отрицательно покачал головой.

— Почему?

— Нет... Где падают, там и поднимаются. Разрешите идти?

— Идите.

Бородин еще долго стоял, никак не мог оторвать своего взгляда от двери, за которой скрылся Малко. Потер руки, они были мокрые, вспотевшие.

— И так бывает, товарищ замполит. — прошептал Степан, все еще глядя на дверь.

...За воротами навстречу шел Цыганок. Малко хотел свернуть в сторону, но Костя лихо дал строевой шаг, еще не подходя, крикнул:

— Здравия желаю, товарищ старший лейтенант! — И, приблизившись, взглянул на погоны, искренне воскликнул: — Товарищ старший лейтенант, вы одну звездочку потеряли!

Малко вздрогнул, невольно коснулся руками погон и бросился бежать. «Лейтенант, — стучало в голове, как молотом выбивало: — Лейтенант, лейтенант».

Он долго не мог попасть в замочную скважину ключом. Наконец открыл дверь и сразу увидел Аннету. Оиа стояла перед зеркалом и поправляла прическу.

— Ты пришел? — спросила она, услышав его шаги. — В кухне обед, подогрей. Времени у нас мало, торопись.

— Куда?

— Интересный вопрос! — Она повернулась к нему. — Как прическа? Разве нас не приглашали на свадьбу? Иди ешь.

— Аннета! — крикнул Малко и закрыл глаза: «Боже мой, она ничего не знает! Я все скрывал, скрывал». Он опустился на диван, вобрав голову в плечи, и, боясь пошевелиться, притих.

— Ты устал, ну хорошо, я сама разогрею обед, отдохни.

«Свадьба? Какая свадьба? Да, да. Узлов женится... Почему меня не позвали? Никто даже и не напомнил. Один остался... Один... Как еще Аннета посмотрит... Надо писать жалобу министру, и только министру, и немедленно». Он бросился к столу и вдруг сразу как-то обмяк, похолодел.

Руки Аннеты легли на плечи. Он вскочил.

С минуту они молча смотрели друг на друга. Синие глаза Аннеты то вспыхивали, то пропадали за густыми ресницами.

— Ты что? — спросила она.

— Откуда? — прошептал Малко.

— Что откуда?

— Подлость берется... выползает, не знаешь?

Ей стало страшно. Она прижалась к стенке.

— Что с тобой? Почему тебя не пригласили на свадьбу? Или пригласили? Ну скажи: пригласили?

— Нет...

— Это неправда, не верю. Ты мне говорил: тебя уважают, ценят...

Он снял рубашку, прошел в кухню. «Кажется, она ничего не заметила».

Аннета стояла в дверях.

— Меня переводят в другую часть...

— Почему?

— Отличился, вот и переводят...

— Куда?

— Может, и в Москву. Скучно в столице без меня, вот и переводят.

Он говорил, не глядя на жену. Когда поднял голову, увидел: Аннета плакала тихо, не вытирая слез. Потом, вздохнув, сказала:

— Пойду готовить чемоданы... Я все поняла.

Он отодвинул тарелку, посмотрел в окно. Увидел Узлова, шедшего с Катюшей рядом, плечом к плечу. Потом прошел Шахов со свертком под мышкой. Из-за угла соседнего дома появился Бородин. Навстречу ему выскочил Павлик и с разбегу повис на шее у отца. Подошла Елена с меньшим на руках. Подполковник поставил Павлика на землю, взял у Елены Андрюшку, и они все направились к подъезду.

«Писать жалобу не буду. На кого? Нет», — Малко закрыл глаза.

XIII

Машина стояла у калитки. Гросулов вышел на крыльцо. У клумб возилась Любовь Ивановна. Сильно пахло цветами. Петр Михайлович потянул носом. «Герань», — определил он по терпкому запаху и залюбовался пестрым сокровищем двора. Вдруг он заметил среди цветов свежую прогалину. Раньше не обратил бы внимания, но теперь, когда понял и оценил Любашин труд, забеспокоился: «Неужели ночью воришки были?»

Он сбежал вниз, позвал жену.

— Любаша, ты видела? — ткнул он рукой в сторону цветов.

Любовь Ивановна сразу догадалась, что взволновало мужа. Она, держа в руках громадный букет роз, на которых искрились капельки воды, сказала:

— Подари молодым. Пусть их жизнь будет, как эти цветы...

— Да ты посмотри, цветов-то нет, убежали со двора.

— Не волнуйся. Вчера приезжали солдаты. Пусть украшают свой быт.

Гросулов вспомнил герб у шлагбаума, те самые цветы, из которых создан герб, спросил:

— И раньше тоже дарила?..

