Стихи о вампирах (сборник)

От составителя

Всё, что встретится на страницах этой книги, можно охарактеризовать словами очевидца-визионера:

Из-за облака сирена

Ножку выставила вниз,

Людоед у джентльмена

Неприличное отгрыз.

Все смешалось в общем танце,

И летят во сне концы

Гамадрилы и британцы,

Ведьмы, блохи, мертвецы.

Добро пожаловать в ад, дорогой читатель. А тут уж: каждому – свое.

Бледный вампир собственной персоной

А. Г. Бюргер

Ленора

Леноре снился страшный сон,

Проснулася в испуге.

«Где милый? Что с ним? Жив ли он?

И верен ли подруге?»

Пошел в чужую он страну

За Фридериком на войну;

Никто об нем не слышит;

А сам он к ней не пишет.

С императрицею король

За что-то раздружились;

И кровь лилась, лилась… доколь

Они не помирились.

И оба войска, кончив бой,

С музыкой, песнями, пальбой,

С торжественностью ратной

Пустились в путь обратной.

Идут! идут! за строем строй;

Пылят, гремят, сверкают;

Родные, ближние толпой

Встречать их выбегают;

Там обнял друга нежный друг,

Там сын отца, жену супруг;

Всем радость… а Леноре

Отчаянное горе.

Она обходит ратный строй

И друга вызывает;

Но вести нет ей никакой:

Никто об нем не знает.

Когда же мимо рать прошла —

Она свет Божий прокляла,

И громко зарыдала,

И на землю упала.

К Леноре мать бежит с тоской:

«Что так тебя волнует?

Что сделалось, дитя, с тобой?»

И дочь свою целует.

«О друг мой, друг мой, все прошло!

Мне жизнь не жизнь, а скорбь и зло;

Сам Бог врагом Леноре…

О горе мне! о горе!»

«Прости ее, Небесный Царь!

Родная, помолися;

Он благ, Его руки мы тварь:

Пред Ним душой смирися». —

«О друг мой, друг мой, все как сон…

Немилостив со мною Он;

Пред Ним мой крик был тщетен…

Он глух и безответен».

«Дитя, от жалоб удержись;

Смири души тревогу;

Пречистых таин причастись,

Пожертвуй сердцем Богу». —

«О друг мой, что во мне кипит,

Того и Бог не усмирит:

Ни тайнами, ни жертвой

Не оживится мертвой».

«Но что, когда он сам забыл

Любви святое слово,

И прежней клятве изменил,

И связан клятвой новой?

И ты, и ты об нем забудь;

Не рви тоской напрасной грудь;

Не стоит слез предатель;

Ему судья Создатель».

«О друг мой, друг мой, все прошло;

Пропавшее пропало;

Жизнь безотрадную назло

Мне Провиденье дало…

Угасни ты, противный свет!

Погибни, жизнь, где друга нет!

Сам Бог врагом Леноре…

О горе мне! о горе!»

«Небесный Царь, да ей простит

Твое долготерпенье!

Она не знает, что творит:

Ее душа в забвенье.

Дитя, земную скорбь забудь:

Ведет ко благу Божий путь;

Смиренным рай награда.

Страшись мучений ада».

«О друг мой, что небесный рай?

Что адское мученье?

С ним вместе – все небесный рай;

С ним розно – все мученье;

Угасни ты, противный свет!

Погибни, жизнь, где друга нет!

С ним розно умерла я

И здесь и там для рая».

Так дерзко, полная тоской,

Душа в ней бунтовала…

Творца на суд она с собой

Безумно вызывала,

Терзалась, волосы рвала

До той поры, как ночь пришла,

И темный свод над нами

Усыпался звездами.

И вот… как будто легкий скок

Коня в тиши раздался:

Несется по полю ездок;

Гремя, к крыльцу примчался;

Гремя, взбежал он на крыльцо;

И двери брякнуло кольцо…

В ней жилки задрожали…

Сквозь дверь ей прошептали:

«Скорей! сойди ко мне, мой свет!

Ты ждешь ли друга, спишь ли?

Меня забыла ты иль нет?

Смеешься ли, грустишь ли?» —

«Ах! милый… Бог тебя принес!

А я… от горьких, горьких слез

И свет в очах затмился…

Ты как здесь очутился?»

«Седлаем в полночь мы коней…

Я еду издалёка.

Не медли, друг; сойди скорей;

Путь долог, мало срока». —

«На что спешить, мой милый, нам?

И ветер воет по кустам,

И тьма ночная в поле;

Побудь со мной на воле».

«Что нужды нам до тьмы ночной!

В кустах пусть ветер воет.

Часы бегут; конь борзый мой

Копытом землю роет;

Нельзя нам ждать; сойди, дружок;

Нам долгий путь, нам малый срок;

Не в пору сон и нега:

Сто миль нам до ночлега».

«Но как же конь твой пролетит

Сто миль до утра, милой?

Ты слышишь, колокол гудит:

Одиннадцать пробило». —

«Но месяц встал, он светит нам…

Гладка дорога мертвецам;

Мы скачем, не боимся;

До света мы домчимся».

«Но где же, где твой уголок?

Где наш приют укромный?» —

«Далеко он… пять-шесть досток…

Прохладный, тихий, темный». —

«Есть место мне?» – «Обоим нам.

Поедем; все готово там;

Ждут гости в нашей келье;

Пора на новоселье!»

Она подумала, сошла,

И на коня вспрыгнула,

И друга нежно обняла,

И вся к нему прильнула.

Помчались… конь бежит, летит,

Под ним земля шумит, дрожит,

С дороги вихри вьются,

От камней искры льются.

И мимо их холмы, кусты,

Поля, леса летели;

Под конским топотом мосты

Тряслися и гремели.

«Не страшно ль?» – «Месяц светит нам!»

«Гладка дорога мертвецам!

Да что же так дрожишь ты?» —

«Зачем о них твердишь ты?»

«Но кто там стонет? Что за звон?

Что ворона взбудило?

По мертвом звон; надгробный стон;

Голосят над могилой».

И виден ход: идут, поют,

На дрогах тяжкий гроб везут,

И голос погребальной,

Как вой совы печальной.

«Заройте гроб в полночный час:

Слезам теперь не место;

За мной! к себе на свадьбу вас

Зову с моей невестой.

За мной, певцы; за мной, пастор;

Пропой нам многолетье, хор;

Нам дай на обрученье,

Пастор, благословенье».

И звон утих… и гроб пропал…

Столпился хор проворно

И по дороге побежал

За ними тенью черной.

И дале, дале!.. конь летит,

Под ним земля шумит, дрожит,

С дороги вихри вьются,

От камней искры льются.

И сзади, спереди, с боков

Окрестность вся летела:

Поля, холмы, ряды кустов,

Заборы, домы, села.

«Не страшно ль?» – «Месяц светит нам». —

«Гладка дорога мертвецам!

Да что же так дрожишь ты?» —

«О мертвых все твердишь ты!»

Вот у дороги, над столбом,

Где висельник чернеет,

Воздушных рой, свиясь кольцом,

Кружится, пляшет, веет.

«Ко мне, за мной, вы, плясуны!

Вы все на пир приглашены!

Скачу, лечу жениться…

Ко мне! повеселиться!»

И лётом, лётом легкий рой

Пустился вслед за ними,

Шумя, как ветер полевой

Меж листьями сухими.

И дале, дале!.. конь летит,

Под ним земля шумит, дрожит,

С дороги вихри вьются,

От камней искры льются.

Вдали, вблизи, со всех сторон

Все мимо их бежало;

И все, как тень, и все, как сон,

Мгновенно пропадало.

«Не страшно ль?» – «Месяц светит нам». —

«Гладка дорога мертвецам!

Да что же так дрожишь ты?» —

«Зачем о них твердишь ты?»

«Мой конь, мой конь, песок бежит;

Я чую, ночь свежее;

Мой конь, мой конь, петух кричит;

Мой конь, несись быстрее…

Окончен путь; исполнен срок;

Наш близко, близко уголок;

В минуту мы у места…

Приехали, невеста!»

К воротам конь во весь опор

Примчавшись, стал и топнул;

Ездок бичом стегнул затвор —

Затвор со стуком лопнул;

Они кладбище видят там…

Конь быстро мчится по гробам;

Лучи луны сияют,

Кругом кресты мелькают.

И что ж, Ленора, что потом?

О страх!.. в одно мгновенье

Кусок одежды за куском

Слетел с него, как тленье;

И нет уж кожи на костях;

Безглазый череп на плечах;

Нет каски, нет колета;

Она в руках скелета.

Конь прянул… пламя из ноздрей

Волною побежало;

И вдруг… все пылью перед ней

Расшиблось и пропало.

