…Вот, скажем

Линор Горалик

© Линор Горалик, 2015

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero.ru

Тексты, вошедшие в эту книжку, писались последние семь лет. У меня в голове они существуют с общим названием «Пять историй про…», потому что в 2007 году я вела колоночку «ровно с таким названием в разных изданиях, готовых терпеть прозу среди журналистики и публицистики. Ноги у этой колоночки растут вот откуда: в 1996, кажется, году я стала делать небольшие записи о своих друзьях и знакомых. Мне всегда невероятно везло с друзьями и знакомыми, и меня мучило ощущение, что огромное количество их остроумных фраз, их трогательных или значительных поступков, всего того, что составляет основную ткань жизни (и служит постоянной пищей для нежности и любви, которыми эти слова и поступки отзывались во мне), утекает сквозь пальцы: живет день, два, пересказывается неделю, забывается – и больше не живет. Тогдашние мои записи (я выкладывала их раз в некоторое время на давно покойном хостинге) Geocities.com и были, собственно, рассчитаны на десять – двенадцать человек. С годами это занятие становилось для меня все важнее – так появились изданные в ОГИ книжки «Недетская еда» и «Недетская еда: без сладкого» (за что ОГИ и Дмитрию Ицковичу большое спасибо – как и за многое другое). Так вот, в 2007 году Владимир Яковлев, который тогда занимался проектом «Сноб», предложил мне вести колоночку, составленную из таких записей. Я сказала, что мне хотелось бы составлять ее из очень конкретного типа записей, условно говоря, каждая запись была бы историей, историей про людей. Иногда большой, иногда маленькой, иногда про очень знакомых людей, иногда про не очень, но, главное, я пыталась бы делать колоночку про цайтгайст, отраженный в крошечных осколках частных поступков и переживаний (надо сказать, что, по большому счету, никакая другая задача меня, по-видимому, не интересует так сильно, как работа с этими осколками – вне зависимости от того, к какому жанру принадлежит текст или объект, который я пытаюсь создать). Истории эти – сразу предупредила я – будут в чистом виде прозой, но в качестве исходного толчка я буду опираться на что-нибудь рассказанное мне, услышанное мной, увиденное при тех или иных обстоятельствах – что-нибудь реальное и живое. Володя сказал, что его это очень устраивает, но нам нужно договориться про объем: например, три очень коротких истории (иногда вся история – это несколько слов) – нечестно по отношению к читателю, десять очень длинных – неправильно с точки зрения издания. И мы договорились, что это будет примерно пять историй, каких придется.

Так колоночка с неофициальным названием «Пять историй про…» начала жить. Дальше в силу самых разных обстоятельств она путешествовала по дружественным мне изданиям: после «Сноба» жила в «Букнике», потом на Lenta.Ru («на старой Ленте», как сейчас положено уточнять), а теперь, после распада «Ленты», живет на Colta. Я твердо знаю, что если бы не коллеги, предоставлявшие «Пяти историям» жилье, у меня не хватало бы ни силы, ни самодисциплины для продолжения этих записей. И тогда я действительно бесконечно жалела бы, что все в высшей степени значительное и важное (может быть, единственно важное), что отражается в нашей, скажем, манере выбирать корм для котов, или говорить о новой кухонной мебели, или жаловаться на отсутствие работы, или объяснять детям, почему быть козлом лучше, чем принцессой, – бесконечно утекает у меня сквозь пальцы. Оно, конечно, и так бесконечно утекает у меня сквозь пальцы, и это очень больно. Но вот – хоть что-то. Поэтому огромное спасибо Владимиру Яковлеву, Сергею Кузнецову, Ивану Колпакову, Галине Тимченко, Марии Степановой и Глебу Мореву за возможность сотрудничать с вверенными им изданиями. А некоторым из этих людей огромное спасибо еще и за то, что они оказывались персонажами приведенных здесь историй, – как и несчетному множеству других людей, про которых, собственно, эта книжка. Среди ее персонажей мои ближайшие друзья и те, чьих имен я даже не знаю, потому что истории о них доходили до меня через третьи и четвертые руки. Я очень благодарна им всем, но друзьям – особенно: за то, что они годами позволяют мне записывать, а потом переделывать, перевирать, переиначивать и переигрывать сюжеты из их жизни, иногда почти до неузнаваемости. Это огромная щедрость с их стороны, и я в высшей степени ценю ее. Отдельно надо сказать о моем ближайшем друге Александре Гаврилове, который много лет назад разрешил мне врать про него, что придется, и даже называть персонажа «Гаврилов», если другое имя не придумается. На каком-то вечере незнакомая девушка сказала мне: «Гаврилов – ваш лучший персонаж!», в ответ на что присутствовавший тут же Гаврилов немедленно показал ей язык. Взрослый человек, прилично одетый, до этого сумевший съесть три бутерброда, ни разу не уронив ни куска себе на штаны, прилюдно показал язык скромной воспитанной девушке, тем самым ввергнув ее в ступор. «Кто этот псих?» – тихо спросила меня девушка. «Уж точно не Гаврилов», – сказала я и посмотрела на Гаврилова нехорошим взглядом, которого Гаврилов не заметил: он как раз показывал козу очень напуганному ребенку. Так замкнулся некий логический цикл; однако весь пассаж, заключенный в эти скобки, призван напоминать, что многие написанные мной истории про Гаврилова не следует принимать на веру. Впрочем, будучи одним из издателей этой книги, Гаврилов знает на что идет. И тут мне хотелось бы поблагодарить второго издателя, Сашиного партнера по Ridero и моего близкого друга Дмитрия Сумина: без его напоминаний и подталкиваний Гаврилов, взявший на себя роль редактора, никогда бы не привел эту книгу в порядок, а я, взявшая на себя роль автора, не испортила бы ее после этого обратно.

Напоследок надо упомянуть несколько технических вещей. Во-первых, мы отказались от идеи сохранять разбиение текстов на озаглавленные блоки по пять историй: этот прием в рамках книги выглядел слишком нарочито. Во-вторых, довольно много историй пришлось убрать: они были не очень удачными или слишком завязанными на конкретные новости, давно потерявшие значение. Книге такое прореживание, кажется, пошло очень на пользу. В-третьих, тексты расположены не в хронологическом порядке, а так, как автору показалось сообразным по плохо вербализируемым причинам. А в-четвертых – всё утекает сквозь пальцы, всё.

* * *

…Вот, скажем, немецкий предприниматель Т., решив проверить правдивость мифа о том, что в Москве никто не читает договоров, попросил своих немецких юристов включить в стандартный текст рабочего контракта для сотрудников российского офиса особый пункт. Так в п. 8.3.1, касающемся обстоятельств непреодолимой силы («…техногенные и природные катастрофы, военные действия, террористические акты…»), появились слова: «…завоевание Земли негуманоидными межгалактическими захватчиками». Договор молча подписали все сотрудники российского офиса – включая тамошнего юриста. Последний факт привел немецкого предпринимателя Т. в тоскливый ужас, и он вызвал этого самого юриста к себе в кабинет. «Вы вообще читали этот договор?» – «Естественно». – «Нет, не читали, не читали! Как насчет пункта 8.3.1?!» – «Нормальный пункт». – «Про негуманоидных захватчиков?!..» И тогда юрист российского офиса наклонился к немецкому предпринимателю Т. и тихо, ласково сказал: «Вы вокруг-то посмотрите».

* * *

…Вот, скажем, водитель такси, везя из аэропорта американского писателя Ц., немножко говорящего на русском (и восторженно вступающего в беседу про mestnost с etot prostoy chelovek), интересуется, чем зарабатывает свой хлеб пассажир. Узнав, что тот pisatel, таксист радуется и говорит, что читает много, наверное, и пассажира своего читал. «Какой псевдоним у вас, какой?» – «Нет у меня псевдонима». «Хороший вы, наверное, писатель, – говорит водитель с уважением. – В России все под псевдонимом пишут. И то понятно, я тут нашу книжку иногда возьму с лотка, открою – я бы такое, извините, тоже под псевдонимом писал».

* * *

…Вот, скажем, тибетского гуру Т.-Ч., проводящего семинар в Петербурге, кто-то из публики спрашивает, нет ли у него кармической теории, объясняющей Судьбу России. Тибетский гуру Т.-Ч. признается, что такая теория у него есть, но делиться ей он не будет – опасается кармических последствий.

* * *

…Вот, скажем, у заслуженного поэта Ф. в семье живет престарелая няня. Няня пережила с семьей голод, террор, оккупацию, эвакуацию, оттепель, застой, перестройку, вырастила дедушку поэта, отца поэта, дядьев поэта, самого поэта, сестер поэта, детей поэта и внуков поэта, а теперь ласково покрикивает из своего почетного кресла на маленьких правнуков поэта. Эта святая женщина всегда отличалась исключительным вниманием к чужой жизни и готова была выслушивать любые истории – про голод, террор, оккупацию, эвакуацию, оттепель, застой, перестройку и все такое. И при этом в конце любой истории задавала один и тот же вопрос: «…Ну он убёг?» Гостей заслуженного поэта Ф. это восхищало. «Вот вам вся история русского народа в одном вопросе!» – говорил художник К. «Ну почему русского? – возражал хореограф Ж. – Это вся история еврейского народа в одном вопросе!» «Ну ладно! – отвечал художник К. – Вся история еврейского народа – в вопросе: «…Ну кто-нибудь убёг?» Пережившая голод, террор, оккупацию, эвакуацию, оттепель, застой и перестройку няня сидела в уголке и помалкивала.

* * *

…Вот, скажем, интеллигентные порногурманы, – из тех, которые любят, чтобы некрасивые татуированные модели в очках ездили верхом на немолодых полноватых мужчинах в латексных фраках и декламировали «Монолингвизм другого» с ироническими интонациями, – жалуются, что в России стриптиз совсем не то, что в Европе. В России, говорят интеллигентные порногурманы, стриптизерши обычно какие-то вульгарные. Неужели нельзя брать на работу интеллигентных стриптизерш? Есть же рынок! (Интеллигентные порногурманы обводят рукой комнату, где сидят четыре человека.) Тут выясняется, что одна из участниц беседы ходила на пробы в стрип-клуб, пока писала кандидатскую и сидела без денег. И ей отказали! Причем отказали еще до того, как она успела раздеться. Она только начала расстегивать рубашку со словами: «А это, извините, сиськи…»

* * *

…Вот, скажем, рекламный щит с изображением Александра Сергеевича Пушкина предлагает жителям столицы «Кредит за чудное мгновенье!».

* * *

…Вот, скажем, обитатели большого жилого комплекса на протяжении двух месяцев с интересом наблюдают из окон за жизнью дворняжки, поселившейся во внутреннем дворе. Дворняжка родила пару щеночков, обитатели дома умиляются благостному выражению на морде матери и неуклюжими играми потомства. Наступает вечер, когда один из обитателей жилого комплекса прибегает к друзьям, живущим этажом выше, и сообщает, что щеночки лежат под забором одни-одинешеньки и выглядят бледно. Их собачья мать куда-то делась, и малыши, того и гляди, погибнут от голода. Взволнованные граждане принимают решение немедленно покрошить сосиску и кинуть ее щеночкам из окна. Щеночки никакого интереса к покрошенной сосиске не проявляют, и взволнованные граждане решают, что щеночкам «какие-то добавки из сосисок плохо пахнут». Из холодильника появляется отварная куриная грудка. Грудку крошат на маленькие кусочки и кидают щеночкам из окна. Щеночки никакого интереса к куриной грудке не проявляют. Из темноты слышно, что они тяжело пыхтят и жалобно поскуливают. Взволнованные граждане решают, что щеночкам «не подходит вареное». Из холодильника появляется антрекот. Антрекот крошат на маленькие кусочки и кидают щеночкам из окна. Насколько удается разглядеть, щеночки не проявляют никакого интереса и к антрекоту тоже. Тут взволнованные граждане понимают, что щеночки не то больны, не то травмированы, не то склонны к невротической анорексии, – словом, что щеночков надо спасать. Взволнованные граждане отлипают от окон, поспешно обуваются и бегут во двор. В темноте идти по двору оказывается неудобно и страшно: под ногами что-то все время скользит, шуршит и чавкает. Взволнованные граждане решают, наконец, посветить экранами мобильников себе под ноги. Весь двор покрыт ровным слоем покрошенных, порезанных, сырых и вареных мясопродуктов: тут и котлетки, и сарделечки, и ветчинка, и сервелатик. А под забором стонут от переедания брошенные матерью щеночки.

* * *

…Вот, скажем, водитель грузовика DHL стучит в окно водителю грузовика «Почта России» и обращает внимание последнего на тот факт, что у него кузов открыт и все посылки на дорогу падают. А водитель грузовика «Почта России» тормозит, отъезжает в сторонку, кладет голову на руль и некоторое время так лежит.

* * *

…Вот, скажем, в витрине магазина свадебных платьев где-то около «Бабушкинской» среди белых изделий из взбитой тафты выставлено ярко-синее платье с переливающимися серебристыми лентами, спадающими с плеч на манер аксельбантов, с крупными ярко-розовыми цветами, нашитыми по всему подолу, и с поясом из лиловых блесток. К этому платью, судя по оформлению витрины, прилагается заколка с павлиньим пером и пара белых перчаток до локтя. На табличке, сопровождающей экспонат, заботливо указано: «Для смелых невест». «Смелые замуж не идут, – бормочет ковыляющая мимо усталая бабушка. – Зачем смелым замуж?»

* * *

…Вот, скажем, на лестничной площадке между пятым и шестым этажами жилого дома к стене приклеен вырванный из школьной тетради лист, на котором аккуратно написано женским почерком: «Сергей! Я знаю, что тайком ты ходишь сюда курить, хотя обещал против. Я отличу твои окурки от любых других. Это называется „любовь“, Сергей».

* * *

…Вот, скажем, средних лет дама стоит иксом на бережку у Петропавловской крепости, подставляя бледному петербуржскому солнцу бледное тело в румяном купальнике. Глаза дамы закрыты непрозрачными очками для солярия, а к мягкой панаме пришпилена бумажка с крупной надписью маркером: «Женщинам и без повода не беспокоить!»

* * *

…Вот, скажем, флейтист Г. подарил своей дочери Наталье давно чаемого морского свина. Свин оказался неприятным человеком – лохматым, линючим, пахучим, кусачим и неотзывчивым. Но хуже всего было то, что дочь Наталья, вопреки долгим чаяниям, за две недели охладела к животному целиком и полностью. Выход был один: отдать свина кому-нибудь другому. Но флейтист Г. упирался.

– Мне не нравится подавать ребенку идею, что можно взять в дом живое существо, поиграть и выкинуть, – хмуро говорил он.

– Послушай, у тебя девочка растет, – говорили флейтисту Г. друзья. – Она все равно рано или поздно придет к этой идее.

– Я не хочу иметь к этому никакого отношения, – отвечал флейтист Г.

– Тогда скажи, что свин ушел жить к соседям, – советовали друзья. – Что благодаря ее любви он приобрел уверенность в себе, здоровую самооценку и новые жизненные навыки, и теперь считает, что им обоим следует попробовать жить с другими людьми. У тебя растет девочка, что-нибудь такое с ней все равно рано или поздно произойдет.

– Я не хочу иметь к этому никакого отношения, – отвечал флейтист Г.

– Ну, скажи тогда, что свин покончил с собой, – предлагали друзья. – Что она совершенно прекрасная, а он козел, ничего за эти две недели не достигший, что она заслуживает лучшего свина, что ему стыдно просыпаться и слышать ее умиротворенное дыхание рядом с таким никчемным существом, как он. У тебя девочка растет, в ее жизни рано или поздно…

– Я не хочу иметь к этому никакого отношения, – перебивал флейтист Г.

И тут жена флейтиста Г., все это время помалкивавшая, неожиданно сказала:

– А ты ей объясни, что этого свина очень-очень захотела другая девочка. Ну, прямо очень-очень захотела. Полюбила настоящей любовью. А Наталья его все равно не любит, а только балуется. Так что свина надо уступить, ради его собственного счастья и счастья этой самой другой девочки.

И по какой-то причине флейтист Г. немедленно и покорно согласился на эту историю, и больше друзья и знакомые флейтиста Г. никогда свина не видели.

* * *

…Вот, скажем, гламурноватая юная пара, возбужденная весной и спорами о политике, забирается на заднее сиденье случайно пойманной раздолбанной тачки и ласково там курлыкает. Таксист – нестарый еще восточный человек, ему тоже хочется общения, он поднимает над головой квадратную бутылку воды «Шишкин лес» и бодро предлагает:

– Угадайте-ка, ребята, почему я именно такую воду в машину покупаю?

Мальчик:

– Потому что она по салону не катается?

Девочка:

– Потому что вас в лесу растили?

* * *

…Вот, скажем, в одном из тех маленьких кафе, где все чуть слишком сумбурно, чуть слишком вкусно, чуть слишком шумно и чуть слишком дружелюбно, хорошенькая официантка в строгих очках помогает итальянскому туристу выбрать себе обед: «Шакшука – очень советую, тыквенный суп – очень советую, курица терияки – очень советую. Стейк вообще-то не советую, но если вам хочется именно стейк – отлично, тогда советую».

* * *

…Вот, скажем, мрачный круглоголовый мальчик лет десяти, в узкой курточке, с тяжелым ранцем, заставляющим его сидеть на самом краю скамейки, аккуратно пишет в новенькой общей тетради, лениво сопротивляющейся слабому ветру: «Женщины бывают трех типов…»

* * *

…Вот, скажем, удивительная женщина Ш. очень боялась момента, когда ее дочке Катеньке придется идти в израильскую армию. И поэтому, когда почта принесла Катеньке повестку, удивительная женщина Ш. ничего Катеньке не сказала, а вместо этого сама пошла в военкомат. Нашла там офицера, к которому должна была явиться Катенька, и сказала, что Катенька не может идти в армию: она наркоманка. Офицер сказал, что это очень странно, потому что в Катенькиных документах фигурировали отличная учеба, волонтерская работа, выступления в школьном театре и сборная города по плаванию. Удивительная женщина Ш. сказала, что, наоборот, все очень логично: Катенька с утра до ночи нюхает кокаин, а иначе бедная девочка вообще бы ничего не успевала, как он, интересно, все это себе представляет – такие нагрузки в восемнадцать лет? Тогда офицер поинтересовался, не кажется ли Катенькиной маме, что в этом случае Катеньке нужна помощь? Удивительная женщина Ш. очень обиделась и сказала, что Катенька получает всю необходимую помощь. Офицер осторожно поинтересовался, какую именно. «Мою, – сказала удивительная женщина Ш. – Она получает мою помощь. Я покупаю ей весь этот кокаин». Тут офицер наконец растерялся. «Я ее мать! – с достоинством сказала удивительная женщина Ш. – Ребенку надо!» Позже Катенька очень просила отправить ее на дальнюю границу в боевые части, но просьба ее удовлетворена не была: тот же офицер счел, что Катенькиной маме нужна помощь, а других желающих оказывать эту помощь не нашлось.

* * *

…Вот, скажем, после законодательного запрета матерной брани алгоритмисты Ш. и Щ. решают отучиться от неприличных выражений. С утра приносят на работу литровую банку, кладут в нее все оставшиеся до зарплаты деньги (реально) и решают, что кто за день не сказал ни единого плохого слова, тот вечером вынимает из банки 1000 рублей. И вот приходит время ланча. И алгоритмисты Ш. и Щ. в этот момент понимают, чем их план был нехорош. А тут стоит эта банка, прозрачная, полная денег, ненавистная такая, и невозможно на нее смотреть без какого-нибудь ласкового слова. И завтра тоже. И уж тем более, послезавтра.

* * *

…Вот, скажем, история, посвященная прекрасному режиссеру Т. Режиссер Т. и русский писатель Ц. решают вместе работать над комическим сериалом. Быстро придумывают концепцию, быстро проговаривают структуру, быстро набрасывают предварительный кастинг и, довольные, расходятся. На следующий день русский писатель Ц. шлет режиссеру Т. синопсис первой серии этого комического сериала: муж изменяет жене, жена ворует деньги у начальства, начальство сидит под столом и плачет, ребенок душит черепашку и дарит ее, задушенную, другому ребенку, но что она мертвая – не говорит. Смешной синопсис, веселый. Вежливый режиссер Т. пишет русскому писателю Ц. вежливый ответ, в котором вежливо говорит, что муж – скотина, жена – сука, начальство – тряпка, ребенок – монстр, и задает важный технический вопрос: «Дорогой Ц., кого мы тут будем любить? В каждой серии должен быть кто-то, кого мы будем любить. Кого из этих людей мы предлагаем любить? Кого?» Русский писатель Ц. предлагает любить черепашку, ее легко любить, она мертвая. Вежливый режиссер Т. вежливо просит сделать вторую попытку. Русский писатель Ц. присылает второй синопсис комической первой серии: муж покупает ребенку черепашку, но не отдает, ребенок за это бьет его ногами, жена лежит в клинической депрессии, сосед ходит ее клеить и заодно рассказывает, что ее муж – скотина, ребенок – монстр, а сама она – тряпка. Рассказывает смешно, с гэгами. Вежливый режиссер Т. еще раз вежливо объясняет, что зрителю надо кого-то любить. Ну, хоть кого-то. Ну, хоть кого-то зрителю надо любить в этом адском гиньоле. Ну, пожалуйста. Тогда русский писатель Ц. создает третий синопсис, в центре которого тот факт, что ребенок боится черепашки, а мама с папой бегают за ним по квартире, трясут черепашкой и кричат: «Укусит! Укусит!» Смешно же, срыв шаблона. Вежливый режиссер Т. обходится на этот раз без лишних объяснений, он просто пишет большими буквами: «ЛЮБИТЬ КОГО???» И на этом работа над комическим сериалом, к сожалению, заканчивается, хотя режиссер Т. и русский писатель Ц. обещают друг другу когда-нибудь обязательно попробовать еще раз. Может, когда зритель окончательно ожесточится и потеряет всякую потребность любить. И все это время русский писатель с тоскою думает: «Меня! Меня! Давайте мы все, все будем любить меня!» Но сказать это вслух, конечно, стесняется.

* * *

…Вот, скажем, журналист У. решает, что он все-таки человек, у него все-таки есть права, и одно из этих прав – не читать неделю российских новостей. Ну вот не читать, не читать, не читать. Тем более что у журналиста У. как раз случается отпуск, он уезжает с молодой женой в Верону – и в первый же день чувствует себя абсолютно, совершенно счастливым. И во второй в целом довольным. Но уже на третий день ему делается как-то нехорошо. К вечеру третьего дня он уже прямо заболевает, мается, то отбросит планшет, то притянет к себе робкою рукою. И непонятно даже, почему ему так плохо: должно же быть наоборот? Но журналист У. держится, потому что он человек, у него есть права, и молодая жена, очень любимая, тоже есть, вот они догуливают пешком по этому волшебному городу до маленького ресторанчика, балкон, воздух, закат, морепродукты, и совершенно непонятно, почему у молодой жены такое растерянное лицо. Она говорит, что – да, он угадал, ее что-то мучает, но она и сама не понимает – что. И вдруг говорит: «Поняла, поняла! Я же оставила дома ключи от машины! То-то я чувствую – у меня не болит попа. Они же обычно лежат в заднем кармане, я на них сижу, и у меня болит попа. А тут не болит, и я прямо чувствую – что-то мне нехорошо». И тогда журналист У. открывает планшет и принимается взахлеб читать российские новости, подряд, за все три пропущенных дня. Ну да.

* * *

…Вот, скажем, в компании литератора З. речь заходит о том, как в детстве некоторые боялись актера Караченцова. Как покажут по телевизору актера Караченцова – так некоторые залезали под кухонный стол и там сидели, пока не начнется «Клуб кинопутешествий». А другие, оказывается, боялись певицы Пугачевой. Хотя она была тогда совсем еще… ну, другой. И говорили, что у них болит живот, надо пойти в кроватку полежать. И тут человек, вхожий в определенные круги, вдруг рассказывает, что один видный кремлевский деятель в детстве ужасно боялся д’Артаньяна и трех мушкетеров. Не актеров по отдельности, а именно этих четверых скопом. И вот соберется семья у телевизора, начнут показывать д’Артаньяна – а его, бедного, прямо тошнит от ужаса. Но папа будущего кремлевского деятеля, сам тот еще деятель, был устроен так, что о бегстве под стол даже думать не приходилось. А тут эти четверо – бабах! – с грохотом скрещивают шпаги и рявкают: «Один за всех и все за одного!» И будущий кремлевский деятель, бедняжка, дрожит мелкой дрожью – но сидит. И только жалобно спрашивает маму: «Мама, мама, зачем они это делают?» А мама смотрит в телевизор и говорит: «Им за это деньги платят».

* * *

…Вот, скажем, гей-пара средних лет спорит о чем-то посреди кухонной утвари в магазине «ИКЕА». В руках у одного из них довольно объемная кастрюля, второй рассматривает ее без особого восторга.

– Куда тебе больше? – недовольно спрашивает первый, демонстрируя достоинства кастрюли так и этак. – Она и так огромная, зачем еще больше!

– Я советская женщина! – строго говорит второй. – Советской женщине полагается иметь в хозяйстве выварку!

* * *

…Вот, скажем, немолодой человек в куцем пальтишке, какое непонятно даже, где сегодня и берут, приходит вечером одного буднего дня на детскую площадку, расположенную недалеко от важного тюремного заведения. Заведение это часто фигурирует в печати: здесь сидят враги народа и прочая деловая интеллигенция, не желавшая делиться деньгами с властью. Немолодой человек не кажется представителем деловой интеллигенции, но его сопровождает очень интеллигентного вида собачка; такие бывают у московских стариков – коротколапые, одышливые, пегие, с пузиком, трущимся об асфальт. Мужчина с собачкой приходят на детскую площадку перед тюрьмой поздно вечером, в неплотной темноте, и приносят с собой большую черную сумку, какими в кино пользуются для рабочих нужд террористы. Мужчина ставит собачку на спину сильно обшарпанного коня-качалки, а сумку размещает на крыльце серой неприветливой избушки с выломанной дверью. Некоторое время мужчина изучает окна тюрьмы, а потом принимается доставать из сумки петарды и втыкать их в размокшую землю центральной клумбы. Закончив работу, он берет собачку под мышку и забирается вместе с ней в избушку. Не без труда высунувшись по пояс из маленького грязного окна, человек запускает всю заготовленную пиротехнику. Пока в небе рядом с тюрьмой грохочут и вспыхивают фейерверки, человек с собачкой курит, сидя на корточках у окна детской избушки, и поглядывает на освещенные окна тюрьмы. Собачка, сидящая у него на коленях, вздрагивает от каждого взрыва, но ведет себя на удивление тихо.

* * *

…Вот, скажем, представитель еврейской интеллигенции, видный либеральный журналист сорока с небольшим лет, демократ, правозащитник, активный участник движения за права человека, звонит около двух часов ночи своему старшему брату в панике и тоске.

– Сеня! – говорит он. – Моя пятнадцатилетняя дочь впервые уехала отдыхать одна. Она поехала во Францию учить французский в международном юношеском лагере, на месяц. Сеня! Я вдруг понял, что, если она познакомится с немцем и выйдет за него замуж, и уедет в Германию, и родит там детей, и они начнут говорить, и я приеду к ним в гости, и мои внуки бросятся мне навстречу и радостно закричат на немецком, меня вырвет. Сеня! Мне кажется, я больше не интернационалист.

* * *

…Вот, скажем, охранник за кулисами модного показа устало глядит поверх голов бегающих кругом него голых моделей.

* * *

…Вот, скажем, прекрасная израильская семья, долго ждавшая появления на свет дитяти номер два, приезжает с новорожденным младенцем домой. Происходят спонтанные смотрины, в которых участвуют друзья родителей, коллеги родителей, бойфренд одной бабушки, диетолог другой бабушки (сами бабушки проживают в Хайфе), уборщица, рассыльный из супермаркета, престарелый соседский кот, – словом, все ближайшее окружение. Пятилетнее дитя номер один (по имени Шуши), несколько прибалдевшее от всего происходящего, терпеливо и вежливо отвечает на многочисленные поздравления по поводу рождения сестрички. Все, кому не лень, считают своим долгом приконопатиться к ребенку с каким-нибудь важным вопросом:

– Шуши! Ты любишь свою новую сестричку?..

– Шуши! Ты отдашь новой сестричке свои игрушки?..

– Шуши! Ты будешь помогать маме ухаживать за новой сестричкой?..

Словом, все пристают к Шуши с тем нескончаемым потоком глупостей, который взрослые выливают на голову ребенка, если ребенок, на свою беду, отличается выдержкой и снисходительностью. Шуши – отличается. Наконец, первая волна благожелателей откатывается, и семья в ожидании набега других родственников получает возможность заняться своими делами. Наступает пятница, потом суббота, и вот вечером субботы на пороге квартиры появляются обе бабушки.

– Шуши! – с порога кричат радостные бабушки. – У тебя родилась новая сестричка!

И тогда Шуши бледнеет и спрашивает еле слышным голосом:

– Что, опять?..

* * *

…Вот, скажем, поэт К. рассказывает о концерте музыканта М., мол, «в музыке ему послышалось даже что-то ономатопоэтическое». «Ты это слово вчера узнал?» – интересуется поэт Р. «И вовсе не вчера, – с достоинством отвечает поэт К., – третий день осваиваю».

* * *

…Вот, скажем, энергичный молодой человек обходит незнакомый офис и читает аккуратные таблички, врытые в хорошо разрыхленный грунт каждого цветочного горшка: глициния такая-то, посажена тогда-то, пересажена тогда-то; цереус такой-то, приобретен тогда-то, удобрен тогда-то…

– Ребята! – внезапно говорит этот энергичный молодой человек. – А что если начать хомячков прямо с надгробиями продавать?..

* * *

…Вот, скажем, поэт Леонид Шваб, глядя в темное окно своей иерусалимской квартиры, совершенно внезапно говорит:

– Между прочим, я знал в Бобруйске одну болонку, которая ела семечки и выплевывала шелуху.

* * *

…Вот, скажем, переводчик Саша Б. рассказывает, как по молодости ездила с разными прочими студентами в неизбежный советский колхоз. Среди этих студентов были двое нежных мехматовских юношей, сочетавших в себе, подобно многим мехматовским юношам, удивительную покладистость с удивительной нежизнеспособностью. Соответственно, добрая украинская бабка, к которой поселили этих юношей, немедленно принялась их опекать, беречь, подкармливать и всячески защищать от суровых колхозных работ. За что и получила довольно скоро выговор по идеологической части на соответствующем собрании. И отправилась после собрания домой с твердым намерением приспособить умных мехматовских юношей к суровым колхозным работам. Но ее большое женское сердце было против. И она нашла для этих самых юношей такое колхозное дело, с которым даже вша бы справилась (по ее мнению).

– Пацаны! – сурово сказала бабка, отрывая юношей от утреннего сеанса игры в «гидроэлектростанцию» (на слово «экуменический»). – А ну, пойдите, рубаните теленочку ботвичку!

Покладистые мехматовские юноши тут же прервали игру и испуганно сказали:

– Конечно, Марья Николаевна! А где у теленочка ботвичка?..

Больше Марья Николаевна с такими глупостями к ученым людям не приставала.

* * *

…Вот, скажем, с приближением Пурима один еврейский детский сад рассылает родителям письма с рекомендациями касательно того, какими должны быть детские маскарадные костюмы: «Дорогие родители! <…> Кроме того, просим вас воздержаться от постмодернистских жестов, например черных футболок с надписью „Объект, рассматривающий самое себя в качестве объекта“ или белых рубашек с черными брюками, изображающих „костюм менеджера среднего звена“. К сожалению, вашему четырехлетнему ребенку эти шутки доставляют меньше удовольствия, чем вам».

* * *

…Вот, скажем, в очереди на маршрутку сутулый господин со старой спортивной сумкой через плечо изумленно говорит своей спутнице: «Вчера в метро толпа такая была, вечер четверга. Ехал-ехал, толкался-толкался, вышел на поверхность, а мне девушка мимо так пробегает и говорит: ой, у вас сумка открыта! У меня все внутри как прыгнуло: а правда, покупал карточку, забыл закрыть! Смотрю, кошелек на месте, шапка на месте… Зажрались люди, Наташа».

* * *

…Вот, скажем, в тихом дворе московского дома примерно в восемь утра мальчик и девочка младшего школьного возраста истошно вопят: «Синички! Синички! Летите сюда! Мы вам зимовать поможем! У нас есть угощение! Летите к нам, синички!» – и размахивают кусочками сала с налипшими на них шерстяными ниточками от варежек.

* * *

…Вот, скажем, молодая норовистая дама, трепеща ноздрями, тычет пальчиком в ноутбук и отчитывает робкую девушку, нервно наматывающую локон на торчащую за ухом дужку очков: «…Теперь, Катя, смотрим ту же серию, третью сцену. Вы пишете: „Кирилл и Маргарита о чем-то спорят на улице. Кирилл крепко хватает Маргариту за руку повыше локтя. Маргарита громко вскрикивает от боли. К ней бросается встревоженный милиционер…“ Катя, вы вообще в какой стране живете?!»

* * *

…Вот, скажем, на выставке «Исповедального женского еврейского комикса» в одном из музеев Нью-Йорка пара немолодых русских туристов внимательно читает длинные, как ночь одинокой женщины, иллюстрированные ламентации об ужасах покупки первого лифчика в присутствии еврейской мамы (или об ужасах чтения «Лолиты» под руководством еврейской бабушки, или об ужасах написания любовных писем под руководством еврейского психиатра – неважно, все это примерно один и тот же текст с примерно одними и теми же иллюстрациями).

– Хорошо, что мы все-таки записали нашего Пашеньку евреем, – вдруг говорит дама. – Так он назло нам на русской женится.

* * *

…Вот, скажем, поэт Л. и редактор Х. в состоянии некоторой подвыпитости терпеливо объясняют восхищенно глядящей на них девушке основные принципы современного искусства:

– Что ты рисуешь – совершенно неважно, – говорит поэт Л.

– Абсолютно неважно, – соглашается редактор Х. – И даже как именно ты это рисуешь – совершенно неважно.

– Абсолютно неважно, – вторит поэт Л.

– Главное – что ты думаешь о том, что ты рисуешь, – говорит редактор Х.

– И тогда совершенно неважно, что и как ты рисуешь, – подхватывает поэт Л.

– Но лучше всего, если при этом ты рисуешь хер черной икрой по белому ковру, – завершает редактор Х.

– Да, это действительно лучше всего, – соглашается поэт Л.

* * *

…Вот, скажем, писатель П. старается поддержать своим сочувствием друзей – менеджеров среднего звена:

– Когда рабочий день чаще раза в месяц – это, конечно, очень тяжело, – говорит писатель П. – А реже – даже приятно.

* * *

…Вот, скажем, дочь художника К. решает, что для полного раскрытия ее творческого потенциала ей необходимо записаться на курсы кройки и шитья. И ходит на эти самые курсы с большим энтузиазмом. И семья ее тоже с большим энтузиазмом следит за ее прогрессом, интересуется, как прошел урок и что задали на дом.

– Сегодня мы занимались выворачиванием канта, – гордо говорит дочь художника К.

– То есть звездное небо – внутри нас, а нравственный закон – над нами? – вворачивает известную шутку художник К.

– Это Фома Аквинский, получается, – тихо бурчит из угла политолог Ф.

* * *

…Вот, скажем, поэты Г. и Ц. в ранней молодости снимали комнату у одной скромной петербургской старушки. Старушка была всем хороша, но страсть прижимиста – хотя и богата, по тогдашним петербургским меркам. Поэтов Г. и Ц. она терпела с трудом и больше всего боялась, как бы эти представители творческой интеллигенции и их постоянно шастающие в гости друзья не попортили ей стоявший в арендуемой комнате ценный диван. И сразу предупредила, что ежели чего с диваном случится – с поэтов двадцать пять рублей. Естественно, поэты в первую же неделю постоя успели этот самый диван залить портвейном и прожечь глаголом. А утром пошли и украли из дворницкой топор. И за те пять минут, что старушка ходила в булочную, разрубили диван на куски. И в течение следующих трех недель выносили труп по кускам в рюкзаках, мешках и портфелях. А потом убедили старушку, что никакого дивана в комнате не было. Никогда. Вообще. А потом убедили дворника, что никакого топора в дворницкой не было. Никогда. Вообще. Хотя на самом деле они, конечно, вернули топор на прежнее место под скамью и даже поленом прикрыли точь-в-точь, как было. Просто остановиться уже не могли.

* * *

…Вот, скажем, во время недавней бомбардировки израильского юга беер-шевский писатель П. столкнулся с проблемой кота. По идее, каждый раз, когда звучала сирена, писатель П. должен был не просто переместиться в защищенную комнату сам, но и найти в трехкомнатной квартире охреневшего от сирены кота, вытащить его из-под мебели, отволочь в защищенную комнату и закрыть дверь, удерживая рвущегося наружу кота ногой. Кроме того, в защищенной комнате кота приходилось время от времени опять ловить и затыкать ему пасть, потому что вой кота перекрывал звуки радио и вой сирены, так что писатель П. не мог понять, отменена тревога или еще нет. Плюс – после перепуганного кота комнату приходилось мыть и проветривать. Тогда писатель П. решил начать готовить кота к постоянной жизни в зоне боевых действий и отнес кошачью миску в защищенную комнату. Кот стал проводить в защищенной комнате большую часть времени, но при звуках сирены порывался ломануться из закрытого пространства наружу, сбивая с ног вбегающего писателя П. Тогда писатель П. стал при звуках сирены бежать к защищенной комнате, бросаться у порога на колени и хватать в объятия летящего ему навстречу кота. И в этом, конечно, было что-то такое трогательное, что бывает, по большому счету, только во время войны.

* * *

…Вот, скажем, интеллигент Т. признается, что покупает своим морским свинкам какой-то там сверхочищенный высокопафосный импортный корм по 650 рублей за килограмм, потому что его мучает нормальная интеллигентская тревога, что он этим самым свинкам что-то должен.

– А вы им в клетку кредитку киньте, – неожиданно говорит Гаврилов.

– Чтобы они сами купили, чего захотят? – воодушевляется интеллигент Т.

– Нет, – говорит Гаврилов, – чтобы им было удобнее этот самый корм в дорожки сгребать.

* * *

…Вот, скажем, мелкий продюсер Л. загорается идеей провести конференцию под названием «Почему все так плохо?» Серьезную, коммерческую, с платой за вход. Про механизмы неудач. Пригласить спикера про механизмы неудач в личной жизни, еще одного спикера – про механизмы неудач в бизнесе, еще одного – про механизмы неудач в творчестве, в общественной жизни, в самореализации… К сожалению, организовать эту конференцию мелкому продюсеру Л. не удается уже почти год по совершенно непонятным причинам.

* * *

…Вот, скажем, крепкая готичная девушка, с намертво перепутанными синими косами и следами черной помады на зубах, улыбается широкой американской улыбкой хозяину корейского ресторана в Мидтауне и ласково говорит ему на прощанье: «Это была прекрасная курица! У меня бы рука не поднялась убить такую прекрасную курицу!»

* * *

…Вот, скажем, тель-авивский таксист говорит по телефону, произнося каждое слово с хорошим твердым аканьем: «Сестра тут у меня вышла за одного питерского… Да нет, он в Иерусалиме уже двадцать четыре года… Короче, за одного иерусалимского вышла сестра. А дети растут, понимаешь, питерские. Вчера говорю: „Дай, Итан, мне конфетку“, а он: „Это трюфель, дядя“».

* * *

…Вот, скажем, под традиционный разговор о том, какими холодными стали зимы, поэт С. мрачно замечает, что самые странные вещи происходят с людьми именно что от холода.