— Там же Витя служит...

— Только ради Вити?

— Ради солдат и тебя, сухаря. — Она толкнула его в спину. — Езжай... Ведь там ждут тебя. Да не забудь поговорить с сыном.

Вчера приехал домой поздно. В штабе никто не задерживал, но Гросулов попросил, чтобы принесли ему методическую разработку предстоящих учений. Она была создана в штабе генералом Захаровым. «Так, Николай Иванович, что тут нам приготовил?» — подумал он о Захарове, намереваясь бегло просмотреть разработку.

Отвлек телефонный звонок. Громов говорил о какой-то свадьбе. Он не сразу понял полковника. А когда наконец сообразил, что его приглашают на свадьбу старшего лейтенанта Узлова, не знал, что ответить.

— Погодите, погодите, полковник, вы откуда звоните? Из гостиницы?

Громов говорил, что его тоже приглашают и поставили условие: без генерала не приезжать.

— Интересно, интересно... Меня приглашают на свадьбу... Да чего же смелый пошел народ: постановили — и баста.

— Они просят вас приехать хотя бы на часок. Узлов женится на телеграфистке Кате Зайцевой.

— Кто она такая, эта Зайцева?

— Солдат, рядовой солдат.

— Офицер — на солдате?..

Он хотел положить трубку, но все же дослушал Громова, сказал:

— Утром позвоню вам.

Методичка увлекла, и он сделал второй заход. Поднялся лишь тогда, когда в коробке кончился табак.

Дома Любовь Ивановна уговорила:

— Хорошо, когда генералов по такому случаю приглашают подчиненные, значит, уважают.

— Ишь ты, уважают. Такого-то сухаря и служаку? Это интересно, интересно, Любаша. Поеду на часик и тут же вернусь.

Спал не более трех часов, думал то о предстоящих учениях, то о свадьбе, то снова об учениях.

Едва выехали на шоссе, как его потянуло ко сну. Чтобы отпугнуть прилипчивую дремоту, Гросулов начал вспоминать содержание разработки. Однако сон брал свое, и вскоре в его голове мысли смешались, перепутались.

...Машину подбросило, отшвырнуло за кювет. К счастью, она плюхнулась днищем в небольшое озерцо, и сержант Рогов сумел вывести ее на сушу, лопнул лишь баллон у переднего колеса. Они вышли из машины совершенно невредимыми... Черный столб земли, огня и дыма еще тянулся кверху. Медленно, грозно-фантастически: казалось, весь огромный хребет с его многочисленными горбами и отрогами, с его растительностью и быстрыми реками всасывается потемневшим небом и еще несколько минут — и кусок планеты будет оторван, уйдет в космическое пространство или, подломившись, грохнется на землю, засыплет все предгорье — хлеба, пастбища, гурты скота и деревни, разбросанные у подножия вставшего на дыбы великана.

Стояла оглушающая тишина. Гросулов определил: взрыв произошел на далеком расстоянии, ибо его грохот еще не дошел сюда, к маленькому озерцу, где-то еще катится, сметая на своем пути все живое и мертвое. Генерал смотрел на часы, ожидая рокового удара. Удивительное дело. Гросулов не испытывал ни страха, ни потребности что-то предпринять для самозащиты, он ждал: докатится — точка и ему, и озерцу, и дороге, вдруг опустевшей. — всему, что поблизости еще жило, хотя и безмолвствовало.

Рогов спросил:

— Товарищ генерал, что это? — Голос водителя прозвучал громко, как выстрел. Гросулов прикинул расстояние до центра хребта, соизмерил силу взрыва. Появилась небольшая надежда: может быть, взрывная волна и не докатится. Он крикнул:

— Меняй баллон! — и бросился к установленной в машине радиостанции. Позывные главного командного пункта он знал наизусть. Ответил Талубаев. Маршал назвал кодовый номер, число, состоящее из нескольких цифр, указывающих и что произошло, и что делать ему, Петру Михайловичу Гросулову, в создавшейся обстановке.

Земля вновь закачалась, а затем послышался гул. Машина накренилась, но не перевернулась, лишь отлетел в сторону домкрат, который уже не требовался: Рогов успел сменить баллон. И то, что машина не перевернулась, стояла на своих резиновых лапах, и то, что водитель сменил лопнувшую камеру, и даже то, что под ногами Гросулова хрустнул попавшийся сухой стебель камыша, — все это несказанно обрадовало его: смерть не докатилась, и он обязан действовать, и он будет действовать, как того требует условный код.