И вой и стон на вышине;

И крик в подземной глубине;

Лежит Ленора в страхе

Полмертвая на прахе.

И в блеске месячных лучей

Рука с рукой летает,

Виясь над ней, толпа теней

И так ей припевает:

«Терпи, терпи, хоть ноет грудь;

Творцу в бедах покорна будь;

Твой труп сойди в могилу!

А душу Бог помилуй!»

И. В. Гёте

Коринфская невеста

Из Афин в Коринф многоколонный

Юный гость приходит, незнаком, —

Там когда-то житель благосклонный

Хлеб и соль водил с его отцом;

И детей они

В их младые дни

Нарекли невестой с женихом.

Но какой для доброго приема

От него потребуют цены?

Он – дитя языческого дома,

А они – недавно крещены!

Где за веру спор,

Там, как ветром сор,

И любовь и дружба сметены!

Вся семья давно уж отдыхает,

Только мать одна еще не спит,

Благодушно гостя принимает

И покой отвесть ему спешит;

Лучшее вино

Ею внесено,

Хлебом стол и яствами покрыт.

И, простясь, ночник ему зажженный

Ставит мать, но ото всех тревог

Уж усталый он и полусонный,

Без еды, не раздеваясь, лег,

Как сквозь двери тьму

Движется к нему

Странный гость бесшумно на порог.

Входит дева медленно и скромно,

Вся покрыта белой пеленой:

Вкруг косы ее, густой и темной,

Блещет венчик черно-золотой.

Юношу узрев,

Стала, оробев,

С приподнятой бледною рукой.

«Видно, в доме я уже чужая, —

Так она со вздохом говорит, —

Что вошла, о госте сем не зная,

И теперь меня объемлет стыд;

Спи ж спокойным сном

На одре своем,

Я уйду опять в мой темный скит!»

«Дева, стой, – воскликнул он, – со мною

Подожди до утренней поры!

Вот, смотри, Церерой золотою,

Вакхом вот посланные дары;

А с тобой придет

Молодой Эрот,

Им же светлы игры и пиры!»

«Отпусти, о юноша, я боле

Непричастна радости земной;

Шаг свершен родительскою волей:

На одре болезни роковой

Поклялася мать

Небесам отдать

Жизнь мою, и юность, и покой!

И богов веселых рой родимый

Новой веры сила изгнала,

И теперь царит один незримый,

Одному распятому хвала!

Агнцы боле тут

Жертвой не падут,

Но людские жертвы без числа!»

И ее он взвешивает речи:

«Неужель теперь, в тиши ночной,

С женихом не чаявшая встречи,

То стоит невеста предо мной?

О, отдайся ж мне,

Будь моей вполне,

Нас венчали клятвою двойной!»

«Мне не быть твоею, отрок милый,

Ты мечты напрасной не лелей,

Скоро буду взята я могилой,

Ты ж сестре назначен уж моей;

Но в блаженном сне

Думай обо мне,

Обо мне, когда ты будешь с ней!»

«Нет, да светит пламя сей лампады

Нам Гимена факелом святым,

И тебя для жизни, для отрады

Уведу к пенатам я моим!

Верь мне, друг, о верь,

Мы вдвоем теперь

Брачный пир нежданно совершим!»

И они меняются дарами:

Цепь она спешит златую снять, —

Чашу он с узорными краями

В знак союза хочет ей отдать;

Но она к нему:

«Чаши не приму,

Лишь волос твоих возьму я прядь!»

Полночь бьет – и взор, доселе хладный,

Заблистал, лицо оживлено,

И уста бесцветные пьют жадно

С темной кровью схожее вино;

Хлеба ж со стола

Вовсе не взяла,

Словно ей вкушать запрещено.

И фиал она ему подносит,

Вместе с ней он ток багровый пьет,

Но ее объятий как ни просит,

Все она противится – и вот,

Тяжко огорчен,

Пал на ложе он

И в бессильной страсти слезы льет.

И она к нему, ласкаясь, села:

«Жалко мучить мне тебя, но, ах,

Моего когда коснешься тела,

Неземной тебя охватит страх:

Я как снег бледна,

Я как лед хладна,

Не согреюсь я в твоих руках!»

Но, кипящий жизненною силой,

Он ее в объятья заключил:

«Ты хотя бы вышла из могилы,

Я б согрел тебя и оживил!

О, каким вдвоем

Мы горим огнем,

Как тебя мой проникает пыл!»

Все тесней сближает их желанье,

Уж она, припав к нему на грудь,

Пьет его горячее дыханье

И уж уст не может разомкнуть.

Юноши любовь

Ей согрела кровь,

Но не бьется сердце в ней ничуть.

Между тем дозором поздним мимо

За дверьми еще проходит мать.

Слышит шум внутри необъяснимый

И его старается понять:

То любви недуг,

Поцелуев звук,

И еще, и снова, и опять!

И недвижно, притаив дыханье,

Ждет она – сомнений боле нет —

Вздохи, слезы, страсти лепетанье

И восторга бешеного бред:

«Скоро день – но вновь

Нас сведет любовь!»

«Завтра вновь!» – с лобзаньем был ответ.

Доле мать сдержать не может гнева,

Ключ она свой тайный достает:

«Разве есть такая в доме дева,

Что себя пришельцам отдает?»

Так возмущена,

Входит в дверь она —

И дитя родное узнает.

И, воспрянув, юноша с испугу

Хочет скрыть завесою окна,

Покрывалом хочет скрыть подругу;

Но, отбросив складки полотна,

С ложа, вся пряма,

Словно не сама,

Медленно подъемлется она.

«Мать, о мать, нарочно ты ужели

Отравить мою приходишь ночь?

С этой теплой ты меня постели

В мрак и холод снова гонишь прочь?

И с тебя ужель

Мало и досель,

Что свою ты схоронила дочь?

Но меня из тесноты могильной

Некий рок к живущим шлет назад,

Ваших клиров пение бессильно,

И попы напрасно мне кадят;

Молодую страсть

Никакая власть,

Ни земля, ни гроб не охладят!

Этот отрок именем Венеры

Был обещан мне от юных лет,

Ты вотще во имя новой веры

Изрекла неслыханный обет!

Чтоб его принять,

В небесах, о мать,

В небесах такого бога нет!

Знай, что смерти роковая сила

Не могла сковать мою любовь,

Я нашла того, кого любила,

И его я высосала кровь!

И, покончив с ним,

Я пойду к другим, —

Я должна идти за жизнью вновь!

Милый гость, вдали родного края

Осужден ты чахнуть и завять,

Цепь мою тебе передала я,

Но волос твоих беру я прядь.

Ты их видишь цвет?

Завтра будешь сед,

Русым там лишь явишься опять!

Мать, услышь последнее моленье,

Прикажи костер воздвигнуть нам,

Свободи меня из заточенья,

Мир в огне дай любящим сердцам!

Так из дыма тьмы

В пламе, в искрах мы

К нашим древним полетим богам!»

С. Т. Кольридж

Кристабель

Предисловие

Первая часть нижеследующей поэмы была написана в 1797 году, в Стоуи, графство Сомерсет. Вторая часть – по возвращению из Германии, в году 1800, в Кесвике, Камберленд. Возможно, если бы поэма была опубликована в 1800 году, своей оригинальностью она произвела куда большее впечатление, чем осмеливаюсь я ожидать ныне.

Но в этом я должен винить только собственную леность. Даты упомянуты исключительно для того, чтобы предупредить возможные обвинения в плагиате, либо в рабской подражательности. Поскольку среди нас имеются критики, которые, кажется, считают, что любая мысль или образ традиционны, и не имеют понятия о том, что в мире существуют такие вещи, как источники, малые, а равно большие, и потому любой ручеек представляется им текущим из отверстия, проделанного в чужом резервуаре. Я, однако, убежден: что до настоящей поэмы – прославленные поэты, чьи творения, как можно было бы заподозрить, я имитировал, либо в отдельных пассажах, либо в тональности, либо в общем духе, будут среди первых, кто освободит меня от обвинений и кто при любом разительном совпадении позволит мне обратиться к ним с такой рифмованной версией двух гекзаметров на монашеской латыни:

Это мое, но и твое;

А коли не так, мой друг,

Пусть это станет только моим,

Ведь я – беднейший из двух.

Я должен только добавить, что размер «Кристабели» не является, по справедливости, нерегулярным, хотя и может показаться таковым, ибо основан на новом принципе, а именно – на принципе подсчета в каждой строке ударений, а не слогов. Хотя число последних варьируется от семи до двенадцати, в каждой строке имеется лишь четыре ударения. Тем не менее, это случайное варьирование количества слогов введено не по произволу или только удобства ради, но в соответствии с неким движением в природе образов и страстей[1].