– Однажды, – говорит поэт С., – мы себе спокойно пили шампанское. Ну, много, но не так уж много. Ну, так пили шампанское, как вообще люди пьют шампанское. А потом Лена говорит: надо переходить на самбуку, а то очень холодно. И мы перешли на самбуку. А потом мы вспомнили, что припарковали машину на разделительной полосе. А Вадик был трезвый, и мы пошли перепарковываться. И тут выяснилось, что у машины открывается крыша, а Вадик даже не знал, потому что раньше никогда не пытался лечь на заднее сиденье. Было минус пятнадцать, и валил снег, но мы все равно открыли крышу. И снег стал валить прямо нам в коньяк, и Лена сказала, что от этого коньяк кажется гораздо теплее. И тогда я высунулся через крышу и стал ловить снег в коньяк, но он очень быстро таял, поэтому я очень быстро пил. И тогда мы стали очень громко ехать, потому что я раскинул руки и пел: «…Сильный, державный, царствуй на славу!», потому что у меня замерзла голова и в ней произошло сужение сосудов. И нас остановили укуренные гаишники и сказали, чтобы я не высовывался через крышу, потому что у них от холода нет сил с нами разбираться. И это как-то так закончилось, что я проснулся в обезьяннике, а милиционер меня обнимал, чтобы согреться.

На этом месте поэт С. обводит слушателей суровым взглядом и строго говорит:

– Вот почему мы больше не празднуем Новый год в этой вашей холодной Москве.

* * *

…Вот, скажем, журналист К. раздраженно тычет пальцами в клавиатуру ноутбука.

– У меня залипла кнопка «контроль»! – рычит журналист К. – У меня залипла кнопка «контроль», и я ничего не могу с этим сделать! Я не понимаю, что с этим делать! Я не могу ничего делать, если у меня залипла кнопка «контроль»!..

– Она у тебя в пять лет залипла, – тихо говорит жена журналиста К.

– Что ты там шепчешь? – раздраженно спрашивает журналист К. – Я не слышу, что ты там шепчешь! Я не могу эффективно принимать решения, когда мне непонятно, что ты там шепчешь!

* * *

…Вот, скажем, неглубоких еще лет израильская старушка в девять утра бойко шлепает кроксами по берегу тель-авивского моря. На плече у старушки гигантская неоновая сумка, полосатые шорты подпоясаны блестящим ремнем, поверх белой майки развевается гавайская рубашка, широкополая ковбойская шляпа время от времени сползает на огромные солнцезащитные очки. Навстречу прогуливающейся по берегу старушке прогуливаются по берегу две российские туристки, проживающие, по видимости, в одной из прибрежных пятизвездочных гостиниц. На туристках узкие черные джинсы, тщательно уложенные волосы скромно прикрыты шелковыми платками а-ля «Тельма и Луиза». Острые шпильки каблуков иногда проваливаются в песчаные щели между ровными плитами, и поэтому неброско накрашенные лица дам постоянно сохраняют выражение некоторой отстраненной напряженности. Маленькие утренние клатчи дамы осторожно придерживают на уровне живота. Бодрая старушка с уважением пропускает дам, отдергивая в сторону остро заинтересовавшуюся ими бесформенную собачку на оранжевом поводке. Несколько секунд старушка и собачка смотрят вслед удаляющимся дамам, а потом старушка внезапно говорит собачке:

– Хорошая у нас жизнь, Мики.

* * *

…Вот, скажем, продюсер Каширская жалуется, что уронила на себя телефон «и рассыпала по себе все циферки».

* * *

…Вот, скажем, средних лет округлый восточный господин в очках и тугом костюме с искрой настойчиво тычет пальцем с тяжелым перстнем в прилавок цветочного магазина. «Доставка, да?! – громко говорит он оробевшей маленькой продавщице. – Открытка, да?! Красиво на открытке напиши. Синей ручкой красиво. Красиво напиши: „Кристина, уходи!!!“» На этих словах господин разворачивается и направляется к двери, но внезапно спохватывается: «Нет, черной, черной ручкой красиво напиши!»

* * *

…Вот, скажем, молодой отец нетерпеливо тискает руку своей беременной жены во время сеанса УЗИ. Наконец он не выдерживает и нервно вопрошает: «Когда уже мне сообщат пол моего сына?» И узиолог, не отрываясь от работы, равнодушно отвечает: «Пол вашего сына – девочка».

* * *

…Вот, скажем, предприниматель Т. с изумлением рассказывает друзьям о своем новом подчиненном: «Такой прекрасный еврейский мальчик пришел ко мне на собеседование – умный, живой, сосредоточенный. Про продажи все понимает, про команду понимает, правильные вопросы задает. Вышел на работу в понедельник – чистое счастье. В четверг на летучке говорит: „Простите, но мне надо завтра в четыре уйти – у меня шаббат“. Отлично, говорю, не проблема. В следующий четверг после летучки подходит ко мне, говорит: „Мне, извините, завтра в четыре уйти придется – у меня шаббат“. Легко, говорю, не проблема. А потом Катю спрашиваю: „Кать, а что такое шаббат?“ Так вот, оказывается, у них каждую неделю шаббат!»

* * *

…Вот, скажем, безумного вида старушка в цветочек яростно торгуется на лондонском блошином рынке с не менее безумного вида пожилым продавцом. Предмет торга изящное трехстворчатое трюмо. Старушка возмущенно указывает сухоньким пальчиком на то, что у зеркал облезла амальгама, из деревянного винограда повыпадали ягодки, а правая дверца криво ухмыляется. Пожилой продавец возмущенно указывает сухоньким пальчиком на изящные березовые барельефы, на элегантные петли для щеток и флаконов и на резные полочки ручной работы. Наконец старушка хватает клатч и возмущенно шипит: «Это же мое трюмо, нахал ты этакий! Ты украл мое трюмо!» На что пожилой продавец шипит не менее возмущенно: «Будешь знать, как разводиться со мной после сорока двух лет брака!»

* * *

…Вот, скажем, мрачная девушка с элементами поздней готики в одиночестве прогуливается вдоль Патриарших прудов и назидательно беседует с равнодушными толстыми утками: «Утки! Вы можете представить себе такую меру отчаяния, утки? А я, утки, могу».

* * *

…Вот, скажем, строгий научный человек в дружеской компании зачитывает свое письмо к даме-оппоненту: «В рамках сверхценной задачи сохранения общего вектора исследований в русле определенной философии Ваши усилия кажутся мне потенциально разрушительными. Базовые предпосылки исследования в данный момент таковы, что видится совершенно необходимым отделить неоправданные транзиентные веяния постоянно меняющейся гуманитарной моды от подлинно основательных научных построений; видится бесспорным тот факт, что будущее подтвердит мои предположения по этому поводу. Примером может служить отмирание одной из тенденциозных постструктуралистских ветвей гуманитарной мысли, результатом которой стало превращение когда-то доминирующего дискурса в азбучный элемент распространенного медийного шарлатанства, в то время как более сильные ветви того же дискурса стали пусть и архаичной, но важной составляющей сегодняшней культурологической теории». Дочитав до этого места, научный человек вопросительно смотрит на друзей. «Ну-у-у, мне кажется, это ты чересчур, – неуверенно говорит его жена. – Мне кажется, это ты задеваешь ее чувства. Замени, может, „в то время как“ на „однако“?»

* * *

…Вот, скажем, в Иерусалиме выпадает горстка снега, и возбужденные иерусалимские дети, до этого, почитай, не видавшие снега в глаза, волокут отвыкшего от низких температур послесоветского отца на улицу. Отец ведет себя как сибирский мужик в сорокаградусный мороз: топает, растирает нос себе и чадам (чада возмущенно визжат) и размышляет о всяких высоких материях, украшенных тройками и бубенцами. Лишенные чуткости дети не понимают этого момента высокой ностальгии и требуют, чтобы отец отвечал за былой базар, – то есть за рассказы про снеговиков, санки и опасную игру с киданием снежных шариков друг в друга (можно выбить глаз). Снега при этом – примерно как Снегурочка наплакала, но отступать отцу некуда. Поэтому он быстро лепит снеговика прямо на скамейке во дворе: попа у этого снеговика – с мелкую дыньку, середина – с умеренный апельсин, голова – с крупный орех. Ручки – палочки, глазки – камушки, ну понятно. Дети в восторге, но смекалистого старшего мальчика что-то явно беспокоит.

– Как же вы, папа, ему вместо носа морковку приделывали? – спрашивает смекалистый старший мальчик, сосредоточенно хмурясь. – У него от морковки вся голова рассыпется.

– Врал он все, – говорит хитрая младшая девочка, постоянно чешущая кудрявую голову под непривычной кусачей шапкой. – Небось они просто оливку втыкали вместо носа. Папа, признавайся: вы же просто оливку втыкали вместо носа?

Папа покорно соглашается, что преувеличивал свои советские подвиги, и дети, пожурив его за хвастовство, дружно идут просить у матери оливку.

* * *

– …Возьмите горчицу! – кричит продавец приправ на Даниловском рынке вслед немолодой интеллигентной паре в одинаковых беретках и длинных черных пальто. – Горчица крепкая, как до революции!..

– …Возьмите горчицу! – через две секунды кричит тот же продавец крупному мужчине в шерстяной кепке и спортивных штанах. – Горчица крутая, как при Сталине!..

* * *

…Вот, скажем, несколько русских писателей стонут на предмет невозможности читать столько, сколько нужно. Ну потому что нет сил, времени, опять сил, времени вообще, никаких сил – и так далее. Все чувствуют себя неучами, дикарями и тупицами. Всех ест совесть.

– Можно пойти на курсы скорочтения, – говорит стонавший громче всех писатель К., тычась в Гугл. – Вот тут обещают, что за вечер ты научишься прочитывать триста страниц.

– Прекрасная мысль, – раздраженно отвечает писатель Т. – Так я просто мучаюсь, что не прочитал ни хрена, а так я буду мучиться, что не прочитал аж триста страниц.

* * *

…Вот, скажем, предприниматели Л. и Н. отправляются в московское представительство одной очень маленькой страны, для того чтобы получить визы в эту очень маленькую страну. Досмотр в посольстве зверский, охранники строгие, снаружи мороз. Л. и Н. неприятно поражены тем, что охранник, стоящий на входе в основной зал, каждый две минуты покрикивает в совершенно советской манере: «Дверь!..» и «Вы что, не видите, сколько здесь народа?!» Зато когда Л. подходит к этому самому охраннику, чтобы узнать, где туалет, выясняется, что охранник ни слова не говорит по-русски: он заучил только две приведенные выше фразы. Их полностью хватает, для того чтобы граждане: (а) входили по одному; (б) не толпились; (в) соблюдали очередь; (г) самоорганизовались по спискам; (д) не лезли вперед показывать свои документы, – и так далее.

* * *

…Вот, скажем, китаист Ф. водит по еврейскому кварталу Праги небольшую толпу китайских туристов. Перед Ф. стоит нелегкая задача: подавляющее большинство членов группы вообще не очень-то понимает, что такое евреи и почему это так сложно. Ф., будучи талантливым просветителем, во всем находит какие-нибудь аналогии с китайской культурой – и в логике гетто, и в теме изгнания, и в истории пражского кладбища… Наконец, дело доходит до голема.

– По одной из легенд, – говорит Ф., – после того как голема слепили, ему в рот была вложена магическая записка, наделявшая его особой силой. Если записку вынимали, вся сила голема исчезала. Это похоже на… на…

– …на еврейский fortune cookie?.. – услужливо подсказывают из группы.

* * *

…Вот, скажем, историк Р. печально говорит сыну, только что вернувшемуся от адвоката по бракоразводным делам: «А я тебе еще в самом начале говорил: «Посмотри, у нее в ЖЖ три тэга: собачки, лошадки и апробативная этика…«»

* * *

…Вот, скажем, художник П., лепя из пластилина небольшую умную голову, внезапно говорит жене:

– А знаешь, как мы в детстве реализовывали свои садистические побуждения? Мы лепили самолет – так, знаешь, с огромным тщанием, по книжкам, детали, все такое. На самолет потом лепили из другого цвета всякие украшения, звезды, фломастером подрисовывали. Потом лепили пилота – с очочками, шарфик, погоны из фольги делали, всё это делали. Сажали его в самолет, ремни ему крест-накрест лепили тоненькие, всё лепили. Потом писали листовки крошечные-крошечные, мелко-мелко, вот так вот резали бумажку (показывает пальцами квадратик в сантиметр) и писали. И клали пилоту на заднее сиденье. А потом со всей дури ба-ба-а-а-ах! – и кидали этот самолет в стену…

Тут художник П. перестает лепить и смотрит на жену сложным взглядом.

– Вот же интеллигенция, – говорит жена художника П. с большим интересом. – Нет бы, как все люди, кота брить.

* * *

…Вот, скажем, упрямый мальчик Саша спорит со своей мамой по поводу необходимости ехать на праздники к бабушке.

– Бабушка кладет меня спать в девять часов! – оскорбленно говорит Саша. – И заставляет меня есть салат, и у нее в телевизоре мало программ, и ее соседка меня за щеки дергает!

– А ты зануда, и слишком много смотришь телевизор, и ешь одни котлеты, и не ценишь любовь незнакомых старушек! – говорит безжалостная мать, запихивая Сашины кроксы в рюкзак.

– А ты… А ты козявки к низу стола клеишь! – выпаливает Саша.

Сашина мать медленно оборачивается и недоуменно смотрит на сына.

– Прости, – вежливо говорит Саша. – В запале ссоры я склонен судить о людях по себе.

* * *

…Вот, скажем, женская компания заводит характерный разговор о том, какие ласкательные имена мужчины для них придумывали. Вспоминают «пусю», «чувиху», «лялю», «бэбика», «клушу» и другие ужасы.

– Последний мужчина, которого я любила, называл меня «выдра», – со вздохом говорит некоторая дама.

– Ну ладно тебе, – говорит поэт Идлис. – «Выдра» – это комплимент. Выдра долго не линяет.

* * *

…Вот, скажем, во время празднований Лаг-ба-омера (когда израильские дети с радостными воплями устраивают костры из всего, что попадется под руку, а израильские взрослые нервно визжат, отбивая у чада то семейный альбом, то поставец красного дерева, вывезенный из Черновиц в 1913 году с риском для жизни и разума, то полное собрание сочинений Станюковича), олдовый иерусалимский хиппи К. попытался научить своих и соседских детей прикостровой песне «Милая моя, солнышко лесное». Дети К., коренные израильтяне, по-русски говорили так себе, но культурные родители недаром чередовали русскую няню с английской и китайской, – худо-бедно «лесное солнышко» было освоено и отлично зазвучало в небольшом иерусалимском парке, возле уютного семейного костра. Постепенно к поющей компании стали подтягиваться другие дети, лишенные, к сожалению, счастья беседовать с русской няней два раза в неделю. Ласковый хиппи К. стал махать им большой бородатой головой – давайте, мол, подпевайте, как можете.

– Давайте, давайте! – закричали на иврите ласковые дети олдового хиппи К. – Это клевая песня! Это русская военная песня про десантника!

* * *

…Вот, скажем, литератор Л. сообщает литератору И., что вчера у него случилось просветление. Дело было так: литератор Л. с какой-то стати припомнил старый детский стишок:

– Где ты была сегодня, киска?

– У королевы у английской.

– Что ты видала при дворе?

– Видала мышку на ковре.

А припомнив с какой-то стати этот стишок, литератор Л. неожиданно сообразил, что всю свою жизнь полагал, будто мышки на ковре на самом деле, естественно, не было. Потому что откуда в королевском дворце мышки? А у кошки, как у настоящего мономаньяка, была галлюцинация.

– И только вчера я сообразил, – просветленно говорит тревожный литератор Л., – что этот стишок не про мономанию, а совсем даже про другое.

– Конечно, про другое, – отвечает несколько удивленный литератор И. – Он про невозможность полноценных коммуникаций. Он про то, что на ковре была мышка и кошка совершенно твердо это знает, а окружающие ей не верят, потому что считают, что она мономаньяк и у нее была галлюцинация.

Некоторое время литератор Л., литератор И. и кошка литератора И. молча разглядывают ковер.

* * *

…Вот, скажем, предприниматель Г., вернувшийся из деловой поездки в далекий сибирский город, объясняет коллегам, что очень устал, поскольку «по вечерам ходил с коллегами пить чай и так за неделю обошел все стрип-бары города».

* * *

…Вот, скажем, инженер Б. в ярости рассказывает друзьям, что его впечатлительную племянницу некоторое время назад захомутала какая-то беспардонная грабительская секта. Секта называется – ну, скажем, «Селестиальный институт альтернативной космогонии и сексуального манипулирования». Задача этого института состоит в том, чтобы обучать своих последовательниц, большинство которых является растерянными юными девами, этому самому сексуальному манипулированию при помощи селестиальной космогонии. То есть опытные гуру всего за 80% вашей зарплаты помогают вам в процессе полового акта чем-то таким крутить, космогнать и подмахивать, от чего другая сторона впадает в… эээ… в непреодолимую ментальную зависимость чакры сутра путра брана прана хурли мурли драмакришна. Неудивительно, что рационального инженера Б. космогоническая зависимость юной племянницы от этих жуликов невыносимо бесит.

– Ну они хоть научили ее чему-нибудь в плане этого самого манипулирования? – жадно интересуются циничные и закомплексованные друзья инженера Б.

– Еще как научили! – рявкает инженер Б. – Она уже так успешно ими манипулирует, что они там трахают ее всем скопом совершенно бесплатно!

* * *

…Вот, скажем, группа серьезных молодых людей, расположившись на травке тель-авивского университетского кампуса, обсуждает гражданскую акцию в защиту животных. Цель акции – дать гражданам понять, что животное нельзя дарить кому попало, потому что оно – не забава, а ответственность, ну и так далее. «Мы возьмем с собой наших животных, – говорят эти серьезные молодые люди, – и еду для наших животных, и воду для наших животных, и какие-нибудь приятные лакомства для наших животных, и подстилки для наших животных. Мы возьмем цветные мисочки для наших животных, и самые любимые ошейники наших животных, и такие специальные красивые погрызки в форме косточек и бантиков, и игрушки для наших животных, и одеяльца для наших животных, потому что вечером может стать холодно. Мы будем выглядеть по-настоящему устрашающе, – говорят эти прекрасные, очень молодые, очень серьезные люди, лежа на невообразимо зеленой траве тель-авивского университетского кампуса. – Они не смогут к нам не прислушаться».

* * *

…Вот, скажем, серьезная московская девушка П., менеджер многообещающей молодой компании, описывает коллегам встречу с представителями клиента. «Тетка хорошая, – говорит девушка П. – С ней можно нормально разговаривать. Дядька лысый тоже хороший – ничего не понимает, но хочет понять, с ним можно нормально разговаривать. А бойкий мальчик в пиджачке меня беспокоит. Мне кажется, с этим бойким мальчиком мы еще нахлебаемся». «Злобный? Глупый?» – спрашивают коллеги. «Нет-нет, – говорит девушка П., – как раз очень приятный мальчик, милый, все такое. Но сильное впечатление, что он или на чем-то, или под чем-то». И тут же поправляет себя: «В нормальном смысле слова! Или под коксом, или на ипотеке!»

* * *

…Вот, скажем, литератору Г. друзья пеняют на то, что он тяжелый, неприятный человек. О чем с ним ни заговори – он заставит свернуть разговор на тяжелые, неприятные вещи. И вообще он, короче говоря, прачный пудак. И очень просят его не поганить хоть один вечер и, когда придут гости, улыбаться и доставлять. Литератор Г. клянется доставлять и улыбаться. И весь вечер улыбается, как крокодил, и даже нормально отвечает на расспросы о старых знакомых: у Пети все хорошо, у Васи все хорошо, у Кати ребеночек болеет, но непременно выздоровеет – и тоже все будет хорошо, Пашу уволили, но он ищет работу, уже почти нашел, тоже все будет хорошо… Словом, очень старается и держится большим молодцом наш литератор Г. И вот гости начинают расходиться, кто давно не виделся – обмениваются мейлами и обещают найтись в Фейсбуке. «А дай телефон Васи? – просит у литератора Г. одна веселая девушка. – Я сто лет не виделась с Васей, повидалась бы». – «В смысле?» – спрашивает литератор Г. «В смысле?» – не понимает девушка. «Вася умер», – говорит литератор Г. осторожно.

* * *

…Вот, скажем, тому же литератору Г. поведали, что в Times или где-то еще недавно были опубликованы графики подростковых самоубийств за последние годы. «Красивые?» – спросил литератор Г. с интересом.

* * *

…Вот, скажем, друг поэта Ф., человек сугубо русский, очень любит хумус. Есть бы ему хумус и есть, но у него, увы, имеется в квартире теща, дама странноватая и высокодуховная, твердо верящая и в гох и в чох, и во Всемирный Еврейский Заговор. Поэтому продукты, на которых стоит отметка о кошерности, она нести в дом запрещает. А на всем хумусе, который ее бедному зятю удается разыскать в магазинах, такая пометка стоит – хоть российская, хоть израильская. Остается только неприятно дорогой ресторанный хумус или какая-то несъедобная замазка из развесных. Поэт Ф., человек изобретательный, находит для друга решение: «Ты, – говорит, – перемешай кошерный хумус крупной такой креветкой. Ну, как ложкой. И скажи теще, что плюс на минус и т. п.». На следующее утро друг поэта Ф. входит на кухню к теще, в одной руке банка с хумусом с печатью какого-то там раввината, в другой – крупная креветка.

– Смотри, – говорит, – теща! – И перемешивает хумус креветкой, как положено. – Могу я теперь это есть?

– Брось креветку, Паша! – испуганно говорит теща изумленно. – На ней кошерный хумус, Паша!

* * *

…Вот, скажем, израильский скульптор Т. с мужем и семилетним дитем отправляются в зоопарк очень маленького европейского города, гордящегося, тем не менее, своим зоопарком. Привыкшее к иерусалимскому зоопарку с его бескрайними просторами и бессовестными лемурами, семейство скульптора Т. ожидает долгой прогулки и мимимишечного пресыщения. Но крошечный местный зоопарк оказывается неприветливым, тенистым и пустым. Иногда возле какой-нибудь зоопостройки мелькала чья-то мохнатая попа; толпа туристов, стуча копытами, устремлялась туда, перепуганная попа скрывалась в постройке, толпа неудовлетворенно мычала. Старательнее всех стучал копытами ребенок скульптора Т., большой любитель зоологии. Поначалу он пытался и возле пустых клеток занимать себя и родителей: читал вслух подробные информационные таблички, делился своими (довольно обширными) знаниями об устройстве клоачных и питании яйцекладущих, призывал зверей анималистическими звуками. Туристы слушали его с большим интересом, хвалили и вглядывались в темную глубину зоопостроек. Зоопостройки отвечали тишиной. Постепенно ребенок Т. утомился, скис и сник. Он, конечно, был умненький, но все-таки ребенок, и родители предчувствовали Большие Слезы. И вдруг в кустах что-то зашевелилось! Стадо туристов ломанулось к кустам, ребенок Т. несся впереди. Кусты затихли от ужаса, но потом как-то воспряли, и шевеление возобновилось. Однако видно по-прежнему никого не было. Туристы подкрались ближе. Кусты буйствовали, но плотный покров зелени не размыкался. И тогда ребенок Т. прислушался, потянул воздух носом, вытянул в сторону кустов перст и очень авторитетно сказал:

– Там трахаются барсуки!

И еще некоторое время зоотуристы слушали шум кустов в почтительном молчании.

* * *

…Вот, скажем, московский таксист в ожидании пассажира играет на айпадике в «Травиан». «Зерно – 5 в час, глина – 8 в час, древесина – 10 в час, железо – 6 в час… Герой – один».

* * *

…Вот, скажем, всегда отличавшийся крайней физической ленью инженер К. после микроинсульта обрел два странных свойства: во-первых, начал очень ясно мыслить во сне, а во-вторых, стал страдать кошмарами, в которых учитель физкультуры заставлял его, толстенького человека средних лет, сдавать какие-то нормативы. Поскольку в этих кошмарах К., как уже говорилось, очень ясно мыслил, то попытки учителя физкультуры грозить ему, скажем, двойкой или вызовом к директору ничего не давали: К. просто садился на кромочку бордюра и лениво ждал звонка с урока. Поэтому бессознательное К. начало давить на те болевые точки, которые и в реальной жизни К. работали отлично. В частности, К. приснился сон, где его вынуждали участвовать в командном забеге. К. не хотел бежать, а учитель физкультуры говорил ему: «Кирилл (например) Анатольевич, вы подведете команду!» Ясно же мыслящий К. отвечал ему: «Юрий Сергеевич, вы же все равно должны высчитывать средний арифметический результат! Я бегаю очень средне; соответственно, если я не побегу, на результат команды это никак не повлияет!» А учитель физкультуры отвечал: «Нет, Кирилл Анатольевич, так не пойдет, мы собираемся брать интеграл на всем множестве значений, причем не по Риману, а по Лебегу. Бегите!» Проснулся инженер К. очень утомленным – как умственно, так и, что особенно обидно, физически. Видимо, побежал.

* * *

…Вот, скажем, предприниматель Ф., человек легковозбудимый, но при этом крайне разборчивый в деловых связях, предложил друзьям создать сайт со стартап-порнографией. «Представляете, – говорил мечтательно предприниматель Ф., – зашел – там идеи стартапов. Тысячи! По рубрикам. Коммуникации, IT, сервисы, медиа… Нет, не так: по сумме вложений. Нет, по типу инвестирования. Нет, по срокам реализации! Нет, нет! По потенциальному уровню публичности!» Тут предприниматель Ф. смущенно спохватывался и краснел. «Ну, в меру своей испорченности представьте себе, – скромно говорил он. – Так вот, заходишь туда, выбираешь себе… Такое что-нибудь. Смотришь. Заводишься бешено! Собственные идеи прут. Прямо представляешь себе: как, с кем… Вот так можно… Вот тут так еще… И еще так! И вот сюда вложиться! И вот это подтянуть! Сердце колотится, вены пульсируют… Ну и отпускает через пятнадцать минут. Встаешь себе, идешь жить дальше, ни волокиты, ни рисков, ничего».

* * *

…Вот, скажем, девочка лет семнадцати, вся в слезах и соплях, складываясь пополам от ярости, кричит вслед очень волосатому, очень надменно удаляющемуся мальчику: «Я с тобой трахаюсь понарошку! Я все с тобой делаю понарошку!..»

* * *

…Вот, скажем, топ-менеджер Х. рассказывает в компании своих друзей, тоже топ-менеджеров, что жена часто ругает его совершенно непонятно за что. В частности, во время совместного летнего путешествия в Прагу Х. пришлось выдержать довольно неприятный семейный скандал. Дело в том, что в Праге Х. и его жена, совершая романтическую прогулку по парку, попали под сильный дождь. Тут же появились какие-то ушлые восточные люди, торгующие очень плохими, но все-таки какими-никакими зонтиками по 10 долларов штука. Х., очень раздосадованный тем, что его собственный прекрасный зонт бессмысленно валяется в гостинице, купил у ушлых восточных людей десятидолларовый железный веник и укрыл под ним себя и жену. Десять минут спустя дождь прекратился. Тогда Х. извинился перед женой, на секундочку прервал романтическую прогулку, обыскал весь парк, нашел ушлых восточных людей, обедающих каким-то фалафелем, и после долгих напряженных переговоров сумел продать им несчастный зонт обратно – за 8 долларов. Обернулся всего за сорок пять минут. Жена топ-менеджера Х. почему-то отказалась с ним разговаривать, исчезла на весь день, а потом за ужином вызывающе кокетничала с канадскими футболистами.

– Почему такая реакция? – обиженно говорил друзьям топ-менеджер Х. – Нет, я понимаю, что потерял на сделке двадцать процентов, но существуют же какие-то элементарные законы рыночной конъюнктуры!

* * *

…Вот, скажем, литератор Г. объясняет, что его пожилой папа всегда был склонен к свойственному некоторым представителям советской интеллигенции конспирологическому видению большой политики. Касалось это не только иезуитствующего Политбюро, но и коварного НАТО, расчетливого Пентагона, лукавого Пекина – и так далее. Среди прочего, папа литератора Г. всегда разделял уверенность других таких же проницательных граждан в том, что на Западе существует специальный подрывной отдел, сочиняющий антисоветские анекдоты и переправляющий их в СССР. Литератор Г. всегда с удовольствием поддерживал такие папины теории, а один раз даже высказал мнение, что этот подрывной отдел пишет антисоветские анекдоты на маленьких бумажках, а потом плюется ими из трубочки через Берлинскую стену, – но тут папа почему-то обиделся.

* * *

…Вот, скажем, художница Т. и ее муж Ф., недавно ставшие убежденными вегетарианцами, испытывают серьезные трудности после того, как Т. по возвращении домой из отпуска находит под супружеским диваном кусочек колбасы. Мужские друзья Ф. убеждают его сказать, что он жрал колбасу, женские – сказать, что он приводил бабу. Так или иначе ситуация патовая.

* * *

…Вот, скажем, переводчики С. и В. во время визита в Батуми стоят посреди какой-то маленькой площади с картой и пытаются сориентироваться. К ним подходит небольшой приятный старичок и интересуется, не евреи ли они случайно. С. и В., оба круглолицые блондины, изумленно подтверждают, что они – да, евреи. Очень обрадованный старичок говорит, что он так рад видеть в Батуми евреев, что в Батуми очень не хватает евреев, что все евреи из Батуми уехали и Батуми стал совсем не тот.

– Даже в синагогу ходят армяне, – говорит старичок со вздохом.

– Вы, наверное, еврей? – осторожно спрашивают переводчики С. и В.

– Армянин, – печально отвечает старичок.

* * *

…Вот, скажем, питерский таксист везет двух московских менеджеров по довольно срочному делу. Таксист – человек спокойный, неторопливый; на пятой минуте он задумчиво говорит: «Интересно, куда ж это я еду?..», на десятой: «Откуда тут мостик-то?», на пятнадцатой: «Вы же не очень торопитесь?» Через сорок пять минут московские менеджеры стоят на обочине совершенно неизвестного им тупикового питерского переулка и, натурально, кричат на водителя очень плохими словами. «Что это за х… позорная», – говорят они, и «Какого х… вы не посмотрели в карту», и «Что за п… вы тут устроили», и «Е… можно», и даже еще хуже. На каждый яростный выпад таксист в отчаянии кивает, извиняется, клянется, что он в жизни себе этого не простит, что зря его мама на свет родила. Наконец, возникает усталая пауза, и один московский менеджер, понимая, что встреча, от которой так много зависело, уже не состоится, со вздохом говорит: «Что ж ты, мужик, наделал…» И тут питерский таксист багровеет, взвивается и возмущенно орет:

– Что это вы мне тут тыкаете?!

* * *

…Вот, скажем, молодая мать пытается запихнуть двоих очень израильских детей, шести и восьми лет отроду, в машину. Молодая мать измучена пляжным днем, дети голодные, усталые и бьют друг друга по голове надувными палками для плавания. Пока дети выясняют между собою, кто больший козел, молодая мать пытается засунуть в багажник машины сумку-холодильник, сто двадцать игрушек, резиновый пуфик, мешок с недоеденными яблоками и бог знает что еще. Пуфик не поддается. Молодая мать решает все начать сначала и вываливает содержимое багажника на асфальт. В этот момент младший ребенок пытается засунуть голову старшего ребенка в ведро с формочками для песка. Тогда молодая мать обещает, что сейчас засунет младшего сына в багажник и он будет лежать там до приезда домой.

– Я подам на тебя в суд! – немедленно говорит лукавый младший ребенок. – Это ущемление моих прав в семье.

Тогда молодая мать обещает, что засунет обоих сыновей в багажник, по справедливости.

– Мы оба подадим на тебя в суд! – говорят умные сыновья. – Это насилие над детьми.

Тогда молодая мать залезает в багажник, сворачивается в клубок и закрывает глаза.

Несколько секунд дети пребывают в растерянности.

– Мы подадим на тебя в суд! – наконец радостно говорит старший. – Ты оставила нас на улице без присмотра!

* * *

…Вот, скажем, нью-йоркский журналист К. беседует со своим коллегой геем о его, коллеги, приближающейся свадьбе. Коллега и его бойфренд уже наняли модного дизайнера интерьеров оформлять их новую квартиру, потратили две недели на составление списка из трехсот тщательно отобранных гостей и едва не разошлись, выбирая маме одного из женихов идеальное вечернее платье. Но главное, они решили как можно скорее усыновить ребенка. Журналист К. спрашивает, как быстро это можно сделать.

– Можно сравнительно быстро, – говорит молодожен, – но в нашем случае быстро не получится. Мы хотим усыновлять ребенка в Малави, а это медленно и трудно.

И добавляет с уважительным вздохом:

– Малави – это Chanel в мире усыновлений.

* * *

…Вот, скажем, художник С. рассказывает, что его подруга, выращенная в советской строгости, но много читавшая, завела себе в детстве колокольчик, поставила его у кровати, звонила в него, кричала: «Девка, шоколаду дай!» – после чего отправлялась на кухню и варила себе какао. Вернувшись с какао в постель, непременно заглядывала в чашку и говорила: «Что за месиво! Пороть тебя, девка, пора!» Впоследствии ее психотерапевт купил себе два «мазерати».

* * *

…Вот, скажем, в предбаннике рентген-кабинета небольшой больницы медсестра ласково уговаривает немолодую пациентку: «Да вы раздевайтесь прямо тут, не стесняйтесь! Это ж не дискотека, никто вам между ног не заглядывает!»

* * *

…Вот, скажем, микробиолог З., двадцать пять лет назад удумавши жениться, столкнулся с типичной для молодоженов ситуацией: старшие родственники поинтересовались, что бы молодые хотели получить в подарок. На советском безрыбье выбирать предстояло между сервизом в горошек и вазой хрустальной «Тюльпан», поэтому молодые посоветовались и сказали, что хотят путевку в Ялту. И очень друг друга хвалили: «Какая тебе пришла в голову прекрасная идея!» – «Нет, это тебе пришла в голову такая прекрасная идея!» Ну, любовь, понятное дело. Так вот, отец микробиолога З., человек основательный, подошел к делу серьезно и работал над выбором санатория месяц. И выбрал. И так выбранный санаторий ему понравился, что он и себе купил путевку. На то же время. В один номер с молодыми. Однокомнатный. И каждое утро в семь поднимал молодых на пробежку, а каждый вечер заставлял делать гимнастику и слушать перед сном новости по радио «Маяк». А по выходным водил их на марш-бросок в горы. С ночевкой. И вот уже двадцать пять лет молодые живут очень счастливым и крепким браком, потому что все неприятное, что два человека могут вообще, в принципе, сказать друг другу, они за эти две недели уже сказали, ничего в загашниках не осталось.

* * *

…Вот, скажем, переводчик Ш. клянется, что если уронить новый айфон в воду, то он там будет красиво лежать двадцать секунд, а потом выдаст на экране надпись: «Эта атмосфера не подходит для нормального функционирования». Друзья, конечно, спрашивают у переводчика Ш., не выдает ли его айфон такую же надпись через двадцать секунд после въезда в Москву, но переводчик Ш. обижается.

* * *

…Вот, скажем, писатель Г. и композитор Ф. выясняют, что, несмотря на поколенческую и социальную близость, они почти не знают общих анекдотов. Например, писатель Г. не знает анекдота про мышку и папарацци, зато композитор Ф. не знает анекдота про «а утром у вас что бывает?». Зато композитор Ф. не знает анекдота про «да, это Бородино», а писатель Г. очень радуется, впервые услышав анекдот про двух русских и хромого крокодила. Анекдоты про мармозетку, про сине-черные штаны, про «не-пре-мен-но!» и про «восемь раз направо» тоже оказываются в новинку либо для одного, либо для другого. Пораженный этой ситуацией, писатель Г. осторожно спрашивает:

– Но хотя бы про француженку и сигарету?..

– Да, да! – радуется композитор Ф. – Про француженку, которая в постели и так и этак…

– И то и се… – подхватывает писатель Г.

– И наконец, все заканчивается…

– И она закуривает сигарету…

– И затягивается…

– И произносит…

На этом месте композитор Ф. и писатель Г. хором выкрикивают:

– Знала бы моя мама, что я курю!.. (композитор Ф.).

– Знала бы моя мама, что я курю в постели!.. (писатель Г.).

Секунду оба молчат.

– Миленький, – осторожно говорит писатель Г., – мне кажется, это два принципиально разных анекдота.

* * *

…Вот, скажем, писатель Л. входит в номер поэта Ф., куда вечером набились отдохнуть участники фестиваля, и сообщает: «Вот вам, господа, история про величие русского языка. Тут, оказывается, есть такие пирожки, которые писаются, в смысле надкусишь – и бульон льется. Так вот, знаете, какое народ им дал историческое название, сохранившееся до наших дней? „Зассанчики“! Великий же язык! Верно, Леночка?» «Дддда, – смущенно говорит местная девочка Леночка. – Только они не „зассанчики“, а „посикунчики“». Великий язык, не поспоришь.

* * *

…Вот, скажем, инженер Х., прекрасный израильский отец, решает на Хануку сделать двухлетней деточке традиционные домашние пончики. Не разлапистые громадные магазинные пончики с какой-то хренью внутри, а маленькие, хорошенькие, толстенькие пончики с домашним вареньем и собственноручно произведенной сахарной пудрой. Колбасится на кухне часов двенадцать. Деточка смотрит на блюдо с пончиками и, не прикасаясь к ним, твердо говорит: «Не люблю», – после чего отправляется заниматься своими делами. Х. мысленно говорит ей вслед несколько крепких слов про девочек в целом, съедает два блюда толстеньких пончиков и потом долго тоскует, морально и физически. На следующий день он отправляется забирать деточку с детсадовского празднования Хануки. Деточка сидит на полу, рядом с ней сидит другая деточка. Другая деточка слизывает с расползающихся магазинных пончиков отсыревшую сахарную пудру и отдает их нашей деточке, наша деточка с большим энтузиазмом их ест. Х. пытается убедить себя, что все дело в сахарной пудре, но душевная рана все равно кровоточит. «За что мне это, мама?» – спрашивает он у своей матери тем же вечером. «А за пельмени», – говорит мать. И выясняется, что в раннем детстве Х. не ел домашние пельмени, которые мама заботливо лепила для него по ночам, зато в гостях отлично ел расползающиеся магазинные пельмени из картонной коробки, причем сначала раскусывал их, выковыривал мясо и съедал только тесто, а потом аккуратно ел серое мясо специально затребованной ложкой, глядя на родную мать невинными глазами.

* * *

…Вот, скажем, бойкий молодой человек в недорогом кафе сладко поет восхищенной девушке песню о том, что он свободный человек, он делает только то, к чему его зовет сердце, он веган, он буддист, он хочет открыть приют для пожилых лошадей… «Правда, совсем недавно я вдруг стал работать финансовым консультантом», – добавляет молодой человек смущенно. «Почему?!» – «Очень деньги нужны».

* * *

…Вот, скажем, главный редактор газеты, скандально известной жесткостью своего поведения по отношению как к авторам, так и к читателям, получает приглашение в Лондон от одной из тамошних журналистских ассоциаций – попреподавать в течение двух месяцев в некотором известном колледже. Редактор начинает оформлять документы на британскую рабочую визу и сталкивается, среди прочего, с необходимостью сдать экзамен по английскому языку. Проживший несколько лет в США и вообще отлично говорящий на английском, наш главный редактор идет на экзамен и справляется с ним за половину отведенного для этого времени. Через две недели главному редактору приходит табель примерно такого содержания: грамотность – 5, словарный запас – 5, сочинение – 3. У главного редактора, естественно, начинают от ярости вылетать изо рта разные фонемы. Умные друзья говорят ему, что можно позвонить в консульство и узнать, почему же это оно так вышло. Главный редактор говорит, что он знает почему, что это попытка недоброжелателей подорвать его карьеру, то-сё. Друзья подбадривают, кто-то уже набирает номер консульства. Главный редактор берет трубку, трубка вежливо говорит: «Да-да, у нас тут отмечено, что проблема не в грамотности или чем-то таком, а просто вы недостаточно раскрыли выбранную вами тему». Тема, выбранная главным редактором, была: «Раздраженное письмо редактору газеты от читателя, выражающего недовольство уровнем публикуемых материалов».