Хребет не улетел в космос: его спайки оказались прочнее силы образовавшегося вакуума, лишь гигантский черный гриб висел в воздухе, закрывая собой полнеба. Его длинная крученая ножища тянулась к вершине, словно ей не хотелось отрываться от земли. Но просвет увеличивался, и черный гигант, дрожа, поднимался все выше в выше, роняя глыбы обугленной земли, поднятые камни и вырванные с корнем деревья...

Когда Гросулов прибыл на аэродром, предметы, поднятые взрывом, еще кружились в воздухе, описывая причудливые зигзаги, с шумом падали то тут, то там. Что-то шлепнулось в нескольких метрах от машины. Гросулов присмотрелся: это была лошадь. При падении лопнули подпруги, седло отлетело в сторону, в одном стремени торчал полусгоревший сапог... «Вот она какая, эта война», —подумал Петр Михайлович и взбежал по трапу в самолет вместе с Роговым. Глядя в иллюминатор, он увидел поле: аэродром был пуст, видимо, все машины поднялись в воздух. Командир корабля, одетый в высотный костюм, назвал свою фамилию, доложил маршрут полета, пункты дозаправки в воздухе. Гросулов занял свое место — на вращающемся кресле. Его окружили знакомые приборы: он мог наблюдать воздушную и наземную обстановку, держать связь с главным командным пунктом, передавать точные координаты целей. Теперь он, генерал Гросулов, — бог, глаза и уши ракетных установок, теперь он хозяин сражения, он знает все и видит все, каждый залп будет точен, как орбита планет...

Корабль сразу набрал высоту. Гросулов припал к прибору. Огромное пламя пожирало лес, отдельные постройки и целые поселки. Оранжевый разлив, шириной в несколько десятков километров, катился вниз. Такого Гросулов еще не видел. Он не отрывался от приборов. Скопища точек тянулись к горным рекам. Это люди искали спасения от огня. Он знал, что их ничто не спасет, от смертельной дозы радиации не укроешься. И все же внутренне противился этой мысли, противился потому, что до сегодняшнего дня не видел ничего подобного, а всякие теоретические расчеты, игра на учебных картах и условное поражение оставались лишь игрой, умозрением, без физического ощущения. Бежали от огня стада и отары, клубились обезумевшие птицы, сталкиваясь и убивая на лету друг друга. Бессильный чем-либо помочь, остановить пляску смерти, он только повторил, скрипя зубами: «Значит, так, так, ну что ж, что ж».

Инженер-штурман, с которым Гросулов не успел познакомиться на земле, выкрикнул из своей кабины:

— Прошли зону атомного удара. Высота... — Петр Михайлович не расслышал, какая высота, потому что в наушниках тут же прозвучал голос техника-локаторщика:

— Впереди атомные бомбардировщики врага.

Гросулов припал к экрану: самолетов было много, они шли в несколько этажей. Приборы выдали координаты воздушного противника, автоматически передали их на главный командный пункт. Летчик по радио продублировал координаты цели. Чей-то далекий голос отозвался в наушниках: «Я — «Мститель», вас понял». Гросулов еще зорче всматривался в экран. Прошли минуты, показавшиеся ему вечностью.

И все же взрыв произошел неожиданно. Самолет подбросило, и Гросулов увидел будто бы подожженное небо. Оно горело от края до края, а вспышки от взрывов ракет не прекращались. Казалось, что солнце мечется по небосклону: то скроется, то на мгновение появляется в другом месте...

Но вот небо сделалось темным, на какие-то доли секунды проклюнулись звезды. Потом темнота быстро рассеялась.

Самолет находился на огромной высоте. Гросулов припал к прибору земного наблюдения и удивился: там и сям, покачиваясь, летели стаи птиц. Потом он понял, что это не птицы, а множество уцелевших от огня различных деталей вражеских самолетов. Воздушные потоки несли их то вверх, то вниз, то бросали в стороны.

Радист передал сообщение Земли:

— Самолеты врага поражены.

Гросулов откинулся на спинку сиденья, заметил Рогова, устало прошептал:

— Мы же не «тузики», ошиблись, господа империалисты...

Он распорядился поднять корабль выше. Самолет пошел на предельной высоте, едва держась, чтобы не опрокинуться. На экранах появились вспышки. Техиик-локаторщик доложил:

— Наземные цели противника.

По приборам Гросулов определил: ракетные батареи врага. Их надо было уничтожить. Минуту он колебался, с каким зарядом послать ракеты. Посмотрел на Рогова, и тот, словно угадав его мысли, сказал:

— Сожгли леса, поселки разрушили... Сколько людей погибло! А что же мы, товарищ генерал? — Глаза Рогова потускнели, подернулись влажной пленкой, у рта обозначились морщинки, кудряшки волос выпрямились и тоже как-то потускнели. — Что же мы? — громче повторил Рогов уже не своим голосом.