Часть I

Над башней замка полночь глуха

И совиный стон разбудил петуха.

Ту-ху! Ту-уит!

И снова пенье петуха,

Как сонно он кричит!

Сэр Леолайн, знатный барон,

Старую суку имеет он.

Из своей конуры меж скал и кустов

Она отвечает бою часов,

Четыре четверти, полный час,

Она завывает шестнадцать раз.

Говорят, что саван видит она,

В котором леди погребена.

Ночь холодна ли и темна?

Ночь холодна, но не темна!

Серая туча в небе висит,

Но небосвод сквозь нее сквозит.

Хотя полнолунье, но луна

Мала за тучей и темна.

Ночь холодна, сер небосвод,

Еще через месяц – маю черед,

Так медленно весна идет.

Кто леди Кристабель милей?

Ее отец так нежен с ней!

Куда же она так поздно идет

Вдали от замковых ворот?

Всю ночь вчера средь грез ночных

Ей снился рыцарь, ее жених,

И хочет она в лесу ночном,

В разлуке с ним, помолиться о нем.

Брела в безмолвии она,

И был ее чуть слышен вздох,

На голом дубе была зелена

Одна омела, да редкий мох.

Став на колени в лесной глуши,

Она молилась от всей души.

Но поднялась тревожно вдруг

Прекрасная леди Кристабель —

Она услышала странный звук,

Не слыханный ею нигде досель,

Как будто стоны близко слышны

За старым дубом, с той стороны.

Ночь холодна, лес обнажен:

Может быть, это ветра стон?

Нет, даже легкий ветерок

Не повеет сегодня среди ракит,

Не сдунет локона с милых щек,

Не шелохнет, не закружит

Последний красный лист, всегда

Готовый плясать туда, сюда,

Так слабо подвешенный, так легко

На верхней ветке, там, высоко.

Чу! бьется сердце у ней в груди —

Святая дева, ее пощади!

Руки с мольбой сложив под плащом,

Обходит дуб она кругом,

Что же видит она?

Юная дева прелестна на вид

В белом шелковом платье сидит.

Платье блестит в лучах луны,

Ее шея и плечи обнажены,

От них ее платье еще бледней.

Она сидит на земле, боса,

И дикие звезды цветных камней

Блестят, запутаны в ее волоса.

Конечно, страшно лицом к лицу

Было девушке встретить в ночном лесу

Такую страшную красу.

«Помоги, богоматерь, мне с высоты

(Говорит Кристабель), но кто же ты?»

Сказала ей дама такие слова,

И голос ее звучал едва:

«О, пусть тебя тронет моя судьба,

Я с трудом говорю, я так слаба,

Протяни мне руку, не бойся, о нет…»

Кристабель спросила, откуда она,

И так сказала ей дама в ответ,

И была ее речь едва слышна:

«Мой отец издалека ведет свой род,

Меня Джеральдиной он зовет.

Пятеро воинов вчера среди дня

Схватили беззащитную деву, меня.

Они заглушили мой крик и плач,

Прикрутили к коню жесткой уздой,

Несся конь, как ветер степной,

И сзади они летели вскачь.

Они пришпоривали злобно коней,

Мы пересекли ночную тьму.

Я, господь свидетель тому,

Никогда не знала этих людей.

Не помню времени я и пути

(Я лежала без чувств), пока меня

Самый высокий и злой из пяти

Не снял, наконец, со спины коня.

Едва живой я была тогда,

Но помню споры его друзей,

Он меня положил средь корней

И клятву дал вернуться сюда.

Куда они скрылись, не могу сказать:

Недавно послышался здесь в тишине

Как будто звон колокольный мне,

О, помоги же несчастной бежать

(Сказала она), дай руку мне».

Тогда белокурую Джеральдину утешать

Стала Кристабель: «О не бойтесь ничего,

Прекрасная леди, вы можете располагать

Домом благородного отца моего.

Он с радостью даст охрану вам,

Отборных рыцарей с вами пошлет

И будет честью его друзьям

Вас провожать до отцовских ворот».

Они пошли, их страх торопил

Но быстро идти не было сил

(О леди, счастлива ваша звезда!)

И так Кристабель сказала тогда:

«Все наши домашние спят давно

И в залах, и в горницах – всюду темно.

Сэр Леолайн здоровьем слаб

И я его разбудить не могла б,

Но мы проберемся, словно тайком,

И если позволите, то проведем

Ночь эту рядом, на ложе одном».

Они миновали ров, и вот

Маленький ключ Кристабель достает,

Узкая калитка легко отворена,

Как раз посредине ворот она,

Ворот, которые железом блестят,

В них может проехать целый отряд.

Должно быть, от боли, леди легла,

И вот Кристабель ее подняла

И на руках, – кто б думать мог, —

Перенесла через порог.

Но едва миновали порог ворот,

Словно не было боли, леди встает.

Далеко опасность, далеко страх,

Счастье сияло в их глазах.

Кристабель свой взор к небесам подняла

И спутнице так сказала своей:

«Тебя Пресвятая Дева спасла,

Вознесем же мы благодарность к ней».

«Увы! Увы! – Джеральдина в ответ,

У меня для этого силы нет».

Далеко опасность, далеко страх,

Счастье сияло в их глазах!

Старая сука пред своей конурой

Глубоко спит под холодной луной.

Она не шевельнулась, она спала,

Но жалобный вздох она издала

И что ее потревожить могло?

Она никогда не вздыхала досель

Когда приближалась к ней Кристабель,

Быть может, крик совы донесло,

Ибо, что ее потревожить могло?

Очень легко ступали они,

Но эхо повторяло шаг.

В высокой зале тлел очаг,

Уже умирали в нем головни,

Но, когда проходила леди, – сильней

Вспыхнули вдруг языки огней,

Кристабель увидела леди глаз

На миг, пока огонь не погас.

Только это, да старый щит,

Что в нише на стене висит.

«О, тише ступайте, – сказала она,

Отец пробудится ото сна!»

Кристабель разулась, легкой стопой,

Боясь потревожить замка покой,

Они со ступени крадутся на ступень,

То сквозь мерцанье, то сквозь тень.

Идут мимо спальни, где спит барон,

Тихи, как смерть, не проснулся б он.

Но вот и дверь в ее покой,

Но вот Джеральдина коснулась ногой

Камышевых матов комнаты той.

В небе луна светит темно,

Ее лучи минуют окно,

Но и без бледных лучей луны

Резьбой покрытые стены видны.

Изваяния нежно пленяют глаз

И странен их прихотливый строй,

Для девичьей спальни они как раз.

И лампу с серебряной цепью двойной

Держит ангел легкой рукой.

Серебряная лампа – луны темней,

Но лампу эту Кристабель берет,

Прибавляет огня и, вспыхнув сильней,

Лампа качается взад и вперед.

Что с Джеральдиной? Совсем бледна,

Опустилась на пол без сил она

«Леди Джеральдина, это вино

Вас подкрепит – выпейте скорей,

Из диких целебных трав оно

Было приготовлено матерью моей».

«Но будет ли рада меня приласкать,

Погибшую деву, ваша мать?» —

«Горе мне! – Кристабель в ответ, —

У меня с рожденья матери нет.

Седой монах рассказывал раз,

Что мать моя в предсмертный час

Говорила, что будет слышен ей

Полночный звон в день свадьбы моей.

Ах, если бы мать пришла сквозь мрак!» —

Джеральдина сказала: «Ах, если б так!»

Но сейчас же глухо вскричала она:

«Прочь, скиталица-мать! Ты здесь не нужна!

У меня есть власть сильнее твоей».

Джеральдина бедная – увы, что с ней?

Почему так странно она глядит,

Или мертвую видит во тьме ночной?

Почему так глухо она кричит:

«Прочь, женщина, прочь, час этот мой!

Хотя ты и ангел хранитель ее,

Прочь, женщина, прочь, здесь все мое!»

Тогда Кристабель к ней подошла,

И синие очи к небесам подняла.

«Этой страшной скачкой верхом, увы,

Дорогая леди, измучены вы!»

Джеральдина рукой отерла чело

И сказала тихо: «Теперь прошло».

Джеральдина вина выпила вновь:

На ее щеках заиграла кровь

И тотчас с пола встала она

Вновь гордая леди, высока и стройна,

И, словно дама страны неземной,

Она была прекрасна собой.

Сказала она: «Кристабель, за вас

Молятся ангелы каждый час,

И вы непорочным сердцем своим

Отвечаете нежной любовью им.

За ваше добро заплатить вдвойне,

Прелестная дева, хочется мне.