* * *

…Вот, скажем, очень юный человек строго выговаривает своей очень юной подруге, сидя на скамейке у мертвого фонтана в пыльном московском сквере: «Нет, я понимаю, если бы ты была пятнадцатилетним мальчиком, но ты же зрелая опытная женщина – почему штаны?..»

* * *

…Вот, скажем, два влюбленных представителя средневозрастной интеллигенции собираются отпраздновать в Иерусалиме Ту бе-ав (нечто вроде Дня святого Валентина) походом в какое-нибудь кафе. Оба наряжены, оба чувствуют себя немножко подростками, оба хихикают, вечер идет прекрасно. Решают спиртного не пить, потому что вечером детей укладывать, а завтра на работу. Официант говорит, что в честь праздника ресторан дарит каждой влюбленной паре двойной десерт на выбор. «Ой! – радостно говорит средневозрастной интеллигентный мужчина. – Любой безглютеновый, если можно». – «И без сахара, – добавляет его дама. – Я, простите, плохо переношу сахар». – «И лучше обезжиренный, – смущенно говорит мужчина. – Извините». Официант говорит, что сейчас пойдет спросит. «Подождите! – говорит женщина. – Йони, ну чего ты смущаешься? Не смущайся! Ему еще яиц нельзя, он от яиц чешется». Официант тихонько наклоняется над столом и участливо спрашивает: «Хотите, я вам просто молочка принесу?» Средневозрастной интеллигентный мужчина меняется в лице и говорит: «Катя, мне надо выпить».

* * *

…Вот, скажем, Игорь Померанцев, говорящий, что сейчас он прочтет подборку эротических стихотворений, и слушательница, тут же бессознательно поправляющая чуть завернувшийся подол юбки.

* * *

…Вот, скажем, фотопродюсер К. и ее муж мучительно пытаются решить, надо ли делать УЗИ беременной кошке. Решают, что надо, чтобы узнать, сколько там котят: «Вот они полезут – а мы даже не будем знать, это уже все или еще нет». «Поздравляю, – говорит на УЗИ ветеринар, – у вас мальчик, мальчик, девочка и мальчик». Вернувшись домой, вдохновленная фотопродюсер К. красит коробку для будущих котят в голубой, голубой, розовый и голубой цвета.

* * *

…Вот, скажем, книгоиздатель Г. объясняет поэту А., почему литературного критика Х он ценит, а литературного критика Y – нет. «С мнениями Х я не согласен никогда, но зато он исключительно последователен в своих суждениях, – говорит Г. – Его инструментарий – линейка. А когда мне предлагают нормальную прямую линейку, я, по крайней мере, могу ею что-нибудь измерить. Да, меня бесит, когда на линейку нанесены вместо сантиметров пяди, или мили, или скачущие белочки. Но измерить ей что-нибудь – можно. А если линейка цилиндрическая и на нее нанесена сложная гамма чувств, ею нельзя ничего измерить». – «Зато ею можно многих укатать», – уныло замечает поэт А.

* * *

…Вот, скажем, в вагоне поезда Москва – Магнитогорск маленький стриженый мальчик хорошо себя ведет на радость своей строгой, но ласковой бабушке. Мальчик тихо рисует звездочки по трафарету, потом тихо ест печенье, потом тихо смотрит в окно, потом учится писать под бабушкиным руководством. Мальчик пишет «маму», потом «папу», потом, после некоторых усилий, связанных с буквой «Ф», – «бабу Фиру», потом «бабу Таню». Наступает творческая пауза.

– Я хочу написать Настю! – говорит мальчик.

– Зачем Настю? – говорит бабушка. – Давай напишем Катю.

– Нет, Настю! – настаивает мальчик.

– Ты так хорошо с Катей играл! – говорит бабушка. – Катя тебе зайчика подарила. Пиши лучше Катю!

– Настю! – говорит мальчик и начинает медленно выдвигать обиженную нижнюю губку.

– Одни нервы от твоей Насти, – со вздохом говорит бабушка. – Ладно, пиши свою Настю.

* * *

…Вот, скажем, очень пожилой, очень чисто выбритый человек умывает первым снегом очень молодого, очень бородатого щенка терьера, сильно перемазанного селедкой из ближайшего мусорного бака, и строго выговаривает: «Василий! Кто из нас бывший боцман – вы или я?»

* * *

…Вот, скажем, приехавшая в гости к своей израильской подруге молодая дама, наслышанная про чудеса здешней спа-индустрии, выбирает, куда бы сходить в выходной. Находит профильный сайт на английском, читает отзывы, гуглит, то-се.

– О, – говорит она наконец, – вот это прямо отлично звучит. Полный день, бонусный маникюр, халатики такие красивые. И дешево, реально. Прямо сильно дешево. Это где находится?

Израильская подруга заглядывает даме через плечо.

– Это, котик, палестинские территории, – говорит она.

– А, – говорит дама, – То-то здесь написано: «Массаж горячими камнями».

* * *

…Вот, скажем, продавщица очень элитного гастронома тихо говорит другой продавщице очень элитного гастронома в довольно оживленном полуночном торговом зале: «Утром жрут, днем жрут, ночью вон тоже жрут… Сильно, видно, нервничают богатые люди».

* * *

…Вот, скажем, официантка в ресторане при гостинице наклоняется к уху одного из участников спора о том, как следует переводить на русский словосочетание happy hooker («бойкая блядь»?, «шаловливая шалава»?) и тихонько говорит: «Вы простите, но всякие такие слова можно потише? У нас тут не все гости поэты».

* * *

…Вот, скажем, в ходе очередной кухонной беседы про пораужевалитьиличто московская творческая интеллигенция интересуется друг у друга, какие конкретно гонения со стороны кровавого режима могли бы давать творческим людям право на политическое убежище. Ну, скажем, обмахивание выставки казацким кадилом – это уже да или еще нет? Непринятие статьи в региональную режимную газету – это уже нет или еще да? Ну и другие важные примеры. И главное, интересуется друг у друга московская творческая интеллигенция, как в наши времена просят политического убежища? Не вопят же «Остановите самолет и т. д.», пролетая над территорией ФРГ? А что делают? Идут в посольство? И тут художник М. говорит, что у него есть история про успешный запрос политубежища, очень воодушевляющая. Про кота.

Кот, как положено, шакалил у посольства одной европейской страны. Последовательно так шакалил, каждый день. Сначала вокруг забора отирался. Потом проник в калитку, стал по двору ходить. Потом, пару месяцев спустя, стал припадать к ступеням иностранного государства. С достоинством, но страдальчески мяучил про творчество, режим. Ну, его сначала не очень замечали, а потом начали подкармливать («Грантоед», – понимающе говорят сидящие у холодильника). И в результате один посольский иностранный чиновник, ласковая душа, решил этого кота взять к себе. То есть дать ему политическое убежище окончательно и официально. И получилось очень хорошо: коту, во-первых, предоставили небольшое, но персональное жилье на территории иностранного государства, то есть коробку от принтера с детским одеяльцем. Вылечили ему за счет новой родины зубы. Сделали прививки. Приняли у него экзамен на знание местных законов – то есть убедились, что он ходит в лоток. И наконец, выдали, реально, иностранный ветеринарный паспорт.

– И стал кот порядочным европейским гражданином, – заканчивает художник М. со значением.

Московская творческая интеллигенция под впечатлением и даже готова прямо сейчас начать приучаться к лотку. Но чувствуется, что художник М. хочет что-то добавить, однако смущается.

– Понимаете, – говорит он наконец, – есть нюанс.

– Ну? – спрашивает московская творческая интеллигенция.

Художник М. вздыхает и честно говорит:

– Кота кастрировали.

* * *

…Вот, скажем, очень красивая и очень худая девочка-модель просит у официанта «спагетти болоньез, чизкейк, чай, сахар, милкшейк и мороженое», а потом звонит кому-то и говорит совершенно счастливым голосом: «Все! Все! Мой последний показ закончился!»

* * *

…Вот, скажем, стриженный «под газончик» израильский мэн в потертой военной форме и с загипсованной рукой рассказывает своему пожилому соседу по автобусу Тель-Авив – Иерусалим:

– …а она мне говорит: «Ну что ты плачешь, как девочка? Ты же плачешь, как девочка! Тебе сказали – тридцать дней. Тридцать дней – это тьфу! И вообще – знаешь, что? Не считай дни, считай сексы. Я тебе обещаю: с сегодняшнего дня и пока не снимут гипс ни одной ночи не будет, чтобы ты лег спать без секса. Честное слово тебе даю. Ты еще не захочешь снимать этот гипс, я тебе обещаю». Так вот, брат: я хочу снять этот гипс. Она лучшая жена на свете, брат, но я тебе говорю: мне сорок два года, и я уже очень хочу снять этот гипс.

* * *

…Вот, скажем, совершенно непонятно, как расценивать тот факт, что в питерском фольклоре нет, кажется, шутки про необходимость поставить Наполеону памятник «За сожжение Москвы». Да, не дожег. Но и чижик-пыжик же не всю водку выпил.

* * *

…Вот, скажем, в небольшой дружеской компании молодые родители говорят о страхе совершить какие-нибудь непоправимые родительские ошибки, которые навсегда искалечат ребенку психику. В разговор вступает девушка М. и трезво замечает, что ошибки, увы, неизбежны, так что не надо бояться. Главное, всегда иметь добрые намерения. «Вот когда мне было шесть лет, – говорит девушка М., – моя мама очень переживала, что у меня молочные зубы какие-то черные. И в один прекрасный день сказала: «Доченька, пойдем к стоматологу, а я за это куплю тебе хомячка». «А когда я проснулась, – говорит девочка М., – у меня во рту не было ни одного зуба. Вообще». В наступившей неприятной тишине девушка М. поспешно добавляет: «Но у нее были добрые намерения! Это история про добрые намерения!» – «А хомячка-то мама купила?» – осторожно спрашивают из угла. «Она собиралась!» – обиженно отвечает М.

* * *

…Вот, скажем, поэт Лев Рубинштейн выходит в утреннюю темноту к автобусу, везущему участников поэтических чтений в аэропорт, и говорит печально: «Нет в России никакого климата, одна погода».

* * *

…Вот, скажем, тревожный литератор Г. периодически впадает в уверенность, что совершил по отношению к ближним какой-нибудь ужасный проступок, за который они его теперь ненавидят. Поэтому иногда литератор Г. звонит ближним и говорит что-нибудь вроде: «Пожалуйста, не ненавидьте меня за то, что я вчера забыл отдать вам ручку», или: «Пожалуйста, не ненавидьте меня за то, что третьего дня я съел последнее яблоко», или еще чего. А тут ноябрь, осеннее обострение, все дела, и подобные звонки стали поступать от литератора Г. по нескольку раз на дню. И поступали до тех пор, пока литератор Г. не получил от своих ближних письмо: «Дорогой Г.! Не беспокойся, нам не нужны поводы, чтобы тебя ненавидеть». Шестнадцать подписей и два анонима.

* * *

…Вот, скажем, обсессивно-компульсивный программист В. всю жизнь ищет решение известной проблемы, связанной с вопросом «Как дела?». В. мучается тем, что можно либо ответить «Хорошо» (то есть сообщить собеседнику, в терминах В., чистый null информации), либо начать подробно рассказывать, как дела, что тоже, формально говоря, не отвечает начальному запросу. На тридцать восьмом году жизни обсессивно-компульсивный программист В. находит наконец хороший выход: нужно просто давать ответ в процентах. 100% – «зашибись», 0% – «прости, не могу ответить, вчера повесился». Изобретенным методом программист В. очень гордился, оставалось только опробовать его коммуникативные качества. Опробовал их В. на своем отце, тоже программисте. «Как дела, сынок?» – спросил папа. «48%» – сказал В. и замер. Папа задумался, а потом осторожно спросил: «Может, не в ней дело? Может, ты просто гей?»

* * *

…Вот, скажем, двое очень помятых, очень попачканных, очень побитых и обросших бездомных с опухшими веками бредут по Сретенскому бульвару, и один из них назидательно говорит другому заплетающимся языком: «Если ты еще когда-нибудь хочешь у меня работать…» Потому что надо же просто собраться, просто немного прийти в себя. Просто собраться встать.

* * *

…Вот, скажем, типичный «человек из Жан-Жака» раздраженно говорит своему собеседнику за столиком «Жан-Жака»: «Забудьте слово „интеллигенция“. Нет никакой интеллигенции. Интеллигенция – это бронтозавр. Когда вы в своих книгах употребляете слово „интеллигенция“, вы гальванизируете труп!» – «Но он же в ответ подергивается!» – с садистическим удовольствием отвечает ему собеседник, лауреат ряда ненавистных интеллигенции литературных премий.

* * *

…Вот, скажем, редактор одного из центральных телеканалов смущенно говорит Гаврилову: «…только на нашем канале нельзя упоминать евреев, геев, политиков и использовать слово „геморрой“ не в медицинском смысле слова». «Евреи, геи и политики вызывают у меня геморрой в медицинском смысле слова», – немедленно отвечает Гаврилов.

* * *

…Вот, скажем, горничная маленькой провинциальной гостиницы решительно мотает челкой, отказываясь взять чаевые у заезжего гостя: «Нет, с вас мне не надо, вы вежливый».

* * *

…Вот, скажем, слушая лекцию про Содом и Гоморру, все время представляешь себе, как блохи излагают своим детям важную теологическую теорию: однажды Господь создал собаку и дал ее блохам в завет, но блохи потеряли всякую совесть, не заботились о ближних, не соблюдали гендерные приличия, вступали в межвидовые связи с клещами – и за это Господь помыл собаку.

* * *

…Вот, скажем, православного еврейского литератора Г. дразнят друзья: задают ему неудобные вопросы, а также высказывают идиотские соображения. В частности, соображение о том, что когда еврей подходит к причастию, вино претворяется в кровь христианских младенцев.

– Одного конкретного христианского младенца, – с большим достоинством говорит православный еврейский друг Г.

На это, увы, у друзей никакого ответа не находится.

* * *

…Вот, скажем, во время книжного фестиваля очень энергичная, очень голосистая, очень крупномасштабная мать, перекрыв собою центральный проход, нарочито громко выговаривает худенькому длинноволосому мальчику лет шести:

– Зачем ты просишь меня купить еще книжек? Неужели ты уже прочитал все книжки в доме? Когда же ты успеваешь читать столько книжек?!..

– Бога ради, мама… – тихо говорит худенький мальчик и морщится.

* * *

…Вот, скажем, литератор Н. решает, по собственному выражению, «подвергнуть себя самодисциплине» и с этой целью обещает себе записывать, сколько времени у него на что уходит. В первый же день он тратит примерно часов шесть на выбор удобного аппа для записывания, еще часа полтора – на адский срач в Фейсбуке по поводу достоинств этого аппа перед другими аналогичными аппами, еще некоторое время – на объяснение жене, что это он там записывает, пока она ему рассказывает, какой он урод. К шести часам вечера литератор Н. садится наконец поработать. Через полчаса в его списке сделанных дел появляется пометка: «Думал о смерти. Ничего не придумал».

* * *

…Вот, скажем, пара хорошеньких маленьких хипстеров неопределенного пола ласково курлыкает на кривой зеленой скамейке у Винзавода:

– Давай что-нибудь съедим!

– Ну, что-нибудь съедим…

– А ты хочешь есть?

– А ты?

– А ты?

– Ну, если ты хочешь, то и я хочу.

– Ну, тогда я хочу, но только вместе с тобой.

– Ну, вместе с тобой и я хочу.

– А где?

– А где ты хочешь?

– А ты?

– А мне все равно, ты решай.

– Нет, ты, ты!

– Так ведь в прошлый раз я! Теперь ты решай.

– Нет, ты решай!

– Опять я решай?

– Ну ты же мальчик!..

– Опять я мальчик?!..

* * *

…Вот, скажем, художник Р. рассказывает историю о том, как папа приучил его к мысли, что врать – стыдно. Когда художник Р. был совсем маленьким, его папа, видный советский театральный деятель, часто водил сына гулять вместо парков и скверов по толкучкам и барахолкам. Папа объяснял это тем, что на толкучках «получает уроки жизни», «напитывается языком» и присматривает всякие мелочи для театральных костюмов. На самом же деле у папы была требовавшая удовлетворения постыдная страсть, которую он скрывал даже от жены. Он быстро протаскивал маленького, укутанного по уши будущего художника Р. мимо первых рядов, где накрашенные польской косметикой спекулянтки в красных спортивных костюмах торговали красными спортивными костюмами и польской косметикой, мимо юрких людей в бобровых шапках, прятавших в рукаве «командирские» часы, мимо старух, принимавших балетные позы, чтобы получше продемонстрировать накинутые поверх облезлого каракуля оренбургские платки… Все это ужасно занимало будущего художника Р., но совершенно не занимало его отца, тянувшего Р. за собой. Постепенно накрашенные дамы сменялись ненакрашенными, голубые роскошные костюмы – бесформенным советским дефицитом, бобровые шапки – «самовязом», и уставший Р. начинал ныть. Тогда папа останавливался и говорил: «Ника! Ты знаешь, что тебе за это будет?» Будущий художник Р. вспоминал о ждущей его награде и приободрялся. После долгой, поспешной, спотыкачей прогулки папа сворачивал куда-то под мост, где всегда стояли два персонажа: очень беленькая бабушка, пытавшаяся сбыть один и тот же сервиз с горохами, и Тот Самый Человек. В кармане у Того Самого Человека были машинки. Американские, немецкие, английские, чешские, с крутящимся рулем, с открывающимися дверками, с настоящими стеклами и еще бог знает чем. Стоили машинки страшных денег: пять, семь, десять рублей. И тихий, нежный, морщившийся обычно от любых меркантильных разговоров папа будущего художника Р. принимался яростно торговаться за машинки; биться, как лев, с алчным продавцом сокровищ. И все время, пока папа спорил, давил, уговаривал, обижался, делал вид, что уйдет, возвращался, опять спорил, будущий художник Р. оставался к происходящему совершенно равнодушным. И только когда вспотевший папа с заветной машинкой в кармане (маме он говорил, что машинки привозят ему коллеги – в подарок с гастролей из Тольятти, хотя их театр никогда не гастролировал в Тольятти, и мама отлично это знала), так вот когда вспотевший папа с заветной машинкой в кармане победно шагал, распахнув пальто, к автобусной остановке, наступал черед будущего художника Р.: на остановке папа покупал ему у какого-то деда кривого, ярко-красного петушка на палочке. Петушок почему-то отдавал салом, а кроме того, будущий художник Р. знал, что ему не удастся скрыть следы преступления, но все равно не мог сдержаться и всю дорогу домой лизал, сосал и грыз этого мерзкого петушка. И когда они с папой приходили домой, мама, видя перемазанную красным липкую мордочку, в отчаянии говорила: «Опять?» И будущий художник Р. покаянно опускал голову. «Где он их берет, а? – чуть не плача, говорила мама. – Ника, ну где ты их берешь?!» Будущий художник Р. смотрел на папу, а папа строго говорил ему: «Ника, отвечай маме!» И тогда будущий художник Р. тихо шептал: «В парке одна цыганка продавала…» Мама охала, ругала папу за недосмотр и вела будущего художника Р. мыться, а также пить молоко с содой на случай возможного отравления. И когда маленький Ника страдал над своим противным молоком, в кухню тихонько входил папа и спрашивал: «Наврал маме, Ника?» – «Наврал…» – грустно говорил будущий художник Р. «Стыдно, Ника?» – спрашивал папа. «Стыдно…» – говорил Ника со слезами на глазах. «То-то, – говорил папа с облегчением. – Врать – стыдно».

Так папа приучил будущего художника Р. к мысли, что врать – стыдно.

* * *

…Вот, скажем, менеджер П., подрастаючи, довольно часто разговаривала во сне – причем говорила какие-то совершенно крамольные для советского человека вещи. Один раз села в кроватке и пробормотала: «Вытребки… Вытребки… А, это по-английски Кремль так называется». Потом обратно заснула, что отдельно напугало ее честных советских родителей: мол, это еще не все, наше выступление не окончено, оставайтесь с нами. А семья только недавно переехала по работе в совсем маленький город, все люди на виду. Родители посоветовались с соседями и решили сводить ребенка к бабке. Привели, объяснили. Бабка такая, не забалуешь: глаз хищный, на голове платок, на шее какой-то пучок сорняков, все, как положено. Сразу спросила: «Что говорит?» Мама нашлась: «Придет серенький волчок, меня схватит за бочок». Бабка поставила будущего менеджера П. бочком к раскрытому окошку, покатала у нее по макушке сырок куриное яйцо, пошептала этому яйцу чего-то, а потом дала будущему менеджеру П. в руки и говорит: повернись налево и через левое плечо кидай. С «лево» и «право» у будущего менеджера П. были проблемы. И поэтому она отлично попала намоленным яйцом в портрет Андропова Ю. В. И тут родители сунули бабке в руки пятнадцать рублей и быстро девочку увели. А на следующий день отца будущего менеджера П. вызвали в партком предприятия. Тот думает: вот гады соседи, сами идти к бабке посоветовали и сами же в партком донесли на наше мракобесие, несовместимое с гордым званием советского человека. Приходит в партком, открывает дверь в кабинет – сидит эта самая бабка, вместо платочка на голове блошиный домик, вместо сорняков бусы, и вообще – клипсы, пиджак, вот это вот всё. И отчитывает отца за то, что в семье растет ребенок, склонный к антисоветскому хулиганству. Выносит предупреждение, обещает взять под личный контроль. И отец будущего менеджера П. выходит из парткома на совершенно ватных ногах. И только потом выясняется, что – а что? Да, Людмила Васильна у нас широкого профиля специалист, и гадает, и жениха может приворожить, и по работе очень помогает, если специальную свечку у нее купить и три раза вокруг рабочего стола обнести.

* * *

…Вот, скажем, окулист К., собравшись уезжать на ПМЖ, приходит по этому поводу советоваться в израильское консульство. Там ему рассказывают, в каком порядке какие бумаги оформлять, а также объясняют, в какие сроки что делается. В частности, обещают, что апостиль можно сделать за тридцать один день, справку о несудимости – еще за шесть дней, а что-то там в консульстве подписать – еще за три. Но это очень короткие сроки, то есть – если повезет. То есть – если апостиль уложится в тридцать один день, это даже стоит отпраздновать, говорит окулисту К. бойкая консульская дама. И несудимость за шесть дней стоит отпраздновать, а уж если у нас справятся за три дня… Словом, три праздника за сорок дней. И тут окулист К. понимает, что это же три дня, девять дней, сорок дней. Но только в обратном порядке. И понимает, что это как-то связано с направлением движения. И мысль эта, лично для него вполне жизнеутверждающая, очень его все-таки огорчает.

* * *

…Вот, скажем, на церемонию закладки некоторого энергетического комплекса приезжают важные люди из центра – скажем, один замминистра и один крупный собственник (и да, это два разных человека). А у энергетиков, как известно, есть традиция: при закладке бросать в еще не застывший цемент часы – «чтобы стояло на века». Ну, в этой связи существует много шуток: обычно или пари держат, кто расстанется с часами, или в складчину покупают будильник, или со стола у начальника воруют, потом веселятся. А тут, значит, позвали важных людей, и кто-то им про это рассказал – про обычай часы бросать в цемент. И показали часы – специально купили какие-то приличные, настольные, в металлическом корпусе. И вот идет церемония, наступает положенный момент, льют цемент, старший подрядчик кидает часы, все аплодируют. И тут замминистра хорошо подготовленным жестом снимает явно заранее расстегнутый роскошный хронограф – и шмяк в цемент. И смотрит на собственника. Тут собственник спокойно снимает с руки не менее роскошный хронограф – и в цемент. Все стоят, никто не дышит. Старший подрядчик открывает рот, надеясь перевести все к хлебу-соли, и тут замминистра достает из кармана золотую ручку – и в цемент. И смотрит на собственника. Тогда собственник вынимает из заднего кармана пачку нала на золотом зажиме. Все: «А-а-а…» Но нет, он только зажим с пачки снимает – и зажим, значит, шмяк в цемент. И смотрит на замминистра. И тут замминистра оборачивается к своему референту и говорит: «Петя, давай». И вдруг какая-то девушка из свиты начинает кричать: «Нет! Нет! Петя! Нет!» И все уже готовы кричать: «Нет, нет, Петя! Нет! Не прыгай в цемент!» И Петя белеет и трясется. А замминистра смотрит на него ледяными глазами. А Петя стоит. И тут замминистра говорит: «Б****, Петя, да кидай давай часы, я тебе этого говна три пары куплю!» Ну дальше уже хлеб-соль, конечно.

* * *

…Вот, скажем, мальчик Ф., сын либеральных журналистов, узнает в садике от девочки Д., что его родителей скоро арестуют и посадят в тюрьму, потому что они против России. Мальчик Ф. наливается ужасом, а потом выпаливает: «Я тогда тоже против России!» Дальше начинается толкание друг друга попой в снег, отрывание помпонов у шапок, вопли воспитателей и т. д. И вечером мальчик Ф. с болью рассказывает про инцидент родителям. Родители неимоверно тронуты и вообще, но очень, конечно, за мальчика беспокоятся. И спрашивают (кстати): «Заинька, а что значит „против России“?» И выясняется, что соседи из дома через дорогу повывешивали на балконах, как это нынче водится, российские флаги. И теперь мальчик Ф. и его родители живут против России.

* * *

…Вот, скажем, у инженеров Р. и Ф. заболела собака, очень милая дворняжка Соня, бурная и мохнатая. Ну, что-то съела, потом по молодости долго скакала, потом начался перитонит. Ветеринарная «скорая» забрала дворняжку Соню вместе с инженерами Р. и Ф. в ветеринарную больницу, Соню там зарегистрировали, помыли, основательно побрили ей пузико, сделали крошечный надрез, все плохое вытащили, дворняжку Соню зашили и всех отпустили домой. А у инженеров Р. и Ф. был в отношениях сложный период, они почти не разговаривали. А тут Соня лежит на кровати, бедная и измученная, и инженер Ф. гладит ей такое невыносимо нежное, теплое и розовое бритое пузико и говорит: «Иди, потрогай, какое прекрасное пузико». Инженер Р. приходит, трогает пузико (а пузико – нереальное мимими, конечно), соглашается. И они начинают говорить о том, кто завтра посидит с бедной дворняжкой Соней, а потом о своей работе, а потом еще о всяком – и вот за шесть часов разговора и поглаживания Сониного пузика инженеры Р. и Ф. успевают и выговориться, и поплакать, и объясниться, и поцеловаться, и встать с Сониного скорбного одра очищенными. И у них начинается довольно новая жизнь, то есть старая, как раньше, после знакомства, – близкая и нежная. И длится такая жизнь месяца четыре, а потом проблемы начинают накапливаться, дальше – претензии, замыкание в себе, «я не могу тебя видеть», вот это вот все. И инженер Ф. уже спит в кухне на раскладушке, и надо что-то решать. И тут инженер Р. встречает ее дома после работы и говорит: иди сюда скорее. И она идет и видит, что на кровати в спальне лежит совершенно обалдевшая дворняжка Соня с основательно выбритым пузом. Хлопает глазами и как-то отказывается понимать вот это вот все. И инженер Ф. в ужасе спрашивает: что, опять перитонит? А инженер Р. говорит: перестань, мы же взрослые люди, мы все понимаем. Иди, ложись, будем разговаривать, а то я зря, что ли, Соню брил.

* * *

…Вот, скажем, классицист Ш. рассказывает студентам, что при разговоре о культуре Римской империи следует помнить, насколько невелика была прослойка подлинно образованного населения. И что вся интеллектуальная элита времен Цезаря могла бы поместиться в два-три автозака.

* * *

…Вот, скажем, в своей студенческой юности архитектор Г. немножко подрабатывал Дедом Морозом на новогодние праздники, друзья из ГИТИСа его устроили. А поскольку Г. всегда был человеком тихим, нежным и одиноким, то новогодние студенческие гулянки он не любил и с удовольствием выезжал на частные заказы в саму, собственно, новогоднюю ночь, тем более что платили за такие выезды отлично. И вот будущий архитектор Г. в положенные 11 часов вечера приходит по назначенному адресу в дедморозовской шубе, бороде во всю морду, шапке, сапогах, подготовленный. С мешком, в котором какая-то пластмассовая чепуха в качестве подарков. Ждет под дверью назначенной квартиры назначенных одиннадцати часов, звонит. Открывает дверь рывком красивая женщина лет тридцати. «Деда Мороза вызывали?» – вежливо спрашивает архитектор Г. И тут женщина начинает страшно на него шипеть. Отскакивает и говорит, чтобы он не смел к ней прикасаться. Изумляется, что он вовремя и трезвый. И говорит, что он тут вообще только благодаря Паше, который там вот в комнате его ждет, готовится. И архитектор Г., сильно оробевший от этого всего, порывается что-нибудь сказать, но тут в коридор выбегает маленький мальчик в зеленом маскарадном костюме и шапочке и начинает громко произносить стишок. Про то, что он – «огурчик соленый, сорт самый хваленый! Дед Мороз нас дожидается, представленье начинается!». Тащит архитектора Г. в гостиную и сажает в специально выдвинутое вперед кресло. А в углу толпятся еще дети, человек восемь. И толстый румяный человек, явно тот самый Паша, отец семейства, весь сияет, как режиссер на премьере. Дети начинают показывать спектакль, и архитектор Г., человек ответственный, считает своим долгом внимательно их слушать, но ему ужасно мешает эта женщина, которая стоит у него за креслом и все время что-то злобное шипит, а он даже ответить не может, только «хо-хо-хо» да «славно, детки!». А женщина шипит ему в ухо, что он небось Пашу презирает, а Паша – святой человек, отец, у которого всем надо учиться, собрал детей со всего подъезда, чтобы взрослые могли нормально попраздновать. И что одно дело – двоих родить, а другое дело – двоих любить. Так что только минут через десять архитектору Г. удается понять, что дети изображают оливье. Кроме мальчика-огурчика, есть девочка-колбаска («Я вкусная колбаска, мягкая – просто сказка! Со мной оливье вкуснее и всем традициям вернее!»), мальчик-горошек («Я горошек самый сладкий, я для вас созрел на грядке! Меня из банки высыпай, ложкой-вилкой помешай!»), мальчик-яйцо («Я яйцо не простое, а самое-самое крутое! Меня порежут в оливье, и я достанусь всей семье!») и девочка-морковка. Девочка-морковка. Лет двенадцати. И бедный архитектор Г. может только говорить «хо-хо-хо», а женщина эта стоит рядом с ним, и от нее прямо пышет ненавистью, ни разу она не улыбнется ни колбаске, ни огурчику, а пьеса между тем гениальная пьеса, в ней Деду Морозу отведена своя роль: то дети ему на колени садятся, то за бороду дергают, то в мешок пытаются заглянуть – принес ли он с собой, значит, огромную ложку, чтобы кушать оливье. А женщина эта начинает шипеть, что он небось думает, что она все это ему говорит, потому что он ей небезразличен. И что – конечно, небезразличен, у них двое детей и общая молодость, у них была любовь, как в сказке, и вообще. И начинает всхлипывать. И бедный архитектор Г., которого продолжают макать в оливье, гладит ее осторожно по ноге – ну такой жест сострадания. И тут она начинает гладить ему шею. Довольно энергично. А спектакль тем временем доходит до кульминации: выход Паши, главный момент. И Паша сообщает: «А я майонез – я творению венец! Наше оливье слеплю в одну счастливую семью!» И дети начинают водить хоровод. А Дед Мороз не может к ним присоединиться, потому что держит эту прекрасную грустную женщину за попу, а она ему пальчиками расправляет кудри на затылке. А потом Паша сообщает, что сейчас Яна с Андрюшенькой нам споют, а мы будем аккомпанировать им на тарелках. И все начинают аккомпанировать на тарелках, а Деду Морозу дают серебряное блюдо и половник, и даже мама соглашается постучать двумя кофейными чашечками друг об друга. И архитектор Г. любит рассказывать, что в целом получился прекрасный вечер, такой семейный и теплый, и хозяйка дома его очень нежно поцеловала на прощанье в щеку и погладила по ватной бороде, и заплатили ему нормально, а что это было – он до сих пор не знает и знать не хочет.

* * *

…Вот, скажем, двое литературных критиков во все время выступления поэта Гандлевского не слушают поэта Гандлевского, но с большим уважением беседуют о творчестве поэта Гандлевского громким шепотом.

* * *

…Вот, скажем, немолодой дирижер Н. говорит, что в юности, конечно, мечтаешь о психотерапевте-стоматологе: это обезболим, это вырвем. В зрелости – о психотерапевте-слесаре: тут починим, там подрихтуем. А к старости, говорит немолодой дирижер Н., начинаешь мечтать о психотерапевте-могильщике: «а вот это мы обмоем, подкрасим и похороним».

* * *

…Вот, скажем, переводчик Г. нашел прекрасный способ решать проблемы своих детей. Вернее, добиваться от своих детей того, чтобы они сами решали свои проблемы. В ответ на любое нытье с попытками переложить дела на отца переводчик Г. стал задумчиво говорить: «Почему я, взрослый человек, должен собирать „Лего“, разбросанное по всей комнате?», «Почему я, взрослый человек, должен лезть под ванну за сливой?», «Почему я, взрослый человек, должен в четвертый раз смотреть „Вверх“?» (Тут отдельная проблема с тем, что переводчик Г. боится фильма «Вверх», он про смерть и одиночество, но почему он, взрослый человек, должен объяснять это каким-то козявкам?) И вот за пару месяцев применения такой стратегии дети, к радости переводчика Г., не просто стали меньше к нему приставать, а превратились, по его мнению, в гораздо более самостоятельных людей: «Лего» сами упихивают в мешок с рисом, что закатилось под ванну – то там и лежит, приятно пахнет, «Вверх» сами ставят, сами вынимают, сами папе насильно пересказывают. И переводчик Г. всем эту систему очень рекомендует. А потом однажды заходит в ванную – а там в пустой ванне сидит его семилетний сын П., закрыв глаза, и бормочет: «Почему я, взрослый человек, должен обо всем этом думать? Ну почему я, взрослый человек, должен обо всем этом думать?» И переводчику Г. становится немного нехорошо, – но что уж теперь-то.

* * *

…Вот, скажем, литератор О. взял себе привычку каждый раз, когда при нем начинают вести патриотические разговоры о Врагах России, ласково спрашивать собеседника, не встает ли у того комом в горле торт «Наполеон».

* * *

…Вот, скажем, актер Д. обнаруживает на задворках провинциального англоязычного городка секс-шоп «Indira». И решает, что это, конечно, должно быть такое специальное место для девочек с daddy issues. Ходит мимо него три дня и все думает: надо привезти что-нибудь жене. Надо привезти что-нибудь жене. Привезти и сказать: «Вот, знаешь, мне тут попался секс-шоп „Indira“, и я подумал…» Раньше он никогда в секс-шопы не заходил, он вообще довольно целомудренный человек, но тут в нем прямо играет бес злобной шутки, невозможно удержаться. И он решается вечером последнего своего дня в этом маленьком городке, заходит. Там, понятно, интеллигентная, доброжелательная девочка в очках, с синими пирсингованными бровками деликатно его расспрашивает, и он говорит – ну, daddy issues. И девочка говорит: oh, this is so normal, it’s such a basic human problem, тут совершенно нечего стесняться и вообще секс-шоп – та же психотерапия, он молодец, что пришел. И актер Д. даже немножко успокаивается и расслабляется. А девочка говорит, что сейчас они вместе непременно что-нибудь придумают и подберут. Только сначала нужно лучше понять проблему, so, please, tell me a bit more about your daddy. И потом ночью актер Д. почему-то долго плачет, не может заснуть.

* * *

…Вот, скажем, израильский полицейский К. останавливает на дороге явно превышающего скорость пианиста Ш. Пианист Ш. все понимает, но слезть со скутера не может: к его спине примотана монтажной лентой гигантская человекообразная плюшевая собака, а к спине собаки примотан десятикилограммовый пакет апельсинов, который, в свою очередь, для сохранности примотан к сиденью скутера. Пианист Ш. начинает извиняться и просит быстренько выписать ему штраф, а потом отпустить – он едет на день рождения к дочери, везет подарок и сырье для соковыжималки. Израильский полицейский К. говорит, что тоже все понимает и у него своих трое, но правила есть правила: пока человек не слезет со скутера, он не может выписывать штраф, а то вдруг этот человек как рванет… Пианист Ш. объясняет, что он не рванет, ему это невыгодно, он едет на день рождения к дочери, вот подарок, вот апельсины, он опаздывает, ему голову проедят, он просто хочет получить штраф и медленно-медленно ехать дальше. Израильский полицейский К. говорит, что ему тоже голову проедят, он опаздывает на похороны и очень хочет просто выписать штраф и тихо ползти в направлении кладбища, но, пока человек не сойдет со скутера, этот план невыполним. Сейчас мы порежем монтажную ленту, пианист Ш. слезет со скутера, и мы все спокойно сделаем – тем более что начать день рождения можно и без апельсинов, а подарок никуда не убежит. Тогда пианист Ш. предлагает израильскому полицейскому К. «маленький рефрейминг»: вот гигантская человекообразная плюшевая собака, она едет на день рождения к дочери, везет еду и апельсины. Нельзя начать день рождения без стейка, гигантская дочь гигантской человекообразной плюшевой собаки сидит там голодная вместе со всеми своими гигантскими маленькими гостями, ждет свою еду – то есть его, пианиста Ш. Без апельсинов еще как-то, но неужели израильский полицейский К. позволит гигантским человекообразным плюшевым щеночкам сидеть голодными? Израильский полицейский К. уже сдался, он уже выписывает штраф, и от благодарности пианист Ш. чувствует себя обязанным поддержать разговор, он спрашивает, кого израильский полицейский К. собирается отправить сегодня в последний путь. «Явно не того человека», – бурчит израильский полицейский К., а пианист Ш. сочувственно говорит: «Ну ладно, не надо так. Не всю же жизнь вы будете полицейским. Может, вы еще учиться пойдете, может, все еще наладится…» Тогда израильский полицейский К. сует в карман уже почти довыписанный штраф, прячет ручку и начинает снова требовать, чтобы пианист Ш. слез со скутера. И все это время гигантская человекообразная плюшевая собака сидит, нервничает, ничего не понимает.

* * *

…Вот, скажем, жена поэта К., позвавшая гостей отмечать Масленицу, старательно заполняет в ноутбуке таблицу с фамилиями в строчках и краткими наименованиями запланированных наполнителей в столбцах, крестиками помечая, какие из наполнителей согласуются с чьими вкусами, диетами, привычками, аллергиями, идиосинкразиями и религиозными установками. В отдельных столбцах проставляется ориентировочное число необходимых каждому блинов, которое, в свою очередь, умножается на некий тайный коэффициент для расчета требующегося количества водки. Закончив расчеты, жена поэта К. озабоченно велит мужу: «Паша, четыре блина лишние, пойди съешь!»

* * *

…Вот, скажем, в узкой компании заходит разговор на очевидную тему, и все рассказывают, как им повезло: одному повезло, что прадедушка, белый генерал, вопреки семейному скандалу, женился на юной революционной еврейской девушке, так что теперь, по закону о репатриации… Словом, повезло. Другому тоже повезло: сестру дедушки записали в паспорт как еврейку, поэтому, когда восстанавливали утерянные в войну дедушкины документы… И вот теперь, по закону о репатриации… Третьему повезло не меньше: бабушка жены, чистокровная башкирка, на старости лет вдруг тронулась постсоветским умом и со всеми положенными ритуалами прошла гиюр, так что теперь, в соответствии с законом о репатриации… А четвертый говорит: а мне вчера в «Дошираке» попались два пакетика бульона вместо одного. Повезло! И это очень для всех неловкий момент, конечно. Но по-своему приятный такой. И от этого, между прочим, еще более неловкий. Но приятный же, ну.