«Ударить термоядерными...» — навязчиво билось в голове Гросулова. Он знал, что это значит. На многие годы в этом районе возникнет мертвая пустыня. И люди, и птицы, и животные, и даже ползучие змеи потом долго-долго будут обходить это место. И кто знает, когда сюда возвратится жизнь. Но такую же мертвую зону враг уже создал в горах, и, если промедлить, если еще упустить две-три минуты, вражеские ракеты могут накрыть еще один район земли родной...

«Петр, ты чего медлишь?» — почудился голос Любаши, она всегда так говорила ему там, на той войне, когда он мешкал с выдачей команд артиллеристам. Перед глазами возник ее образ: большие синие глаза, чуть согнутая спина от долгого сидения за расшифровкой аэроснимков.

На панели вычислительной машины вспыхнули цифры координат наземной цели. Гросулов вздрогнул, будто прикоснулся к раскаленному металлу. Рука его согнулась, и он ткнул большим, чуть припеченным табачным огнем пальцем в квадратную литеру «Т». Пот ручьями покатился по щекам. Он хотел было достать платок, но в это время качнуло самолет, и голос техника-локаторщика заставил его взглянуть на экран целей.

— Конец! — крикнул он, И, схватив Рогова за руку, подтащил к экрану визуального наблюдения. — Смотри, смотри, Алеша! Какую беду они накликали на свою голову. Видишь?..

Три громадных, с огненными прожилками шара тяжело отрывались от земли. Каждый из них был обрамлен желтым сверкающим ореолом. В просветах между плывущими шарами виделись черные участки земли. Огонь испарил реки, поглотил растительность, мир живых существ. Вместо обычной земли теперь зияла черная пустота.

Самолет отвернул в сторону и вскоре оказался далеко от зоны уничтоженных целей. Приборы изучали новые участки. Воздушный корабль вновь изменил маршрут. Теперь он шел значительно левее хребта. Предгорье еще было объято пламенем. Гросулов долго смотреть на него не мог. Он перевел сектор обзора влево, увидел наземные войска. Это были в основном танки и специальные бронированные вездеходы, приспособленные для дезактивации зараженной местности. Гросулов определил их скорость. Вездеходы бешено мчались, широко вытянувшись по фронту. За ними на удалении нескольких километров катились цепочки танков. В воздухе мелькали многочисленные пары истребителей. Они то уходили далеко вперед, то вновь возвращались, делая круги над войсками и нацеливая танковые цепи на безопасные маршруты, а возможно, и на вражеские группировки.

Под самолетом Гросулова прошел воздушный десант — три огромных косяка многотонных машин. И все туда же, в сторону противника. На табло переговорного устройства с главным командным пунктом появились позывные флагмана воздушного десанта. Гросулов нанес их на планшет. Теперь надо усилить наблюдение. Генерал хотел было отдать соответствующее распоряжение, но техник-локаторщик опередил его:

— На экране — цели!

— Вижу! — отозвался Гросулов.

Не было сомнения, что вражеские локаторы обнаружили воздушный десант и теперь навстречу ему мчатся стаи ракет «земля — воздух». Десант едва ли сможет изменить маршрут, слишком мало времени. Но иного выхода нет. Гросулов передал флагману отсчитанные приборами трассы полета ракет противника и время их столкновения. Эти же данные послал и на командный пункт. Теперь от него уже ничего не зависит, теперь он лишь наблюдатель: произойдет катастрофа или нет, успеет ли десант изменить высоту полета, подняться выше или опуститься ниже — освободить пространство для ракетного столкновения. Секундная стрелка приборных часов стучала иаковальным звоном. Стук ее становился все громче, и наконец Гросулову показалось, будто в самолете работают десятки молотобойцев, неистово выхваляясь друг перед другом частотой и силой удара, — тяжелый звон нещадно колотил по перепонкам.

— Рогов! — вскрикнул Гросулов, когда до предполагаемого взрыва осталось секунды две. — Рогов...

— Я, товарищ генерал...

Самолет подбросило. Яркий свет ударил в иллюминаторы.

— Все в порядке, — прозвучал голос командира корабля.

И сразу стало тихо-тихо, как под водой. Молча тащилась секундная стрелка. Молча проползла тень от облаков, бесшумно замелькали на панельке кодовые цифры. Гросулов расшифровал их.

— Десант уцелел, — пошевелил он губами. — Он уже на земле.

Открылась дверь кабины пилота. Командир корабля расстегнул высотный костюм, снял гермошлем. Гросулов, вспомнив его фамилию, сказал:

— Товарищ Михеев...