Хотя так беспомощна я, увы,

Но теперь, дитя, раздевайтесь вы,

А я перед сном помолиться должна».

«Пусть будет так», – говорит Кристабель.

И, как приказала леди, она

Разделась и легла в постель,

Легла, невинна и нежна.

Но, о, несчастье и счастье дум

Слишком много тревожило ум,

И никак Кристабель не могла заснуть.

Тогда на локоть она оперлась

И на постели слегка поднялась

Для того, чтобы на Джеральдину взглянуть.

Под лампою леди склонена,

Обводила тихо глазами кругом,

И, глубоко вздохнув, она

Вся словно вздрогнула, потом

Распустила под грудью пояс свой.

Одежда упала к ногам легка…

Она стоит совсем нагой!

Взгляни: ее грудь, ее бока —

Это может присниться, но как рассказать?

О, спаси Кристабель, Христа благодать!

Джеральдина недвижна, она молчит,

Ах! Ее пораженный взор горит,

Как будто болезненным усильем она

Какую-то тяжесть поднимает со дна,

И на девушку, медля, она глядит.

Но вот, словно вызов она приняла

Движеньем гордым головы,

И рядом с девушкой легла

И в свои объятья ее взяла.

Увы, увы!

Печален взор и слышны едва

Ее слова:

«Кристабель, прикоснулась к тебе моя грудь,

Молчаливой, безвольной отныне будь!

Ты узнаешь сейчас, будешь завтра знать

И скорби моей, и стыда печать;

Не все ли равно,

Ведь только одно

И знаешь ты:

Что в лесу, где мгла,

Ты на стон пошла

И встретила даму неземной красоты

И ее привела милосердно домой,

Чтоб спасти и укрыть от прохлады ночной».

Заключение первой части

Зрелище можно ль найти милей,

Чем Кристабель, когда она

Под старым дубом молилась, одна

Среди зубчатых острых теней

От его безлистых мшистых ветвей,

Чем Кристабель в сиянье луны,

Шептавшая сладких молитв слова.

Ее сжатые руки так нежны,

Ее вздохи слышны едва-едва…

Открыто лицо для тоски и любви…

Из скорее блестящих, чем светлых глаз

Готов упасть слезы алмаз.

С глазами открытыми (горе мне!)

Кристабель во власти ужасного сна.

Но знаю я, что в ужасном сне

Лишь то, что было, видит она.

Может ли быть? О горе и стыд!

Она ли молилась в чаще ракит!

Погляди: виновница этого зла

В свои объятья деву взяла

И может спокойно и сладко спать,

Словно с ребенком нежная мать!

Звезда закатилась, взошла звезда.

О, Джеральдина, тот час, когда

Твои объятья стали тюрьмой

Для прелестной леди – тот час был твой!

В тот час над озером и горным ручьем

Птицы были объяты сном,

Но теперь ликующий говор их

Ту-ху – летит от лесов густых,

Ту-ху, ту-ху – до вершин крутых.

Взгляни же: леди Кристабель

Покидает медленно свое забытье,

Она подымается, опираясь на постель,

Грустен и томен вид ее.

Веки смыкаются и слез волна

Сквозь густые ресницы бежит, блестя,

И улыбается в то же время она,

Как при внезапном свете дитя.

Она улыбается и плачет – да,

Как юная отшельница в лесной тишине,

Прекрасная отшельница, что всегда

Твердит молитву наяву и во сне…

И если беспокойны движенья ее,

То лишь потому, что свободная кровь

К ее ногам приливает вновь.

Было сладко, конечно, ее забытье.

Что же, если б ангел ее был с ней

Если б она знала, что с ней ее мать?

Но одно она знает: близка благодать,

И святые помогут – лишь стоит позвать,

Ибо небо объемлет всех людей!

Часть II

«В загробный мир, – говорит барон, —

Нас призывает утренний звон».

Он эти слова впервые сказал,

Когда мертвой леди свою увидал.

Говорить он их будет каждый раз,

Пока не пробьет его смертный час.

Он обычай завел, незнакомый встарь,

Чтобы каждый день на заре звонарь,

Раскачивая тяжкий колокол свой,

Сорок пять четок перебрал рукой,

Меж двух ударов за упокой,

Чтоб слышал звон каждый сосед

От Уиндермира до Брета-Хэд.

Бард Бреси молвит: «Звон хорош такой!

Ты, старый, заспанный звонарь,

Ударь, помолись и опять ударь!

Есть много звуков и разных див,

Чтобы заполнить перерыв.

Где Ленгдель-Пик и Ведьмин Скат

И Донжон-Гиль, заселенный зря,

В воздушный колокол звонят

Три многогрешных звонаря,

И вторят втроем один за другим

Мертвыми звонами звонам живым.

И часто звоном оскорблен,

Когда умолкнет их дин-дон,

Высмеивает Дьявол скорбную трель

И весело трезвонит за ним Бородель.

Воздух спокоен! Сквозь туман далеко

Слышен веселый этот трезвон;

Джеральдина с постели встает легко,

Уже стряхнув и ужас, и сон.

Свое белое платье надела она,

Узел сплела волос густых

И будит Кристабель от сна,

Не сомневаясь в чарах своих.

«Вы спите, леди Кристабель?

Уж утро – пора покинуть постель!»

Кристабель проснулась. Стоит перед ней

Та, что рядом с нею ночь провела,

Или та самая, верней,

Которую она под дубом нашла.

Еще красивей, еще милей,

Потому что выпита ею до дна

Полная чаша сладкого сна.

И так приветливы слова,

Так благодарен нежный взгляд,

Что (так казалось) кружева

Взволнованную грудь теснят.

Кристабель сказала: «Сомненья нет,

Я согрешила, я была неправа»,

И голос ее дрожал едва,

Хоть ласков был ее привет,

Но душа ее все же была смущена

Впечатленьем слишком живого сна.

Кристабель поспешно с постели встает,

Надевает платье и молитву творит.

Кто на кресте томился, Тот

Ее неведомый грех простит.

И леди Джеральдину ведет потом

Познакомить со старым своим отцом.

Кристабель с Джеральдиной идут вдвоем,

Проходят залой, сквозь ряд колонн

И, ступая между слугой и пажом,

Входят в покой, где сидит барон.

Встал барон, прижав Кристабель,

Ненаглядную дочь, к груди своей

И, заметив леди, невиданную досель,

Глядит на нее, дивится ей.

И приличный столь знатной даме поклон

Посылает леди Джеральдине он.

Но когда он услышал леди рассказ,

Имя отца ее узнал,

Почему сэр Леолайн тотчас

Так бледен стал и повторял:

«Лорд Роланд де Во из Трайермен?»

Увы! Они в юности были друзья,

Но людской язык ядовит, как змея;

Лишь в небе верность суждена;

И юность напрасна, и жизнь мрачна;

И нами любимый бывает презрен;

И много на свете темных тайн.

Мне ясно, что произошло

Меж вами, лорд Роланд и сэр Леолайн:

Словами презренья обменялись зло,

И оскорбленья выжгли в их душах любовь,

И они разошлись, чтобы не встретиться вновь.

Никогда не сойдутся они опять,

Чтобы снять с сердец тяжелый гнет,

Как утесы, будут они стоять

Далеко друг от друга, всю жизнь напролет.

Бурное море разделяет их,

Но ни зной, ни молнии, ни вечные льды

Не могут стереть в сердцах людских

Любви и дружбы былой следы.

Джеральдине в лицо поглядел барон

И долго всматривался он,

Сквозь сиянье нежной ее красоты

Молодого лорда узнавая черты.

О, тогда свои позабыл он лета.

В благородном сердце вскипела месть.

Он поклялся кровью из ран Христа,

Он пошлет повсюду об этом весть,

Он велит герольдам своим трубить,

Что те, кто ее посмел оскорбить,

Покрыты на век пятном стыда!

«А дерзнут они отрицать, – тогда

Герольд назначит неделю им,

Чтобы дать ответ моему мечу,

Пусть будет турнир судом моим.

Их змеиные души я выбить хочу

Из тел человечьих мечом моим!»

Так он сказал, с огнем в глазах —

Ибо леди обидели тяжко, а в ней

Он видит дружбу давних дней!

И вот лицо его в слезах

И он Джеральдину в объятья взял,

И встретила это объятье она,

И радостный взор ее сиял.

А дочь глядит, поражена

Виденьем тягостного сна.

Она содрогнулась; боль и страх

Промелькнули в ясных ее глазах

(О горе, горе, Кристабель,

Такие виденья знать тебе ль?)

Она снова увидела старую грудь,

Холодную грудь ощутила вновь,

Но имела лишь силу хрипло вздохнуть,

И барон, озираясь, поднял бровь,

Но увидел только свое дитя,

Стоявшее, взор к небесам обратя.