* * *

…Вот, скажем, года полтора назад предприниматель П. и его партнер, тоже П., купили под Питером маленький умирающий консервный заводик. Решили делать бренд «Шпроты петербуржские». Ну а что, килька же, и вообще патриотизм. Купили они этот заводик совсем за бесценок, потому что к тому моменту почти все сотрудники заводика разбежались – включая директора, специалистов по закупкам и пр. Ну с сырьем как-то справились, конвейер перезапустили, осталось закупить жесть для банок на квартал вперед. Жесть им тоже предложили очень недорого, тоже с разорившегося заводика, и по площади ее хватало даже больше чем на квартал – на полгода. Получалось, что предприниматели П. и П. уже через пять месяцев выйдут в плюс и вообще. Завезли жесть на завод. И тут выяснилось, что она толщиной 1 мм. Очень дешевая, да, но 1 мм. И технолог им, конечно, говорит: ребята, вы вообще консервную банку-то видели? Тогда предприниматель П. говорит предпринимателю П.: слушай, ну он рисуется перед новым начальством, это понятно, я ему ласково скажу: так и так, мы ваше мнение услышали, но делать будем из этой жести, всё. Сказал, технолог тоже ласково отвечает: так и так, я ваше пожелание услышал, но за результат отвечать не буду. Так и договорились. Первая партия составила 14 000 банок. В банке было 180 граммов килек. Банка весила 790 граммов. Хуже того – в нее не входил консервный нож. Не входил вообще, никак, никакой. С помощью молотка входил, но не двигался, миллиметр жести, ну правда. Одну банку предприниматель П. кинул в стену, другою несколько раз ударил себя по голове, как применить еще 13 998 банок – было совершенно непонятно. Предприниматель П. предложил ночью утопить их в Неве, на что предприниматель П. рассудительно сказал, что одну хочет сохранить – как пресс-папье. И тут все стало хорошо складываться, и через месяц 790-граммовые банки, практически все, разъехались по бесчисленным сувенирным магазинам Москвы, Питера и окрестностей. Этикетки на них были ровно те, какие и планировались: «Шпроты петербуржские из отборной российской кильки». 180 граммов, маркировка и т. п. Пресс-папье, рекомендованная отпускная цена – от 450 до 950 рублей. Продавались эти пресс-папье ни шатко ни валко, лежали тихонько на складах, но понемногу расходились все-таки – покупателям страшно нравилось, что они выглядят совсем как настоящие. О том, что внутри шпроты, не знал ни один человек, кроме предпринимателей П. и П. Словом, получились медленные деньги вместо быстрых, но это окей. И интересный креативный кейс, и есть, о чем вспомнить. И тут бах – санкции. И предприниматель П. говорит предпринимателю П.: «Сережа, ты только не ори на меня сразу, ты просто подумай про это. У тебя семья, у меня семья…». А предприниматель П. говорит: «Паша, ты рехнулся. Миллиметр, Паша». А Паша говорит: «Ну не продавать, а для себя, на всякий случай. Сложим их у меня в гараже. Давай, Сережа. Я чувствую, это важно». А Сережа говорит: «Миллиметр, Паша». А Паша говорит: «А в гараже и меня багор есть».

* * *

…Вот, скажем, литератор К., не очень уже юный человек, во время поездки в Иерусалим заболевает зубом. И решает, что пойдет в старый город и зайдет в первую попавшуюся стоматологическую клинику. Заходит. Там врач, тоже уже не очень юный, в черном костюме, в талите, в черной кипе, с седыми пейсами, серьезный человек. Смотрит в рот литератору К. так, смотрит этак и вдруг спрашивает: «А вы женаты?» «Не знаю», – честно говорит литератор К., чья личная жизнь в этот момент устроена так, что он и правда не знает. «Ну что ж, – говорит врач, – тогда будем рвать».

* * *

…Вот, скажем, джазовая певица А. отправляется с мужем и ребенком по-быстрому отдохнуть в Турцию. В какое-нибудь место, где нет вот этих вот наших соотечественников. Вот этих вот пьяных драк на пляже, истошных воплей: «Алик, ты сдуре-е-е-ел? Иди сюда-а-а-а-а н-н-н-на!» Ну, понятно. Друзья назвали им небольшой городок, куда туристы не заезжают, квартирка по Airbnb, никаких жутких сувениров, чистый пляж, все хорошо. И вот они приезжают, райское утро, местные кафешки, ни по-русски, ни по-английски никто, кроме квартирной хозяйки, не говорит, но все такие милые, объясняются на пальцах, от младенца приходят в экстаз, пляж чистый, вода прозрачная – и тут в пятидесяти метрах от раскинутого джазовой певицей А. и ее мужем лежбища начинаются адские вопли. С одной стороны бегут какие-то мужики, с другой бегут мужики, страшный ор, кто-то зачем-то рвет с себя футболку, какая-то тетка что-то неразборчиво орет на турецком в телефон, но там явно присутствует «н-н-н-н-на!». Кто-то кого-то уже отпихивает, кто-то явно рвется в гущу, кто-то на кого-то наседает. И джазовая певица А. с мужем подхватывают младенца и сматываются от этой нарастающей драки, настроение испорчено, они еще немножко гуляют по городу, но так, без особой радости, и все уже какие-то неприветливые, и рыба мелкая, и на пальцах ничего непонятно, и ребенок куксится, и они говорят о том, что дело-то, видимо, не в соотечественниках, а в genius loci, свойствах места, это, может быть, место всех портит, а не мы такие нехорошие, это в воздухе что-то, в воде, в исторических обстоятельствах, может, даже в какой-то биохимии. Приходят домой, а там им хозяйка квартирная говорит: «Ну? Ну? Вы видели, что сегодня было на пляже, а? Каков мой племянник-то, а? Рванул с себя футболку – и прыг в воду! А жена его скорую вызвала, а когда та приехала – так люди уже и искусственное дыхание этому бедняжке сделали, и обсушили его, и одежду ему дали, и плечо перевязали, и он своими ногами в скорую сел».

* * *

…Вот, скажем, красивый солидный человек нежно говорит кому-то по телефону: «Я тебе, моя хорошая, желаю – красоты, да? Любви, да? Большого кавказского здоровья, визу российскую надолго…»

* * *

…Вот, скажем, друзья поэта Щ. рассказывают, что в 1990-х годах у нее был проект по перевозу всех поэтов в Новую Зеландию, чтобы они там привольно паслись на злачных пажитях, творили, делали простую работу. И поэт Щ. написала соответствующий документ-манифест и отправилась с этим документом к пресс-атташе Новой Зеландии. Пресс-атташе Новой Зеландии внимательно этот документ прочитал, но сказал, что ему все понятно, кроме вопросов целеполагания. «Но как же, – сказала поэт Щ., – чтобы они там привольно паслись на злачных пажитях, творили, делали простую работу…» «Но ведь это так далеко…» – сказал пресс-атташе Новой Зеландии с тоской.

* * *

…Вот, скажем, юная голландская студентка М. решает поступать в один известный московский вуз на историю и антропологию – и поступает. Семья молодой голландской студентки М. совершенно не в восторге от перспективы отправления ребенка в эту самую страну, но любовь к русской культуре и не в такие широты заведет. Пришлось соглашаться. Условие семья поставила одно: жить у знакомых. Нашли родственницу на каком-то десятом киселе, сучок на генеалогическом побеге чуть ли не петровских времен. Жила эта родственница в городе Железнодорожный, готова была предоставить юной голландской студентке М. комнату. Предоставила. В комнате шевелились обои, в коридоре дышал туманами вырванный из стены кран, на одном из оконных стекол были видны следы надписи «С Новым 1989 годом!», выполненной зубной пастой «Жемчужинка». История и антропология. Смущенная хозяйка вызывает сурового человека из какой-то ремонтной конторы. Суровый человек приходит и говорит, что может сделать красоту. Хозяйка говорит, что красоту не надо, надо просто чистые обои, ну и окна пригнать, кран там… Суровый человек осматривает кран, говорит, что может поставить итальянскую керамическую сидячую ванну. Ванну тоже не надо, надо нормальную раковину, чтобы девочка могла умыться. Ну и вообще, надо скромно, аккуратно. «Просто чтобы, – говорит квартирная хозяйка, – юной Марии было не страшно жить тут, среди нас». Тогда суровый человек наклоняется к юной Марии и доверительно спрашивает: «Девочка, ты ружье держать умеешь?»

* * *

…Вот, скажем, сын генерала К. в детстве выводил кукол на построение и проверял, хорошо ли они застелили за собой кроватки. Салага-медведь Плюша часто имел неосторожность замешкаться, и на это сын генерала К. назидательно говорил ему: «Ох, Плюша, любит таких, как ты, вражеский пулемет!»

* * *

…Вот, скажем, переводчик-синхронист П. поступает на очень крутые и очень дорогие курсы повышения квалификации. При этом кругом происходит вот это вот все – а тут, значит, британское произношение, верхненемецкое интонирование и прочие милые камерные задачи. И переводчик-синхронист П. жалуется своему другу, госслужащему Е., что ощущает серьезную растерянность. «Что я буду делать после своих офигенных курсов? – спрашивает он. – Вот вкладываюсь я годом времени, кучей денег и усилий – а кому при нынешней политической атмосфере через год будут нужны русские переводчики-синхронисты?!» «Учись, учись, – печально говорит госслужащий Е. – Не беспокойся, будут нужны». «Ну, кому, ну, кому?» – недоумевает переводчик-синхронист П. «А в Нюрнберге, в Нюрнберге переводить», – печально отвечает госслужащий Е.

* * *

…Вот, скажем, промдизайнер Н. утверждает, что один раз на Якиманке его сильно побили «какие-то питерские люди». Зажали голову, били ею об стену и говорили: «Прости, братан. Прости, братан…» Больше ничего не хотели.

* * *

…Вот, скажем, поступивший на мясоперерабатывающий комбинат маркетолог П. замечает, что во время обеденного перерыва сотрудники потребляют в основном продукцию самого комбината: одни работники сидят во дворе с дымящимися мисочками пельменей, другие жуют на лавочках колбаску, третьи, скажем, беседуют за банкой тушенки. Маркетологу П. это очень нравится, ему кажется, что об этом должно быть рассказано в Твиттере завода. На следующий день он идет побеседовать с работниками, их цитаты могут оказаться полезным ресурсом. Его несколько удивляет, что те, кто вчера ел пельмени, и сегодня едят пельмени, едоки колбаски вновь обедают колбаской да и тушенка у вчерашних тушенщиков все та же. Маркетолог П. начинает с первой группы. «А это у вас наши пельмени?» – «Да, это наши пельмени, вот у нас тут кухня, мы их тут и варим». – «Они вам нравятся?» – «Да, они нам очень нравятся». – «Вы поэтому и вчера их ели?» – «А?» – «Ну, они вам так нравятся, что вы второй день их едите, да?» – «А?» Маркетолога П. учили правильно составлять опросники, его так легко не ошарашишь. «Окей, а почему вы опять сегодня едите пельмени?» – «Так мы ж пельменный цех». Тут маркетолог П. все-таки теряется. «Вы что, каждый день их едите?» – «Да». – «А почему?» – «Так мы ж пельменный цех». Тут маркетолог П. делает новый заход. «А вот рядом, – он кивает на соседние лавочки, – ребята колбасу едят». – «Едят». – «Это наша колбаса?» – «Да, это наша колбаса». – «Как вы думаете, она им нравится?» – «Да уж, видать, нравится» (не без мечтательности). – «Она им так нравится, что они ее второй день едят?» – «А?» Тогда маркетолог П. честно спрашивает: «Они – колбасный цех, да?» «Да, – подтверждают едоки пельменей. – Они – колбасный цех». К тому, что люди с тушенкой – это консервный цех, маркетолог П. приходит сам, методом экстраполяции. И спрашивает: «Слушайте, а чего же вам не меняться продуктами? Разнообразие! Интерес к новому опыту! День они вам колбаску, вы тем пельмени, они вам тушенку… Разве вам не хочется тушенки?» И тогда пельменный цех ответил маркетологу П. единым стальным голосом: «Себя не уважать».

* * *

…Вот, скажем, когда у астрофизика Н. умерла живущая в Израиле бабушка, семья решила сразу купить кладбищенскую деляночку не на одного, а на двоих – на бабушку и на дедушку. Немного беспокоились, что дедушка как-то не так поймет, но дедушка оказался человеком разумным и рачительным, а в Израиле вообще так принято, проблемы с землей и пр. Ну реально. Купили деляночку, приехали в камнерезную контору заказывать бабушке памятник. Им там говорят: знаете, давайте сразу закажем два памятника, просто два парных камня из одного куска, второй будет у нас пока стоять, а мы вам сделаем скидку. Ну что вы, говорит семья: вот же он, наш дедушка, живой и любимый, чего это вы! А рачительный дедушка говорит: да ладно, давайте, конечно, два камня, скидка – это хорошо, ну и мы же интеллигентные люди, не будем делать вид, что я вечен, к чему кокетство. Тогда камнерезы говорят: слушайте, так у нас тут отличный мастер есть, который потрясающе режет узоры, вот это все, и мы ему можем передать и на резьбу тоже двойной заказ, тоже скидка будет. Дедушка предупредительно вскидывает руку и говорит детям: не надо возмущения, и резьба будет одинаковая, и сделаем все заранее, ну чего бы нет, мы здравомыслящие люди. И скидка – это тоже хорошо. Ну, здравомыслящие, да. Начинают выписывать счет: деляночки две, камня два, резьбы узорной две, имя одно, дата жизни и смерти одна, установка камня одна, хранение камня одно. Тут астрофизик Н. говорит: слушайте, ну к чему мы кокетничаем, мы же взрослые, здравомыслящие люди, давайте не будем платить за хранение, пусть ставят два камня сразу. Это же, наверное, тоже большая скидка и вообще разумное менеджерское решение. Дедушка не вечен, мы все это знаем. И вообще, говорит астрофизик Н., давайте по-честному: имя дедушкино нам известно, дата рождения тоже. Ну, что он любящий отец, дед, вот это вот все – это он даже сам нам поможет сформулировать, он же журналист. Давайте выбьем сразу имя дедушкино, слова вот эти, дату рождения и тире, а потом уже на кладбище приедет камнерез и быстро тюк-тюк – вобьет последнюю дату. А если, говорит астрофизик Н., скидку познаково дают, то мы можем набить даже сразу первые цифры года: «20…». Потому что мы же разумные люди, верно, дедушка? Чего кокетничать. А дедушка спрашивает: «Шурик, ты что, ох**л?» А Шурик ему: «А ты?»

* * *

…Вот, скажем, вернувшуюся из поездки в США биолога З. везет милый разговорчивый таксист. Как слетали, как была погода, по делам или так, к родственникам или к друзьям? «А родственники у вас там давно?» – «Да лет двадцать пять», – говорит биолог З. «А что ж они в Москву не возвращаются жить?» – удивляется таксист. Ошеломленная неожиданным вопросом, биолог З. честно говорит: «Путина боятся». «О! – удовлетворенно говорит таксист. – Работает, значит, антироссийская пропаганда-то!»

* * *

…Вот, скажем, друзья литератора Г. в какой-то момент решают для себя, что литератор Г. – не человек, а радиостанция. Называется радиостанция – ну, назовем это «Прачный Пудак». И все, что он говорит, – это не попытки испортить им настроение, а передачи. «Последние новости на радио „Прачный Пудак“». «Политика и актуальность на радио „Прачный Пудак“». «Детский час на радио „Прачный Пудак“». Когда приносят меню, вот эти вот его комментарии, за которые хочется дать стаканом в лоб, – это не со зла, это кулинарное шоу на радио «Прачный Пудак». Всем от этого стало гораздо легче. Они даже решили, что на время разговора о женщинах радио просто переименовывается из «Прачный Пудак» в «Брачный Будак». Словом, они, в общем-то, литератора Г. любили и искали способы как-то примириться с его существованием. А литератор Г. все равно обижался и говорил, что он бодрый, веселый человек, что они тролли, что это дурацкая шутка, что она ему надоела. И вот стоят они возле этого самого надомного океанариума возле Чистых прудов, и кто-то говорит: «А давайте пойдем? Там акула маленькая и вообще красиво». Литератор Г. открывает рот, он хочет сказать: «Пойдемте, конечно!», у него прекрасное настроение, он тоже хочет смотреть маленькую акулу. И тут ему говорят: «Ну вот, сейчас будет выступление В. Бианки на радио „Прачный Пудак“». И литератор Г. звереет и уже не в шутку что-то такое отвечает. И друзьям его правда становится стыдно, и они говорят, что виноваты и вовсе он не пудак и не будак, а очень любимый, и вот тут есть прекрасный грузинский подвальчик с диванчиками, давайте они поведут туда литератора Г. и будут кормить его хачапури, и поить вином, и рассказывать, какой он хороший. И литератор Г. уже вполне задобрен и соглашается, но все не может понять: почему же подвальчик, ну почему подвальчик? Еще же належимся под землей-то, сейчас-то зачем.

* * *

…Вот, скажем, флейтисту Т. снится кошмар про то, как у него украли телефон и уже сутки рассылают с него по всей адресной книге чудовищные компрометирующие эсэмэски. И он всем судорожно пишет в почту: «Друзья, не верьте ничему! Это не я такое говорю, это у меня украли телефон!» – и тут выясняется, что до этого момента никому такая версия в голову не пришла.

* * *

…Вот, скажем, предприниматель Ш. с женой и дочкой отправляются отдыхать в Турцию. И там, в Турции, у вполне либерального предпринимателя Ш. рвутся плавки, а также при столкновении с незнакомым языком совершенно внезапно случается приступ российского патриотизма. И прямо посреди пляжа эти два события приводят к тому, что предприниматель Ш. начинает кричать на жену, что покупать новые плавки он не пойдет, да, он будет ходить в рваных, да, пусть ей будет стыдно, да, он орет при людях, потому что какого черта он будет покупать тут плавки и этим поддерживать экономику каких-то натовских лизоблюдов? Надо было ехать в Крым, Крым наш, в Крыму он бы купил себе самые дорогие плавки, и ей бы не было стыдно за него, потому что Крым наш, и он готов поддерживать плавками нашу экономику, а эту погань не готов. Жена предпринимателя Ш., тоже женщина с мнением, начинает на него орать, что ей стыдно не за волосатую попу в прорехе плавок и даже не за его вопли, когда люди смотрят и ребенок рядом стоит, а за эту глупость, кровожадность, косность, за это отвратительное пошлое «крымнаш», когда Крым не наш, не наш, не наш! И все это время она, как хорошая жена, стоит, конечно, руками прикрывает попу мужа, вообще сильная сцена. А дочь сидит на песке и смотрит с открытым ртом, посыпает iPad песочком. И так они патриотически кричат еще некоторое время, выговариваются – но все это, конечно, не решает ни проблемы Крыма, ни проблемы плавок. А последняя, в отличие от первой, требует их личного вмешательства, безотлагательного. И они мирятся, конечно, постепенно, они вообще любящие, незлые люди, и жена уже дает мужу полотенце, чтобы он замотался и шел-таки в ближайшую лавку поддерживать лизоблюдскую экономику, выбора нет. И тут дочка вдруг говорит: «А можно я спрошу? Я не поняла – Крым-то наш или не наш?» И понесся второй раунд, какое полотенце. Но любящие же люди, успокоились потихоньку. И тут дочка тихо-тихо так: «А можно я спрошу? Я не поняла, наш – это чей?..»

* * *

…Вот, скажем, ксенобиолог Е. оказывается в сложной семейной ситуации. У его семьи есть дом в Подмосковье, старый, но милый. И в нем много лет живет ненормальная семья: ненормальный родственник с женой, тоже ненормальной. Вернее, нормальной, но тяжко пьющей и уже, в общем-то, ненормальной. И родственник тоже уже не очень. Дом семья эта довела до такого состояния, что в него даже мухи не залетают, боятся что-нибудь подцепить. Ну и платежи по ипотеке, конечно, давно никакие не делаются. И вот родня ксенобиолога Е., помучившись и поугрызавшись совестью, в конце концов делает то, что положено сделать: посылает этой самой семье письмо, что с такого-то числа им следует из дома выехать. Но сестра ксенобиолога Е., женщина интеллигентная и образованная, переживает больше всех, тем более что в той семье два ребеночка. И решает поехать туда, поговорить, ну вдруг что-то можно такое сказать, от чего эти люди возьмутся за ум. Ну, все-таки, ну, как же мы так, а? Может, мы их мало поддерживали, например. Редко звали на Новый год. Не давали им почитать свои любимые книжки. Ну понятно. Приезжает, разговаривает, говорит о духе, о семейном долге, об их напрасно растрачиваемом потенциале, о родительских обязанностях. Стоя говорит, сесть страшно, на табуретке лежит ушанка, в ушанке бродит какая-то жизнь, и это июль, между прочим. Вроде ее слушают и вообще. И вот на следующий день звонит соседка по участку, говорит: Лена, какой же ты молодец. С утра, говорит, сегодня ненормальный муж, совершенно трезвый и нормальный, таскает на участок щебень, за поясом молоток, вообще как-то преобразился человек. Ненормальная жена нормально сидит на веранде, что-то шьет, улыбается себе тихонько, дети бодро бегают кругом (трезвые). Словом, говорит соседка по участку, молодец ты, Лена, вот так и должен вести себя просвещенный человек в ситуациях этического выбора. И сестра ксенобиолога Е. пытается уговорить родню, чтобы людям дали шанс и т. д. Но родня, конечно, непоколебима. И вот приходят приставы в положенный день, и Лена с ними в последней надежде доказать, убедить, сфотографировать на айфон преобразившихся людей и т. д. Дом пуст. Скважина засыпана щебнем. Вся плитка в ванной раскрошена молотком, тщательно, по квадратику. В каминную трубу намертво засунута швабра. И в каждом углу, на каждом подоконнике, на крышке унитаза, в перегоревшем холодильнике, в разгромленных шкафах лежат заботливо сшитые женскими руками куклы вуду. Все в иголках. И сестра ксенобиолога Е., к ужасу своего брата, три месяца потом ходит к очень известному среди интеллигентных людей знахарю, Ашраму Георгиевичу, ставит защиты, делает духовные упражнения, по вечерам звонит и кричит на брата, что он дурак, что он не бережет себя, что, если с ним что-нибудь случится, она этого не переживет.

* * *

…Вот, скажем, художница К. рассказывает, что в какой-то момент проснулась в ужасном состоянии, в неизвестно чьей квартире, в неизвестно чьей постели и в неизвестно чьих трусах. И поняла, что ей пора остепеняться, просыхать и завязывать. И поехала к родителям в Тулу. Вечер, чай, диван, старосветские умиления, телевикторина. Ведущий спрашивает: «Какое животное Библия описывает словами: „Вот его сила в чреслах его и крепость его в мускулах чрева его; поворачивает хвостом своим, как кедром; жилы же на бедрах его переплетены; ноги у него как медные трубы; кости у него как железные прутья“?» «Стриптизер! – кричит с дивана мама художницы К. – Стриптизер!»

* * *

…Вот, скажем, архитектор П. выясняет, что и она, и ее жених не хотят традиционной свадьбы с тортом, каблуками и лимузином, а хотят спокойно провести день с арбузом, кедами и лошадками. И к счастью, семьи архитектора П. и ее жениха полностью разделяют их взгляды и очень такой вариант приветствуют. Находят приятное место за городом вроде турбазы – лошадки, шашлыки, воздух, речка, радость. Приезжает вся компания, человек тридцать, администратор их встречает, знакомит: вот, значит, Павел, он вам поможет со всем, что для шашлыков, и с лошадками, а вот Таня, она покажет, где ваши домики, белье постельное выдаст, ну понятно. И вот Павел и Таня со всеми знакомятся, помогают раскидать по домикам рюкзаки, слово за слово: а вы что отмечаете? А у нас свадьба, вот в белой футболке невеста, а в красных кедах – жених. И через полчаса все уже разливают пиво и кормят лошадок шашлыками, и тут из-за ближайшего домика появляются Таня и Павел. На Павле пиджак вместо спортивной куртки, и ведет он за собой лошадку Манечку, всю в бумажных цветах и с белым седлом, к которому завитыми ленточками привязана бутылка шампанского. А на Тане платье с блестками, каблуки цепляются за траву, но Таня мужественно несет перед собой тортик, купленный в ближайшем сельпо, и лошадку Манечку от него отгоняет. И Павел, отведя в сторону жениха, говорит: ты, мужик, не парься, это от нас, мы это в счет не поставим. Я тоже женился без копейки денег, но свадьба – это ж раз в жизни, надо, чтобы красота была, надо, чтобы запомнилось.

* * *

…Вот, скажем, учительница А. говорит подругам, что после тридцати шести лет и трех разводов ей стало ясно: лучшее, что есть в браке, – это она.

* * *

…Вот, скажем, глубоко верующий поэт З. очень тяжело переносил то, что его немолодые родители упорно остаются советскими атеистами старой закалки, и время от времени пытался вести с ними теологические диспуты. Какие диспуты: эти люди жизнь прожили с книгами Зенона Косидовского, поэт З. им про Ноя как символическое воплощение надежды на зерно добра в каждом человеке, они ему – про то, сколько тираннозавр съедает за день. Поэт З. – про то, что истории из Писания – это окно в мир прошлого, настоящего и будущего, они ему – про Пушкина, Горького и Нодара Думбадзе. Поэт З. даже готов был смириться с тем, что родители с утра до ночи смотрят Первый канал, – при всем своем к этому каналу отвращении – думал, может хоть оттуда наберутся чего; нет, крымнаш крымнашем, были великой страной и будем великой страной, а вот это вот все – это мракобесие, зря Путин с попами связался. И тут вся история с Крымом и пенсиями. И поэт З. звонит папе и ласково говорит: «Папа, а папа… Вот есть в Писании такая история: народ Израиля очень приуныл и начал терять веру, а Аарон прошел по всему народу и отобрал у всех золотые украшения, а из них отлил большую-большую статую и поставил на площади как символ, знаешь, единства и могущества. И народ та-а-а-ак приободрился!» А папа ему говорит: «Иди в жопу, Зося» – и вешает трубку.

* * *

…Вот, скажем, литератору Д. рассказывают, что представителей племени масаи не едят дикие звери. Масаи ходят через джунгли, а звери вообще ничего. И литератор Д. немедленно рассказывает об этом на ближайшем дачном сборище своему тестю К., большому патриоту в новом смысле слова. И говорит, что у масаи так проверяется национальная принадлежность. Как кого заподозрят в том, что у него, например, мама еврейка или дедушка дагестанец, так его выпихивают в джунгли ночью и смотрят, что будет. Собирают то есть консилиум диких зверей и советуются. И очень эффективно получается, в том числе в качестве, ну, воспитательной меры для наблюдающих за процессом детей. Чистота племени сохраняется удивительная, все масаи, знаете, голубоглазые блондины, два метра ростом, глаза голубые, свирель за поясом и вообще титаны духа (ну то есть про голубоглазых блондинов он не говорит, тесть же не идиот, но риторика такая). И начинает рассуждать о том, что во всех русских народных сказках Иванушке и медведь кланяется, и волк служит, и вепрь дикий под ним за золотыми яблоками скачет. И все зовет тестя в лес прогуляться, подышать. Зовет и зовет, зовет и зовет.

* * *

…Вот, скажем, журналист П. каждый день много лет подряд ездит на автобусе из тех едреней, где он живет, в те едреня, где он работает, и обратно – и все мимо здания на одном из центральных бульваров, поражающего журналиста П. очень внушительной вывеской «Центр психического здоровья». И вызывает это у журналиста П. совершенно понятные мысли и про едреня, и про собственную жизнь, и про то, что надо работать, работать, работать, а не вот это вот всё. Ну, он работает, потом переходит туда, куда почти все переходят рано или поздно, и там тоже с отвращением работает, потом еще раз переходит и с нарастающим отвращением работает, но теперь, конечно, в гораздо меньших едренях, – и так далее. И, как положено целеустремленному, стойкому к отвращению человеку в любой истории про Москву, журналист П. дорабатывает наконец до какого-то сносного дохода, покупает за не вполне человеческие, но терпимые деньги квартиру на одном из центральных бульваров и идет по этому бульвару пройтись. А на здании уже, естественно, написано: «Центр психического здоровья переместился». Без указания – куда, или что, или как. Но журналист П. очень четко чувствует, что лично он некоторым образом в происшедшем однозначно виноват. И все так чувствуют. И это он тоже чувствует.

* * *

…Вот, скажем, очень пожилая дама К., бывший артиллерист, между прочим, рассказывает, что в детстве и юности не научилась ни любить пирожные, ни играть с дорогими игрушками, ни носить красивые платья, ни курить, ни пить шампанское, потому что мама ей всегда говорила: «Вот ты привыкнешь к хорошему, а потом придут и заберут». «Мама», – говорила тогда еще юная К. – Ну сигарету-то у меня кто заберет?!» А мама ей говорила: «Дура ты».

* * *

…Вот, скажем, современному художнику Р. друзья из небольшого европейского города пару лет назад рассказали, что когда-то они жили в столице примерно напротив дома тамошнего президента. И в один прекрасный день они осознали, что у президента скоро закончится каденция, то есть, нормальными человеческими словами, что сосед скоро переедет, а когда они его в следующий раз увидят – бог весть. Они взяли и написали на бумажке: «Дорогой сосед, мы знаем, что ты скоро съезжаешь, – а ведь мы так и не познакомились. Приходи к нам в субботу часа в четыре, мы сделаем салат и покажем тебе нашего французского бульдога, он смешно пускает слюни. Твои соседи из дома такого-то, квартиры такой-то». Бумажку приклеили скотчем на забор президентского жилища и пошли на работу. Вечером приходят – у них тоже скотчем на калитку наклеена бумажка: «Дорогие соседи из дома такого-то и квартиры такой-то, что захватить и можно ли тоже привести с собой собаку?» Повидались, выпили, уронили на телохранителя остатки салата, отлично провели, словом, выходной. И вот современного художника Р. эта история так впечатлила, что он решил: а чо? Написал на большой бумажке крупными буквами: «Дорогой Владимир Владимирович! Я Ваш сосед такой-то, живу буквально за углом от Вас, на Варварке. У Вас, я знаю, через две недели выходит второй срок; вы вот съедете, а мы так и не познакомились, а теперь когда еще увидимся. Приходите в субботу часа в четыре, жена приготовит лазанью, а я покажу Вам дедушку, он смешно пускает слюни». А потом современный художник Р. взял эту бумажку, завернул в нее кирпич, повесил его себе на шею и медленно спланировал в Москва-реку с Большого Каменного моста. Нет, последняя фраза – это неправда, конечно. Но от этого в целом ничего не меняется. Ни от чего ничего не меняется.

* * *

…Вот, скажем, литератор Г., монархист и патриот, был приглашен в приличный дом, где ему показали человека, который в нашем государстве Главный По Икре. Этот человек, угощая собравшихся продуктами икорного производства, рассказал среди прочего, что растить осетра – дело дорогое и долгое, потому что у самки половое созревание наступает примерно на восьмой год («Во втором классе!» – охотно поддакнул литератор Г., которого обычно в приличный дом не пускают). Поэтому убивать самку осетра ради икры – чистое безумие, а вместо этого есть такая техника, как «доение». Рыбина весом в 20 килограммов – суровая, костистая, колючая – ростом вымахивает примерно с человека («Во втором…» – охотно начал литератор Г., но ему наступили на ногу). Доит осетрицу (осетруху? осетрину?) бригада из шести человек: двое держат, один подрезает яйцевод, еще двое проглаживают руками брюшину, а бригадир говорит рыбе ласковые слова, дышит с ней вместе на три счета и материт подопечных. Литератор Г. был от этой истории в восторге и почему-то узрел в ней что-то этакое, почвенное, могучее и громокипящее. «Какая страна! – повторял он весь вечер. – Какого осетра родит! Пять осетроводов доят одного осетра! Один осетр, родимый, кормит, значит, пятерых осетроводов, и бригадира их, и начальство этого бригадира, и директора завода – всех этот один осетр кормит, рыбонька такая, славная наша морская буренка». Но когда на столе появилась третья, а потом и четвертая порция осетрового продукта, литератор Г. стал скучнеть. Он думал о том, что осетры наверняка чувствуют себя отчужденными от процесса труда и его продуктов; что икра оказывается для осетра чем-то внешним, не принадлежащим к его собственной сущности. Что осетр при этом могуч, суров и темен, малограмотен, но самобытен и хищен и что ласковые слова бригадира – это всего-навсего «революция сверху», приходящая обычно слишком поздно. И что такую ситуацию мы уже имели в совсем недалеком историческом прошлом, и как она закончилась – все очень хорошо помнят, и что, между прочим, в прошлый раз все тоже началось какой-то корабельщиной. И чем дальше литератор Г. представляет себе судьбу, ожидающую в определенном случае этих самых пятерых осетроводов, их бригадира, начальника этого бригадира, директора завода, а особенно всяких литераторов-монархистов, тем сильнее, к сожалению, ему хочется взять еще этой мягкой русской икры.

* * *

…Вот, скажем, после круглого стола о том, как все страшно плохо в России с источниками достоверной информации, молекулярный биолог А. видит страшную очередь к двери библиотечного туалета, хватает мужа за рукав и в ужасе говорит: «Что-то ужасное произошло! Произошло ужасное!» «Почему?» – спрашивает перепуганный муж. «Не знаю, – честно говорит молекулярный биолог А. – Но почему-то же все зассали?»

* * *

…Вот, скажем, когда будущему филологу К. было пять лет, интеллигентная бабушка повела ее в Пушкинский музей смотреть на Давида. Давид был красивый, кудрявый, белый и будущему филологу К. вполне понравился. Интеллигентная бабушка захватывающе рассказала будущему филологу К. всю историю про Голиафа, про находчивость будущего царя, про то, какую силу даже совсем юному человеку может сообщить искренняя вера, – словом, все очень хорошо рассказала. Но вот тему того, почему этот кудрявый белый Давид такой голый, бабушка тактично обошла, а будущий филолог К., обычно задававшая бабушке шесть вопросов в минуту, ничего об этом не спросила – к большому бабушкиному облегчению. Вечером будущий филолог К. очень связно рассказала родителям про Голиафа, Давида, силу веры и находчивость будущего царя, который был очень юным, поэтом ему никакого оружия не давали и он задушил Голиафа мочалкой. Ну, шел голый в баню с мочалкой на плече, увидел, как Голиаф бесчинствует, смекнул, помолился, задушил Голиафа мочалкой и дальше пошел.

* * *

…Вот, скажем, телепродюсер Т. называет любимого сантехника «звездой канализации».

* * *

…Вот, скажем, культуролог Д. приходит в ужас, когда его молодая невестка предлагает потравить на даче кротов. Потому что культуролог Д. сам на дачу ездить не любил и ни разу в жизни крота не видел, но в детстве часто разыгрывал сам для себя сказку «Дюймовочка». Что такое этот «дюйм» – культуролог Д. в детстве, конечно, понятия не имел, а роль Дюймовочки в его труппе всегда играл советский игрушечный пупс ростом двенадцать сантиметров. Соответственно всю жизнь культуролог Д. полагал, что крот – это существо размером примерно с небольшую кошку. И вот он представляет себе, как стоит в огороде, а вокруг него лежат… Лежат. Раскинув эти свои розовые лапоньки. Под ногами, как у раскаявшейся Годзиллы, и вроде как даже в дыму пожаров, поскольку культуролог Д. сильно близорук и очень долговяз. И он очень резко сыну и невестке выражает свое недовольство идеей травить кротов и добавляет, что он, конечно, на дачу не ездит, но ноги его не будет теперь в этом проклятом огороде, потому что ему будет мерещиться гора трупов у ног. И вообще, как эти трупы потом хоронить? Тут сын не выдерживает и рявкает: «В баночках из-под йогуртов!» Словом, культурологу Д. объясняют про истинный размер крота, и он, сильно ошарашенный, осознает и про дюйм, и про то, и про се, и все смеются над папой, какой он у нас, папа-то, трогательный. И вечером рассказывают эту историю гостям, а назавтра невестка едет в Подмосковье и очень удачно травит там кротов, и историю про папу и кротов еще долго все пересказывают, хорошая история. А насчет травли культуролог Д. как-то совсем перестает переживать и даже ни разу не вспоминает. Он близорук, культуролог Д., а кроты-то махонькие, с высоты не видно.

* * *

…Вот, скажем, работающий системным администратором эмо-бой скандалит со своей начальницей.

– Но если вас тут не было в воскресенье, – напирает начальница, – то кто же был здесь в воскресенье? Кто устроил здесь весь этот бардак в воскресенье?

– Не я, – мрачно говорит эмо-бой.

– А кто? – язвительно интересуется начальница. – Кто? Феи?

Эмо-бой резко откидывает со лба челку, смотрит на начальницу в упор и холодно отвечает, делая ударение на каждое слово:

– Феи бы никогда так меня не подставили.

* * *

…Вот, скажем, «Курица, как у бабушки», выложенная в прозрачный лоточек посреди прилавка одного из центральных супермаркетов. Выглядит «Курица, как у бабушки» очень характерно (да и название у нее суггестивное): из куриного бедра вынута мякоть и косточка, кожа зашита «мешочком», внутри все это чем-то нафаршировано и затем, судя по всему, обжарено. Смышленый покупатель, жадно шевеля кадыком, интересуется у немолодой усатой продавщицы:

– Скажите, а вот «Курица, как у бабушки» – это что же, если я правильно понимаю, «шейка»?

– Ай, какая ж это «шейка»! – презрительно говорит продавщица и безнадежно взмахивает рукой. – Так, рису напхали.

* * *

…Вот, скажем, две элегантных дамы в «Кофемании» на Б. Никитской обсуждают развод своей отсутствующей подруги.

– Но главная беда, конечно, была с кольцом, – говорит одна из дам, – потому что она отказывалась его возвращать, а ему должно было отойти по суду от всего, что есть, шестьдесят процентов, так он, раз она отказывалась возвращать кольцо, – а оно было огромное, в смысле каратов, – так вот, он тогда хотел, чтобы ему в обмен на кольцо отошла одна из машин, но тогда у него получалось в пересчете не то шестьдесят три, не то шестьдесят четыре процента, и надо было что-то отдавать ей обратно на три процента, а это начинало пахнуть какой-то Вороньей слободкой и вообще мещанской мелочностью, а они же цивилизованные люди. Поэтому сейчас они по суду решают, что делать с ее кольцом, потому что понятно, что пилить камень экономически бессмысленно, и вообще эксперт говорит, что если разделить большой камень и раму, то сумма цен, конечно, не составит цену изделия, потому что там же дизайн, а как рассчитать шестьдесят процентов дизайна – непонятно. И теперь им, как цивилизованным людям, нужен хороший семейный терапевт.

* * *

…Вот, скажем, дорого одетый мужчина с кожаной папкой для бумаг, внимательно изучающий меню над прилавком шумного, набитого детьми, характерно пахнущего воскресного «Макдоналдса». Когда подходит его очередь, мужчина автоматически делает шаг вперед, но при этом продолжает смотреть в меню поверх головы кассира и сосредоточенно щуриться. Кассиру приходится окликнуть его два или три раза.

– О, нет-нет, – говорит мужчина, спохватившись. – Я не собирался у вас есть, я просто зашел посмотреть, как тут оно все у вас устроено.

* * *

…Вот, скажем, телевизионная старлетка дает интервью какому-то радио: «Я, наверное, консерватор, но некрасивые люди мне не нравятся. И еще я очень люблю красивые дорогие машины. Так что, наверное, я консерватор».

* * *

…Вот, скажем, очень большая, очень красивая модель в нежно-розовом полупрозрачном вечернем платье Chistova&Endourova доходит края подиума, приседает и быстро показывает камерам язык сквозь распальцовку.

* * *

…Вот, скажем, девочка рассматривает платье с капюшоном, практически закрывающим лицо, и говорит подруге: «Ой, как же я такое хочуууу. В нем же можно плакать-плакать, и никто не увидит!»