— Что вы говорите? — переспросил командир.

Гросулов начал его рассматривать: усталые серые глаза, вымокшие темные волосы, курносый нос, короткая крепкая шея, заметил на руке обручальное кольцо.

— Вы женаты? — Теперь он услышал свой голос и, обрадовавшись этому, повторил: — Вы женаты, товарищ Михеев?

— Женат, — сказал командир корабля и недоуменно посмотрел на Рогова. Тот опустил голову, искоса глядя на Гросулова. Потом шепотом произнес:

— Товарищ генерал, у вас голова... побелела. Посмотрите. — Рогов достал из кармана зеркальце.

Но Гросулов не стал смотреться в него, положил на столик, спросил:

— Где мы находимся?

— Штурман, доложите! — приказал Михеев, наклонившись к переговорному устройству.

Маленький, коричневого цвета репродуктор четко выговорил:

— Идем вдоль реки Н.

— Река Н? —Гросулов посмотрел на карту.

Это был район, по которому нанесли удар ракетные установки. Он включил прибор визуального наблюдения и надолго замер у окуляра. Темных шаров уже не было, воздушные потоки унесли их прочь. Теперь видимость была отличной, можно было рассмотреть даже самые маленькие предметы. Но все, что вначале увидел Гросулов, теперь было неподвижно, мертво. Жили лишь многочисленные очаги пожара. Видимо, там не было сплошного леса: огонь то бежал извилистыми ручьями, то казался похожим на ярко-желтые озера. Потом Гросулов заметил боевые позиции войск с траншеями и различными убежищами.

Позиции были разрушены. Он определил: удар ракет здесь пришелся не по центру укрепленного района, а по восточному его краю, как раз там, где проходили первые линии траншей. Тем не менее находящиеся на порядочном удалении от них танки и орудия крупного калибра были разбросаны в разные стороны и теперь представляли собой груды металла. Он вообразил, какая сила взрыва прокатилась здесь, сметая на своем пути все: танки, пушки, тягачи, оторвавшись от земли, летели по воздуху десятки метров. В центре удара зияла огромная воронка. По краям ее бушевал пожар. Противник пытался вывести остатки войск. Группы специальных машин носились по обожженной земле, подбирая оставшихся в живых солдат.

Движение было настолько беспорядочным, что трудно было определить, куда эвакуируются пострадавшие части. Наконец Гросулову удалось разобраться в этом хаосе. Он заметил белые квадратики палаток. Сюда тянулись цепочки санитарных машин, шли в одиночку и группами люди. «Ну что ж, что ж, пеняйте на себя, вы начали первыми», — с болью рассуждал он. И вдруг подумал: «Найдут ли виновника этой катастрофы?» Обычно виновника находят слишком поздно, а иногда и вовсе не находят. И сразу же после окончания войны появляются новые злодеи, новые личности, толкающие мир к очередной пропасти. Страсти накаляются, и слабеет бдительность людская. Выход один — пропалывай поле вовремя, иначе сорняки погубят посевы.

Подошел дозаправщик. Внизу плыли облака, черные, с фиолетовыми прожилками. Он понял, что это дым, и удивился тому, что он так высоко поднялся. Поискал прогалину, чтобы взглянуть на землю. «Окно» попалось большое, и Гросулов сразу увидел знакомый район: он узнал его по реке, пересеченной плотиной. Уцелели только река и плотина. И страшно было видеть эту живую реку с узкой перемычкой среди пустыни, по которой там и сям еще ходили пожары. Они то гасли, то вновь вспыхивали. Он понял, что на земле кто-то борется с огнем: или ветер гасит его, или люди пришли на помощь пострадавшим. Вдруг темная шевелящаяся туча заслонила прогалину. Это была огромная стая птиц. Птицы были живыми, и оттого, что они взмахивают крыльями и летят, он закричал, как ребенок, увидевший диковинку:

— Смотрите! Птицы!

— Вам посадка, — послышалось в наушниках.

Гросулов хотел было передать эту команду командиру корабля, но тут же вспомнил, что распоряжения, идущие с земли, автоматически дублируются для каждого члена экипажа. Михеев изменил маршрут. Район и точка приземления были указаны в кодовой таблице полета. Гросулов знал эту местность: небольшой городишко с полевым аэродромом, расположенным в лесном массиве. Он прикинул по карте расстояние, оно было довольно внушительным.