Виденье было, виденья нет,

Другое просияло вслед,

И стало отрадным виденье сна,

Что в объятьях леди провела она.

И внесло упоенье в душу, и вот

Глаза Кристабели и нежный рот

Засветились улыбкой! Снова барон

«Что с тобою, дитя?» – спросил удивлен,

Она отвечала, когда он спросил,

«О нет, тревожного нет ничего».

Должно быть, она не имела сил

Иначе сказать, побороть колдовство.

Но из тех, кто видел Джеральдину, любой

Решил бы, что с неба сошла она:

Она глядела с такой мольбой,

Как будто страхом была полна,

Что Кристабель огорчена!

И с такой печалью прекрасных глаз

Она умоляла назад, домой

Ее поскорей отправить…

«Нет!

Нет!» – Леолайн воскликнул в ответ.

«Бард Бреси, вот тебе приказ:

Иди ты с громкой, веселой трубой,

Двух лучших коней возьми с собой

И возьми одного из моих пажей,

Чтоб он ехал сзади с лютней твоей.

Нарядитесь оба в шелк и атлас

И скачите вперед, трубите в рог,

Да смотрите только, чтобы на вас

Не напали бродяги больших дорог.

Через Иртинг глубокий, скорей, скорей,

Мой веселый бард полетит вперед

Через Хэльгарский лес, вдоль Норренских болот

И увидит он крепкий замок тот,

Что стоит, грозя Шотландии всей.

Бард Бреси, Бард Бреси, твой конь быстроног,

Пусть несется конь, пусть рог звучит.

Не устанет конь, не замолкнет рог,

Лорду Роланду голос твой прокричит:

«В безопасности дочь твоя, о лорд,

Прекрасная дочь, хвала судьбе,

Сэр Леолайн ее спасеньем горд

И тебя приглашает немедля к себе

Со всей многочисленной свитой твоей,

Чтоб ты мог Джеральдину домой увезти,

Он сам тебя будет встречать на пути

Со всей многочисленной свитой своей,

На множестве резвых вспененных коней!

И я поклясться честью готов,

Что сердцу горше многих измен

Тот день, когда несколько злобных слов

Я сказал лорду Роланду из Трайермен.

Ибо с той поры много видел я,

Пролетело много солнечных смен,

Но заменят ли мне все мои друзья

Одного лорда Роланда из Трайермен».

Его колени руками обняв,

Джеральдина склонилась, прекрасна, как свет,

И Бреси, всем привет послав,

Дрогнувшим голосом молвил в ответ:

«Твои слова, благородный барон,

Слаще звучат, чем лютни звон;

Но прошу как милости я, господин,

Чтоб не сегодня отправились мы,

Потому что видел я сон один

И дал обет святые псалмы

Пропеть в лесу, чтоб изгнать из него

Виденье странного сна моего.

Ибо видел во сне я в ту ночь

Птицу, что радует сердце твое,

Этой горлицы имя Кристабель, твоя дочь,

Сэр Леолайн, я видел ее!

Трепетала и странно стонала она

Средь зеленых дерев – совсем одна.

Я увидел ее и был удивлен,

Что вызвать могло этот жалобный стон,

Ибо я ничего не видел кругом,

Кроме травы под старым стволом.

И тогда я пошел вперед, ища

Причину смятенья птицы той,

Что лежала, нежная, передо мной,

В траве крылами трепеща.

Я глядел на нее и не мог понять,

Что значит ее жалобный крик,

Но я наклонился, чтобы птицу взять,

Ради нашей леди, и в этот миг

Я увидел, что блестящая зеленая змея

Обвилась вокруг крыльев и шеи ее,

Яркой зеленью споря с травой,

К голове голубки прильнув головой.

Она шевелилась, вкруг птицы обвита,

Вздувая свою шею, как вздувала та.

Проснулся… Был полночный час

На башне часы прозвонили как раз.

Дремота прошла, но во тьме ночной

Непонятный сон все витал надо мной.

Он в моих глазах до сих пор живет,

И я дал обет, лишь солнце взойдет,

Отправиться в лес, помолившись вперед

И там пропев святые слова,

Рассеять чары колдовства».

Так Бреси сказал, его рассказ,

Улыбаясь, рассеянно слушал барон.

Не спуская полных восторга глаз

С леди Джеральдины, промолвил он:

«О горлица нежная, лорда Роланда дочь,

Тут арфой и пеньем псалмов не помочь,

Но с лордом Роландом, вашим отцом,

Мы другим оружьем змею убьем».

Ее он в лоб поцеловал,

И Джеральдина глаза отвела,

Скромна, по-девичьи мила,

И румянец щек ее пылал,

Когда от него она отошла.

Она перекинула шлейф свой

Через левую руку правой рукой

И сложила руки, сомкнула уста,

Голову склонила на грудь себе

И взглянула искоса на Кристабель —

О защити ее, матерь Христа!

Лениво мигает змеиный глаз;

И глаза Джеральдины сузились вдруг;

Сузились вдруг до змеиных глаз,

В них блеснуло злорадство, блеснул испуг,

Искоса бросила взгляд она,

Это длилось только единый миг,

Но, смертельным ужасом вдруг сражена,

Кристабель глухой испустила крик,

Зашаталась земля под ее ногой,

А леди к ней повернулась спиной

И, словно ища поддержки себе,

На сэра Леолайна, в немой мольбе,

Она обратила свет лучей

Божественных, диких своих очей.

У тебя, Кристабель, в глазах темно,

И вот ты видишь только одно!

И какая сила в том взоре была,

Если, прежде не знавшие лжи и зла,

Так глубоко впитали взоры твои

Этот взгляд, этот суженный взгляд змеи,

Что стало покорно все существо,

Весь разум твой, колдовству его!

Кристабели взор повторил тот взгляд,

Его тупой и предательский яд.

Так, с кружащейся в смутном сне головой,

Стояла она, повторяя его,

Этот взгляд змеиный, взгляд косой,

Перед самым лицом отца своего,

Насколько та, чья душа светла,

Змеиный взгляд повторить могла.

Когда же чувства вернулись к ней,

Она, молитву сотворя,

Упала к ногам отца, говоря:

«Умоляю вас матери ради моей

Эту женщину прочь от нас отослать».

Вот и все, что она могла сказать,

Потому что о том, что знала она,

Передать не могла, колдовством больна.

Почему так бледна твоя щека,

Сэр Леолайн? Дитя твое,

Твоя гордость и радость, нежна и кротка,

У ног твоих. Услышь ее!

Для нее ведь леди твоя умерла,

О призраке вспомни ее дорогом,

О ребенке своем не думай зла.

О тебе и о ней, ни о ком другом,

Она молилась в предсмертный час,

О том, чтобы она тебе была

Гордостью сердца, радостью глаз!

И с этой мольбой был ей легок конец,

Отец, отец!

Обидишь ли ты дитя свое —

Свое и ее?

Но если так и подумал барон,

Если это и было в сердце его,

Еще сильней разгневался он,

Еще больше смутился как раз оттого.

Его злобе, казалось, предела нет,

Вздрагивали щеки, был диким взор:

От родного ребенка – такой позор!

Гостеприимства долг святой

К той, чей отец его давний друг,

В порыве ревности пустой

Так малодушно нарушить вдруг!

Суровым взглядом повел барон

И сказал своему менестрелю он,

Раздраженно, резко ему сказал:

«Бард Бреси, я тебя послал!

Чего ж ты ждешь?» Поклонился тот,

И дочери взгляда не бросив родной,

Сэр Леолайн, рыцарь седой,

Леди Джеральдину повел вперед!

Заключение второй части

Маленький ребенок, слабый эльф,

Поющий, пляшущий для себя самого,

Нежное созданье, краснощекий эльф!

Нашедший все, не ища ничего,

Наполняет радостью наши сердца,

Делает светлым взор отца!

И радость так полна и сильна,

Так быстро бьет из сердца она,

Что избыток любви он излить готов

Непреднамеренной горечью слов.

Быть может, прекрасно связать меж собой

Мысли чуждые одна другой,

Улыбаться над чарами, чей страх разбит,

Забавляться злом, которое не вредит,

Быть может, прекрасно, когда звучат

Слова, в которых слышен разлад,

Ощущать, как в душе любовь горит.

И что ж, если в мире, где грех царит

(Если б было так – о горе и стыд),

Этот легкий отзвук сердец людских

Лишь от скорби и гнева родится в них,

Только их языком всегда говорит!