* * *

…Вот, скажем, представители состоявшейся интеллигенции беседуют о недавних законодательных инициативах – и в этой связи говорят, конечно, об испорченности нравов, распаде моральных ориентиров и прочих икре, севрюге, жите. Затесавшийся между ними представитель рабочего класса, то есть менеджер среднего звена из какой-то принтерной компании, заметно воодушевляется. Он не из здешних, он с Можайского шоссе, и ему кажется, что это такой приятный человеческий разговор о важном. Поэтому он при первой же образовавшейся паузе говорит: «А у меня одноклассник был! Он всю порнографию пересмотрел. Ну честно, еще на видаке, в начале девяностых. Ну правда, всю, какая тогда была. Так если ему показывали потом по интернету порно, он смотрел-смотрел, а потом говорил: „Я бы по этому вашему порно снял отличное порно“. Вот это был испорченный человек!» Представители состоявшейся интеллигенции без особого энтузиазма интересуются, чем этот самый человек занимается сейчас. Выясняется, что сейчас этот человек работает в службе безопасности администрации президента. «Вот! – восклицают представители состоявшейся интеллигенции. – Вот! Был интересно мыслящий человек, а кончил работой в администрации президента!» Разговор возвращается в прежнее эсхатологическое русло.

* * *

…Вот, скажем, известный фотограф С., человек серьезный и эстетически подкованный, раздраженно интересуется в Фейсбуке, не хочет ли кто-нибудь разработать аппликацию, позволяющую автоматически скрывать в ленте фотки еды, детей и котиков. Он проспонсирует. Отзывается технолог Р. – и в течение двадцати минут фотограф С. и технолог Р. вполне конкретно обсуждают всякие детали разработки. В результате технолог Р. обещает кинуть бюджет, фотограф С. обещает додумать интерфейс – и оба сходятся в уверенности, что примерно за полгода эта самая аппликация их озолотит. Напоследок технолог Р. замечает:

– А еще можно сортировать всё по цветам. Это сейчас очень принято.

– Сортировать что? – не понимает фотограф С.

– Ну, этих. Детей, котиков, – отвечает технолог Р.

– Так мы же скрываем детей и котиков! – изумляется фотограф С.

Выясняется, что фотограф С. – он в каких-то там европах живет. А технолог Р. – нет, он живет в России. Он, видите ли, понял задачу строго наоборот.

* * *

…Вот, скажем, официант в кафе роняет на пол поднос с вилками и, глядя на них, тоскливо говорит: «Все, щас все как привалят…»

* * *

…Вот, скажем, впавший в здоровую февральскую депрессию антрополог Ч. рассказывает своим московским друзьям, как, значит, с этой проблемой справляются обитатели Заполярья. Что, мол, когда советские исследователи впервые приехали спаивать обитателей Заполярья и менять свою душу на кобальт и газ, то уже через два месяца поддатые и оттого очень дружелюбные местные жители стали чуть ли не каждый день вынимать гостей из петли. А потом рассказали, что сами они со своей сентябрьской, октябрьской, ноябрьской, декабрьской, январской, февральской, мартовской и апрельской депрессией справляются следующим образом: как кто начнет рассуждать, что хорошо бы сейчас связать петлей моржовую жилу… Нет, повеситься там особо не на чем. Ну, хорошо, заточить моржовый клык и что-нибудь такое с собой сделать, – так соплеменники наваливаются на него гуртом и для начала крепко связывают. И привязывают к санкам. А потом долбят прорубь и выталкивают связанного депрессанта на са-а-а-мый край. Чтобы лед трещал. Ну, депрессант, понятно, орет, ругается, грозит соплеменникам заточенным клыком, то своим, а то моржовым. А они выжидают минут пятнадцать-двадцать, а потом аккуратненько оттаскивают клыкастого соплеменника от проруби обратно в мир живых. И месяца два-три после этого соплеменник очень бодр и весел, да и в следующие пару месяцев – стоит ему увидать санки, как он вздрагивает и немедленно хорошеет прямо на глазах. И антрополог Ч. из этого делает выводы о неравнодушии общины к страданиям индивидуума. А друзья его, обиженные намеком, уходят к батарее курить, и один из них говорит, что вообще-то ежедневно выталкивать антрополога Ч. на край проруби и в Москве можно.

– В Москве и прорубь ни к чему, – говорит архитектор Т. – В Москве в окно выталкивать можно.

– В Москве и окно ни к чему, – говорит политолог Ш. – В Москве к соседям выталкивать можно.

* * *

…Вот, скажем, скрипачка Г. узнает, что ее отец – он, может, ее отец, а может, и не ее отец. И потом всю жизнь не может решить, стоит ли делать тест на отцовство. Потому что если выяснится, что ее отец не ее отец, то будет трагедия: так уж он сильно ее любит. А если выяснится, что ее отец – ее отец, то будет трагедия: не так уж он сильно ее любит.

* * *

…Вот, скажем, телепродюсер Д., находясь в состоянии благодатного подпития, решает словесно приласкать официантку и говорит ей: «Обидно вам, наверное, работать в пятницу вечером, когда все выпивают». «Ну что вы, – говорит девушка. – Я, наоборот, с удовольствием». Телепродюсер Д., который последний раз работал с удовольствием во сне – палачом у муравьиного царя – просит пояснений. «Понимаете, – говорит официантка, – в пятницу вечером, в половине седьмого, в центре Москвы на поверхность земли выходит Шеол. Я человек верующий, я потерплю. А вот вам, конечно, лучше забыться».

* * *

…Вот, скажем, гость столицы говорит вслед прошедшей мимо красавице: «Такой женщине муж должен пальцы ног облизывать и между этими пальцами ромашки совать!»

* * *

…Вот, скажем, две креативные девушки раскладывают на прилавке предновогоднего базара подарков плоды собственного творчества – непременные валяные брошечки, бисерные браслетики и пластиковые сережечки. Cтоит одной отвернуться, как другая незаметно пододвигает подносик со своим товаром чуть ближе к покупателям; двадцатью секундами позже ее подруга тайком проделывает то же самое со своим подносиком. После третьей манипуляции оба подносика грохаются в проход между столами.

* * *

…Вот, скажем, надпись на стене жилого дома в глухом спальном районе: «Граждане! Мы и так живем на краю цивилизации! Убирайте хотя бы собачье дерьмо с тротуара!», и приписка фломастером: «Катя! Я тебя люблю, но и твоего кобеля касается! Евгений».

* * *

…Вот, скажем, журналистка пытает художника К. на открытии его выставки: «Вот вы к нецензурной лексике как относитесь?» – «Равнодушно», – говорит художник. «Ну как же это – равнодушно?» – недовольно спрашивает журналистка. «Ну, равнодушно», – говорит художник нервно. «Ну как же можно равнодушно относиться к нецензурной лексике?!» – спрашивает уже порядком возбужденная журналистка. «Слушайте, ну что за хуйню вы спрашиваете?» – говорит художник тоскливо.

* * *

…Вот, скажем, буфетчица в театре, где проходит открытие поэтического фестиваля, собирая двадцать пирожков и десять чашек чая для репетирующих внизу поэтов, удивленно спрашивает саму себя: «Что ли поэты пирожки едят?..»

* * *

…Вот, скажем, жовиальный молодой человек замечает своему другу после выступления поэта Пащенко: «Да, Библию, видимо, все-таки стоит прочитать».

* * *

…Вот, скажем, серьезная студентка педагогического университета внимательно слушает лекцию критика Ильи Кукулина о современной поэзии. «Сейчас я прочту вам стихотворение, которое называется „Мед“», – начинает лекцию Кукулин. «Пока все хорошо, – тихо шепчет девушка себе под нос. – Пока все понятно».

* * *

…Вот, скажем, официант вежливо сообщает посетителям, что «суши у нас закончились еще 14 января 2007 года». На вопрос о том, что же такого произошло 14 января 2007 года, рассеянно отвечает: «О, не думайте об этом».

* * *

…Вот, скажем, музыкант К., отчаявшись дождаться давно заказанного такси, одалживает в гостинице детские санки и, нагрузив их инструментами, отправляется на собственный концерт пешком.

* * *

…Вот, скажем, художник К. спрашивает сотрудниц Музея современного искусства, нельзя ли ему сделать чаю, и в течение следующей минуты с великим тщанием перечисляет технические параметры напитка: не слишком горячий, сахара две ложки с половиной, но без горки, лимона один ломтик разрезать пополам, пакетик «хорошенько поболтать, вынуть и отжать в чашку» и еще «размешивать не надо, это я люблю сам». После чего спохватывается, чувствует, что невыносимо занесся в своей гордыне, и быстро добавляет упавшим голосом:

– Чашку можно грязную.

* * *

…Вот, скажем, двое мужчин с лопатами выходят ранним утром откапывать каждый свою машину в одном из узких хитровских переулков. Сначала они обмениваются дружескими улыбками, потом, по мере продвижения работ, начинают недовольно хмуриться, и, наконец, дело заканчивается скандалом: машины стоят друг напротив друга, и каждый, откапывая свою машину, исподтишка скидывает снег с лопаты под колеса чужой. За всем этим с восторгом наблюдают малолетние дети копателей, общим количеством три штуки. Один из них старательно вылепливает себе в сугробе сиденьице со спинкой и располагается поудобнее. Остальные следуют его примеру. Спектакль продолжается.

* * *

…Вот, скажем, воспитательница средней группы детского сада мрачно говорит подруге после третьей порции виски: «Еще один стишок про „зимушку-красавицу“ – и я стрелять, блядь, начну».

* * *

…Вот, скажем, скучающая пара разглядывает из окна ресторана рекламную растяжку: «Ежегодный фестиваль креветок», едва различимую сквозь густую метель. «Хотела бы я знать, что это креветки в Москве ежегодно празднуют?» – мрачно спрашивает дама. «Тот факт, что они здесь не водятся», – говорит ее спутник.

* * *

…Вот, скажем, тихий посетитель «Кофемании» долго поглядывает на сидящую в другом конце зала женщину с ноутбуком и явно набирается решимости, чтобы заговорить с ней. Наконец женщина собирается уходить. Тихий посетитель понимает: сейчас или никогда. Он наклоняется, достает из-под стола огромную клетку с какими-то цветными лесенками, колесиками и перекладинками внутри, вытаскивает из портфеля запечатанный шуршащий пакет, кладет его поверх клетки и несет все это сооружение через зал. В клетке кто-то пыхтит. «Простите, – говорит он женщине, – я вот хочу спросить: вам не нужна морская свинка? У меня вот у сына аллергия началась, я ее в зоомагазин несу, и тут вдруг подумал: вдруг она как раз вам нужна?»

* * *

…Вот, скажем, девушка в приемной у зубного врача читает журнал. В ее сумочке начинает звонить телефон, она смотрит на входящий номер, вздыхает и ледяным тоном говорит в трубку: «Позже. (Пауза.) Позже. (Пауза.) Позже. (Пауза.) Позже. (Пауза.) Позже. (Пауза.) Позже», – вешает трубку и возвращается к чтению журнала. Какая-то женщина в соседнем кресле, тоже занятая журналом, понимающе спрашивает: «Бывший муж?» Девушка утвердительно кивает, и в приемной наступает тишина, прерываемая лишь шелестом журнальных страниц.

* * *

…Вот, скажем, бойкий мальчик лет восьми с синими глазами, кажущимися совершенно огромными за толстыми стеклами очков, пытается выведать у продавщицы книжного магазина «Москва», что его маме «следует почитать с целью улучшиться». Смущенная мама уговаривает продавщицу «не обращать на мальчика внимания, он такой уж папенькин сынок, каких поискать».

* * *

…Вот, скажем, две выпускницы психологического факультета престижного вуза беседуют о своих впечатлениях за день: «Представляешь, эта пизда на своей „тойоте“ даже не притормозила на пешеходном переходе! А ведь я мало того что могла под колеса попасть, – а если бы я была беременна? А если бы у меня с перепугу выкидыш случился? А если бы я потом рожать никогда не смогла? Приезжают из своего Урюпинска железные эти бабы, не понимают, что в этом городе у людей нервная система совсем иначе организована!»

* * *

…Вот, скажем, объявление на стене жилого дома в районе Пятницкой: «Приглашаем всех желающих записаться в кружок психодрамы с необратимыми положительными последствиями».

* * *

…Вот, скажем, посетитель японского ресторана, лысый, крупный и лоснящийся, объясняет своей длиннотелой спутнице, старательно кивающей в ответ на каждое его слово: «…Во, смари, типа, у них акция: „Закажи сушу, вторая суша бесплатно“. Понимаешь, у людей мелкое мышление, масштабного мышленья нет у людей. Я ж вот закажу, скажем, тыщу сушей – и разорю их к чертовой матери! Понимаешь, не умеют по-большому мыслить люди еще, не научились. Вот это меня отличает от идиота – я ж сразу думаю: а шо будет, если я тыщу сушей закажу?!»

* * *

…Вот, скажем, сотрудница зоопарка объясняет, что мелких грызунов в запасниках они не называют именами, а нумеруют, «чтобы не привязываться». «Вот это, например, Семнадцатый, – говорит сотрудница зоопарка, с нежностью извлекая из клетки маленького встревоженного зверька. – У него лапки болят. Иди ко мне, Семнашечка, иди ко мне, мой зайчик маленький…»

* * *

..Вот, скажем, турист у витрины киевского зоомагазина изумляется, что морская свинка на украинском – «морська свинка», а не «морський хряк». Местный сопровождающий смотрит на маленькую мохнатую зверушку, робко жующую огурец в своей хрупкой клетке, и презрительно замечает: «Та хіба ж це хряк?..»

* * *

…Вот, скажем, итальянский инженер-гидравлик, проработавший в России шестнадцать лет и говорящий на русском с залихватским, несколько даже кокетливым московским произношением, рассказывает знакомым за ужином, что его нынешняя русская girlfriend раньше работала ассистентом зубного врача, а теперь живет с ним, не работает и при этом чувствует себя совершенно замечательно. «У меня нет никаких проблем с тем, чтобы приносить в дом хлеб, – говорит итальянский специалист, делая в слове „проблем“ длинное ударение на „а“. – Но это очень интересно: видеть, как человек ничего не делает! Совсем ничего, вообще! И очень доволен! Не нервничает, не скучает, даже телевизор не смотрит – просто не делает ничего. Это требует такой… такой внутренней гармонии! Такой целостности характера!» Знакомые соглашаются по поводу внутренней гармонии и целостности характера, и только один грубый гость непременно желает знать подробности. «Но чем-то же она все-таки занимается с утра до ночи?» – настойчиво интересуется он. «Да, – говорит итальянец. – Она теребит косу».

* * *

…Вот, скажем, две провинциальные дамы средних лет, пухленькие и обаятельные, делят на двоих одно кремовое пирожное в маленькой булочной на Литейном: «Ой, какой это все-таки город, какой город! Мы с Катей вчера бегали-бегали, все посмотрели, а сегодня собрались в „Эрмитаж“, так с утра принарядились…»

* * *

…Вот, скажем, посетительница литературного кафе старательно перекрикивает читающего в микрофон поэта, обращаясь к подруге: «Я! Не! Могу! Под! Это! Есть! Я! Даже! Под! Есенина! Однажды! Не! Смогла! Есть!»

* * *

…Вот, скажем, глава небольшого интеллектуального издательства успокаивающе говорит иностранному литагенту: «Нет-нет, кризис нас не коснулся, это от природы у меня рожа такая».

* * *

…Вот, скажем, известный писатель обращается к собравшейся на его чтения небольшой толпе со словами: «Конечно, тот факт, что вы все явились сюда в два часа рабочего дня, говорит о моей целевой аудитории довольно много…»

* * *

…Вот, скажем, маленькое рекламное агентство разработало для заказчика, сети московских кафе, кампанию на период Масленицы: «Даже наш первый блин – лучший блин в городе!» Заказчик скрепя сердце отказался: его юристы увидели угрозу исков о диффамации. По их мнению, слоган мог быть прочитан конкурентами как «любое говно лучше ваших блинов».

* * *

…Вот, скажем, нервный юноша, на вид лет семнадцати от роду, с нажимом говорит приятелю, равнодушно оглядывающему полку с психоделической литературой в альтернативном книжном магазине: «Я ненавижу Россию в четвертом поколении. То есть уже мой прадед практически ненавидел Россию».

* * *

…Вот, скажем, посреди людного парка очень измученный и потный маленький мальчик в очках бросает на снег веревку от саночек, плюхается в сугроб и, задыхаясь, говорит с трудом уместившемуся на саночках довольному папе: «В следующий раз не заключай со мной пари про бульдогов. Я лучше тебя все знаю про бульдогов. А ты опять проиграешь и будешь при всех людях ехать на детских санках, как дурак».

* * *

…Вот, скажем, молодая пара в кондитерском отделе супермаркета просит продавщицу подавать им все пирожные по очереди. Девушка дает мужу куснуть каждое пирожное, муж внимательно его разжевывает и говорит: «Таких два. Таких четыре. Таких одно, их только я люблю. Таких пять, они Марику понравятся». Девушка передает надкушенное пирожное продавщице. Та аккуратно складывает все надкушенное в одну коробочку, а все заказанное – в другую. Пара уходит: у нее в руках – маленькая коробочка с надкушенными пирожными, у него – большая коробка с пирожными для гостей.

* * *

…Вот, скажем, человек-бутерброд с рекламой компании по продаже недвижимости повторяет каждые несколько секунд одну и ту же фразу, сначала тихо, себе под нос: «Кто не боится конца света…» – затем громко и зазывно: «Обращайтесь в лучшее московское агентство недвижимости!» Опять тихо, себе под нос: «Кто не боится конца света…» – затем громко и зазывно: «Обращайтесь в лучшее московское агентство недвижимости!»

* * *

…Вот, скажем, в Монетчиковских переулках стоит кривой снеговик: вместо глаз – камушки, вместо носа – ямка, у подножия – картонная коробка с написанной фломастером табличкой: «Подайте сифилитику на приличную мину!» и дюжиной разновеликих морковок.

* * *

…Вот, скажем, несколько холеных дам с коктейлями в руках обсуждают за столиком пафосного кафе тот приятный факт, что месячные непременно приходятся либо на 23 февраля, либо на 8 марта, но уж никак не на оба праздника.

* * *

…Вот, скажем, втоптанные в снег флаеры магазина медтехники с надписью: «Только к Международному женскому дню! Двадцать процентов скидки на все оборудование по уходу за больными!»

* * *

…Вот, скажем, две немолодые дамы в строгих костюмах, загибая пальцы, постоянно сбиваясь и начиная заново, производят под тяжелым взглядом очень утомленной продавщицы цветочного ларька сложные подсчеты: «Шушере по тюльпанчику, это просто три букета возьмем, лишнее выкинем, старшему эшелону – розы белые, по три штуки, это всего девять штук… Или мы себя тоже туда считаем? Или мы себя в тюльпаны считаем?»

* * *

…Вот, скажем, схема для вышивания крестиком, выставленная в витрине швейного магазина под табличкой «Подарки вашим близким к 8 Марта»: немолодая чернявая женщина в красном корсете и черных чулках танцует разнузданный фокстрот со вставшим на задние лапы спаниелем.

* * *

…Вот, скажем, плакатик в руках сумасшедшей старушки у метро «Маяковская»: «Отдала России 73 года и 8 месяцев своей жизни! Из них последние 62 года и 6 месяцев ПРОКЛИНАЮ!!!»

* * *

…Вот, скажем, коллеги из некоего маленького грузинского издания рассказывают, что постамент известного памятника тамошней культуры кто-то изрисовал масляной краской: «Это, – говорят, – все хипстеры хулиганят». Представители российской стороны изумляются и отвечают в том смысле, что надо хипстеров щелкнуть в лоб пальцами – они заплачут и убегут. Грузинские коллеги смотрят с недоумением и говорят, что хипстеры могут дать сдачи. Российские коллеги смотрят с недоумением и говорят, что хипстеры могут дать сдачи только с рубля, они же нежные и духовные! Грузинские коллеги изумляются и говорят, что хипстеры – наглые, самоуверенные и однажды кинули бомбу с краской в окно художественной галереи, не устроившей их своими эстетическими ценностями. Российские коллеги поражаются и говорят, что хипстер ничего не может никуда кинуть, потому что не может ничего поднять. Грузинские коллеги не понимают. Российские коллеги тоже не понимают. Наконец один из представителей грузинской стороны примирительно говорит: «Ребята, ну вы не расстраивайтесь. Поменяется у вас власть – все опять пойдет в гору, к людям силы вернутся, задор вернется…»

* * *

…Вот, скажем, учитель одной из московских школ рассказывает, что в выпускном сочинении главная отличница класса сообщила: «Планирую приносить пользу своей Родине в качестве иностранного специалиста».

* * *

…Вот, скажем, в небольшой комнате отдыха при торговом центре златовласый херувим лет шести с наслаждением носится туда-сюда и при этом истошно вопит во всю глотку. Его красивая строгая мать на миг отрывается от книги и говорит со сдержанным упреком: «Анатолий! Я же не сказала тебе истошно вопить во всю глотку! Я сказала тебе просто носиться туда-сюда!»

* * *

…Вот, скажем, в небольшую, но очень элитную клинику обращается оперная прима средних лет с признаками достойного старения на лице. Прима долго и довольно неопределенно рассказывает пластическому хирургу о том, чего бы ей хотелось от этой клиники. В общих чертах картина складывается понятная: приме хотелось бы, чтобы молодость, ясное дело, знала, а старость, соответственно, могла. Хирург скупо улыбается. Прима задает вопросы. Она читала много женских журналов, и вопросов у нее тоже много. Хирург излагает стандартные подробности таким тоном, словно предлагает пациентке крайне интимное откровение. «Но ведь при лазерной шлифовке…» – начинает прима, но хирург знает вопрос заранее и перебивает ее подробным ответом. «Но ведь после блефаропластики…» – хряп! – подробным ответом. «Но ведь вместо криолифтинга…» – хряп! – подробным ответом. Наконец прима немножко выдыхается, но видно, что ее еще мучает какой-то один, самый распоследний, но уж такой важный, уж такой выношенный вопрос… Хирург скупо сияет и терпеливо ждет. Наконец прима наклоняется к нему через стол и тихо, смущенно спрашивает: «А с точки зрения церкви оно как?..»

* * *

…Вот, скажем, молодая бизнес-леди рассказывает подруге, что вчера, когда этот негодяй… И прямо в офисе… А она рыдала… А Митрохина ее увела в туалет… А она так плакала, так плакала… А Митрохина ей платочек… А ее аж колотит… А Митрохина ей таблеточку… В общем, сегодня она с утра сказала Митрохиной: «Настя! Дарю тебе бизнес-идею, чтобы ты могла заработать денег и спокойно отдать мне долг. И со счетчика тебя снимаю!» И подарила Митрохиной бизнес-идею. Потому что Митрохина – ангел.

* * *

…Вот, скажем, гаишник останавливает водителя, повернувшего на Петровке налево, и убедительно сообщает, что налево здесь нет и отродясь не было. Водитель в ответ убедительно сообщает, что навигатор показывает ему налево, вот он и едет налево. Милиционер требует предъявить навигатор. Водитель предъявляет. Навигатор убедительно сообщает томным женским голосом, что здесь еще как есть поворот налево. Водитель довольно упирает руки в бока. «Ну что вы упираете мне руки? – расстроенно говорит милиционер. – Вам легко упирать руки, а я, выходит, одинокий боец с коварным вторжением высшего разума».

* * *

…Вот, скажем, невеста, обливающаяся потом в платье-тортике посреди раскаленной Красной площади, терпеливо говорит своему обливающемуся потом жениху в черном костюме-тройке: «Ничего, Кирюшенька… Если мы с тобой это выдержим, мы с тобой все выдержим».

* * *

…Вот, скажем, прелестная арфистка в вечернем платье с девяти утра и до шести вечера исполняет на своем инструменте умиротворяющие классические мелодии посреди холла одной из пафосных московских клиник. На арфистку сочувственно смотрит холеный, дорого одетый пациент старшего возраста, явно очарованный ее смирением и красотой. Решившись, он подходит к девушке и что-то тихо шепчет ей на ухо. Прелестная арфистка явно шокирована. Пациент делает успокаивающий жест и опять шепчет что-то ей на ухо. Прелестная арфистка как будто бы возмущена, но все-таки явно не может скрыть некоторый интерес к его загадочному предложению. Пациент, ласково касаясь девушкиного плеча, продолжает нашептывать ей на ушко. Прелестная арфистка глубоко вздыхает, прикрывает глаза и адресует пациенту поспешный жест рукой, мол, подите прочь. Пациент отходит и садится обратно на свое место. Прелестная арфистка резко ударяет по струнам – и журчащий фонтанчиками холл пафосной московской клиники оглашается разухабистой «Муркой» (для арфы, solo). Администратор клиники белеет лицом и начинает медленно подниматься из-за своего стола. «Это по моей просьбе! – быстро говорит холеный пациент старшего возраста. – Это по моей просьбе!..» – и хихикает.

* * *

…Вот, скажем, яркая, моложавая дама в цветочной шляпке и длинном узорчатом платье курит с подругой на заднем дворе крупного московского офиса и зычно жалуется, время от времени сплевывая тополиный пух: «…Это мои супружеские обязанности? Хорошо, я буду исполнять свои супружеские обязанности: трахай, Сережа!.. Трахай мне мозг – пожалуйста, имеешь право!.. Но не по две же фрикции в час!»

* * *

…Вот, скажем, компания взрослых, в которой присутствует чья-то шестилетняя дочка, говорит о своих делах. Девочка, до этого занятая рисованием, внезапно начинает громко повторять: «Мама! Я хочу быть принцессой! Мама!! Я хочу быть принцессой!! Мама!!! Я ХОЧУ БЫТЬ ПРИНЦЕССОЙ!!!» Взрослые прерывают беседу и с интересом смотрят на ребенка.

– Зачем тебе это, Машенька? – ласково спрашивает один из взрослых.

Машенька недоуменно смотрит на этого идиота.

– У них платья красивые! – терпеливо отвечает она.

– Не надо тебе этого, Машенька, – ласково говорит один из взрослых.

– Хлопотно это, – добавляет другой.

– Неприятно, – добавляет третий.

– Например, замуж придется выйти, за кого велят, причем навсегда, – ласково говорит один из взрослых.

– Или за первую же сообразительную лягушку, причем навсегда, – добавляет второй.

– Или за какого-нибудь идиота верхом на горбатом пони, причем навсегда, – добавляет третий.

– И быть повешенной за малейшее подозрение в супружеской неверности, – добавляет второй.

– Или стать пищей для дракона, если это понадобится твоей стране, – добавляет третий.

– Или каждый раз ждать, когда первый попавшийся бродяга полезет к тебе целоваться, а без этого и проснуться нельзя, – ласково говорит один из взрослых.

– И питаться исключительно росой и нектаром, – добавляет второй.

– И все время казнить женихов за малейшие глупости, – добавляет третий.

– Не надо оно тебе, Машенька, – ласково говорит один из взрослых.

– Очень оно, Машенька, хлопотно, – добавляет второй.

Некоторое время Машенька смотрит на взрослых в состоянии молчаливого охренения. Взрослые ласково смотрят на Машеньку. Машенька берет карандашик и возвращается к рисованию. Взрослые возвращаются к разговору. Через пять минут Машенька начинает громко повторять: «Мама! Я хочу быть принцессой! Мама!! Я хочу быть принцессой!! Мама!!! Я ХОЧУ БЫТЬ ПРИНЦЕССОЙ!!!»

* * *

…Вот, скажем, бойкая, живенькая, немножко слишком сильно накрашенная девочка лет пятнадцати рассказывает своим подругам, уютно попивающим пиво на бульварной скамейке: «…Но тут уже я себе сказала: „Нет, так нельзя! Возьми себя в руки! Не показывай ему свою любовь! Не унижайся!“ – и выкинула из письма последние страниц шесть».

* * *

…Вот, скажем, с возрастом начинаешь понимать, что «вместе пуд соли съесть» – это не про интенсивность неприятного переживания, а про его продолжительность.

* * *

…Вот, скажем, красавица и умница У. сидела дома и остро переживала свое одиночество. Более того, она остро переживала тот факт, что ее одиночество объясняется неспособностью окружающих поверить, что такая умница и красавица одинока. Все твердо уверены, что у такой умницы и красавицы точно есть с кем поговорить, с кем отдохнуть и, уж конечно, с кем выпить. И не навязываются. И поэтому, печально рассуждала У., ей не с кем поговорить, выпить и отдохнуть. От этих мыслей У. пришлось немедленно выпить – в одиночестве, конечно. Ее одиночество от этого сильно усугубилось. Пришлось съесть ложкой три четверти торта и выпить еще чуть-чуть, потом еще чуть-чуть, а потом выпить столько, что У. тихонько наблевала в ванну и поползла спать. Утром несчастная похмельная умница и красавица выяснила, что в результате ее вечерних размышлений об одиночестве ванна забилась намертво. У. вызвала сантехника. Сантехник поглядел в ванну, поцокал языком и с интересом спросил: «Много вас тут бухало?»

* * *

…Вот, скажем, мальчик лет семи с энтузиазмом рассказывает случайному дядечке в автобусе, что у них на даче сосед «одного нашего кота потравил, другого нашего кота потравил – говорит, что они за его птицами гоняются!». Ошеломленного дядечку мальчик успокаивает тем, что «это ничего, мы назло ему будем новых котов заводить, пусть подавится!».

* * *

…Вот, скажем, во время международной конференции примерно четыре десятка переводчиков с разных языков оказываются одновременно в небольшом лекционном зале. Обстановка бодрая, но не лишенная напряженности: некоторые из присутствующих переводят на один и тот же язык одних и тех же авторов и нередко вынуждены толкать друг друга локтями в прямом и переносном смысле. Со сцены вещает известный американский переводчик G., многими нелюбимый. Он рассказывает, что стремится «быть своему родному языку хорошей женой». «Да, – говорил G., – это нелегко: мне приходится выполнять его прихоти, уступать ему в любом споре, поддерживать его в добром здравии, стушевываться на его фоне…» «Имитировать оргазм семь раз в неделю», – подхватывают добрые коллеги в зале.

* * *

…Вот, скажем, политтехнолог П. предлагает создать из детей номенклатуры, рвущихся в политику, партию «Дурное семя».

* * *

…Вот, скажем, несколько безумный экскурсовод, почему-то все время смотрящий исключительно себе под ноги, водит по Хитровке группу командированных из небольшого уездного города. На улице +30, командированные все как один в костюмах и галстуках. Экскурсия носит несколько монотонный характер, указывая по очереди то на трещину в тротуаре, то на куст, то на упаренную собаку под кустом, безумный экскурсовод отрывочно произносит: «Вот на этом самом месте выдающийся полемист Гиляровский…», «вот на этом самом месте выдающийся полемист Гиляровский…» – так что у слушателей возникает впечатление, будто Гиляровский, как старый еврей, просто хватал любого прохожего за пуговицу и принимался полемизировать с ним вусмерть. Экскурсанты, впрочем, пришли не развлекаться, а отбывать культурную повинность, а поскольку экскурсия в целом бойко движется к концу, они терпеливо потеют в своей трудовой броне из серого полиэстера. Внезапно безумный экскурсовод замирает и вскидывает обе руки. Наступает тишина. Экскурсовод крадется к какому-то небольшому зданьицу в аварийном состоянии, с намертво заклеенными изнутри окнами, и манит за собой группу. Группа крадется следом, громко скрипя ботинками. «А вот тут, – шепотом говорит экскурсовод, впервые подняв смотрящие в разные стороны глаза на своих слушателей, – товарищ Берия в 1936 году построил секретную гостиницу, где творились разврат и бесчинства». Благоговейное молчание. Один экскурсант поднимает потную руку и спрашивает заговорщическим шепотом: «Расскажите, пожалуйста, что в ней делал выдающийся полемист Гиляровский?..»

* * *

…Вот, скажем, писатель К. пытается понять, почему у такого количества народа в его поколении дни рождения приходятся на июль. «Это потому, что нас всех делали на октябрьские праздники», – предполагает несколько более молодой поэт Т. «Октябрьские праздники только в семьдесят седьмом году ввели, а я уже старенький, меня раньше сделали», – возражает К. «Я думаю, – говорит жена К., тоже рожденная в середине лета, – это не в праздниках дело. Просто представьте себе: СССР, октябрь, темно, холодно… Они просто пытались забыться».

* * *

…Вот, скажем, фанатичный герпетолог Р. опаздывает на поезд, который повезет его в Бурятию, на родину некоторых особо любимых им гадов. По перрону за герпетологом бежит заботливая жена, норовящая сунуть герпетологу в сумку книжку из вокзального киоска: «Паша! Ведь трое суток ехать!» Суровый Паша, согнутый вдвое под рюкзаком с лабораторными препаратами: «Катя, не надо, у меня все есть!» Взволнованная Катя: «Паша! Но ведь у тебя в купе ни одного знакомого!» – «Катя! Не надо мне книжку, перестань!» Взволнованная Катя: «Пашенька! Ну а вдруг тебе станет скучно?» Паша вдруг останавливается, выпрямляется во весь свой довольно исполинский рост и измученно говорит: «Катя! Ну с чего мне скучно станет? Я же буду шить мешочки для змей!»

* * *

…Вот, скажем, хипстер лет сорока пяти сдавленно кричит в телефон: «Конечно, Таня, я дебил – я на тебе по любви женился!»

* * *

…Вот, скажем, учительница П. жалуется, что денег нет, а все дорого. Вчера вот в зоомагазине потратила две тысячи рублей, и то купила не все, потому что спешила уйти: пришла с ребенком, а на самом входе один хомяк делает другому хомяку куннилингус. Собеседники не верят. П. обиженно клянется, что, честное слово, один хомяк лежал на спине, расставив лапы, а другой делал ему куннилингус. И что ребенок все время хотел вернуться к хомякам и понять, что же это они делают. И что успели уже собачке ошейник купить, кошечке еду купить, попугайчику жердочку купить, а ребенок все время бегал смотреть, как этот чертов хомяк делает куннилингус, и задавал вопросы. Тут подруги П. оживились. «Он что, все это время делал куннилингус?» – спросила одна подруга. «Вот представь себе!» – ответила П. с трудно передаваемым выражением. «Слушайте, кажется, у меня есть деньги на этого хомяка», – сказала подруга. «Я тебе больше скажу, – подхватила другая подруга, – мне кажется, у твоего мужа есть деньги на этого хомяка».

* * *

…Вот, скажем, мальчик лет семи серьезно беседует с соседским мальчиком лет восьми: «В Твери у родственников были. Там тяжело живут. На речку не ходят, на велосипеде не катаются…»

* * *

…Вот, скажем, недавно вышедшая замуж в третий раз (и наконец, счастливо) писательница Н. со вздохом говорит друзьям: «Вот если думать, что вся моя предыдущая жизнь была сержантской подготовкой к этой жизни, то у меня даже претензий нет». «Нельзя ли нас, как прежде водилось, с рождения определять в какой-нибудь полк? – мрачно интересуется Агата. – Чтобы с наступлением половой зрелости ты оказывался гвардии хоть завтра ж капитан».

* * *

…Вот, скажем, молодые родители маленькой девочки Н., счастливо дожив до периода, когда каждый встречный козел норовит спросить твоего младенца: «Как говорит козлик? Как говорит ослик? Как говорит кошечка?» и т. п., почувствовали, что ответы их ребенка не отличаются оригинальностью. Как и всякий младенец соответствующего возраста, маленькая девочка Н. про кошечку отвечала «мяу-мяу», про козлика – «ме-ме-ме» и даже с петушком худо-бедно справлялась на среднем уровне представителей своей возрастной группы. Поэтому родители решили разнообразить репертуар ребенка вопросом: «Как говорит суслик?» На детской площадке завистливые родители других детей чуть не наделали в подгузники, предназначенные для того, чтобы обеспечить им конкурентное преимущество в двухчасовой очереди к качелям: «Деточка, как говорит суслик?» «И-и-и-и!» – радостно верещала маленькая девочка Н., и завистливые родители смотрели на собственных чад нехорошими глазами. На следующий день отец маленького мальчика П. гордо продемонстрировал родителям маленькой девочки Н., что в ответ на вопрос: «Как делает игуана?» его сын энергично отвечает: «Хр! Хр!» Родители маленькой девочки Н., не будь дураки, двумя днями позже организовали на детской площадке мини-спектакль со своей дочерью в главной роли: «Лапочка, как делает милиционер при исполнении обязанностей?» – «Гав! Гав! Гав!» Днем позже маленький мальчик П., подначиваемый отцом, успешно ответил на вопрос «Как делает либеральная общественность?» довольно-таки леденящим душу: «У-у-у-у! У-у-у-у-у-у-у-у-у!» И тогда мама маленькой девочки Н., подталкиваемая родительской ревностью, подошла к маленькому мальчику П. и ласково спросила: «Пусенька, как делает рыбка?» Маленький мальчик П. от неожиданности открыл рот, потом закрыл рот и ничего не сказал. Папа маленького мальчика П. попытался убедить жюри в составе всех прочих родителей, что ответ следует засчитать. Фокус не удался. Зато маленький мальчик П., уже понявший, что ничего важнее ответов про «Как делает…» на земле нет, на протяжении двух дней требовал от родителей сказать ему, как делает рыбка, плакал, не шел спать – и, таким образом, выиграл по очкам в этом удивительном конкурсе по выматыванию нервов окружающим.

* * *

…Вот, скажем, Хают читает своей маленькой дочери сказку про Красную Шапочку. Читает правильно, вовлекая ребенка в творческий процесс: «…Вот идет Красная Шапочка по лесу: тра-ля-ля! тра-ля-ля!» (Ребенок: «Тра-ля-ля!») «А навстречу ей волк: у-у-у-у-у!» (Ребенок, с энтузиазмом, на манер либеральной интеллигенции: «У-у-у-у-у!») И т. д. Доходят до финала: трапеза хищника, паническая атака у ребенка, к волку прибегают мускулистые хирурги с топорами. Сцена освобождения Шапки и бабки, бурные аплодисменты. «Вопросы есть?» – спрашивает Хают у аудитории. Аудитория вполне удовлетворена и теперь хочет бутылочку и три минуты покоя. Но Хаюта не проведешь. «А вот, зайка, мораль, – строго говорит Хают. – Еду надо жевать, а не заглатывать. Если бы волк хорошо прожевал Красную Шапочку, дровосеки бы пришли, посмотрели, плюнули и ушли».

* * *

…Вот, скажем, приехавшая из Москвы бабушка в голубых сединах допрашивает свою десятилетнюю израильскую внучку, очень умненькую девочку в круглых очках, о ее интеллектуальных достижениях. Бабушка пребывает в нравственной агонии: она твердо уверена, что оторванному от арбатских корней ребенку грозит духовная погибель. Девочка уже выдержала допрос про «Слово о полку Игореве», опознала исполненную на рояле увертюру к «Пете и волку» и прочитала наизусть первые три строфы «Стансов к Толстому». Бабушку слегка попускает. «Ну, – спрашивает она, поправляя сухой длиннопалой рукой фамильную янтарную брошь, – а кем ты хочешь быть, когда вырастешь?» «Я пока не решила, но…» – застенчиво начинает умненькая девочка. «Ну, перед тобой открыты тысячи дорог, милая, и если ты захочешь…» «…но, – продолжает умненькая девочка, – или генералом ВВС, или генералом ВДВ».

* * *

…Вот, скажем, провизор в аптеке, рекомендуя посетителю разные средства от аллергии, вдруг со вздохом говорит: «Но я вас сразу предупреждаю – это все бессмысленно. При коммунистах были тараканы, от них никакой аллергии. А сейчас все аллергии, знаете, на что? На тех мокриц, которых демократы в Москве развели. Вы их не видите, а они прозрачные и везде ползают, и такие огромные, жирные. Съели всех тараканов. Демократы их сначала развели в символическом смысле, а они возьми да и поползи. И у всех на них аллергия, я в одну побрызгал лаком для волос, а она шипит и смеется. А к выборам демократы еще ос готовят, вот таких, с кулак, одно жало спереди, одно сзади. Так что вы, чем таблетки покупать, лучше эмигрируйте. Какие уж тут таблетки. У вас загранпаспорт есть?»