Теперь корабль шел по прямой. Хотелось знать общую обстановку на земле, послушать эфир, но лишние разговоры по каналам связи категорически запрещались. Некоторое время Гросулов чувствовал себя совершенно оторванным от всего мира. Рогов спал, запрокинув голову на спинку кресла, его бледное лицо было покрыто мелкими капельками пота. Дышал он тяжело, словно ему не хватало воздуха. Неудержимо потянуло разбудить водителя, переброситься с ним хотя бы несколькими словами: тишина, та самая тишина, о которой он не раз мечтал на земле, особенно тогда, когда нужно было сосредоточиться в работе, теперь вдруг стала почти невыносимой, враждебной.

Однако безмолвие длилось недолго. Едва он вспомнил о замполите Табидзе, о его заразительном смехе, как тотчас послышался хохот, далекий, но совершенно ясный... Он знал о таких «штучках» и уже приготовился отразить слуховые галлюцинации, сказав себе: «Чепуха, Петр Михайлович, обман, знай, что это обман», но хохот оборвался. Через минуту Гросулов уловил странный шум. Шум нарастал, крепчал, и теперь отчетливо был слышен топот ног, топот огромной толпы людей. «Это бегут те, которые спаслись», — прозвучало в ушах. Гросулов приподнялся, покрутил головой. «Этого еще не хватало!» — произнес он громко, так громко, что проснулся Рогов. Звуки сразу пропали. Он обрадовался и тому, что оборвался топот, и тому, что проснулся Рогов.

Сейчас водитель был для него самым дорогим человеком. Он смотрел на Рогова с нежностью отца, ожидая услышать хотя бы одно слово. Но Рогов, видимо спросонья еще не понимая, где он и что с ним, никак не мог прийти в себя, все протирал и протирал заспанные и немного отекшие глаза. Потом, когда уже казалось, что он что-то скажет, снова запрокинул голову на спинку кресла.

— Алеша!

Рогов не ответил. Он спал тихо, как ребенок, даже не слышно было его дыхания. Гросулова вновь охватило чувство одиночества, хотя он знал, что за перегородками его кабины есть люди... Он начал думать о Михееве, о полете, о космонавтах. Вообразил состояние человека в просторах вселенной... Маленький кораблишко, ничтожная песчинка и бескрайность космоса, не условная, а вообще безусловная бескрайность, не имеющая никаких измерений — Вечность! Каким же нужно быть сильным, чтобы преодолеть Вечность!

Как только он переставал размышлять, немедленно вновь возникали различные шумовые галлюцинации. Удивительное дело, в голову вдруг приходило то, о чем он никогда не думал, с чем никогда не сталкивался. Это было для него открытием. «Объединиться можно против зла на Земле. Зло исходит не от человека вообще, а от личностей, от групп личностей. В конце концов люди поймут это. Миллиарды против сотен — баталия легкая и быстрая. Миллиарды поймут, миллиарды созреют... Наука и просвещение подведут их к окончательному прозрению... «Никто не даст нам избавленья — ни бог, ни царь и не герой, добьемся мы освобожденья своею собственной рукой», — пропел он, сжимая кулаки. — Священная истина», — заключил генерал и взглянул на часы.

Гросулов привстал в кресле, намереваясь разбудить Рогова, но тут открылась дверь, показался Михеев.

— Товарищ генерал, можно включить приемник, — показал он на красную эбонитовую ручку, вмонтированную в планшетный столик. — Как самочувствие?

— Держимся.

— Включайте. — Михеев захлопнул дверь.

Гросулов нажал на ручку. Из репродуктора хлынул чистый голос певицы. Он хотел было сразу переключить на другую волну, но рука его вдруг повисла в воздухе, мотив был настолько чарующий и нежный, что он невольно воскликнул:

— Песня! Рогов, ты слышишь, песня!

И когда поднялся Рогов, подошел к нему вплотную, он, радуясь, сказал:

— Кто-то поет на Земле, поет!..

Приборы безмолвствовали. Как ему ни хотелось, чтобы приборы вновь заработали, тишина по-прежнему царствовала. Он включил экран визуального наблюдения: корабль подходил к району посадки.

Земля приближалась настолько быстро, что казалось, корабль утюжит вершины деревьев. Все было видно как на ладони: он мог рассмотреть даже отдельного человека, тропинку, небольшие предметы. Вдруг он заметил мчавшиеся по дороге ракеты. Не поверил своим глазам: как могла часть Громова оказаться в этом районе, отдаленном от Нагорного на несколько тысяч километров? Еще раз навел прибор. Сомнения рассеялись: это были действительно новые ракетные комплексы, те самые, которые он так торопился освоить... Теперь они уже в деле, мчатся на рубежи боевых пусков. «Значит, они имелись не только в моем хозяйстве, их осваивали и в других частях». Огневую мощь комплекса он хорошо знал, и оттого, что они теперь в деле, как-то поднялось настроение. «Видит бог, мы не хотим войны... Да, да, мы не хотим... Но если потребуется — мы всегда готовы...»