Д. Г. Байрон

Из поэмы «Гяур»

Чалма из камня. За кустом

Колонна, скрытая плющом,

Где в честь умершего османа

Стихи начертаны Корана, —

Не видно больше ничего

На месте гибели его.

В сырой земле лежит глубоко

Вернейший из сынов Пророка,

Каких досель из года в год

К себе святая Мекка ждет.

Он, твердо помня запрещенье,

К вину всегда питал презренье,

Лишь «Алла-Гу», призыв святой,

Он слышал – чистою душой

Тотчас стремился он к Пророку,

Оборотясь лицом к востоку.

От рук гяура здесь он пал.

В родной долине умирая,

Врагу он мщеньем не воздал…

Но там, на небе, девы рая

Его нетерпеливо ждут,

И стройных гурий взоры льют

Лучи небесного сиянья.

Свое горячее лобзанье

Они несут ему скорей.

Такой кончины нет честней.

В борьбе с неверным смерть – отрада,

Ее ждет лучшая награда.

.

Изменник с черною душой!

Тебя Монкир своей косой

Изрежет. Коль освободиться

Успеешь ты от этих мук,

То вечно должен ты вокруг

Престола Эблиса кружиться,

И будет грудь гореть огнем…

Нет, о страдании твоем

Пересказать не хватит силы.

Но перед этим из могилы

Ты снова должен выйти в мир

И, как чудовищный вампир,

Под кровлю приходить родную —

И будешь пить ты кровь живую

Своих же собственных детей.

Во мгле томительных ночей,

Судьбу и небо проклиная,

Под кровом мрачной тишины

Вопьешься в грудь детей, жены,

Мгновенья жизни сокращая.

Но перед тем, как умирать,

В тебе отца они признать

Успеют. Горькие проклятья

Твои смертельные объятья

В сердцах их скорбных породят,

Пока совсем не облетят

Цветы твоей семьи несчастной.

Когда же юной и прекрасной

Любимой дочери придет

Погибнуть за тебя черед —

Она одна тебя обнимет,

И назовет отцом, и снимет

Она кору с души твоей,

И загорится пламень в ней.

Но все же нет конца мученью:

Увидишь ты, как тень за тенью

Румянец нежный на щеках

У юной жертвы исчезает

И гаснет блеск у ней в глазах,

И взгляд печальный застывает…

И ты отделишь от волос

Одну из золотистых кос,

И унесешь в воспоминанье

Невыразимого страданья:

Ведь в знак любви всегда с собой

Носил ты локон золотой.

Когда с кровавыми устами,

Скрежеща острыми зубами,

В могилу с воем ты придешь,

Ты духов ада оттолкнешь

Своею страшною печатью

Неотвратимого проклятья.

Д. Китс

Ламия

Часть I

В те дни, когда крылатых фей отряды

Еще не возмутили мир Эллады,

Не распугали нимф в глуши зеленой;

Когда державный скипетр Оберона,

Чье одеянье бриллиант скреплял,

Из рощ дриад и фавнов не изгнал, —

В те дни, любовью новой увлеченный,

Гермес покинул трон свой золоченый,

Скользнул с Олимпа в голубой простор

И, обманув Зевеса грозный взор,

Спасительными тучами сокрытый,

Унесся к берегам священным Крита.

Пред нимфой, обитавшей там в лесах,

Все козлоногие склонялись в прах;

У ног ее, вдали от волн, тритоны

Жемчужины роняли истомленно.

По тайным тропам, близ ее ручья,

Где плещется прохладная струя,

Столь щедрые являлись приношенья,

Что равных нет в ларце воображенья.

«О, что за мир любви подвластен ей!» —

Гермес воскликнул; тотчас до ушей

От пят крылатых жар проник небесный;

Лилейных раковин извив чудесный

Зарделся розой в завитках златых,

Спадавших прядями до плеч его нагих.

К лесам и долам островного края,

Цветы дыханьем страсти овевая,

Он устремился – у истоков рек

Найти возлюбленной невидимый ночлег.

Но нет ее нигде! Под тенью бука

Остановился он, охвачен мукой,

Ревнуя деву и к лесным богам,

И к яворам, и к вековым дубам.

Донесся до него из темной чащи

Печальный голос, жалостью томящей

Отзывчивое сердце поразив:

«О если б, саркофаг витой разбив,

Вновь во плоти, прекрасной и свободной,

Могла восстать я к радости природной

И к распре огненной уст и сердец!

О горе мне!» Растерянный вконец,

Гермес бесшумно бросился, стопами

Едва касаясь стебельков с цветами:

Свиваясь в кольца яркие, змея

Пред ним трепещет, муки не тая.

Казалось: узел Гордиев пятнистый

Переливался радугой огнистой,

Пестрел как зебра, как павлин сверкал —

Лазурью, чернью, пурпуром играл.

Сто лун серебряных на теле гибком

То растворялись вдруг в мерцанье зыбком,

То вспыхивали искрами, сплетясь

В причудливо изменчивую вязь.

Была она сильфидою злосчастной,

Возлюбленною демона прекрасной

Иль демоном самим? Над головой

Змеиною сиял созвездий рой

Убором Ариадны, но в печали

Ряд перлов дивных женские уста скрывали.

Глаза? Что оставалось делать им? —

Лишь плакать, плакать, горестно немым:

Так Персефона плачет по полям родным.

Отверзся зев змеи – но речи, словно

Сквозь мед, звучали сладостью любовной,

В то время, как Гермес парил над ней,

Как сокол над добычею своей.

«Гермес прекрасный, юный, легкокрылый!

Ты мне привиделся во тьме унылой:

На троне олимпийском, средь богов,

В веселии торжественных пиров,

Задумчиво сидел ты, не внимая

Напевам Муз, когда струна златая

Дрожала нежно: горестью томим,

Пред Аполлоном был ты нем и недвижим.

Во сне моем спешил ты на свиданье:

Подобен утру, в алом одеянье

Стрелою Феба тучи пронизав,

На критский берег ты летел стремглав.

Ты встретил деву, вестник благородный?»

Гермес – над Летой светоч путеводный —

Змею тотчас же пылко вопросил:

«Посланница благая вышних сил!

Венец, извитый с дивным совершенством!

Владей, каким возжаждется, блаженством,

Скажи мне только, где она таит

Свое дыханье!» – «Клятва пусть скрепит

Посул, произнесенный Майи сыном!»

«Я кадуцеем поклянусь змеиным, —

Вскричал Гермес, – тиарою твоей!»

Легко его слова летели меж ветвей.

Чудесная змея проговорила:

«О нежный бог, твоя любовь бродила,

Вольна как ветр, по долам и лесам,

Невидима завистливым очам.

Незримо странствуя по тропам мшистым,

Она в потоке плещется сребристом;

С дерев, склоненных у прозрачных вод,

Невидимой рукой срывает плод.

Волшебный дар мой – красоте защита:

Моими чарами она укрыта

От похоти Силена, от лихих

Забав сатиров в зарослях глухих.

Истерзанная страхами богиня

Скиталась бесприютно, но отныне,

Магической росой умащена,

От домогательств жадных спасена.

Среди дубрав – повсюду, где угодно —

Ей дышится отрадно и свободно.

Исполни свой обет, Гермес, – и ты

Узришь ее желанные черты!»

Бог, страстью очарован, уверенья

Возобновил – и жаркие моленья

Ласкали слух змеи, как горние хваленья.

Она главу Цирцеи подняла,

Зардевшись пламенем, произнесла:

«Я женщиной была – позволь мне снова

Вкусить восторги бытия земного.

Я юношу коринфского люблю:

О, дай мне женщиной предстать пред ним, молю!

Дыханием я твой овею лик —

И нимфу ты увидишь в тот же миг».

Гермес приблизился, сложив крыла;

Змея его дыханьем обожгла —

И нимфа им предстала, словно день, светла.

То явь была – иль сон правдивей яви?

Бессмертен сон богов – и в долгой славе

Текут их дни, блаженны и ясны.

Гермес одно мгновенье с вышины

Взирал на нимфу, красотой сраженный;

Ступил неслышно на покров зеленый —

К змее, без чувств застывшей, обернулся,

Жезлом извитым головы коснулся.

Потом, исполнен нежности немой,

Приблизился он к нимфе молодой.

Ущербную луну напоминая,

Пред ним она потупилась, рыдая;

Склонилась, как свернувшийся бутон

В тот час, когда темнеет небосклон;

Но бог ее ладони сжал любовно:

Раскрылись робкие ресницы, словно

Цветы, когда, приветствуя восход,

Они жужжащим пчелам дарят мед.

Исчезли боги в чаще вековечной:

Блаженство лишь для смертных быстротечно.