* * *

…Вот, скажем, бойкая элегантная дама с мелкими химическими кудряшками, кокетливо увязанными в нарядный платочек, беседует с подругой посреди Дорогомиловского рынка: «…Стихия, Катя, стихия! Противостояние природному катаклизму! Каждый раз думаешь про себя пушкинскими строками: „И он, как будто околдован, как будто к мрамору прикован, сойти не может! Вкруг него вода и больше ничего!“ Стоишь на коленях, шуруешь вантузом, пот ручьем течет, кругом говно плавает – стихия, Катя!..»

* * *

…Вот, скажем, молодой человек Т. отправляется на дачу к друзьям, большим любителям всего посконного и домотканого. Из-за этой их любви дача располагается в старых муромских лесах: до ближайшего жилья девяносто километров, дровишки, вестимо, из лесу, у колодца смертной руганью ругаются тетки в домотканых рубашках из арбатского магазина «Русский лен» – решают, кому платить очередной счет за электричество. Лепота. Но в остальное-то время Ф. – обыкновенный менеджер среднего звена, работает в сети московских ресторанов быстрого питания, и друзья у него тоже вполне разные: есть попосконнее, а есть нормальные люди. Но этих нормальных людей Ф. с женой все время хотят обратить в свою домотканость: то туесок дикой земляники на работу принесут, то выложат в Фейсбуке фотографию аиста, с ненавистью глядящего в объектив. Ну и на дачу, конечно, зовут с большим упорством. И вот один слабый духом подчиненный Ф., менеджер младшего звена по имени Т., соглашается, садится в машину и приезжает с женою в этот посконный рай. И им, реально, очень там хорошо: банька, водичка колодезная, каша из печи, комары такого размера, что их легко разглядеть с большого расстояния и сбить холостой пулей, так что они почти не беспокоят. Прекрасные выходные. Наступает вечер воскресенья, темнеет, пора домой – и тут у гостей не заводится машина. Сам Ф. с женой ездят сюда исключительно на велосипедах, потому что в льняной рубашке даже и не потеешь. Ф. пытается уговорить гостей возвращаться в Москву на велосипедах по глубокой проселочной ночи, он сам их проводит. Гости не в восторге. Т. звонит приятелю в Москву, чтобы тот приехал с машиной и их забрал. Увы, через час приятель звонит и сообщает, что его машина намертво заглохла в темной канаве с колодезной водичкой. «Ты, главное, за нас не волнуйся, – говорит Т., – мы сейчас возьмем две бутылки водки и поедем-таки на велосипедах». «Сколько бутылок водки?» – уточняет приятель. «Две», – говорит Т. «А вы педали-то крутить сможете?» – недоверчиво интересуется приятель. «А нам же ее не пить дали, – отвечает Т. спокойным-спокойным голосом. – Нам ее дали, чтобы, когда появятся волки, облить этой водкой куртки, поджечь и отбиваться». Поджечь, значит, и отбиваться.

* * *

…Вот, скажем, среди приклеенных к столбу объявлений о сдаче квартир с обычной категоричной припиской «для славян» – одиноко бьющийся на ветру голубой квиточек с пометкой: «Для любых приличных людей (вероятно, славян)».

* * *

…Вот, скажем, антрополог Т. с ужасом сообщил знакомым, что при ремонте их дачи «таджики съели всех ежей в округе». Окружающие, пытаясь осмыслить эту информацию, выдвинули, конечно, несколько альтернативных версий. Например, что ежи ушли сами. «А шкурки свои сложили в мусорный контейнер для отвода глаз?» – раздраженно спросил антрополог Т. Или что ежей поели кошки. «Предварительно обжарив?» – спросил антрополог Т. ласково. Тогда были выдвинуты еще два многообещающих предположения: что среди ежей идет война с применением напалма и что зажаренные шкурки принадлежат ежам великомученикам, пытавшимся обратить ежей варваров в свою гуманную веру. Тут антрополог Т. сказал окружающим несколько неприятных слов и перевел разговор на их, окружающих, профессиональные неудачи и семейные скандалы. Через две недели выяснилось, что дача антрополога Т., куда окружающие собирались поехать отдохнуть на пару дней, все еще не отремонтирована. Вскрылась причина: антрополог Т. уволил всех таджиков. Гугл подсказал антропологу Т., что последователи Авиценны при помощи мяса ежа (особенно жареного) лечат загрязненные язвы, хроническую лихорадку, чахотку и водянку, а также недержание мочи, джараб и слоновью болезнь. Т., отец троих детей, пришел в ужас, что рядом с его чадами, возможно, ходят люди, страдающие хронической лихорадкой или, того хуже, джарабом. Еще через неделю выяснилось, что жареные шкурки ежей были результатом экспериментов сумасшедшего соседа, отставного военного врача. Сумасшедший сосед пытался добывать из животного белка «лимфатическую энергию» и «трансгрессировать» ее себе в мозг через уши при помощи опущенного в трехлитровую банку с энергией стетоскопа. Мучающийся угрызениями совести антрополог Т. попытался нанять таджиков обратно. Гордые таджики послали его на хуй. Антрополог Т. за ужином прочитал детям лекцию о вреде межнациональных предрассудков, плакал сам и детей тоже растрогал до слез.

* * *

…Вот, скажем, в приемной латвийского консульства юркий, мелкий человечек в плохо сидящем костюмчике (из тех, кто испытывает неудержимую потребность пролезть без очереди просто от страха почувствовать себя недостаточно юрким) шепотом учит свою жену, сонно покачивающую в объятиях конверт с их общими бумажками: «Увидишь латыша – сразу беги за ним! Вообще, увидишь довольного мужика – сразу беги за ним, это точно латыш!»

* * *

…Вот, скажем, некто К., специалист по интернет-технологиям, обратился к друзьям с просьбой найти ему православного партнера по бизнесу. Ничего другого от партнера не требовалось, только быть православным. Желательно воцерковленным. Выяснилось, что у К. есть мощнейшая бизнес-идея: крошечная аппликация, позволяющая вешать в углу экрана образок. Даже, скажем так, делать красный уголок экрана. За маленькую копеечку. Сам образок скачивается за маленькую копеечку, окладик к нему хорошенький – за маленькую копеечку, салфеточка, подсвечники, виртуального ладана немножко – ну, понятно. Разрастается этот красный уголок, кстати, хоть на пол-экрана: хочешь – можешь полный иконостас себе завести. Ну в бизнес-модель еще входил трафик на сайте для скачивания всего этого хозяйства, размещение там рекламы, размещение попап-рекламы религиозных товаров по низу самого красного угла и апгрейд красного угла до версии «Премиум», чтобы этой рекламы не видеть, – за маленькую, соответственно, копеечку. Идея производила сильное впечатление, и для ее реализации только и нужно было К., что найти православного партнера. Без православного партнера К. эту идею реализовывать отказывался. Сам татарин, К. был очень этически чутким человеком.

* * *

…Вот, скажем, про политика Г., известного почвенника и народолюбца, рассказывают, что в подпитии он очень душевно и поэтически рассказывает о русской природе, имеющей место у него на трехэтажной даче в верховьях Волги. Сверчки, говорит, стрекочут, как цимбалы… Соловьи заливаются, как скрипки… Река журчит, как божественная арфа… Девки крепостные поют, как ангелы…

* * *

…Вот, скажем, администратор гостиницы успокаивает организаторов литературного фестиваля, потерявших одного из участников: «Нашелся ваш поэт! Он под елочкой лежал». «Где? Где?» – спрашивают изнервничавшиеся организаторы. «У вас же на каждом этаже елочка!» «Практически на каждом и лежал», – уклончиво отвечает администратор.

* * *

…Вот, скажем, армянский предприниматель жалуется на этническую рознь в Москве и объясняет, что русские – нормальные люди, а вот евреи – плохие люди, азербайджанцы – плохие люди, украинцы – плохие люди, латыши – плохие люди и даже поляки – плохие люди. «Грузины, кстати, ничего, – вдруг говорит этот страстный человек. – Сестра у меня только что родила грузина – здоровенький, кушает хорошо, так мне улыбается!..»

* * *

…Вот, скажем, две туристки четырнадцати и шестнадцати лет знакомятся друг с другом на борту самолета авиакомпании «British Airways». Обе хорошенькие, гладенькие, обе, как положено, отправлены престижными родителями в престижную Англию учиться престижному языку по престижной летней программе. Обе стараются обращаться друг к другу на «вы» и вести престижный светский разговор. В частности, о трудностях, поджидающих путешественников в дальних странах. «Вот, например, в Париже, – говорит та престижная туристочка, которая помладше. – Мы, я помню, взяли с папой гида и поехали в его машине на экскурсию. И гид нам рассказывает-рассказывает о Париже и все время говорит, что Париж, к сожалению, такой грязный город, такой грязный город… Папа мой: „Да, да…“ И тут мы останавливаемся на перекрестке, я смотрю: а за окном на углу сидит бомж. И у него такая кроватка аккуратненькая, на ней чистенькое одеяльце, ящичек такой аккуратный стоит, и на ящике стоит цветочек, представляешь? То есть, извините, представляете? И гид поворачивается к нам и говорит: „Вот вам и печальный пример в самом центре Парижа!“ И тут я такая говорю: „Ой, да ладно! По сравнению с тем, как у нас таджики ютятся, он тут живет, как король!..“ Мой папа аж застыл. А я тогда маленькая была, – это же года два уже прошло; не понимала просто, какие вещи неприлично вслух говорить».

* * *

…Вот, скажем, посреди рыбных рядов московского Дорогомиловского рынка красуется поразительный арт-объект: скульптура, составленная целиком из рыбьих чучел, красиво отделанных раковинами, засушенными водорослями и другими дарами отечественных морей. В центре – недорослый осетр, очевидно, пытающийся встать на дыбы. Крупный рак пытается помочь ему, толкая головой в грудь, а возведенными вверх клешнями призывая собратьев на помощь. Остальные детали скульптурной композиции разглядеть трудно, но в нее, кажется, включены сушеные анчоусы, креветки (поддерживающие восстающего титана с боков) и еще какие-то панцирные воины. Все в целом напоминает структурой и динамикой «Поднятие флага на Иводзиме». К замершему в восхищении покупателю подходит рыночный охранник. «Красота, да? – говорит он. – Сам знаю человека, который делал. Художник делал! Когда маленький был – из чего попало делал. Из пластилина делал, из песка делал. А теперь поднялся!»

* * *

…Вот, скажем, в тесной женской компании удается наконец разгадать загадочную причину заполошной любви девочек к вампирам. Просто мальчики, как известно, взрослеют гораздо, гораздо позже девочек. И вот эти лишние сто лет в могилке как раз приближают мальчиков к более или менее приемлемому уровню развития.

* * *

…Вот, скажем, К. М. рассказывает, что в 1990-м году ее, тринадцатилетнюю, мама хотела отдать на секретарские курсы при МИДе: объявлено было, что на двухгодичную программу обучения берут девочек возрастом от двенадцати лет. Было понятно, что конкурс предстоит огромный. К. М. готовили по английскому, математике, истории и политологии. Потом выяснилось, что на вступительный экзамен надо явиться в купальнике. К. М. отказалась наотрез, и ее дипломатическая карьера не состоялась. Страна потеряла кадр, прекрасно подготовленный по английскому, политологии, истории и математике.

* * *

…Вот, скажем, родственники Л. страстно желали, чтобы Л. вышла замуж как положено, то есть с фатой, цветами, кольцами и Мендельсоном. Л. и ее суженый тоже очень хотели жениться как положено, то есть без фаты, цветов, колец и Мендельсона, но зато с шашлыками, травой и собутыльниками. К счастью, родственники Л. жили в далеком северном городе и приехать на ее свадьбу по-любому не могли. Поэтому в один прекрасный день Л. с ее суженым отправились в секонд-хенд, где одолжили по знакомству платье-торт с полным фаршем в виде фаты, букета и диадемы. Потом они одолжили у одного знакомого костюм, в котором его женили. В качестве полного фарша к костюму прилагались поразительного блеска лаковые туфли с постоянно развязывающимися шелковыми шнурками. Нарядились, внимательно осмотрели друг друга – вроде все отлично. Среди собутыльников молодой пары нашелся более или менее трезвый фотограф. И вот в сопровождении этого фотографа Л. и ее суженый отправились в дальний районный загс, специально для этого вызвав большое черное такси. Ни одному человеку в загсе не пришло в голову остановить прущую напролом невесту в полном фарше, с женихом, постоянно наступающим себе на развязанные шнурки и покрывающим матом эти лакированные ботинки, этот душный костюм, этот чертов загс и каких-то там родственников невесты. Привольно расположившись под живописным полотном «Секретарь Заречного парткома наставляет молодых в вопросах интимной гигиены», Л. с суженым в течение получаса позировали своему относительно трезвому фотографу, отпугивая других желающих фотографироваться страшными брачными воплями, – после чего совершенно беспрепятственно покинули загс с той же помпой, с которой до этого в него вошли. Те три фотографии, на которых у фотографа не дрожала рука, а невеста не показывала клыки другим невестам, алчущим места у ног секретаря парткома, были отправлены родственникам Л. в далекий северный город. Через две недели из далекого северного города пришло разъяренное письмо за авторством отца невесты: «Я, конечно, понимаю, что дотащить этого козла до загса – уже подвиг, но неужели трудно было в день свадьбы кольца не потерять?!»

* * *

…Вот, скажем, футболист П. рассказывает, что в его советском детстве приезжавших на летние сборы будущих олимпийцев не просто кормили на убой, а еще и два раза в день выдавали на каждых четырех человек банку сгущенки, – ну чтобы дети не проголодались. «Но и гоняли нас по двенадцать часов в день», – добавляет П. со вздохом. Банкир К. отвечает ему на это, что в обычных пионерских лагерях тоже был способ раздобыть банку сгущенки, и тоже тяжелым трудом: «Вызываешься, – говорит К., – дежурить на кухню. Те же, кстати, двенадцать часов. Приносишь к концу дня сто убитых мух – выдают банку сгущенки». Футболист П. смотрит на банкира К. с большим уважением. «Я такую банку загонял за два рубля, – говорит К. – К концу смены тридцать рублей собрал». Футболист П. старательно делает в уме какие-то подсчеты. «Я б оттуда миллионером вышел», – говорит он со вздохом. «Так что ж тебе мешало?» – удивляется К. Футболист П. стучит себя ножом для стейка по бритой голове и мрачно говорит: «Футболист. Понимаешь?»

* * *

…Вот, скажем, начальница рекламного отдела в одной небольшой торговой компании представляет собой тот тип остро православных дам, которые сочетают еженедельные беседы с батюшкой с ежедневным чтением гороскопов, ежечасным плеванием через левое плечо и ежемесячным походом к гадалке, которая «видит человека насквозь, как грыжу на рентгене». Результатами удивительных рентгеновских обследований собственных душевных грыж эта дама регулярно делится со своими подчиненными, которые по доброте характера и общей лени удерживаются от саркастических замечаний. И вот, прибежав в отдел после обеденного перерыва, возбужденная дама сообщает, что только что ходила к очередной православной матушке Изергилье; так вот, оказывается, в прошлой жизни она, дама, была святой страстотерпицей Ксенией Петербуржской, а в следующей жизни ее душа непременно воплотится в соловецкую монахиню. На «соловецкой монахине» терпение одного из подчиненных лопается, и он интересуется очень спокойным голосом: «Скажите, а разве православие допускает метемпсихоз?» Начальница окидывает его ледяным взором и гордо отвечает: «Нет, но у меня есть и собственные наблюдения».

* * *

…Вот, скажем, разъяренная девушка посреди пешеходного перехода с ненавистью смотрит на едва успевшего затормозить мотоциклиста. Мотоциклист поднимает забрало и смотрит на девушку с доброжелательным интересом. «Может, мне вообще сдохнуть, чтобы вам не мешать?» – взвизгивает девушка. Мотоциклист слегка подается вперед и ласково отвечает: «Вы знаете, я этого даже не замечу».

* * *

…Вот, скажем, известный театральный режиссер Т. переживает страстное желание уйти от всего этого шума, от всей этой суеты и слиться с народом. Под влиянием своего порыва он покупает простой народный двухэтажный дом с народной банькой, перевозит туда книги, видеоприборы, тренажерный зал, двух собак и секретаршу и, дав несколько соответствующих интервью, переезжает, наконец, сам. В первый же день по свежей вечерней росе режиссер выходит на народные просторы. Воздух! Травы! Что-то такое чирикает. Речка стоит стоймя, живописно забитая тиной. Вдалеке таджики мирно елдычат отбойным молотком, возводя для кого-то кирпичный дворец за трехметровым забором. Прекрасен поздний светлый летний вечер! Прекрасна ты, народная деревня! И известный театральный режиссер бодрой рысцой отправляется на пробежку в своем высокотехнологичном гигроскопичном костюме, красиво подчеркивающем сильную попу. Бежит пару минут – мимо громыхает грузовичок: «Мужик, прыгай в кабину!» Ну режиссер с ухмылкой отмахивается: ах, народ-народ, и действительно, зачем тебе это наше искусственное беганье? Ты его не понимаешь – ты, занятый честным, здоровым физическим трудом… Еще пять минут бежит – трясется по проселочной дороге раздолбанная «Волга»: «Мужик, залезай!» Режиссер умиленно машет рукой: мол, езжай, добрый человек. Еще минут десять бежит под чириканье, стрекотанье и ритмичную дрожь отбойного молотка. Опять какая-то таратайка мимо катится: «Мужик, залезай скорее!» – «Да мне не надо!» – «Да ты с ума сошел, кончай выеживаться, залезай!» – «Да не надо мне!» – «Да иди ты #$%#@#$@ со своим «не надо», я тебя тут не оставлю, мне совесть дорога!» Тут режиссер изумился и стал замедлять ход. «Да не останавливайся, №;%№»№;»!;:%%?, сигай в кабину!» Оказалось, что за этим, значит, трехметровым забором не только рабочие водились, но и всякие животные. Тигр, там, пантера, ламы еще. Зоопарк у людей был. И тигр как-то сбежал по недосмотру и видит: ужин бежит. Ну и трусит себе, значит, за этим ужином, ждет, когда ужин-то ослабеет.

* * *

…Вот, скажем, набожная дама лет сорока пяти угощает дачных подружек свекольником, гордо сообщая при этом, что «Господь ей на базаре подсказывает, какая свекла хорошая, а какая плохая». Подружки интересуются, как именно Господь ей это самое на базаре подсказывает. «А очень просто, – с гордостью отвечает дама. – Вот какую свеклу пометит червивостью – та, Катерина, плохая свекла, ту свеклу не бери; а какую, значит, не пометит – та, Катерина, хорошая свекла, ту бери». «Эдак Господь всем подсказывает», – снисходительно замечают подружки. «И ко всем обращается „Катерина“?» – возмущенно интересуется дама.

* * *

…Вот, скажем, гаишник, подавая очередной жертве ласковые знаки палочкой, тихо, но вполне музыкально напевает себе под нос: «Кончен, кончен день забав, иди ко мне, мой маленький зуав!»

* * *

…Вот, скажем, в ранние девяностые годы Р., ныне преуспевающий художник, жил богемно, но крайне бедно, и постоянно искал такого заработка, который позволил бы ему не слишком отрываться от написания картин и подготовки перформансов. Один меценат – человек не то чтобы более обеспеченный, чем его друзья-художники, но, безусловно, более практичный – предложил Р. стать «лошадкой». Речь, слава богу, шла не о наркотиках, но все равно занятие было противозаконным: Р. предлагалось перевозить самолетом ящериц, скрывая их от таможни. Дело в том, что приятель мецената, живущий в Калифорнии, разводил некоторую редкую породу ящериц, на которых в России был большой спрос. Эти ящерицы в темноте немедленно впадали в неподвижность и засыпали, а холоднокровность вроде бы делала их невидимыми для сканеров (по крайней мере, так Р. объясняет это сейчас). Через три дня после предложения Р., выпив для храбрости очень много, сидел в самолете, летящем в Калифорнию, а еще через три дня – в самолете, летящем обратно. Все прошло отлично: небольшое стадо ящериц в его спортивной сумке успешно миновало таможню; сам Р. от страха чуть не наделал в штаны, но удержался. К сожалению, по прилете его нежно приняла служба безопасности. Оказалось, что с борта самолета сообщили о пассажире, который за время пути посетил туалет шестнадцать раз, и каждый раз проводил там от пятнадцати до двадцати минут. Когда впоследствии меценат ласково спросил Р., какого хрена он это делал, Р. сказал, что водил ящериц писать. Кого-кого водил? Ящериц. Что делать? Писать. «Господи, да на кой хрен ты водил их писать?!» – «А они все время пищали из сумки: „Я писать хочу! Я писать хочу!..“»

* * *

…Вот, скажем, молодой нейробиолог К., восходящая звезда немецкой науки, оформляет грант на сумму в триста тысяч долларов, чтобы закупить новые приборы для экспериментов с мышами. MRI, MRT, CT, EEG и т. д. и т. п. Отдельной строкой в заявке идет закупка книг в букинистических магазинах: К. планирует сравнивать поведение мышей, живущих в библиотеках, с поведением мышей, живущих в индустриальных помещениях. Предварительные испытания не показали никаких различий, но К. не хочет в это верить и возлагает на новую лабораторию большие надежды.

* * *

…Вот, скажем, литературный критик Т. после долгого отъезда возвращается домой и видит, что любимая кошка Фуся от недостатка внимания нассала ему в тапки. «Буквально: нассала в тапки, – удрученно говорит Т. – Я запах могу пережить, я ходьбу босиком могу пережить – я постмодернизм этот демонстративный не могу пережить!»

* * *

…Вот, скажем, в высшей степени интеллигентный молодой доцент, специалист по ностратической лингвистике постструктуралистского периода, постоянно жалуется близким на приступы недовольства собой. Он-де и глуп, и бездарен, и ленив, и недостоин высокого звания доцента, и то и се. Нытье свое доцент обычно заканчивает призывом: «Ну скажите же мне что-нибудь хорошее!» Близкие говорят ему, что кошка котят родила, что на улице солнышко выглянуло, что все рано или поздно умирают и он тоже умрет, ему тогда сразу станет полегче. Но доценту явно надо не этого, доценту надо, чтобы его похвалили, сказали, что он не тупой, не бездарный, недаром ест свой доцентский хлеб. Близкие это отлично понимают, но получают извращенное удовольствие от происходящего; доцент же слишком интеллигентен, чтобы попросить похвалы прямым текстом. Наконец, за вечерним чаем на очередную доцентову унылую шарманку кто-то из близких говорит: «Ребята, наш друг, наверное, хочет, чтобы его похвалили!» Доцент заливается краской от неловкости, но начинает энергично кивать головой: да, да! «А каким нам его словом похвалить, чтобы ему стало хорошо?» – ласково интересуются друг у друга близкие. Пунцовый доцент сидит, уткнувшись в чашку. «Может быть, он нам сам скажет это слово?» – интересуются гадские близкие. Интеллигентный доцент яростно машет головой: нет, нет, он не может, он интеллигентный. «А давайте он нам пантомимой покажет!» – у близких притворное прозрение, они сговорились еще утром, их час настал. Интеллигентный доцент замирает и смотрит на всех доверчивыми глазами. Все полны сочувствия, все ласково кивают ему: не робей, Эдуард! Давай, Эдуард, ставь чашку и покажи нам первое слово! Пунцовый Эдуард задумывается, потом начинает водить пальцем вокруг своей головы. «Изобретатель шапочки из фольги? – гадают близкие, страстно желая помочь Эдуарду. – Повернутый космонавт? А, телепат, телепат!» Эдуард издает тихий вой, но ему очень, очень нужен комплимент, поэтому он переходит к следующей фигуре: начинает потирать руки, перекладывать что-то невидимое, трудолюбиво листать страницы чистого вечернего воздуха. «Ипохондрик! – радостно соображают близкие. – Читает медицинскую энциклопедию!» Бедный Эдуард всплескивает руками, мечется, меняет тактику: старательно топает от двери к столу и обратно, вроде как роет в полу ямки, демонстрирует свои полевые изыскания и работу с археологическими коррелятами. «Какает в ямки! – радуются ближние. – Аккуратный! Нет, нет, экологичный!..» Доцент Эдуард чуть не плачет, но ему очень, очень нужна похвала, а интеллигентность запирает ему рот на замок, не дает попросить у ближних доброе слово человеческими методами. Летний вечер длинный, благостный воздух трепещет вокруг старой подмосковной дачи, душно пахнут в чайнике смородиновые листья, и мучениям бедного доцента конца не видно.

* * *

…Вот, скажем, профессор математики Н. выслушивает (раз примерно в трехтысячный) возмущенные нотации жены, страдающей от его привычки превращать любую беседу в научный диспут. Если сказать Н. «помой посуду», он рассказывает тебе о температуре воды, об адгезивных свойствах картофельного пюре, о составе мыла для посуды; одновременно его интересует, почему попросила его помыть посуду именно в этот момент, что послужило триггером, правильно ли он выстроил воображаемую ассоциативную цепочку, нет ли тут бессознательной издевки. В ответ на удрученные стоны жены Н. ласково говорит: «У меня в жизни, милая, две трагедии: я одновременно очень умный и очень любопытный. Я иногда думаю: как я на тебе женился-то, такой умный? Наверное, из любопытства».

* * *

…Вот, скажем, с возрастом начинаешь ценить комаров: станешь ты окончательно старым, сморщенным и противным, а они по-прежнему будут трепетать от вожделения, стоит тебе только войти в комнату.

* * *

…Вот, скажем, когда стало ясно, что топ-менеджер П. не просто хронический воркаголик, а работает буквально по шестнадцать часов семь дней в неделю, его семья произвела Вмешательство. Все по учебнику: заранее написали на бумажках, что хотят сказать; прочитали с бумажек, как они любят П. и волнуются за него; выступили старшие дети и рассказали, как им не хватает папы, который вечно сидит, уткнувшись в экран, и так далее. Ну понятно, П. сначала кричал, что ему надо идти работать; потом кричал, что его никто не понимает; потом демонстративно звонил по мобильному своему биржевому маклеру и кричал в телефон важные рабочие сообщения. Семья не сдавалась. Постепенно П. начал нервничать и размякать. И тут выступил специально приглашенный психотерапевт. Он сказал П., что все собрались здесь потому, что любят его и хотят ему помочь. И что если он признается себе в том, что он трудоголик, то это будет первым его и самым главным шагом к спасению от трудоголизма. И что чем скорее это произойдет, тем скорее П. сможет измениться и обрести свое новое «я». На этих словах П. зарыдал. Терапевт сказал, что это прекрасная реакция. А теперь, сказал терапевт, ему, П., нужно как следует собраться с силами. «Потому что, – добавил он, – для обретения вашего нового „я“ вам придется очень, очень, очень много работать!» Тут П. медленно повернул к терапевту заплаканное лицо и тихо спросил: «Что, правда?..»

* * *

…Вот, скажем, молодая женщина, с чуть слишком длинными ногтями, на чуть слишком высоких каблуках, снисходительно говорит младшему брату лет шестнадцати: «Ты, Матвей, сейчас думаешь: такой я толстый, некрасивый, зеленый… А через десять лет будешь думать: такой я сейчас толстый, некрасивый, усталый… А через тридцать лет будешь думать: такой я сейчас толстый, некрасивый, старый… Так что, Матвей, помни: сейчас – лучшие годы твоей жизни».

* * *

…Вот, скажем, очень напряженный, очень молодой человек в очках просит официанта передать от него бокал мартини усталой женщине лет тридцати, внимательно глядящей в ноутбук. Женщина ищет глазами своего поклонника. Молодой человек кривовато пытается отсалютовать ей двумя пальцами, как в кино, и случайно ударяет себя по лбу. Женщина встает из-за столика, подходит к молодому человеку волнующей походкой, наклоняется к самому его уху и нежно шепчет: «Вы такой славный… Но мне еще двадцать шесть контрольных проверять…»

* * *

…Вот, скажем, посреди сдержанного гостиничного сияния уставший человек со штативом тихо говорит в мобильный, прикрывая ладонью трубку: «Катя, я не могу во время работы обсуждать кошкино здоровье! Я торчу в президентском номере „Ритца“, как долбаный хуй, у меня голые модели скачут по кроватям и пачкаются клубникой!..»

* * *

…Вот, скажем, маркетолог Л. и ее муж оказались как-то в компании суровых московских правозащитников. Маркетолог Л. и ее муж – люди вообще-то очень порядочные, отзывчивые, неравнодушные к ближнему, участвующие в жизни своего прихода, отчисляющие часть заработка на благотворительность и т. д., – остро почувствовали себя никуда не годными гражданами своей страны. Заходила, скажем, речь о срочном сборе средств для детей с муковисцидозом. Маркетолог Л. и ее муж тут же предлагали внести какую-нибудь сумму денег. «Каждый может внести денег», – сурово отвечали им. И денег не брали. Или, скажем, начиналось обсуждение сбора подписей в защиту бизнесменов, пострадавших от государственного рейдерства. Маркетолог Л. и ее муж, безусловно, готовы были тоже поучаствовать своими подписями. «Всякий может поучаствовать подписями», – отвечали им сурово. И бумажку на подпись не давали. Подразумевалось, что надо в сердце сострадание нести, а не денег давать и подписи ставить. Гореть надо с утра до ночи. А то подумают, что они денег дали – и все, сразу больным детям от них польза. Сразу ты совесть нации. Щас. Заслужи сначала. Может, ты Первый канал смотришь, кто тебя знает. Пойдут ли ребенку на пользу твои деньги – это вопрос еще. Ну, словом, бывают такие правозащитники, чего там; просто маркетолог Л. и ее муж впервые с ними встретились и оказались морально неподготовленными. И ехали теперь домой очень подавленными. И тогда муж маркетолога Л. сказал своей жене: «Хорошо, что мы про сидюки не сболтнули». Потому что маркетолог Л. и ее муж, будучи на самом деле людьми хорошими и граждански ответственными, имели среди прочего привычку не просто выбрасывать CD с плохими фильмами на помойку, а мазать их предварительно малиновым джемом, чтобы, если даже человек найдет такой CD на помойке, он его не посмотрел и не расстроился. И почему-то с этих пор маркетолог Л. и ее муж перестали мазать сидюки с плохими фильмами малиновым джемом, а стали выбрасывать их просто так. Что вызывает у всех, кто посвящен в эту историю, какое-то неприятное двойственное ощущение.

* * *

…Вот, скажем, поэт К. после выступления обучает юных слушательниц поэзии извлекать из пустой винной бутылки провалившуюся пробку, используя для этого шнурок от собственного ботинка.

* * *

…Вот, скажем, у архитектора Т. с рождения имеется маленький розовый хвостик. И пока мать архитектора Т. по молодости убивалась от тревоги за будущее сыночка, отец архитектора Т., известный историк, сыночку говорил: «Повезло тебе, свиненок! Будешь девок развлекать». И все в жизни архитектора Т., слывшего большим сердцеедом, складывалось прекрасно, и некоторые девки даже дарили ему в качестве знака особого своего расположения милые бантики на этот самый хвостик. Потом архитектор Т. повзрослел, женился, у него родились детки (у каждого двадцать пальцев, два уха, один пуп, ничего такого). И вот на десятилетие свадьбы архитектор Т. вытатуировал себе на хвостике «Хрю-хрю!» – в подарок жене. И тогда жена архитектора Т. сказала ему совершенно неожиданно: «Ну ты выродок».

* * *

…Вот, скажем, девушка с ярко-синими волосами держит в охапке неподвижно замершего французского бульдога и часто-часто чмокает его, приговаривая в перерывах: «Лучше же я, чем бабушка, да, муся? Лучше же я, чем бабушка, да, сосисочка?..»

* * *

…Вот, скажем, журналистка Татьяна, разбирая почту, вдруг с нежностью говорит: «Всю жизнь мой дедушка писал маме длинные встревоженные письма: „Катя, почему ты говоришь о себе в мужском роде? Катя, почему ты говоришь о себе в мужском роде?..“ А теперь он пишет мне: „Внучек, почему твоя мама мне не отвечает? Внучек, почему твоя мама мне не отвечает?..“»

* * *

…Вот, скажем, поэтесса М. внимательно слушает подругу, излагающую нечто духовное. Поэтесса М. очень устала и хочет есть, подруга же находится в специфическом модусе, в котором женщину нельзя перебивать – по той же причине, по которой лунатика нельзя будить: взбрыкнет. У подруги блестят глаза, она раскрывает душу, у нее момент высокого переживания, а миска с только что пожаренными куриными ногами находится на столе прямо у нее за спиной. Поэтесса М. уже сделала две робких вылазки, которые изливающаяся подруга приняла за желание обняться; больше поэтесса М. так рисковать не намерена. Однако силы ее на исходе. «Это такое впечатление, как если бы ты вышла на улицу, в мороз, из страшно перегретой квартиры, и даже вот этот лютый холод – в нем есть какое-то счастье, какое-то немедленное облегчение, – говорит подруга, предусмотрительно закидывая голову назад, чтобы подступающие слезы, как у Дениски, затекли обратно в глаза. – Почему это так? Что вдруг случилось в моей жизни? Как будто что-то разрешилось, понимаешь? Как будто ты перешел на новый уровень в игре, и этот уровень еще не запустился, но ты уже там, ты уже с чувством, что состоялся какой-то прорыв. Отчего это вдруг может произойти с человеком? Что вдруг снизошло такое, а? Ты понимаешь?» Да, поэтесса М. понимает: у ее подруги второй день месячных. Но светлые подругины слезы не хотят течь обратно в глаза, а тихонько текут в уши; сохнет курица; поэтесса М. чувствует себя очень хорошим человеком.

* * *

…Вот, скажем, редактор К. нашла в коробке со старыми вещами свой девичий дневник. Между пожелтевших страниц, полных романтических метаний, обнаружились хрупкие от времени засушенные псилоцибиновые грибы, маленький комочек гаша и несколько красивых водочных этикеток.

* * *

…Вот, скажем, бисексуальный литератор Д. беседует с бисексуальной коллегой о проходящих мимо девушках. Литератор Д. любуется девушками хрупкими и угловатыми, в то время как его коллега хвалит округлые формы. Литератора же Д. эти формы совершенно не интересуют. «Этак мы с вами никогда не договоримся, – говорит коллега. – Я, понимаете, люблю гендерную определенность: чтобы мальчики выглядели как мальчики, а девочки как девочки». «Так ведь и я же, миленькая, люблю гендерную определенность! – искренне отвечает литератор Д. – Чтобы мальчики выглядели как мальчики, и девочки выглядели как мальчики!»

* * *

…Вот, скажем, известный маркетолог Г. объясняет студентам, что называть диетическое мороженое «Skinny Cow», как недавно сделала одна крупная израильская марка, неправильно, ни нашим ни вашим. Надо сразу называть «Skinny Bitch», пан или пропал. «Как-то грубо», – тянет с задних рядов томный девичий голосок. «Shut up, you skinny bitch», – бурчит кто-то в первом ряду.

* * *

…Вот, скажем, с писателем Л. случился очередной умеренной яркости нервный срыв, на какой почве – бог весть: певучая душа, «нервы как сопли» (это бабушка писателя Л. говорила так о своем муже и всех его чадах). «Боже мой, дети, – говорил писатель Л. своим коллегам, седым хмурым людям, тоже творческим инвалидам сердца, – дети, боже мой, меня все ранит. Все, все причиняет мне боль, я человек без кожи, я вывернутый наизнанку труп, я воздух трепетный», – ну и что-то там еще, что положено говорить, людям, у которых сопли как нервы, и они ими шмыг-шмыг. И тут вернулась домой племянница писателя Л., проживающая с ним в одной квартире, – поскольку вся семья писателя Л. была убеждена, что он годится только для присмотра за шестнадцатилетними переростками, сосланными из провинции в Москву за избыточный интеллект поступать на биофак, блистать, сдавать два семестра за один, доводить до истерик преподавателей, забеременеть на третьем курсе, все бросить, любить мужа, спать со своим бывшим профессором и с бывшим профессором своего бывшего профессора, мучиться совестью, давить интеллектом фурий из сообщества «Малыши. ру», словом, жить, как все нормальные люди с избыточным интеллектом. Так вот, вернулась домой племянница литератора Л., не беременная еще ничем, кроме своего неизбежного будущего, и принесла в банке сверчка, которым следовало кормить двух принадлежавших ей скорпионов. И три дня, ожидая своей участи, сверчок кричал. И больше писатель Л. никогда, никогда не говорил глупостей, никогда, никогда.

* * *

…Вот, скажем, сценаристка А. оказывается в печально хрестоматийной ситуации: муж ее внезапно возвращается из командировки раньше срока и т. д. Соучастник во грехе успевает скрыться, но тематически ориентированное нижнее белье сценаристки и постановочный реквизит присутствуют так явно, что места для сомнений у мужа не остается. Сценаристка А. очень огорчена, друзья утешают ее, как могут. «Сказала бы, что это кошка раскидала все вещи», – с сожалением замечает кто-то из присутствующих. «И перемерила все презервативы», – грустно подхватывает сценаристка А.

* * *

…Вот, скажем, красивый молодой английский полицейский так смотрит на другого красивого молодого английского полицейского, что пешеходы не смотрят ни на дорогу, ни на светофор, а только стоят и смотрят на этих двух полицейских.

* * *

…Вот, скажем, политтехнолог К. рассказывает, что в молодости, в скудные годы, не мечтал он ни о доме на берегу моря, ни о «ягуаре» в гараже, ни о дорогих костюмах в шкафу, – но одна идея фикс у него была: он хотел огромный, как в американских фильмах, холодильник, который, среди прочего, сам изготавливает лед. Такая у политтехнолога К. была ментальная картинка, суженный до металлической коробки образ преуспевания: вот он подходит к холодильнику со стаканом виски, p-р-раз – и звучит сладостный грохот, и падают в стакан неровные, влажные кубики. Или вот он подходит к холодильнику со стаканом «куба либре», p-р-раз – сладостный грохот, влажные кубики, последний штрих. Или, скажем, old-fashioned. Или простой сауэр. Ну, понятно. И вот политтехнолог К. окончил свой филологический факультет в своем естественнонаучном институте, переехал в Питер, работал в штабе того, в штабе сего, потом еще раз переехал, потом вступил куда положено, поднялся, купил холодильник. И через год понял, что использовал к своему сороковому дню рождения ровно три кубика льда: два жена рассосала во время токсикоза, один он сам прикладывал к щеке, за которую его ребенок укусил. Так вот: именно на почве этого осознания политтехнолог К. и спился, а все остальные версии являются злой клеветой и к предвыборным событиям никакого отношения не имеют.

* * *

…Вот, скажем, поэт П. познакомилась на улице с молодым афроафриканцем красивого цвета. Дошли до кафе, завязался разговор. Афроафриканец (по имени, скажем, Уно) учился в каком-то из московских институтов еще в советское время (не в Лумумбе), стал инженером, решил остаться здесь, и вот теперь москвич, русский язык как родной, работает в большой компании, живет на Красных воротах, двое детей, жена. Поэт П., как положено человеку, живо интересующемуся чужими судьбами, осторожно спрашивает у этого афроафриканца, имея в виду услышать что-нибудь о специфике инакости в средней полосе России: «Уно, а что вам больше всего не нравится в этой вашей русской жизни?» И Уно рубанул рукой воздух и твердо ответил: «Узбеки и таджики».

* * *

…Вот, скажем, дородная книгоиздательница объясняет покупательнице в больших розовых очках: «Это книга про главную дилемму Господа нашего Иисуса Христа: как выжить в современном мире».

* * *

…Вот, скажем, художник Ф. получает письмо от неизвестного поклонника. Письмо очень длинное, с минимумом запятых и большим количеством троеточий. Начинается словами: «Каждая ваша картина радует меня на 9 – 12 часов».