Корабль пошел на вертикальный спуск. Потом повис над площадкой. Прицелился и точно приземлился на «пятачок».

Он вышел из корабля. Лучи теплого земного солнца ударили в глаза. Он зажмурился и так стоял, пока не услышал знакомый голос Рогова:

— Товарищ генерал, приехали.

...Розы лежали на коленях, по-прежнему свежие, с капельками на лепестках. Он долго смотрел на них, еще не веря, так ли это, действительно ли это светит земное солнце. Потом, когда вышел из машины, увидел лес, дорогу, взгорье, по которому черными букашками шли тракторы, услышал возбужденные голоса людей и, наконец, заметил Бородина с Узловым. Они подходили к машине. Он схватил розы и, вдыхая прохладный запах цветов, засмеялся, как ребенок. Засмеялся оттого, что был лес, была дорога, было взгорье с тракторами и были люди — Бородин. Громов, Узлов, Алеша Рогов, Катюша, его сын Виктор...

Эпилог

Была суббота. Обычно в предвоскресные дни, особенно вечером, ресторан «Голубой Дунай» шумел вовсю. На этот раз здесь было тихо. Человек пятнадцать посетителей скучали. Открылась дверь, и в зал вошла женщина, показавшаяся баянисту знакомой. Он начал вспоминать, где видел эту еще молодую женщину. «Комиссарша», — наконец вспомнил он.

Елена Васильевна была в «Голубом Дунае» всего один раз — на свадьбе лейтенанта Узлова. Сейчас она зашла в ресторан купить детям «мишек». Она села за столик, заказала конфеты. Было очень грустно. Только что она получила письмо. Степан писал:

«Милая Лена, Ленушка моя, я так далеко нахожусь от тебя, что просто непостижимо представить. Иногда думаю, может быть, я не попал бы сюда, если б не переквалифицировался в технического специалиста. Конечно, дело не в этом, вовсе не в этом. Сколько истратило человечество сил, бумаги, чтобы вразумить империалистов! А разводящего нашего нет и нет... Милая Ленушка, меня и тут зовут комиссаром.

Береги, дорогая, ребят. За них, за их будущее я готов идти хоть на край света!»

Ребят уже трое: Павлик, Андрюшка и двухлетний Сашенька.

Ее потянуло к детям. Прибежав домой, она увидела, как Павлик, усадив Сашеньку на колени, кормит с ложечки молоком. Ей стало так радостно и так весело, что она, не помня себя, закричала:

— Мужчинки, от папы есть письмо, от нашего комиссара письмо! Ура-а-а!..

Андрюшка выполз из-под кровати, бросился матери на шею. Потом она сгребла их всех, села на диван и с минуту молчала. И за эту минуту Елена успела «сказать» мужу: «Степа, у нас все в порядке. Все это кончится, обязательно кончится. Степа, ты же комиссар, и тебе я верю. Буду ждать, ждать, ждать!»

Майор Узлов, недавно назначенный командиром части, вышел из штаба поздно. Домой не хотелось идти: Катюша уехала к матери в Белоруссию, а пустая квартира не тянула. Он сел на скамейку, снял фуражку. Набежал теплый ветер, взлохматил волосы и умчал в темноту, туда, в сторону ракетного парка. В наступившей тишине прогрохотал московский поезд, тот самый, который увез Катюшу и которым вчера подполковник Савчук уехал к новому месту службы — заместителем по политической части командира артиллерийского полка. На место Петра Захаровича приезжает другой замполит — майор Стрепетов. Член Военного Совета округа генерал Субботин сказал о Стрепетове:

— Даем вам второго Бородина.

«Что ж, поживем — увидим», — подумал Узлов, разглядывая крупные, чуть выпуклые звезды на ночном небе. Звезд было много. Взглядом прицелился в одну из них, загадав: если звезда сейчас вспыхнет, сорвется вниз, то с Катюшей все в порядке, привезет ему или дочь, или сына, все равно, лишь бы появился у них третий член узловской семьи, которого он ждал четыре года. После свадьбы Катюша вскоре уволилась из армии и работала начальником смены на городском узле связи. Загаданная звезда не сгорела, и Дмитрий вздернул плечами:

— Предрассудки, пусть себе горит, и без примет появится на свет новый человек, верно, Катюша? — прошептал Узлов.

Вдруг он заметил в техническом классе огонек, взглянул на часы с фосфорическим циферблатом и удивился:

— Так поздно?.. Кто же это там старается?

Узлов прошел к учебному корпусу, посмотрел в освещенное окно.