Змея меж тем меняться начала:

Кровь быстрыми толчками потекла

По жилам; пена, с жарких губ срываясь,

Прожгла траву; от муки задыхаясь,

Она взирала немо – и в глазах

Сухих, забывших о благих слезах,

Метались искрами страдание и страх.

Изогнутое тело запылало

Окраской огненной, зловеще-алой;

Орнамент прихотливый скрылся вдруг —

Так лава затопляет пестрый луг;

Исчез узор серебряно-латунный;

Померкли звезды и затмились луны;

Погас наряд диковинно-цветной

И пепельной застлался пеленой;

Совлекся медленно покров лучистый:

Сапфиры, изумруды, аметисты

Растаяли, тускнея, и одна

Осталась боль – уродлива, бледна.

Мерцала диадема еле зримо —

И вот, во тьме дубрав неразличима,

Слилась с туманом; слабый ветерок

Развеял возглас: нежен и далек,

«О Ликий, Ликий!» – над пустой равниной

Пронесся он и смолк за дальнею вершиной.

Куда исчезла Ламия? Она,

Вновь во плоти прекрасной рождена,

На полпути к Коринфу, где полого

Ведет с кенхрейских берегов дорога

К холмам крутым, свергающим ручьи —

Святые пиэрийские ключи —

У кряжа горного (грядой отвесной

Он тянется, туманной и безлесной)

Вплоть до Клеонии, на самый юг.

Там опустилась Ламия на луг —

И, слыша в роще быстрое порханье,

Среди нарциссов затаив дыханье,

Склонилась над прудом – узнать скорей,

Пришло ли избавленье от скорбей.

О Ликий, счастлив ты: с ней не сравнится

Никто из дев, что, опустив ресницы

И платье расправляя, меж цветов

Садятся слушать песни пастухов.

Невинные уста – но сердце знало

Любви науку с самого начала.

Едва явилась – острый ум отторг

От горя неразлучный с ним восторг,

Установил их вздорные пределы,

Взаимопревращения умело

В обманчивом хаосе отыскал,

Частицы разнородные связал, —

Как если б Купидона обученье

Она прошла, но в девственном томленье

Покоясь в праздности, не знала вожделенья.

В свой час узнаете, зачем она

В задумчивости здесь стоит одна,

Но надобно поведать вам сначала,

О чем она плененная мечтала,

Куда рвалась из пут змеиных прочь,

Где в грезах пребывала день и ночь:

То ей Элизий представал туманный;

То как спускается к богине океана

Сонм нереид по волнам утром рано;

То Вакх, что под смолистою сосной

Неспешно осушает кубок свой;

Сады Плутона, сонная прохлада —

И вдалеке встает Гефеста колоннада.

То в города неслась ее мечта —

И там, где шум пиров и суета,

Среди видений бытия земного,

Коринфянина Ликия младого

Увидела. Упряжкою своей,

Как юный Зевс, он правил. Перед ней

Затмился свет – и сердце страсть пронзила…

В Коринф вернуться должен Ликий милый

Дорогой этой в сумеречный час,

Чуть мотыльки начнут неслышный пляс.

С востока ветер дул, и у причала

Галеру медленно волна качала,

О камни тихо шаркал медный нос.

В эгинском храме юноша вознес

Моленья Зевсу – там, где за порталом

Курится жертвенник под тяжким покрывалом.

Его обетам громовержец внял;

Путь одинокий юноша избрал,

Отстав от спутников, чьи речи стали

Ему несносны; по холмам вначале

Шагал бездумно Ликий – но когда

Затеплилась вечерняя звезда,

В мечтаньях ввысь унесся он, где тени

Вкушают мир Платоновых селений.

Приблизился он к Ламии – и вот,

Рассеян, мимо, кажется, пройдет:

Сандалии шуршат по тропке мшистой.

Незрима Ламия в долине мглистой;

Следит за ним: прошел, укрыт плащом,

Окутан тайной. Нежным голоском

Вослед ему она заговорила:

«Оборотись, прекрасное светило!

Ужель одну оставишь ты меня?

Взгляни же, сострадание храня».

Он поглядел – о нет, не изумленно,

А как взглянуть бы мог Орфей влюбленно

На Эвридику: мнилось, этих слов

Давным-давно впивал он сладкий зов.

Он красоту ее самозабвенно

До дна испил, но в чаше сокровенной

Не убывало; в страхе, что сейчас

Она исчезнет, скроется из глаз,

Он волю дал восторженному слову

(И стало ясно ей – он не порвет оковы):

«Тебя оставить? Нет, богиня, нет!

Забыть ли глаз твоих небесный свет?

Из жалости не покидай: едва ли

Смогу я жить, отвергнутый, в печали.

Коль ты наяда – каждый ручеек

Тебе послушен будет, хоть далек;

Коль ты дриада – утренней порою

Напьются сами заросли росою;

А если ты одною из Плеяд

Сошла на землю, гармоничный лад

Поддержат сестры, в вышине сверкая.

В твоем привете музыка такая

Мне слышится, что тотчас без нее

Навек мое прервется бытие.

Молю, не покидай!» – «В земной юдоли

Мне стопы тернии пронзят до боли.

В твоей ли власти заменить мне дом,

Тоску умерить сладкую о нем?

Как мне бродить с тобою по долинам —

Безрадостным, холодным и пустынным,

Как мне забыть бессмертия удел?

Ученостью ты, Ликий, овладел

И должен знать, что духи сфер блаженных

Не в силах жить, дышать в оковах бренных.

О бедный юноша, ты не вкушал

Нектара, светом горним не дышал!

Есть у тебя дворцы, где анфилада

Покоев дарит утешенье взгляду

И прихотям моим бесчисленным отраду?

Нет-нет, прощай!» Простерла руки ввысь,

Еще мгновенье – с ней бы унеслись

Любви необоримой упованья,

Но он поник без чувств от горького терзанья.

Жестокая, все так же холодна

(Хотя бы тень раскаянья видна

Была в глазах, сверкнувших пылом страсти),

Устами, вновь рожденными для счастья,

В его уста жизнь новую влила —

Ту, что искусно сетью оплела.

Из одного забвения в иное

Он пробужден – и слышит неземное

Звучанье голоса, в блаженстве и покое

Дарующего ласковый привет;

И звезды слушали, лия дрожащий свет.

Потом, в волнении сжимая руки —

Как те, кто после длительной разлуки

Наговориться, встретившись, спешат —

Она, чтоб вытравить сомнений яд,

Дрожащим шепотом его молила

Сомненья отогнать, затем что в жилах

У ней струится трепетная кровь,

А сердце безграничная любовь,

Точь-в-точь как у него, переполняет.

Дивилась, что в лицо ее не знает:

Коринфянам ее богатый дом,

Довольства полный, хорошо знаком.

Ей золото блага земли дарило,

И одиночество не тяготило,

Но вот случайно увидала: он

У храма Афродиты, меж колонн,

Среди корзин, гирлянд и свежесжатых

Цветов и трав (курились ароматы:

Был празднества Адониса канун)

Задумчиво стоял, красив и юн…

С тех пор в тоске о нем сменилось много лун.

И Ликий от смертельного забвенья

Очнулся, снова полон изумленья;

Внимая сладостным ее речам,

Он женщину, себе не веря сам,

Зрел пред собою – и мечтой влюбленной

Летел к восторгам, страстью окрыленный.

Вольно безумцам в рифмах воспевать

Фей иль богинь пленительную стать:

Озер ли, водопадов ли жилица

Своими прелестями не сравнится

С тем существом прекрасным, что ведет

От Пирры иль Адама древний род.

Так Ламия разумно рассудила:

Страх вреден для восторженного пыла;

С себя убор богини совлекла —

И женщиной, застенчиво мила,

Вновь сердце Ликия завоевала

Тем, что, сразив, спасенье обещала.

Красноречиво Ликий отвечал

И со словами вздохи обручал.

На город указав, спросил в тревоге,

Страшится ли она ночной дороги.

Но путь неблизкий, пройденный вдвоем,

Ее нетерпеливым волшебством

До нескольких шагов укоротился:

Влюбленный Ликий вовсе не дивился

Тому, как оказались у ворот,

Как незаметно миновали вход.

Как в забытьи бессвязный лепет сонный,

Как смутный рокот бури отдаленной,

В дворцах и храмах, освящавших блуд,

По переулкам, где толпился люд,

Во всем Коринфе гул стоял невнятный.

Сандалии прохожих в час закатный

О камень шаркали; меж галерей

Мелькали вспышки праздничных огней,

Отбрасывая пляшущие тени

На стены, на широкие ступени:

Тревожно тьма металась по углам,

Гнездилась средь колонн у входа в шумный храм.