* * *

…Вот, скажем, шотландский писатель К. рассказывает на круглом столе, посвященном вопросам идентичности, об особенностях жизни шотландских писателей. «Вообще-то, – говорит он, – очень странно считаться шотландским писателем. Все ждут от тебя какого-то особенного шотландского писательства, а ты чувствуешь себя просто писателем, писателем как таковым». «Вот и с шотландскими котами так», – внезапно поддакивает один из участников круглого стола. Шотландский писатель К. внезапно напрягается. «У меня, кстати, есть шотландский кот, – говорит он. – Я часто с ним разговариваю. Я с ним разговариваю на нормальном литературном British, а он почему-то всегда отвечает мне очень обиженно и непременно на Black American English. И я не понимаю почему».»«Cos he ain’t yo bitch, man!» – тут же отвечают из публики.

* * *

…Вот, скажем, дама объясняет своему спутнику, что «первый блин положено было отдавать нищим на помин усопших». «Так что, – говорит дама, – его специально делали таким поганым: чтоб нищие к дому не прикармливались». «И усопшие не расслаблялись», – тихо говорит мужчина.

* * *

…Вот, скажем, двое молодых офисных людей обсуждают в кафе на Покровке приобретение кем-то из знакомых чудовищно дорогого мотоцикла. «…Ну ладно, но почему белый?! Почему при всем этом он должен быть еще и белый? Почему человек решает купить себе белый мотоцикл?!» – «Слушай, ну не может же стоматолог купить себе желтый мотоцикл!»

* * *

…Вот, скажем, за столиком довольно пафосного ресторана ужинают две молодые дамы: очень, очень полная и довольно худая. Очень, очень полная дама не спеша ест красивый зеленый салатик, а довольно худая дама ест, обернув в салфетку и взяв обеими руками, огромный гамбургер. Время от времени довольно худая дама поливает свой гамбургер кетчупом и майонезом, покладая ношу только затем, чтобы утереть салфеткой уши, перехватить освободившимися руками пару картофельных чипсов или обмакнуть в сырный соус луковое колечко. Ее очень, очень полная подруга наблюдает за ней с ласковым интересом. Добив гамбургер, довольно худая дама тяжело вздыхает и откидывается на спинку стула. «Ужас, – говорит она. – Вот свинья!» «Бедняжечка!» – говорит очень, очень полная дама с плохо передаваемой интонацией.

* * *

…Вот, скажем, в кафе «Стрелка» хрупкая девушка неторопливо переговаривается с подругой поверх «макбуков»: «…А вы?» – «А мы ему подарили кожаную куртку и заказали профессиональную фотосессию». – «А-а… А Катя с Пашей?» – «А они ему принесли какой-то гаджет, так он от счастья чуть с ума не сошел. А вы-то сами что?» – «А мы его накурили». Подружка аж захлопывает ноутбук от изумления: «А?» – «Мы, говорю, его травой накурили». – «…» – «Слушай, а что еще подарить на день рожденья коту, у которого абсолютно все есть?..»

* * *

…Вот, скажем, бойкая интеллигентная богомолка торгуется на подворье Лавры за шитый красивою гладью белый платочек. Продавец платочка, матерый человек с марксовской гривой и маслеными глазами, чувствует, что платочек богомолке очень нравится, и поэтому просит за него большую цену – тысячу двести рублей. Богомолка тоже не лыком шита и старается как может: «Уступи триста рублей, батюшка, я за тебя в Успение помолюсь!» – «Не могу, матушка, у меня чада малые пропитания просят». – «Уступи, батюшка, хоть двести, на поклон к мощам пойду, свечечку за твое здравие поставлю». – «Рад бы, рад бы, матушка, да только какие мои доходы? Еле перебиваюсь, уж не обидь человека». – «Ну так уступи, батюшка, хоть сто, порадуй бедную женщину платочком к празднику, а я за твои грехи помолюсь!» – «Марина Викторовна, да, в конце-то концов, я тут что, индульгенциями торгую?!» – «Не надо на меня огрызаться, Юлиан Семенович! Вот же человек! Был в НИИ фарцовщик – и здесь остался фарцовщик!»

* * *

…Вот, скажем, пасмурным утром понедельника мрачный посетитель московского зоопарка, одетый в строгий костюм с галстуком, пытается дразнить палкой совершенно равнодушных обезьянок бонобо. При этом мрачный человек печально говорит в телефон: «Да просто так устроил себе праздник, гуляю вот, сосиску какую-то съел. В остальном – как в офисе».

* * *

…Вот, скажем, в одном большом торговом центре, на этаже с вредной едой и гламурными девушками, стыдливо прячущимися у дальних столиков «Макдоналдса», проходят одновременно два детских дня рождения. Один день рождения – для богатых детей: именинница, с длинными светлыми волосами, в простом-простом платье до самого пола, яростно дерется айпадами со своей лучшей подружкой; снисходительные родители в очочках «Paul Smith» (vintage) тяжело вздыхают: «Боже мой, Кристина, с завтрашнего дня – одна морковка; мы хотели устраивать в „Эларджи“, но пусть уж дети оторвутся один раз в году…» Другой день рождения – для бедных детей: именинник сосредоточенно возится с игрушками из «Киндер-сюрприза» в кругу приятелей, усталые мамы в широких черных, синих и красных кофтах тяжело вздыхают: «Боже мой, Катя, с завтрашнего дня – одна морковка; мы хотели устраивать дома, но пусть уж дети оторвутся один раз в году…» На богатом дне рождения – похожий на свадебное платье веганский торт с марципановой фотографией именинницы; на бедном – ярко-розовые пончики, присыпанные ярко-розовыми конфетами. На богатом дне рождения играет «детский джаз» – новая разновидность лабухов, адаптирующих хиты сада «Эрмитаж» для самых маленьких. На бедном дне рождения большой магнитофон играет песню «Учат в школе». На богатом дне рождения смешарики в полном составе тяжело пыхтят, пытаясь оторвать детей от телефонов, чтобы увлечь их веселыми играми и занимательными конкурсами. На бедном дне рождения переодетый ослом папа именинника катает детей на загривке – к всеобщему счастью. Словом, все идет своим чередом, пока богатые родители внезапно не обнаруживают удивительный феномен: их дети постепенно слились в сторону бедного дня рождения, несмотря на заполошные вопли смешариков, и детские джазисты, не переставая лабать, уже бросают на родителей вопросительные взгляды: может, мы выйдем на сигареточку, раз так?.. Богатые родители с интересом следуют за детьми: там веселый визг, все, кажется, счастливы, бедные мальчики потрясенно глядят на длинноволосых принцесс в платьях до пола тем взглядом, который в зрелые годы позволяет человеку стать довольно успешным, но очень невротизированным художником. Родители именинницы с интересом спрашивают сильно растрепавшуюся дочь: «Лилечка, ты не хочешь торта?» – «Нет!» – «А ты, Пашенька, не хочешь поиграть со смешариками?» Пашенька, дожевывая розовый пончик: «Н-н-н-нет!» «А ты, Катенька, не…» Но Катенька уже держится обеими лапками за уши вспотевшего, но выносливого осла. Тогда папа именинницы с интересом спрашивает младшего сына: «Санечка, а почему вы пришли играть здесь, а не там?» Санечка с удовольствием оглядывает обалдевших от айпадов бедных детей, потом своих длинноволосых подруг, сосредоточенно отрывающих ноги каким-то несчастным «киндер-сюрпризам», и, наконец, отвечает басом: «Нас тут уважают, папа».

* * *

…Вот, скажем, зубной техник Н. в середине девяностых выдрессировал свою собаку так, что, когда он шел в районный магазинчик за хлебом и кефиром, собака шла рядом и несла в зубах пустую хозяйственную сумку. Это всех умиляло, а зубному технику Н. было приятно. Потом он научил собаку нести сумку с хлебом и кефиром обратно домой, а сам шел рядом со свободными руками. Потом он смекнул, что можно просто класть в сумку десять рублей, сумку давать собаке, и девочки в магазине, всегда восхищавшиеся умным песиком, будут брать из сумки эти десять рублей и класть в сумку половинку нарезанного хлеба «Берегиня», трехпроцентный кефир и сдачу. Это сработало, и вся система доставляла участникам огромное удовольствие. Пока зубной техник Н. не обнаружил, что в сдаче каждый раз не хватает семидесяти копеек. Он тайком проследил за девочками в магазинчике: нет, они ссыпали собаке в сумку всю положенную сдачу до копеечки. Он раз за разом шел следом за собакой, но так и не понял, куда каждый раз девались эти семьдесят копеек, и почему семьдесят копеек, и вообще что это все такое. Но еще больше, чем любопытство, зубного техника Н. мучила горькая обида. Потому что если бы собака сказала, что ей нужны деньги, – он бы дал, не задумываясь и ни о чем не спрашивая. Потому что друг. А так вся ситуация оказывалась болезненной и унизительной для него. Так что когда начался кризис 1998 года, он ничего собаке не сказал.

* * *

…Вот, скажем, школьная учительница Р., женщина патриотических взглядов, часто рассказывает, что должна была, по мнению своего дедушки, стать совсем не школьным учителем, а выдающейся советской шпионкой (дедушка и сам был непрост). Поэтому дедушка тренировал и готовил маленькую Р. к служению Родине буквально с пеленок. Учил запоминать всю информацию о всех знакомых людях, бесшумно ходить по скрипящему паркету, переводить «Трех мушкетеров» азбукой Морзе и довольно бегло болтать на немецком, который дедушка, в силу обстоятельств, неплохо знал. И среди прочего дедушка учил маленькую Р. собирать автомат Калашникова. То есть дедушка в любом часу ночи вынимал из кроватки семилетнюю Р., ставил ее, босую, в пижамке с поросятами, на ковер, и она за шесть секунд должна была надеть трофейный противогаз, а еще за сорок семь – разобрать и собрать калаш. И маленькая Р., уже тогда имевшая довольно патриотические взгляды, выдерживала эту жесткую подготовку, потому что понимала, что стране нужны герои. В остальном же она была обычной маленькой девочкой – такой же, как все маленькие девочки. Верившей, например, в Деда Мороза и очень ждавшей его прихода в новогоднюю ночь. Дед Мороз (то есть старый дедушкин друг, ветеран разведки дядя Женя) пришел, и все дети, наряженные зайчиками, снежинками и мушкетерами, ломанулись показывать Деду Морозу свои таланты. И маленькая Р. в придуманном дедом костюме чертика (черные колготки, черный гимнастический купальник, каракулевый хвост и поролоновые рожки) тоже ломанулась. И вот один мальчик на фоне ковра прочитал стишок про зимушку-красавицу и получил мешочек конфет, другой мальчик прочитал стишок про мороза, красного носа – получил мешочек конфет, потом девочка какая-то что-то снежиночье станцевала, потом опять мальчик со стишком… Ну и у маленькой Р. тоже был заготовлен стишок, но она чувствовала, что стишок – это дешево и массово, и вообще недостойно великой будущей шпионки. И вот посреди чьего-то очередного чинного стишка в комнату вдруг врывается крошечное существо, затянутое в черное. С хвостом. В трофейном противогазе. И в абсолютной тишине собирает и разбирает автомат Калашникова за сорок семь секунд. А потом наставляет его на дядю Женю. И на этом месте дядя Женя, человек, прошедший всю войну, герой, удостоенный многих орденов и медалей за некоторые не подлежащие разглашению подвиги, как-то так вздрогнул, что повзрослевшая школьная учительница Р. до сих пор вспоминает эту сцену с неловкостью и раскаянием. И говорит, что никогда не простит происшедшего своим родителям. Потому что кем же это надо быть, чтобы невинного ребенка наряжать нечистью, врагом рода человеческого.

* * *

…Вот, скажем, экономист К., немолодой, но женившийся молодым и даже юным, был вынужден съехаться с родителями невесты, совершенно ему чуждыми людьми. По молодости юный экономист К. с наслаждением культивировал свою неприязнь к тестю и теще. Среди прочих грехов он приписывал теще неумение готовить. В двух шагах от нового жилища располагалась студенческая столовка. В этой столовке юный экономист К. демонстративно питался, тем самым показывая, что столовская еда очень даже вкусна и полезна, не то что домашние пережаренные котлеты. Теща же, женщина добрая и сердобольная, любила зятя отраженной любовью и была ему благодарна за счастье дочери. Поэтому она готовила еду и потихоньку носила в столовую, где юному экономисту К. эту еду продавали. То есть ежедневно на прилавок ставили пятьдесят пожаренных тещей домашних котлеток с яйцом, кастрюлю пюре с грибочками, три подноса капустного салата с огурчиками, поднос шоколадного печенья, – ну что там еще юный экономист К. особенно любил. Словом, теща каждый день кормила полсотни человек. Пока юный экономист К. не начал в очередной раз рассказывать своей юной жене о том, как он хорошо и дешево пообедал. Юная жена вышла из себя и нарушила данную маме клятву: ты эгоист! Ты слепой! У тебя сердца нет! А ты знаешь, что мама ради тебя… Тогда юный экономист К. пошел в столовую, где еще оставались восемнадцать котлеток с яйцом, четыре порции пюре, девять капустных салатиков и три овсяных печеньки. И все это купил и съел. И конечно, перестал в этот день быть юным экономистом К., а стал просто экономистом К., потому что многое понял. Но домашние котлетки с яйцом стали с этого момента вызывать у него отвращение. Как и пюре с грибочками, капустный салат с огурчиками и шоколадное печенье. Но он, будучи взрослым человеком, не признался в этом тещи до конца ее мирных, полных ласковыми заботами дней.

* * *

…Вот, скажем, травматолог У. признается, что впервые почувствовал себя пожилым человеком, когда произнес фразу: «Весь вечер пытались собраться посмотреть порнографию».

* * *

…Вот, скажем, у входа на «чертово колесо» в парке имени Горького красивый толстый мальчик в кепке рассудительно говорит своей красивой толстой сестре-близнецу: «Если ты, Соня, отложишь все деньги со своей бат-мицвы, а я отложу все деньги со своей бар-мицвы, мы сможем купить X-Box. А если мы сразу потратим все деньги на глупости, то родители решат, что мы безответственные, и нам придется ехать в Израиль учиться жизни».

* * *

…Вот, скажем, литератор Г. рассказывает друзьям, что каким-то волшебным образом оказался среди тех россиян, которым выпало счастье нести олимпийский огонь. И друзья, конечно, говорят ему, что это очень здорово, once in a lifetime, и вообще, нечего стыдиться, что Родина тебя любит – мало ли кто кого любит, ты же не отвечаешь за чужие эмоции, мужик. Литератор Г. говорит, что с этой любовью он уже смирился, беспокоит-то его теперь другое: а ну как человека, принесшего людям олимпийский огонь, каждый день начнет посещать олимпийский орел и выклевывать ему печень? Друзья литератора Г., конечно, тихонько думают, что, если орел сам себе не враг, он к печени этого человека даже и подступиться не рискнет, но вслух принимаются литератора Г. утешать. Спрашивают, в частности, какой именно олимпийский орел должен к нему прилетать – наш, российский, или их, исконно классический? Потому что если наш, то и бояться нечего: заблудится, упадет в море, промахнется мимо печени, забудет адрес, потеряет номер заказа. Словом, все обойдется.

* * *

…Вот, скажем, предприниматель Д. в детстве был очень плохо социализированным ребенком. Математического склада ребенком, непростым. И у него была собака, большая такая помесь дворняги с овчаркой, умная. И будущий предприниматель Д. дружил в основном с ней. Ну как дружил? Так, как дружат мальчики математического склада: учил ее быть хорошей, послушной собакой. Удовлетворительной. Приносить там всякое, уносить, сидеть, лежать. Лазить по деревьям. Он очень изолированно жил, будущий предприниматель Д., и не знал, что собаки не лазят по деревьям. И научил собаку довольно бодро залезать на дерево, на высоту второго этажа, и подавать ему палку, брошенную с балкона. И уже даже договорился с соседом, живущим на третьем этаже, что продолжит учить собаку достигать новых высот. У соседа, однако, обнаружилась маленькая дочка, тоже достаточно одаренный ребенок, но совсем в другом плане: она будущего предпринимателя Д. социализировала в два счета. И он, среди прочего, узнал, что у других детей собаки по деревьям не лазят. И что вообще собаки по деревьям не лазят. И сейчас предприниматель Д. иногда очень жалеет, что жизнь его так резко переменилась под влиянием этой талантливой девочки и что с тех пор он хорошо социализирован. Социализация – дело хлопотное, а собака была способная, многообещающая.

* * *

…Вот, скажем, молодая мать Ш. собирается отправлять ребенка в детский сад и придумывает, как ей кажется, отличный трюк: на всех его вещах рисует несмываемым фломастером кружочек. К вечеру первого дня выясняется, что этот трюк придумали все, что фломастер не такой уж несмываемый, что посмотрите, папаша, это не ваш пенал с кружочком, а наш с точечкой ― и так далее. Молодая мать Ш. на следующий день рисует птичку; вечером в саду начинается спор о том, что это вовсе не птичка, а рыбка, папа девочки Ани сам ее рисовал с натуры, вот посмотрите: у нее зубы, так что это наше полотенечко, а не ваше. Тогда на следующий день молодая мать Ш. смывает со всех вещей ацетоном выцветшие остатки кружочков, птичек и прочих глупостей и вместо них рисует на кофточке, бутылочке, формочках и коробочках убедительный православный крест. И больше никаких покушений, ничего.

* * *

…Вот, скажем, менеджер Ч., выскочив между встречами проветриться, вдруг видит «Макдоналдс». Менеджер Ч. – правильно питающаяся молодая дама, она помыслить не может засунуть в себя такую гадость, но запах вызывает у нее сладкую ностальгию по собственной юности и студенческой свободе. И вот менеджер Ч. замирает возле вывешенного у окошка меню и ностальгически его изучает. Время идет, многое изменилось, какой-то «греческий ролл» появился, мы уже не те, вот это все. И вдруг у нее за спиной кто-то спрашивает: «Девушка, можно я вас покормлю?» И в ответ на ее растерянный взгляд приятный человек небогатого вида говорит, что все понимает, что иногда и у него денег нет, что он же видит, какая она голодная, не надо стесняться. И менеджер Ч. говорит: «Огромное вам спасибо, купите мне, пожалуйста, чизбургер». И этот человек покупает ей чизбургер и колу и говорит, что времена переменятся, все станет хорошо, он нашел работу – и она найдет. И до самого офиса менеджер Ч. несет с собой этот чизбургер, не может выбросить. Ну потом выбрасывает, конечно.

* * *

…Вот, скажем, с продюсером П. случилась понятная трагическая история: была у ее детей черепашка, которая много спала, черепашку кормили огурчиками и морковочкой, ела черепашка без энтузиазма, но что-то все-таки ела, в солнечный день дети выносили ее поспать на травку; потом продюсер П. все-таки напряглась и тайком отнесла черепашку к ветеринару. Ну, короче, понятно, что черепашка уже полгода как умерла, а огурчики с морковочкой просто слегка усыхали на солнышке. Но дело не в этом, а в том, что можно представить себе, как продюсер П. парилась, готовясь преподнести детям эту тяжелую новость. Пришла домой, черепашку положила в коробочку: «Дети, вот помните тетю Катю? Вот и все живое со временем…» – ну и так далее. Чуть не докатилась до обещани рая, где черепахи – ну не знаю – варятся в теплом-теплом супе. И тут дети продюсера П. перебивают маму и спрашивают: «Мама! Она мертвая?» «Да», – говорит продюсер П. подобающе приглушенным голосом и раскрывает объятья, готовясь принять рыдающих детей. И тут младший как завопит: «Вася, я тебе говорил!» А старший как завопит: «Это ты, Петя, мне говорил?! Это я тебе говорил!» Короче, они полгода пытались научно доказать, что хорошо обеспеченный салатиком и морковочкой зомби человечины не требует и даже солнца не боится. Вели дневник наблюдений. «Давай, – говорят, – мама, ее сюда. Переходим ко второму этапу эксперимента».

* * *

…Вот, скажем, журналист Щ. рассказывает, что в молодости хаживал к одной проститутке, которая никогда не брала денег с края стола, а только с середины. «На середину стола, – говорила, – положи, я возьму. А то примета есть – вся жизнь не так пойдет».

* * *

…Вот, скажем, молодая талантливая преподавательница Н. из города Курска переезжает по специальной программе для молодых преподавателей жить и работать в США. Выигрывает конкурс, у нее есть собственные разработки про творческое развитие, в которых главная идея ― детское творчество должно быть прикладным. Ребенок должен видеть, как созданные им предметы приносят радость, пользу, осколки на полу, скандалы на тему «я тебе говорила, что это упадет», – ну понятно. Живая жизнь предметов быта. И вот молодая талантливая преподавательница Н. попадает в довольно приличную школу штата Иллинойс, небольшую, но бодрую, и там ей поручают учить по этой самой инновационной системе шестилеток-семилеток. И вот на первом же занятии молодая талантливая преподавательница показывает детям настоящую глину, настоящую печь для обжига и другие восхитительные предметы и говорит, что сейчас они сделают для пап и мам пепельницы. Ну пепельницы. Ну пепельницы, в которые курят. Тут выясняется, что дети не очень понимают слово «пепельницы», потому что мамы и папы, прямо скажем, не курят. И в результате у молодой талантливой преподавательницы Н. начинается паника, потому что она вспоминает свой учебный план на полугодие. В каковом плане на каждом примерно втором занятии дети делают папе и маме пепельницу. То из папье-маше, то из полимерки, то из мозаики. Потому что пепельницу очень легко делать ― шмяк-шмяк, плоский блинчик, детали не важны. А кроме того, пепельница же не бывает лишней. Она же всегда в центре этой самой живой жизни предметов быта, будь этих пепельниц хоть миллион. Над ними рыдают, в них кладут выпавшие из стены гвозди, ими кидаются в кота, из них начинаются пожары. И тогда молодая талантливая преподавательница Н. понимает, что надо что-то придумывать, очень быстро причем. И ничего ей в голову не идет. Тарелки нельзя, они будут получаться кривыми, и протекать, и идти пузырями. Пепельнице пузыри к лицу, в этом есть какая-то экзистенциальная рифма, а с тарелками выйдет кошмар. И тогда она говорит детям в последней надежде, что они сами ей подскажут что-нибудь: «Дети! Угадайте же, что мы сегодня будем делать в подарок мамам и папам! Это такое небольшое… Такое плоское… В него можно что-нибудь положить… И в доме его нужно много-много штук…» И дети радостно кричат: подставка для мобильника! Подставка для мобильника! И они стали делать подставки для мобильника. В конце концов, почему бы современному человеку не кидать в кота подставкой для мобильника?

* * *

…Вот, скажем, филолог Т. перехватывает на детской площадке своего сына и его подружку Лизу, распаренных беготней, и предлагает им передохнуть, попить водички, остыть и оправить одежду, тем более что Лиза вышла гулять в таком нарядном платье, а теперь вся помятая. Выясняется, что Лиза помятая из-за того, что они с сыном филолога Т. играли в свою любимую игру ― в доктора. Филолог Т. вовсе не ханжа, но начинает волноваться: может, надо с детьми поговорить, то-се, пятое-десятое, убедиться, что все происходит по-человечески, что нет в этом ничьего грязного влияния, ну и вообще. И он спрашивает своего сына и девочку Лизу, во что еще они играют. Играют они, оказывается, в «Angry Birds», в «города» ― ну и в доктора. Филолог Т. говорит, что «Angry Birds» у него в детстве не было, «города» он очень любил, а вот в доктора как-то не довелось. В доктора ― это как? Ну и оказывается, что девочка Лиза ложится на спину на скамеечке, а мальчик Т. садится у нее за спиной, и девочка Лиза говорит: «Бла-бла бла-бла-бла бла-бла-бла, бла бла бла бла-бла-бла-бла», а мальчик Т. у нее за спиной говорит: «Ага… Ага…» – и чиркает в альбоме, а потом мальчик Т. говорит, что время кончилось, а девочка Лиза говорит «спасибо» и платит ему рубль.

* * *

…Вот, скажем, получается так, что между фотографом Т. и его сводным племянником разница в возрасте составляет не то восемь, не то девять лет. И фотографу Т. достается блаженная роль клевого дяди, с которым можно и про девочек, и про траву, и про то, что родители козлы, и даже выпить свои первые 50 граммов. Лучшая роль на свете. В один прекрасный день у фотографа Т. звонит телефон, и любимый племянник спрашивает, как дела. А потом говорит: «Дядя Т.! У нас тут сложилась небольшая оргия, и я сразу подумал о тебе…» И пока фотограф Т. в ужасе представляет себе, что он должен в этой ситуации сказать, а главное, какими словами он должен отказаться, а главное, о боже мой и т. д., – любимый племянник спрашивает: «Хочешь, дядя Т., прийти нас пофотографировать?» И что-то как фотограф Т. ни вспомнит про этот звонок, так ему делается дурно и что-то каждый раз по-разному.

* * *

…Вот, скажем, кинокритик Г. в молодости торговал пирожками возле церкви. И когда кто-нибудь подходил и спрашивал, освященные ли пирожки, кинокритик Г. старался угадать, с кем имеет дело. Потому что одни говорили: «Давайте мне тогда шесть ваших освященных пирожков! Бог помощь!» А другие говорили: «Давайте мне тогда шесть ваших неосвященных пирожков! А то тут какой-то мракобес освященными торгует, не хочу его поддерживать!» И единственным, кто покупал пирожки, ни о чем не спрашивая, был батюшка из этой самой церкви. Потому что был глубоко верующим человеком.

* * *

…Вот, скажем, литератор Ш. в молодости, как водится, чем только не зарабатывал себе на хлеб – и присмотром за зверями в одном уездном зоопарке тоже зарабатывал. Ну каким присмотром: чисткой клеток в основном. И с тех пор литератор Ш. говорит, что басенники не о тех зверях пишут; львы, там, шакалы – это все предсказуемо. А главный жизненный урок людям могут дать тюлени. Тюлени, по словам литератора Ш., очень, гады, злые. Агрессивные. И все время рвутся как следует отдубасить посетителей. То есть как рвутся – намереваются. Имеют интенцию посетителей поубивать. Встают торчком, ревут адским ревом и изо всех сил норовят шмякнуть посетителя по морде ластой. А потом второй ластой добавить. Очень коротенькой ластой. Совсем коротенькой. Не достающей до противника ни при каких обстоятельствах. То есть получается, что яростно торчащий тюлень с жутким ревом обшмякивает ластами самого себя. А посетители уездного зоопарка думают, что это тюлень им радуется. И аплодируют. То есть с точки зрения тюленя, шмякают, гады, ластами! В его адрес! Агрессоры такие. И поэтому жизнь тюленя – вечный бой с посетителями. Непрекращающаяся война с никогда не сдающимся, чудовищно превосходящим его численностью противником. От которого его, тюленя, спасают только решетка, ров и охранники. «Как у Путина с народом», – добавляет литератор Ш.; и его собеседники, хоть и видят в этой аналогии некоторую неточность, не готовы спорить с человеком, столько научившимся у тюленей.

* * *

…Вот, скажем, лингвист Л. часто говорит студентам, что решил посвятить себя изучению языков очень рано, в восемь лет. Конкретно – в тот момент, когда его папа споткнулся в темноте о пылесос.

* * *

…Вот, скажем, русский националист Т., вполне себе еврей, собирается переезжать в Финляндию, потому что в России белому человеку не дают жить и так далее. Ну, как сейчас принято. С тремя детьми, женой и собакой. Очень хлопотно, короче. А тут еще у него начинает болеть рука. Правая, довольно сильно. Русскому националисту Т. ставят диагноз «ущемление диска», потом «остеохондроз», потом «мышечная киста», потом еще что-то. Все это красиво, но рука-то болит, двинуть невозможно, печатать невозможно, обнять на прощание товарищей по Белому братству невозможно. В ход идут таблетки, прогревания, мануальная терапия – нет, все плохо.

Еврейская бабушка русского националиста Т. в очередной раз – настойчивым мейлом – интересуется, когда он вместе с правнуками приедет наконец к ней в Израиль погостить. Русский националист Т. бабушку очень любит, но честно пишет, что, мол, милая старушка, реально, только тебя и не хватает, я перевожу семью в единственную страну, где пока еще вольно дышится белому человеку; дети пропускают школу, у собаки диатез, а вдобавок еще у меня болит рука – и тут ты, дорогая. На что бабушка русского националиста Т. немедленно сообщает ему, что как же руке-то не болеть? Он забыл Иерусалим. Забыл Иерусалим, собрался в какую-то Финляндию, а Иерусалим забыл. И теперь у него, как положено, отсыхает правая рука. И пусть он из этого сделает какие-нибудь выводы немедленно, пока она вообще не отвалилась. И с тех пор рука русского националиста Т. чувствует себя гораздо лучше, безотносительно качества финской медицины, потому что русский националист Т. каждый день перед сном десять минут дисциплинированно думает о Иерусалиме. Старается, конечно, сосредотачиваться на православных сюжетах, но в голову нет-нет что-нибудь такое да пролезет. Но печатать уже может и даже собаку сам натирает emulsiovoide kutisevalle iholle два раза в день по три минуты.

* * *

…Вот, скажем, предприниматель С., внезапно почувствовав зов родины, решает получить израильское гражданство. И приходит в соответствующее учреждение, где у него просят миллиард бумажек, конечно. В том числе – бумажки про национальность мамы. Предприниматель С. приносит мамино свидетельство о рождении: мама – еврейка. Потом у него просят бумажки про национальность маминой мамы. Предприниматель С. приносит, что положено: мамина мама – еврейка. Заодно предусмотрительный предприниматель С. приносит бумажку про национальность мамы маминой мамы: ну, понятно, кто она. И тут у предпринимателя С. внезапно просят бумажку про национальность папы. Изумленный предприниматель С. спрашивает девушку в окошке, зачем оно государству Израиль, если государство Израиль устанавливает национальность граждан по национальности матери. Девушка говорит: ну, хорошо бы проверить. Ну, так, чтобы было. «Девушка, – говорит изумленный предприниматель С., – у вас в стране восемь миллионов граждан. Если у каждого папу проверять – вы же тысячу лет будете маяться». Тут девушка смотрит на предпринимателя С. поверх очков прекрасными темными глазами и нежно говорит: «Да? А вот мы тут у одного мальчика не проверили – и уже две тысячи лет маемся». И предприниматель С. даже чувствует себя немножко польщенным и поправляет белую рубашечку.

* * *

…Вот, скажем, много любившая женщина Р. вернулась из отпуска опустошенной и теперь часто рассказывает подругам о вреде краткосрочных романов. Когда не так много любившие подруги ее не понимают, она рассказывает им притчу про кота. «Сидишь ты, – говорит, – в кафе, вокруг горы, ты в таком платье без спины, тут все хорошо, тут все хорошо (показывает руками, где все хорошо). И в этот момент к тебе подходит какой-то кот, несчастный-несчастный. Очень хочет кушать и поэтому несчастный. И ты даешь ему кусок своего омлета. И за сорок секунд кот этот омлет заглатывает – и опять приходит к тебе. Такой несчастный-несчастный, потому что у него омлет кончился. Так вот: теперь он такой несчастный исключительно по твоей вине».

* * *

…Вот, скажем, юный продюсер Ф., девушка с железными яйцами, решает завести собачку. В доме появляется немецкая овчарка из приличного питомника, изначально заточенная под то, чтобы не какать в доме, не есть со стола и не облизывать чужих, – ну, словом, нормальная буржуазная собака, хорошая. Юному продюсеру Ф. собака немедленно предстает балованной, разболтанной и капризной. Поэтому через два месяца собака какает строго в одно и то же время, чужих держит на расстоянии ровно трех метров от хозяйки, а ест только после того, как хозяйка произнесет слово «можно». То есть что бы в миске ни лежало, как бы оно ни пахло, пока нет команды «можно», собака ни к чему не прикасается. Удовлетворившись поведением собаки, юный продюсер Ф. решает расширить свой коммуникационный круг и заводит себе немца (и клянется друзьям, что все совпадения случайны, конечно; но мы же понимаем, да). Немец хороший, буржуазный, из приличного питомника; ну, не гольштейн-готторп, но тоже какая-то такая порода. Юный продюсер Ф. подшлифовывает немца буквально пару недель ― и решает, что она вполне может уехать на съемки, оставив немца и собачку присматривать друг за другом. Вот наступает утро, немец кладет себе в миску корнфлекс, овчарке в миску ― консервы и говорит: «Можьно». Собака не двигается. «Можьно». Не двигается. Только слюни глотает, но «можьно» и «можно» – это же разные команды, да? Дальше понятно: немец трясет миской, подносит консервы бедной собаке к носу, мажет ей усы. «Можьно!», «Можьно!» Собака мученически водит мордой, но нет же. И тут немец вдруг говорит на немецком примерно такое: «Господи, как же мы оказались в этой чудовищной с исторической точки зрения ситуации?» Тогда овчарка ложится на пол и начинает плакать человеческим голосом. Плачет, но не ест.

* * *

…Вот, скажем, один маленький музей решает расширять спектр детских образовательных программ и покупает в Норильске двух, натурально, северных оленей. И гонит их к себе во двор. Увы, один олень не выдерживает перегона, и перед бухгалтерами музея встает важный вопрос: как списывать оленя? Если оформить его задним числом как имущество ― это одна схема, очень сложная. Если оформить его задним числом как учебное пособие ― это другая схема, очень сложная. В результате решают записать покойного волонтером, а потраченные на него деньги считать суточными. C этого момента второй, добравшийся до места назначения олень тоже считается волонтером и должен ежедневно расписываться в ведомости за получение суточных. Что успешно и делает.

* * *

…Вот, скажем, интеллигент П., сидя в трамвае, видит, как по сиденью стоящего впереди кресла ползет вошь. Настоящая вошь, гнидин выползень. И даже не по самому креслу, а по такой развилке между креслами. А в этих самых креслах сидят, с одной стороны, какой-то неприятный мужик с красной шеей и грязными волосами, а с другой ― такая волшебная девушка одуванчик, лебединые позвонки, нейлоновый воротничок, косы корзиночкой. Читает конспект какой-то. Интеллигента П. начинает трясти: у него очень сложное положение, ему вообще трудно заговорить с незнакомыми людьми, а уж сказать им, что к ним ползет вошь… Главное, непонятно, какими словами (тут сразу заметим: убить или стряхнуть вошь интеллигент П. не может, его начинает мутить от одной мысли о прямом контакте и т. п.; то есть этот ход закрыт). Тогда интеллигент П. решает, что если сейчас вошь свернет влево, к светлым косам, он ринется и спасет. А если вправо, к мужику, то бог с ним. Может, у него свои есть. Может, эта – тоже его знакомая, в гости идет. Вошь, понятно, берет влево. Интеллигент П. наклоняется вперед и страшным голосом говорит (впоследствии сам изумляясь такому выбору слов): «Мадемуазель, вам угрожает чудовищная опасность. К вам крадется вошь!» Одуванчик изумленно оборачивается, видит вошь, кривится и со словами «Как вам не стыдно!» отщелкивает эту вошь светлым ногтем прямо интеллигенту П. в лоб. И вошь спокойно уходит на новые злачные пажити, а интеллигент П. все время думает про сидевшего справа мужика. Мужик бы эту вошь наверняка ногтем раздавил. Или даже съел. И почему-то от этой мысли интеллигента П. совершенно ни капельки не тошнит.

* * *

…Вот, скажем, режиссер Г., узнав, что в рамках фестиваля «Нашествие» состоится патриотический парад бронетехники, немедленно подает заявку на создание фильма, отражающего парад бронетехники на открытии Олимпиады. Предлагает название «Триумф инноваций». Сидит, продумывает крупноплановые кадры, ждет отмашки.

* * *

…Вот, скажем, после очень удачной, но очень бурной премьеры сценарист Ц. решает (в три часа ночи, в измененном состоянии сознания, в каком-то кабаке, среди множества незнакомых женщин с красными ногтями и профессиональным декольте) уехать на деревню к бабушке. Буквально: у него бабушка живет в пятидесяти километрах от Москвы, и так ему рисуется избушка ее уютная, все эти полотеночки, сковородочки засаленные, печка электрическая. Начинаются многочисленные возгласы: «Да, да, в деревню, в пампасы, в Саратов» и прочие стыдноватые ассоциации первого уровня. Кто-то садится за руль, кто-то с кем-то на прощание лобызается, и вот сценарист Ц. просыпается утром от, натурально, стука рябиновой ветки в деревенское окошко. Ну, не ветки, ладно: соседская старушонка, которая знала его вот такусеньким, стучит в окно, благо уже полдень, и предлагает, натурально, парного молочка. У сценариста Ц. такой сушняк, что он готов прослезиться: вот она, простая жизнь, community. «Давайте его сюда, баба Соня», – заплетающимся языком умиленно говорит сценарист Ц. «Не, – говорит баба Соня, – ты, Кирюшенька, на двор выдь, у меня тут бидон». Ну какое на двор, он не понимает, как с вот этой вот стотонной головой в туалет дойти. Дальше дед Егор стучит: «Киря, выходи, у меня тут пиво, поправишься». Community, понятное дело, не то что вот эти вот московские твари, с утра про бабло да про бабло. Но пиво почему-то тоже только во дворе, ящик там стоит. Ну потом дед-Егорова дочка Туся зовет завтракать, во двор, понятно, там накрыто уже. А в дом принести не может. Ну, community, да, это же не только блага, это жесткие законы: общая трапеза в честь вернувшегося блудного сына, все дела. Словом, умирая, но умиляясь, продюсер Ц. выползает во двор. В его открытом кабриолете, упаркованном посреди соседских грядок, лежит очень длинная, совершенно голая негритянка, скрестив ноги на руле, и курит, постукивая по сигарете длинными красными ногтями. И смотрит на соседей. А соседи смотрят на нее. Но про молочко, пиво, завтрак ― это они его тоже не обманули, конечно. Community.

* * *

…Вот, скажем, сценарист И. сообщает подругам, что у ее знакомых только что озверела черепашка и ее пришлось усыпить. Ну, реально, озверела: загрызла своего мужского партнера. Причем дело, по всему судя, было в недостатке физической ласки. Подругам сценариста И., образованным женщинам среднего возраста, очень это все понятно, и они немедленно включают феминистский дискурс третьей волны. Сценарист И. спешит перебить подруг: оказывается, про смерть черепашки она узнала из разговора на политические темы, а вовсе не на темы вот этого вот всего. Оказывается, женские черепашки той породы, к которой относилась покойница, действительно в какой-то мере любят ушами. В смысле, для того чтобы что-нибудь такое с ними проделать, мужская черепашка должна в процессе коитуса поглаживать им голову передними ластами. Имеет их, то есть, лапками в ушки. И от этого они расслабляются, впадают в доверчивость и готовы высунуть из-под панциря хвостик, под который мужская черепашка исполняет свой долг. А в противном случае женская черепашка не высовывает хвостик – и увы. Но покойнице, отличавшейся, кстати, вполне смиренным характером, достался на старости лет (то есть в среднем женском возрасте) слегка травмированный партнер. Дети его сразу после покупки уронили за телевизор и долго стеснялись признаться в этом родителям, скажем прямо. Так вот, он очень хотел сделать свою подругу счастливой, но одновременно поглаживать ушки и нажаривать хвостик просто физически не мог, у него была посттравматическая дискоординация. Поэтому сначала он полз к голове подруги и там поглаживал ей ушки. Подруга вполне себе расслаблялась и охотно высовывала хвостик, на все готовая. Тогда он бросался в обратный путь, к хвостику. Но поскольку дискоординация, особенно посттравматическая, – беда вполне системного порядка, то к тому моменту, когда он доползал до хвостика, хвостик успевал спрятаться, а подруга приходила в состояние фрустрации, граничащей с ненавистью. Но ведь он правда хотел все сделать, как надо! И шел на второй круг, то есть опять ковылял к голове, ласково имел подругу лапками в ушки, утешал, убеждал, что все будет хорошо, добивался доверия и уже мог бы вдуть под хвостик. Но до хвостика еще надо было добраться. Вопреки историческим травмам и пр. И он очень старался. Но, увы, историю не перебьешь. И все кончилось вот этим вот самым. И теперь стоит у друзей сценариста И. дома пустая клетка, и только обрывки старых газет летают по ней, поднятые сквозняком. Несколько минут подруги сценариста И. молчат, а потом, естественно, начинается разговор про «надо ехать».