— Лейтенант Цыганок! Костя, да ты ж нарушаешь мне порядок! Ах ты, баешник расхороший. Сейчас потолкуем. — Узлов больше обрадовался, чем возмутился: по крайней мере, нашел попутчика в жилой городок.

— Здравия желаю, товарищ майор! — козырнул Цыганок вошедшему Узлову.

На Косте были противогаз, пистолет, фляга, на ремне висела малая саперная лопата. «О, как его в училище натренировали», — с удовольствием подумал Узлов.

— На всякий случай приготовился, товарищ майор, — сказал Цыганок и отвел в сторону глаза.

— Нет, не изменился... Каким был, таким остался.

— Я неизменяемый, товарищ майор, впрочем, пытался внести изменения в свою биографию, не вышло. Тоня, та рыжая щучка, помните, о которой я вам не раз говорил, вышла за другого. И моя офицерская форма не помогла. Отказала, товарищ майор... Говорит, не пойду за военного, уходи из армии. Тонечка, Тонечка... Она даже не понимает того, что одесские пляжи потому хороши и многолюдны, что я тут при полном снаряжении. Может быть, когда-нибудь и без военных, сказал ей, ты спокойненько будешь гулять по Дерибасовской или нырять в теплые волны моря. Может быть, но сейчас, говорю ей, как-то не получается. Сейчас, говорю, «бешеные» еще размахивают бомбочками. Как же я уйду из армии? Без меня они могут швырнуть и на Одессу, на наш милый город. Так что, говорю ей, пусть «шаланды полные кефали» привозят пока без Кости. Не поняла Тонечка, вышла за другого... Разрешите закурить, товарищ майор?

— Пойдем в «квадратик», и мне что-то захотелось покурить.

— Тонечку любил, — вздохнул Цыганок, раскуривая сигарету. — Часто снилась. Пашка Волошин утверждал: «Коль снится — быть вам вместе». Ошибся бывший сектант... А что, правда, товарищ майор, Волошин механиком у Водолазова работает?

— Остался. У Михаила Сергеевича нюх на хороших работников. Он чуть-чуть не уговорил остаться сына генерала Гросулова руководителем колхозного ансамбля. Петр Михайлович вмешался, в электромеханический направил нашего баяниста.

Цыганок прибыл из училища в часть несколько дней назад и с интересом слушал майора Узлова о своих друзьях. Обида на Тонечку притупилась.

Подошел дежурный по части, незнакомый Цыганку офицер.

— Товарищ майор, генерал Громов приказал вам срочно вскрыть синий пакет.

В штаб прибежал и Цыганок. Пока Узлов открывал сейф, затем вскрывал тяжелый от множества сургучных печатей пакет, лейтенант вспомнил свою встречу с Громовым в штабе округа. Генерал принимал его в кабинете командующего ракетными войсками и артиллерией округа. Громов сразу узнал Цыганка. Выйдя из-за стола, обнял молодого лейтенанта, поздравил с успешным окончанием высшего военного училища. «Хочешь остаться у меня порученцем? — предложил Громов. — Петр Михайлович уехал в Москву, забрал с собой порученца. Соглашайся, Костя», — назвал он его по имени. От такой простоты обращения у Цыганка повлажнели глаза, но все же он твердо ответил:

— Спасибо, товарищ генерал. Однако я хочу служить в своей части. Прошу удовлетворить мое желание.

«Сегодня, в 2.00 у нас начинаются учения. Приказываю действовать согласно кодовому названию «Океан», — прочитал майор Узлов, подал сигнал срочного сбора и взглянул на Цыганка, одетого по полной форме для выхода на длительное учение.

— Костя, неужели и на этот раз пронюхал? — вспомнив его старые проделки, спросил Узлов.

— На этот раз, товарищ майор, барометр подсказал. — постучал тот ладонью по груди. — Слово офицера, товарищ майор. — И выскочил из кабинета, направляясь в ракетный парк.

Городок огласился топотом ног. Послышались команды офицеров, сержантов. Взревели моторы. У штаба части резко затормозила машина. Узлов занял командирское место.

Из-за гор показался серебристый диск луны. Дохнул ветер, зашептались на деревьях листья. Падая, чертили небо звезды. Гулко промчал железнодорожный поезд. Узлов, получив от Громова новую команду, тотчас отдал распоряжение командирам подразделений. Ракетные установки, вздрогнув, полным ходом пошли по установленным маршрутам.

Прошло еще немного времени. Узлов переключил переговорное устройство на позывные командующего:

— «Мститель», я «Буря», докладываю: к «Ч» готов!

Content

Николай Камбулов
Ракетный гром

Часть первая

Часть вторая

Часть третья

Эпилог