* * *

…Вот, скажем, представители интеллигенции яростно обсуждают у кого-то на кухне очередной акт кладбищенского вандализма: ну, там, свастики на плитах, все такое. Состоявшаяся интеллигенция не понимает одного: что движет этими людьми? Нет, не ненависть же: для ненависти мало пылу. Кто-то говорит, что это акт разрушительного творчества: ну, как если бы мы нашли могилу человека по фамилии Горбатый и написали на ней: «Катя! Я исправился!» Тут происходит небольшой акт ментального единения интеллигенции с народом, в котором никто из представителей оной не готов, конечно, сознаться.

* * *

…Вот, скажем, муж поэтессы Б. убеждает ее начать ходить без лифчика: и лето на дворе, и сама ты красавица, и вообще. Поэтесса Б. долго стесняется и мучается, но, наконец, соглашается в погожий день надеть маечку на голое тело и ради эксперимента сходить в супермаркет за продуктами. На углу супермаркета стоит сумасшедшая женщина в шляпе из целлофановых пакетиков на голове и громко, с руладами выпевает: «О, я сегодня без трусов! О, я сегодня без трусов!..» Поэтесса Б. бежит в супермаркет и покупает этой женщине батон, бутылку кока-колы, полкило сыра и полкило колбасы.

* * *

…Вот, скажем, редактор Т. из одного важного культурного издания возмущенно рассказывает друзьям, что редактор другого культурного издания (прожженного, ангажированного, нерукопожатного) прямо у себя в Твиттере интересуется, «где нынче берут недорогие колонки». «То есть вообще уже неважно, кто автор и что он пишет, – скорбно замечает редактор Т. – Давайте прямо от бюджета танцевать. Молодцы, чего стесняться». Эта история производит на собеседников редактора Т. сильное впечатление. Правда, в конце вечера выясняется, что редактор нерукопожатного издания устанавливал у себя дома новую стереосистему. Но этот факт ни на редактора Т., ни на его собеседников сильного впечатления не производит.

* * *

…Вот, скажем, предприниматель Г. и его коллега, предприниматель Н., обсуждают на небольшой дружеской вечеринке возможный совместный проект. Происходит деликатный разговор о бюджете – намеками и полунамеками. Обе стороны пытаются понять, как бы так просадить собеседника, чтобы при этом еще и почувствовать себя благодетелем. И тут некоторая дама, считающая себя прекрасным организатором, встревает в их разговор. «Можно, я поведу себя, как хороший менеджер? – интересуется она, при этом кладя крепкую руку с темно-зелеными ногтями предпринимателю Н. на запястье. – Вот вы (палец в сторону предпринимателя Г.) составите списочек статей расхода, а вот вы (палец в сторону предпринимателя Н.) припишете к нему суммы, и у вас получится бюджет». Несколько оцепеневшие предприниматели Г. и Н. ласково говорят даме, что подумают. На самом деле, разговор про бюджет уже завершен, все всех просадили, все всё почувствовали, и начинается нежное, деликатное обсуждение сроков. Предприниматель Г. знает, что его собеседник только что познакомился с одной юной девушкой и, скорее всего, ближайшие три месяца проведет в слегка эротизированном предразводном аду. Предприниматель Н. знает, что у его собеседника простатит – и он может сколько угодно клясться, что готов совершить двенадцатичасовый перелет в Сан-Франциско, но в последний момент скипнет и этот перелет не совершит. Оба ласково, стараясь не обидеть друг друга, подводят разговор к тому, что начинать проект раньше сентября нереально. Тут дама, считающая себя прекрасным организатором, встревает опять. «Можно, я поведу себя, как хороший менеджер? – интересуется она (прижимая свое бедро к бедру предпринимателя Г.). – Вот вы (палец в сторону предпринимателя Г.) пришлете ему список своих встреч на следующую неделю, а вот вы (палец в сторону предпринимателя Н.) сравните его со списком своих встреч на следующую неделю – и поймете, когда у вас обоих свободное время». Предприниматели Г. и Н. нежно говорят даме, что сами бы никогда до этого не догадались, и тихонько ставят в своих телефонах напоминалку на первый понедельник сентября. Разговор продолжается так еще минут пятнадцать, дама ведет себя, как свойственно ей, предприниматели – как свойственно им. Наконец, дама убирается восвояси. Предприниматели Г. и Н. некоторое время многозначительно переглядываются, и предприниматель Г., наконец, осторожно говорит: «Можно, я поведу себя как хороший менеджер? Вот ты, – на этих словах он тычет пальцем в сторону предпринимателя Н., – сейчас пойдешь, сменеджеришь с ней граммов двести и оправдаешь ее ожидания, а вот я, – тут предприниматель Г. тычет себя в грудь, – поеду спокойненько спать». «Говно ты, а не менеджер, – строго говорит предприниматель Н. – Вот ты (палец в сторону предпринимателя Г.) сейчас посадишь ее в машину и сменеджеришь ей прекрасное времяпрепровождение, а вот я (палец в грудь) поеду спать». Некоторое время предприниматели Г. и Н. спорят, таким образом, кто из них лучший менеджер, не зная, что лучший менеджер – муж этой дамы, спокойно дрыхнущий дома.

* * *

…Вот, скажем, молодой литератор К. объясняет друзьям, что он – порядочный человек и поэтому держит в голове конкретный список тех немногих людей, с которыми имеет право вести себя, как говно.

* * *

…Вот, скажем, юная интеллектуалка Р. оказывается за одним столиком кафе со своим кумиром, великим поэтом В. Поэт В. утомлен, лыс и простужен, он вызывает у юной интеллектуалки Р. восхищение и нежность, а также желание впитывать и осмыслять. Кругом поэта В. сидят его друзья и знакомые, которые, как водится, поэта В. очень любят и ценят – то есть гнобят, чморят и мучают. Говорят, что вчера он выступал не первым, а просто на разогреве у остальных; что они напишут у себя в фейсбуках: «Поэт В. проникновенно посмотрел сельди в глаза; сельдь взорвалась аплодисментами». Ну шутят, короче, всякие смешные шутки. Кто-то замечает, что поэт В. ест, кстати, одновременно из двух тарелок: из одной еще подъедает ту самую сельдь, а другую уже поставил поудобнее перед собой. «Зачем тебе, В., вторая тарелка?» – вопрошают друзья. «В ней лежат оттенки вкуса», – вдруг со смешком подсказывает юная интеллектуалка Р. Внезапно друзья поэта В. чувствуют себя довольно-таки плохими людьми.

* * *

…Вот, скажем, рассказывают, что некое крупное креативное агентство брошено на разработку корпоративного стиля и прочих прибамбасов для придуманной властями федеральной сельскохозяйственной газеты. Тиражи ожидаются миллионные. Ну понятно – «эх, огурчики-помидорчики» и все прочее в коридорчике, как это водится у нас при укреплении властной вертикали. Так вот, рассказывают, что от копирайтеров агентства для начала потребовали придумать газете название. Сильный, значит, федеральный бренд создать. Причем требование такое: свежий, яркий, современный. Копирайтеры пришли к начальству с решением: а назовем газету «Вершки и корешки». Оформляют письмо, отправляют заказчику. Через три дня приходит ответ: «Вы что, издеваетесь?» Рассказывают эту историю обычно с серьезным выражением лица, заканчивают фразой: «Тоже не дураки сидят».

* * *

…Вот, скажем, за столиком народного кафе большая семья отмечает день рождения. Именинница, крупная молчаливая женщина в янтарных бусах и кофте из алого леопарда, умиротворенно ест крем-брюле, время от времени прикладываясь носом к твердым оранжевым тюльпанам. Небольшая беленькая девочка борется с огромным стаканом подсиненного лимонада; видно, что лимонада выпито немало, и девочка уже елозит одной ногой по полу, постепенно сползая со стула, но идти в туалет ей лень, и она пребывает в некотором смятении. Слева от нее коричневая старушка мирно покачивается на стуле; в руках у нее напечатанная на серой бумаге журнальная головоломка, и она бойко зачерняет один квадратик за другим. Всюду следы хорошего обеда: на полу промасленные салфетки, на столе капли мороженого, на пустом стуле детская бумажная корона. Желтоватый мужчина в ломком черном пиджаке уже сыт; он выглядит человеком, убедившимся, что все правильно сделал; красное вино только усиливает в нем это ощущение. «Катя, – говорит он прочувствованно, – с днем рождения». «Папа, женись, наконец на маме!» – вдруг громко говорит девочка. Именинница становится пунцовой, коричневая бабушка бледнеет, желтоватый мужчина открывает и закрывает рот.

* * *

…Вот, скажем, израильтянка В. рассказывает, что в московском ресторане случайно подслушала разговор молодой пары, беседовавшей на иврите. Израильтянке В., по ее словам, было очень неловко: полагая, что их никто не понимает, эти ребята делают друг другу комплименты по поводу вчерашнего секса. Трудно понять, почему израильтянке В. было неловко. Другое дело – если бы они делали друг другу замечания по поводу вчерашнего секса. Почему на летучке все спят, кто сорвал дедлайн, как вышло, что юзабилити г*вно, такие вещи.

* * *

…Вот, скажем, литератор К. внезапно проникся этакой декадентской духовностью. Ее вообще вдруг стало прибывать в среде московской интеллигенции – очевидно, назло народному православию. Литератор К. тоже почувствовал, что скромная келья известного сновидца может сейчас открыть ему больше таинств, чем наполненный посконными клерками храм. Ну, по большому блату пригласили литератора К. на очередные «сомнии» – это, значит, когда ночью все собираются и спят со сновидцем под одной крышей и так воспринимают его нереальной силы видения. Обстановка кельи оказалась очень пристойной: пятикомнатная квартира на Остоженке, переделанная в трешку, все белое, дизайн немецкий, мебель минималистская, никакой пошлости. Центральная зала – это, значит, «сомния», место сна. Сновидец (сомнус), приятный поджарый человек в белом спортивном костюме и очках, очень такой наш. Его ложе посередине, остальные узкие кроватки расставлены кругом, самое престижное место – это перпендикулярно великому человеку, слева, но туда сразу направился кто-то молодой и слизкий. Впрочем, литератор К. не без неловкости, но с удовольствием обнаружил среди других сомниев двух знакомых редакторов и пиарщика одной галереи (в жемчужной пижаме и тапочках-собачках). Все шепотом говорят про пурпурную REM-фазу, сегодня от этой фазы вроде много ждут. Легли, стали читать заклинания, вполне хорошо написанные, по интонации – как 22-й псалом: «Если я пойду и долиною черной дельты, не убоюсь хладного пота…» Ну, такое. Вдруг какой-то грохот. Все вскочили – и сидят в кроватках столбиками, как суслики. Тут сомнус горестно говорит: «Марцева!» Оказывается, была такая значительная дама в этом кругу, у нее и дельта была пурпурной, и бета отливала чем-то соответственным. А потом муж увез ее в Сидней. И она тоскует, посылает свой дух на сомнии, но получается ужасно, не духовное присутствие, а чисто грохот. И пока она не уйдет, ничего не будет. У литератора К. уже, во-первых, совсем глаза слипаются, а во-вторых, все это начинает попахивать дешевой комедией, и ему стыдновато. «Слушайте, – говорит он, – вы тут все такие крутые, да прогоните этого духа». И выясняется, что нельзя, что значит – прогоните? Все же интеллигентные люди, гостей не прогоняют. «А что же вы с ней делаете?» – «Ну, – говорят, – можно нормально, воспитанно намекать. Начать, скажем, мыть посуду, собирать со стола». И вот эти достойные люди плетутся на кухню, вынимают что-то из холодильника, пачкают кефиром чашки, потом начинают убирать со стола, посуду мыть. Громко друг другу говорят: «Завтра Машеньку с утра в консерваторию везти», «Завтра у Кати утренник».

* * *

…Вот, скажем, модератор одного небольшого закрытого комьюнити про финансы вводит железный запрет на шутки про климат. Про оттепель шутить нельзя, про скользкие дорожки нельзя, про завалы нельзя, про чистку нельзя. Про то, как война в Украине скажется на портфелях российских фондов, можно, но слова «оттепель», «завалы», «чистка» и «скользкая дорожка» употреблять нельзя.

* * *

…Вот, скажем, американский художник К. по какой-то невротической причине адски боится паспортного контроля в российских аэропортах. Судимостей за ним нет, долгов нет, подозрений в терроризме нет – чистое помешательство. И поэтому американский художник К., хоть у него русский язык и родной, на подходе к будочке паспортного контроля складывает лицо в сияющую американскую улыбку, а когда протягивает паспорт – звонко произносит: «Hi!» – и готовится специально говорить с американским акцентом. Но его все равно трясет, и он зачем-то пытается с этим самым американским акцентом говорить погранцам что-нибудь светское. Ну, там, kak u vas stalo krasivo v etot zal или u vas tyazhelaya rabota. Но его коронный номер – внимательно вглядеться в девушку-пограничницу, обнюхивающую его паспорт, и нежно спросить: A vi ofitser? Девушки-пограничницы от этого обычно тают и – ну, что и? – делают все то же самое, что сделали бы и без этой фальшивой болтовни: шлепают штамп, отдают трясущемуся художнику К. паспорт и отправляют его прочь. Прокол вышел только в последний раз: над душой у девушки стояла суровая дама, обучающая ее паспортной премудрости. И когда прозвучал коронный вопрос, она строго спросила девушку: «Настя, это что?» – «Подозрительный интерес», – бодро ответила Настя. «С хрена бы он подозрительный?» – взвизгнул художник К. уже безо всякого акцента. «А чего это вы спорите?» – поинтересовалась суровая дама. «И акцент пропал», – добавила проницательная Настя. «Да я специально сделал себе акцент, чтобы вы мой паспорт не рассматривали!» – выпалил художник К. Суровая дама клацнула зубами. Словом, художник К. провел в общении с пограничной службой аэропорта Шереметьево четырнадцать часов. Особенно представители кровавого режима поразили его фразой: «Видите? Вы нас боитесь, а мы вам стульчик предложили». Он ее часто потом повторял в разных контекстах.

* * *

…Вот, скажем, дочь предпринимателя П. требует ко дню рождения хомячка. Пока дочь на каникулах у бабушки, родители покупают хомячка, и тот бодро жрет в ожидании ребенка. И у предпринимателя П. с этим хомячком случается любовь. В самом возвышенном и чистом смысле слова: они вместе едят пельмени и смотрят футбол, а когда предприниматель П. уходит на работу, он звонит домой и просит жену дать хомяку трубку, и хомяк ему делает фырфырфыр. Предприниматель П. очень мучается, что сейчас приедет законный напарник хомяка, то есть ребенок, – и все уже будет не так. И, как хороший отец, пытается даже приучить себя к этой мысли, но получается плохо. Предприниматель П. даже спрашивает жену, нельзя ли выменять у ребенка хомяка на что-нибудь другое, но получает легко предсказуемый ответ. Одно слово – душераздирающий сюжет, Тристан и братан. Ну, приезжает ребенок, восторг и визг, предприниматель П. берет себя в руки и решает, что мужская дружба не должна распадаться из-за какой-то там девчонки. Но все равно ему очень трудно. И тут ему как раз приходит срок ехать в командировку на две недели, и жена говорит, что это даже хорошо, с глаз долой – из сердца вон, может, его попустит. И предприниматель П. две недели даже не спрашивает о хомяке, держится. И только в день перед возвращением интересуется у жены, как там хомяк. Жена отвечает, что хорошо. Предприниматель П. спрашивает: «Вырос небось?» Жена отвечает, что вырос. Предприниматель П. спрашивает: «Уже небось яйца здоровенные, на всю клетку?» Жена интересуется, какие такие яйца. Так вот, эта история про то, что предприниматель П. справился со своей травмой и по-прежнему любит хомяка. И что любовь сильнее гендерных установок.

* * *

…Вот, скажем, постепенно начинает вырисовываться отличный индикатор, позволяющий судить о ситуации в стране. Если люди говорят о судьбах Родины, пока не напьются, – значит, все хорошо. А если люди не говорят о судьбах Родины, пока не напьются, – значит, все, как сейчас.

* * *

…Вот, скажем, сексолог З., стоя посреди большого нового секс-шопа, читает своим друзьям лекцию об экономике секс-шопов. В частности, объясняет, что самая главная сложность, с которой сталкивается индустрия секс-игрушек, – это ограниченная возможность инноваций. Фактически, объясняет З., любая инновация в этой области не больше, чем редизайн: секс – занятие старое, все люди в плане секса устроены, вопреки придыханиям глянцевых журналисток, вполне одинаково, и если умножить количество возможных воздействий на количество эрогенных зон, получается конечное число. Слушатели кивают с интеллектуальным видом и старательно смотрят прямо перед собой. И строго одетая молодая продавщица подает голос из-за прилавка:

– А у нас есть инновация!

– Ого, – возбуждается наконец сексолог З. – Покажите же нам ее скорее!

Строго одетая молодая продавщица выкладывает на прилавок небольшое колесико. К колесику приделаны по периметру слегка изогнутые розовые силиконовые языки – можно сказать, анатомически корректные. И если нажать на кнопочку, то колесико начинает крутиться. И сексолог З. восхищается и высказывает уважение изобретателям этого чудесного аппарата, но при этом не забывает снисходительно упомянуть некоторые педальные прототипы этой игрушки, созданные еще в XVIII веке. «Видите, – говорит сексолог З. – По виду – инновация, а по сути – редизайн. Потому что все люди, понимаете, устроены одинаково». Тут одна из слушательниц, пришедших на экскурсию в секс-шоп вместе с сексологом З., говорит, что у нее есть вопрос. «Скажите, – спрашивает она, – а почему все эти языки загнуты не в ту сторону?» Больше сексолог З. дурацких экскурсий не проводил.

* * *

…Вот, скажем, пожилой таксист, высунувшись из окна припаркованной машины, напористо объясняет очкастому младшему коллеге, ожидающему пассажира: «Когда ты работаешь таксистом, ты используешь десять процентов своего потенциала. Понимаешь? Десять процентов. Ты бы мог стать старшим по смене. Ты бы мог стать диспетчером, наконец».

* * *

…Вот, скажем, в маленькой комнате, которую группа интеллигентных христиан-схизматиков использует для молитвенных встреч, висит написанное аккуратным инженерным почерком объявление: «Уважаемые дамы и господа! Все шутки про Ницше просим считать пошученными. Спасибо».

* * *

…Вот, скажем, в коридоре детской поликлиники утомительно одаренный мальчик лет шести вынимает из матери душу громкой демонстрацией своих выдающихся. Мать постепенно переходит от поощрений к увещеваниям, затем к мольбам и угрозам, а потом просто говорит с тихим отчаянием: «Яша, ну зачем ты меня сердишь?» «Рассуждая логически, тот факт, что ты сердишься, вовсе не означает, что тебя сержу именно я, – назидательно замечает Яша. – Он означает только то, что в некоторый момент ты рассердилась». «Я рассердилась, потому что ты меня рассердил», – говорит несчастная мать. «Рассуждая логически – не обязательно, – говорит Яша. – Я полагаю, что ты рассердилась, потому что ты вообще легко начинаешь сердиться». «Я начинаю сердиться, если меня сердить!» – уже довольно громко рявкает мать. Яша на секунду задумывается. «Логично, – говорит он наконец. – Но теперь ты сама видишь, что лично я совершенно не обязательно имею к этому хоть какое-то отношение. Тебя могли начать сердить совершенно посторонние обстоятельства». Мать смотрит на Яшу со сложной смесью уважения и отчаяния. «Подумать только, что я двадцать три часа тебя рожала!» – говорит она. «Представляю себе, как ты рассердилась», – вежливо говорит Яша.

* * *

…Вот, скажем, в давно сложившейся полиаморной компании новый человек К. рассказывает анекдот: приходит муж домой, а его жена в спальне трахается с каким-то мужчиной. Муж стоит, хватает ртом воздух, а жена надевает халат и устало говорит: «Ну вот, сейчас начнутся ревнивые намеки, беспочвенные подозрения…» Полиаморная компания очень радуется этому анекдоту – и немедленно начинает звонить знакомым: «Ребята, вы не заняты? Нам тут рассказали гениальный анекдот. Приходит муж домой, а его жена на кухне читает Фуко с каким-то мужчиной. Муж стоит, хватает ртом воздух, а жена закрывает книгу и устало говорит…»

* * *

…Вот, скажем, в довольно забитом пятничном кафе молодая пара что-то напряженно обсуждает. Постепенно обсуждение становится довольно бурным, и публика в кафе начинает обращать на молодую пару внимание. Девушка очень смущена и вся время повторяет: «Миша! Ну, перестань! Ну, Миша! На нас смотрят! Ну, Мишка! Ну, что ты делаешь! Ну, Мишка! Ну, не сходи с ума! Ну, кто так делает! Ну, Мишка! Ну, с ума сойти, ну перестань!..» Но упрямый Миша отбивается от ее тревожных рук и, натурально, встает посреди кафе на одно колено, едва не повалив при этом соседний столик. Его спутница прикрывает ладошками то растерянное лицо, то смущенно покрасневшую грудь в вырезе тугого свитера, то ойкающий рот, а упрямый Миша громко, на все кафе, говорит:

– Катя! Я прошу тебя стать моей женой!

Все кафе сначала произносит длинное «О-о-о-о!», потом длинное «А-а-а-а!», потом все, включая официантов, начинают аплодировать – и аплодируют довольно долго. Пунцовая Катя машет перед собой салфеткой, а запыхавшийся Миша осторожно встает с колен, садится обратно за столик и назидательно произносит:

– Я тебе говорил – пипл это хавает на ура. «Сейчас так не делают» – какая разница вообще? Мы же не документалку снимаем. Важно, что получается хорошая живая сцена, с массовкой, с энергией. Давай записывай.

* * *

…Вот, скажем, пианистка Ц. вычитывает в какой-то там всякопедии, что пауки определенной разновидности могут влюбляться в неодушевленные предметы. «Слышишь, Ромик! – кричит пианистка Ц. работающему на кухне мужу. – Пауки тоже могут влюбляться в неодушевленные предметы!» За пятидневным обсуждением слова «тоже» последовал разъезд, потом развод, потом раздел неодушевленных предметов; и вполне возможно, что в ходе этих горьких перемен какое-нибудь паучье сердце было бесповоротно разбито.

* * *

…Вот, скажем, престарелая жена всеми забытого лауреата бериевской премии по литературе нанимает двух молодых людей ежедневно полировать мраморное надгробье мужа, потому что больше для него ничего нельзя сделать. Молодые люди усердны и энергичны, и за четыре месяца имя покойного полностью стирается со сверкающего холодными лучами белоснежного надгробья. И в этой ситуации, конечно, столько великой русской литературы, что никакая бериевская премия и т. д.

* * *

…Вот, скажем, к политаналитику Т., знаменитому своим умением высасывать из пальца темы для статей, докладов, грантов и прочих камлальных и колыбельных, приходят на поклон младшие товарищи. Младшим коллегам пообещали, что если они быстро подадут заявочку, то им обломится хороший бюджет на исследования от одного левого (в смысле политических взглядов) европейского фонда. Требований к заявочке три. Она должна быть: а) про условия труда, б) про современные технологии и в) про гендер. Политаналитик требует средний латте с соевым молоком, пятьдесят граммов портвейна и три минуты покоя – и возвращается с темой заявочки: «Синхронизируются ли менструальные циклы в женских коллективах, работающих на удаленке?» Судя по протоколам заседания совета директоров одного левого европейского фонда, скоро мы узнаем ответ на этот важный вопрос.

* * *

…Вот, скажем, художник Л. отправляется на три месяца в Израиль готовиться к выставке и вообще. Сразу после перелета друзьям художника Л. начинают приходить раздраженные эсэмэски про четыреста долларов, которые художнику Л. пришлось заплатить за лишний вес багажа. Друзья быстро высчитывают, что художник Л. тащил на себе пятьдесят с лишним килограммов багажа – и начинают художника Л. безжалостно пытать. Выясняется, что художник Л. вез с собой из Москвы, например, собственный молоток: «Потому что я не готов искать другой идеальный молоток». «Хорошо, что не гвозди», – ерничают друзья художника Л. Но художник Л. вез с собой и собственные гвозди – в страну, две тысячи лет знаменитую своими гвоздями. Впоследствии друзья художника Л. долго спорили, надо ли при пересказе этой истории упоминать находившуюся в багаже трехкилограммовую «Энциклопедию православной иконы» – или же от этой подробности те, кто не знает художника Л., потеряют к рассказчикам всякое доверие. Решили упоминать, но присовокупляя тот факт, что художник Л., будучи осторожно спрошен, что он там в Израиле собирается сколачивать, строго ответил: «Табуретки».

* * *

…Вот, скажем, писатель Г. предлагает называть публицистов определенного типа собирательным термином «наша Наташа» – потому что они ведут себя, как Наташа Ростова на охоте: сами ничего не делают, но всякую чужую работу сопровождают нечеловеческим визгом.

* * *

…Вот, скажем, поэт Ц. всегда умел с искренним чувством сказать про любую женщину, что она красивая. Про одну очень невзрачную даму он говорил: «Какая красивая женщина! С такими изумительными бровями женщина не может быть некрасивой». Про другую: «Какая красивая женщина! С такими нежными жестами любая женщина была бы красавицей». Но тут его случайно познакомили с одной немолодой дамой, которой от природы действительно как-то не повезло. Ну, вот не повезло – и все. И с бровями, и с жестами, и с голосом, и даже, что ли, с формой ногтей не повезло. И поэт Ц. при встрече с ней сначала очень смутился и растерялся. А потом подумал и с облегчением сказал: «Какая красивая женщина! Я… Я могу ее домыслить!»

* * *

…Вот, скажем, предприниматель О. звонит своему директору по маркетингу и просит не в службу, а в дружбу решить одну маленькую проблему. Дочке предпринимателя О. – назовем ее Шурочка – третьего января исполняется десять лет. То есть нужны сразу два подарка, и если с подарком на Новый год родители Шурочки как-то определились, то с подарком на день рождения полный затык. Ну всё у ребенка есть, всё. Директор по маркетингу дружен с семьей своего начальника, часто бывает у них дома и очень любит Шурочку. Шурочка называет его, вслед за папой, «маркетолог дядя Миша». И вот маркетолог дядя Миша спрашивает предпринимателя О.: «Напомни мне, когда Шурочка ложится спать?» «В девять тридцать со скандалом», – печально отвечает предприниматель О. «Отлично! – говорит маркетолог дядя Миша. – Вы ей дарите получасовый сертификат. В смысле, сертификат, подтверждающий, что теперь, когда ей десять лет, она может ложиться спать в десять часов». Дальше маркетолог дядя Миша расписывает маркетинговый план: пару раз «забыть» об изменении, чтобы возмущенный ребенок предъявил сертификат; пару раз громко пожалеть, что сертификат выдан, потому что как же ребенок встанет в школу… Ну, понятно. И вот наступает 3 января, собираются гости, счастливая Шурочка гордо всем демонстрирует полученный утром красивый сертификат с папиной печатью. Все ахают и поздравляют Шурочку. А потом Шурочка отводит маркетолога дядю Мишу в сторонку и говорит: «Спасибо тебе, дядя Миша, за мой сертификат». «Шурочка, – говорит смущенный маркетолог, – а почему ты думаешь, что я тут при чем-то?» «А я слышала, как мама папу спросила: это ты придумал? А папа сказал: с ума сошла! Во мне на такое говна не хватит. Это Миша придумал».

* * *

…Вот, скажем, злая яркая девушка в большой шапке и больших очках держит за рукав дубленки длинного, испуганно извивающегося молодого человека и шипит ему в лицо: «Знаешь, почему у меня девушка, а не такой, как ты? Знаешь, почему? Потому что когда она говорит мне: „Ты дура!“ – это не значит, что я дура. Это вообще не значит ровным счетом ничего!»

* * *

…Вот, скажем, у архитектора Т. есть семидесятитрехлетняя тетушка по материнской линии. Это такая, знаете, вопиюще хрестоматийная тетушка, которая всех любит, всегда сплетничает, варит высококалорийную углеводную еду и всех пичкает, дарит ненужные подарки и потом требует их предъявлять, целует детей большими мокрыми губами – и так далее. Ее все любят и никто терпеть не может. А у тетушки всплеск позднего среднего возраста, она переживает ренессанс. Она полюбила культуру и, по собственному выражению, все глубже ею напитывается. У себя в провинции она уже впитала все, что там способно проистекать, и приезжает к племяннику в Москву. И начинаются две недели хоррора: выставка павлопосадских платков в Царицыно (на улице минус сорок), дегустация меда из придонских хозяйств на ВДНХ (у одного ребенка ветрянка, второй почему-то постоянно облизывает кота, психолог предрекает такое, что лучше, кажется, посадить дитя в тюрьму превентивно). Но как-то все переживают эти две недели, как не пережить. И все две недели тетушка сводит всех с ума требованием сводить ее на «камерный концерт». Кто-то рассказал ей, что в Москве бывают «камерные концерты» для избранных, и вот если она таким концертом не напитается, то зря каталась. Архитектор Т., умирая от любви и ненависти к дорогой тетушке, обзванивает друзей музыкантов и действительно получает два билета на охрененный концерт: особняк, первое исполнение, зал на восемьдесят человек и т. п. И тетушка совершенно счастлива, но не забывает вынуть из архитектора Т. душу, чтобы он надел галстук, причесался и купил ей за каким-то лядом театральный бинокль. И концерт оказывается таким действительно прекрасным, что архитектор Т. прощает экстатически раскачивающейся тетушке даже бинокль, направленный на располагающийся в пяти метрах от нее ботинок виолончелиста. И тут посреди концерта у кого-то звонит мобильный. Ну понятно, у тетушки. Телефон с адской громкостью играет Twinkle, Twinkle, Little Star. Но тетушка продолжает улыбаться и раскачиваться. Архитектор Т., задыхаясь от стыда, толкает тетушку. Тетушка продолжает улыбаться и раскачиваться. И тогда пунцовый архитектор Т. лезет трясущимися руками в ее сумочку – и ему на колени вывалится тетушкин слуховой аппарат. Тетушка, оказывается, всегда его перед концертами вынимает.

* * *

…Вот, скажем, эльфической внешности аптекарша читает рецепт, уходит в подсобку, возвращается, высыпает перед покупателем пять пачек антидепрессантов и строго говорит: «С вас двенадцать долларов, по одной таблетке три раза в день, – и я бы не советовала человеку в вашем состоянии читать вкладыш».

* * *

…Вот, скажем, менеджер старшего звена Х., услышав шутку про «свадьба прошла тихо – в ресторане был WiFi», тем же вечером пересказывает ее за выпивкой другим менеджерам старшего звена. «Бесплатный WiFi»? – сдержанно спрашивают другие менеджеры старшего звена. «Естественно», – отвечает менеджер старшего звена Х. «Ничего, – сдержанно говорят другие менеджеры старшего звена. – Смешно».

* * *

…Вот, скажем, состоявшаяся интеллигенция беседует о том, как же оно что должно быть. Все читали Макиавелли и даже знают правильный перевод названия, все читали «Евгения Онегина» и поэтому чувствуют, что хорошо ознакомлены с трудами Адама Смита. Про Гоббса и удобства тоже, по понятым причинам, все помнят. Ну, словом, всем более или менее ясно, как оно должно быть что, не о том разговор. А о том, почему же мы, лучшие люди своего поколения, такие пассивные. Инертные. Замкнутые. И совсем не активисты. Правда, активисты сумасшедшие. И поверхностные. И безвкусные. А мы рациональные, вкусные и глубокие. Но нас же мучает, что мы не активисты! Мы виним себя, это у нас такая работа. Это и есть то, что мы делаем для своей страны уже лет двести – и посмотрите, с каким ошеломительным успехом.

И совсем непонятно, откуда это ощущение, что надо бы как-то иначе что-то. И от этого все чувствуют себя очень подавленными. И тут иллюстратор А. рассказывает, что в один прекрасный вечер все вожатые пионерского лагеря, где десятилетняя А. тянула двухсменный срок, куда-то делись. Ну, уложили детей и пошли, видимо, выпить шашлыку. А дети решили воспользоваться свободой и вылезти через окна на ночную травку. Ну и вылезли. А. всегда была девочкой тихой, себе на уме, в авантюры не пускалась, но уговорили и ее. Сели дети на травку и принялись расчесывать комариные укусы и развлекать себя версиями того, куда вожатые могли подеваться. Ну, десять лет – возраст относительной невинности, особенно в те годы, так что версии были по большей части проективного характера: одни говорили, что видели ящик с мороженым, который вожатые собрались втихаря съесть, другие – что вожатые сговаривались пойти купаться, а детей днем назло не пустили, соврав про медуз, чтобы ночью было приятнее наслаждаться недозволенностью.

Все это изобретательной А. было очень скучно слушать. И она начала тихонько про себя бормотать: «Зеки, зеки, зеки…» Бойкая девочка Катя ткнула А. кулачком и спросила, чего она там бурчит под ухом. «На лагерь напали зеки», – тихонько пробормотала А. Бойкая девочка Катя рассеянно сказала: «Чо? Не бурчи!» – и вернулась к групповым фантазиям о «морожене». Но уж так устроены ночные разговоры: чем не начнешь – все кончишь смертным хладом. Дошли и до версии про то, что вожатые украли из столовой продукты и сбежали, поэтому теперь все умрут от голода; и до версии, что все начальство утонуло и пришел час анархии (ладно, тут автор врет). Дошли и до леденящей душу мысли, что началась война, стали успокаивать себя, что тогда бы по всем громкоговорителям так и сказали: «Внимание! Внимание!..» Даже неважно, что именно «внимание» – что еще в нашей стране может быть «внимание»?

Но всем уже сделалось плоховато, конечно. И тут вдруг бодрую девочку Катю осенило. То есть она даже не знала, откуда ей эта мысль пришла в голову. Ей просто вдруг все стало ясно. И она громко сказала нехорошим голосом: «Ребза! Я знаю. На лагерь напали зеки». Ну дальше поехало. Кто такие зеки – было неясно, но зато было ясно, что они всех изнасилуют, а остальных понадкусывают. И что надо спасаться. Бежать из лагеря! Нет, все дороги перекрыты зеками, зеки лежат в засадах и только нас и ждут. А девочка А., будущий иллюстратор, в этом разговоре, конечно, не участвует. Она просто сидит и бормочет себе под нос: «Надо разбудить директора… Надо разбудить директора…» Но ее никто, конечно, не слышит. А давайте рыть окопы! И ставить противотанковых ежей! (Умели детей учить, не то что сейчас). Нет, в окопах зеки всех фугасами закидают (просачивалась все-таки в народ фронтовая правда).

А девочка А. сидит и бормочет: «Надо разбудить директора… Надо разбудить директора…» Но всем не до нее. А давайте сильный мальчик Паша поплывет в близлежащий Крым с запиской в бутылке. Он ее будет в зубах держать над водой, эту бутылку, чтобы записка не намокла. Тут Паша говорит нехорошее слово. Ну, короче, мальчики в истерике, девочки впервые в жизни осознают, чья грудь имеется в виду, когда говорят: «Грудью встать за Родину». И тут у бойкой девочки Кати случается внезапное озарение. И она, выпучив пионерские глаза, громко говорит: «Ребза! Я знаю. Надо разбудить директора».

Ну, тут бы хорошо передать микрофон директору, который спокойно проводил время в компании пионервожатых, купался голым в шашлыках, пока не увидел, как по аллее к нему несутся двадцать три воспитанника с воплями: «Василь Василич! На лагерь напали зеки, Василь Василич!..» И девочке Кате хорошо бы передать микрофон, хоть это бы и оказалось, наверное, бесполезным: она теперь очень тихая, эта девочка Катя. И кажется, даже переехала в Воркуту. Хотя в детстве у нее был большой потенциал, и если бы не будущий иллюстратор А., девочка Катя могла бы вырасти и стать, например, директором по маркетингу в рекламном агентстве.

А иллюстратору А. ничего, конечно, не было. Потому что большинство детей даже не помнили, сидела ли она той ночью на травке под общими комарами или нет. И многие, наверняка, даже утверждали бы, что А. и из окна-то не вылазила, осталась спать в палате, трусишка такая. И эта история, говорит остальным представителям состоявшейся интеллигенции иллюстратор А., навсегда научила ее тому, какая это великая сила – пассивный активизм. Именно так, да, – «пассивный активизм». Объединяющий пассивных активистов. Чья важнейшая работа заключается в том, чтобы ворчать, бурчать и бормочать, и потом от этого происходят великие события. Состоявшейся интеллигенции сразу становится как-то полегче. Еще минут двадцать она занимается пассивным активизмом, а потом решает пойти в Le Pain Quotidien поесть простого супчику.

* * *

…Вот, скажем, веб-предприниматель Д., достигший к сорока годам больших материальных успехов, внезапно осознает, что живет ненастоящей жизнью. По крайней мере, так он выражается, когда объясняет, что работает по пятнадцать часов в сутки, что жен много, а радости никакой, что город – серая коробка чужих людей, что последний раз он читал книжку в 1994 году, и это был «Отец Горио». И что теперь он хочет жить настоящей жизнью. На этом месте все думают, что теперь веб-предприниматель Д. улетит в Таиланд или отправится в модное пешее паломничество на Афон. Но вместо этого веб-предприниматель Д. покупает не очень модный домик в Подмосковье с прилегающим к нему довольно обширным яблоневым садом. И представляет себе, что заживет теперь настоящей жизнью и будет таким себе русским купцом: торговать с пафосными московскими лавками собственноручно выращенной дичкой, заниматься йогой в русской бане, вечерами беседовать с соседями на завалинке, дышать чистым самогоном – и так далее. Покупает компостер, собственноручную тяпку и узбекского садовника, а также сторожевую собаку и ружье. И даже ремонтирует овин, чтобы завести каких-нибудь овечек. Но в же первую ночь после переезда к нему приходят грабители, обрывают многие яблони, на других вырезают ножами неприличное слово, под третьи мочатся. А на вторую ночь грабители крадут из бани две пары валенок ручной работы и наследственную позолоченную сахарницу мейсенского фарфора. И разговоры с соседями на завалинке из-за этого не получаются, потому что у соседей откуда-то появляются валенки с лейблами Larissa Margossian, но не спрашивать же – может, они их тоже в «Подиуме» купили. А на третью ночь грабители крадут у сторожевой собаки ошейник с GPS-чипом, и слава богу еще, что эта дура все равно никуда не идет, только радостно скачет под ободранными яблонями и лает на белок. И все это так обидно и грустно, что ни одну асану не удается удержать, и даже обещанный запах свежескошенного самогона не создает у веб-предпринимателя Д. вымечтанного ощущения настоящей жизни. Он забрасывает свой заброшенный яблоневый сад, берет ружье, садится с ним на крыльцо и решает ждать грабителей. И каждый день ждет. А узбекский садовник впадает в депрессию от невостребованности, строит себе в саду шалаш из пары-тройки яблонек и там лежит, никуда не идет. А в яблонях заводятся червячки, на червячков прилетают дятлы и продалбливают в яблонях дупла.

Приходит осень, белки начинают складывать в эти дупла орехи, сторожевая собака яростно пытается ловить белок на лету, застревает задней лапой в сплетениях шалаша и ломает ее. Садовник везет дурную эту собаку за сорок миль к приятной ветеринарше, влюбляется и немного взбадривается. Распуганные собакой дятлы прилетают опять и додалбливают несколько яблонь до падения; в пнях заводятся кроты; хромая, но бойкая собака пытается ловить кротов и жрать на бегу, кроты шустры и юрки, собака занозит себе морду, узбекский садовник снова везет ее за сорок миль к приятной ветеринарше, объясняется, женится, селится с ветеринаршей в пустующем овине, наступает зима, кроты наряжают елочку, белки вспомогают приятной ветеринарше при родах, восходит звезда, яблони искрятся ледяною синевой, и все это время бывший веб-предприниматель Д. сидит на крыльце с ружьем и ждет грабителей, пока настоящая жизнь бешено скачет мимо, прекрасная, как конь блед.

Content

…Вот, скажем
Линор Горалик