Закрыв лицо, он руку сжал любимой,

Когда прошел величественно мимо

С горящим взором старец, облачен

В философа поношенный хитон.

В широкий плащ закутавшись плотнее,

Поспешно прочь стремится Ликий с нею;

Дрожь Ламию охватывает вдруг:

«Любимая, откуда твой испуг?

Твоя ладонь росой покрылась влажной».

«Нет больше сил… Кто этот старец важный?

Не вспомнить мне никак его черты.

О Ликий, почему укрылся ты

От взгляда острого в тоске безмерной?»

«То Аполлоний – мой наставник верный.

Он муж ученый, но в мой сладкий сон,

Как злобных бредней дух, сейчас ворвался он».

Меж тем крыльцо пред Ликием предстало

С колоннами у пышного портала;

Сияние светильника текло

На темный мрамор – гладкий как стекло —

И в нем звездой мерцало отраженной;

Переплетались вязью утонченной

Прожилки в камне дивной чистоты:

Воистину богиня красоты

Могла ступать по ровным плитам пола.

С волшебною мелодией Эола

Дверь отворилась в царственный покой,

Сокрывший их от суеты мирской.

Уединенье слуги разделяли —

Немые персы; их подчас видали

В базарном гвалте, но никто не мог

Проведать, где хозяев их порог.

Но, истины во славу, стих летящий

Расскажет о печали предстоящей,

Хоть многие желали бы сердца

Покинуть любящих в неведенье конца.

Часть II

Любовь и черствый хлеб средь нищих стен —

Прости, Амур! – есть пепел, прах и тлен.

Подчас любовь – и в золото одета —

Мучительней поста анахорета.

Сказания из призрачной страны

Непосвященным чужды и темны.

Поведай Ликий о себе хоть слово —

Нахмурилась бы нравственность сурово,

Но столь недолгим был восторга час,

Что не послышался шипящей злобы глас.

Сам Купидон от ревности мгновенной

К блаженству пары этой совершенной

Над створом двери, что в покой вела,

Парил, раскрыв шумящие крыла,

И полночи вокруг рассеивалась мгла.

Но вот пришла беда: перед закатом —

За пологом, прозрачно розоватым, —

(Подвешенный на нити золотой,

Колеблем ветром, он вплывал в покой

Меж мраморных колоннок, открывая

Голубизну эфира), созерцая

Друг друга сквозь ресницы в полусне,

На ложе, как на троне, в тишине

Любовники покоились счастливо.

Но тут донесся вдруг нетерпеливо,

Веселый щебет ласточек смутив,

Сторожевой трубы пронзительный призыв.

Очнулся Ликий: звук не повторился,

Но мыслей рой тревожный оживился.

Впервые он пурпуровый чертог,

Где обитал пленительный порок,

Душой обеспокоенной покинул,

Стремясь в тот шумный мир, что сам отринул.

У Ламии приметливой тотчас

Невольно слезы полились из глаз.

Она державой радостей владела,

Но Ликия блаженство оскудело:

Уйдя в раздумье, отдалился он…

Над страстью чудился ей погребальный звон.

«О чем ты плачешь, дивное творенье?»

«О чем твое, скажи мне, размышленье?

Оставил ты меня – и тяжело

Легла забота на твое чело.

В твоей груди мне места нет отныне».

Воскликнул он: «В твоих зрачках, богиня,

Себя я созерцаю как в раю;

Мечтаю страстно, чтоб любовь свою

Воспламенить рубиновым гореньем.

Каким твое мне сердце ухищреньем

В ловушку заманить и взять в полон —

Таить, как аромат таит бутон?

До дна испить блаженство поцелуя?

Узнать ты хочешь, что в душе храню я?

От любопытных восхищенных глаз

Никто не в силах редкий скрыть алмаз,

Пред замершей толпой не возгордиться!

Хочу я изумленьем насладиться

Взволнованных коринфян. Пусть скорей,

Встречаемы приветствием друзей

И недругов досадою открытой,

На улице, гирляндами увитой,

Мы в колесницу брачную взойдем

Перед Гимена шумным торжеством».

Но Ламия упала на колени:

Не сдерживая жалобных молений,

Ломала руки, горем сражена.

Переменить намеренье она

Возлюбленного пылко заклинала.

Задет он был и удивлен немало,

Но кроткую строптивицу склонить

К согласию желал – и, может быть,

Невольно властью упивался новой

Терзать и речью бичевать суровой.

Разгневанный ее упорством, он

Стал так прекрасен, точно Аполлон

В тот миг, когда, Пифона поражая,

Вонзилась в пасть змеи стрела златая.

Змеи? О нет! Змея ли перед ним?

Безропотно со жребием своим

Она смирилась, юноше покорна,

Во власть любви отдавшись непритворно.

Он прошептал в полночной тишине:

«Открой же имя сладостное мне!

Не спрашивал о нем я, почитая

Тебя богиней. Гостья неземная,

Как среди смертных ты наречена?

Заздравный кубок алого вина

Поднимут ли друзья твои высоко,

Родные соберутся ль издалека?»

«Нет у меня на свете никого,

Кто б мог придти на это торжество.

Безвестна я в Коринфе многолюдном.

Отец и мать навеки беспробудным

Почили сном. Их пыльный склеп забыт,

Над урнами лампада не горит:

Одна осталась я в роду злосчастном.

Из-за тебя в порыве сладострастном

Презрела я завещанный обряд.

Зови гостей, но если нежный взгляд

Имеет власть, как прежде, над тобою —

Пусть Аполлоний с праздничной толпою

Не переступит свадебный порог».

Смутился Ликий, но никак не мог

Добиться объясненья слов столь странных, —

И вдруг умолк в объятьях сна нежданных.

Обычай был: пред брачным торжеством

Невеста покидала отчий дом

В час предзакатный, под фатою скрыта.

Вслед колеснице радостная свита

Бросала с песнопеньями цветы…

Но, Ламия, как одинока ты!

Без Ликия (отправился он вскоре

На пир сзывать родню), в безмерном горе,

Отчаявшись безумца убедить

Любовь от глаз завистливых таить,

Она решилась с ревностною страстью

Придать великолепие несчастью.

Откуда к ней явилось столько слуг

И кто они – не знал никто вокруг.

Под шум незримых крыл зажегся ярким

Сияньем зал. Неслась к высоким аркам

Томительная музыка – она,

Казалось, держит в воздухе одна,

Стеная от мучительной тревоги,

Воздвигнутые волшебством чертоги.

Панель из кедра отражала строй

Высоких пальм: они над головой

Вершинами сплелись, и в пышных кронах

Зажглись светильники среди ветвей зеленых.

Роскошный пир под лиственным шатром

Благоуханья источал. Весь дом

Она прошла – тиха, бледна, бесстрастна,

В наряде дивном царственно-прекрасна.

Невидимым прислужникам своим

Велит изображением резным

Ветвей из мрамора и яшмы темной

Украсить каждый уголок укромный.

Довольная убранством, в свой покой

Она взошла, наедине с тоской

Укрылась в тишине уединенья —

И там со страхом стала ждать вторженья

Гостей зловещих, буйным кутежом

Готовых возмутить затворнический дом.

Вот час настал для толков суесловных.

Злосчастный Ликий! Тайну нег любовных,

Счастливого безмолвия удел —

Зачем, глупец тщеславный, ты презрел?

Явилось стадо: шумною гурьбою

Теснясь у входа, с завистью тупою

Глазели гости на роскошный дом,

Вознесшийся мгновенным волшебством.

На улице, с младенчества известной

Всем обитателям застройкой тесной,

Возник дворец диковинно-чудесный.

Недоуменно внутрь они спешат;

Но средь вошедших некто острый взгляд

В убранство дивное вперил сурово,

Ступил на мрамор, не сказав ни слова,

Угрюм и строг – то Аполлоний был.

Холодную усмешку он таил,

Как будто мгла запутанного дела

Пред мыслью зоркой таяла, яснела.

У входа Ликий встретился ему…

«Являться не пристало никому

На пир счастливый гостем нежеланным,

И все-таки присутствием незваным

Смущу веселье юношей и дев —

И ты простишь мне!» Ликий, покраснев,

Склонил чело: философа брюзгливость

Рассеяла горячая учтивость.

Вступают вместе в пиршественный зал.

Благоуханий полон, он сиял

Торжественно зажженными огнями.

В панелях ярко отражалось пламя

Светильников; затейливо вились

Курений струйки, устремляясь ввысь

С треножников священных, что, подъяты

Над мягкими коврами, ароматы

Распространяли: ровно пятьдесят

Курильниц с миррой выстроилось в ряд.

Вдоль стен зеркальных к потолку взлетая,

Дымки сплетались и двоились, тая.

Овальные столы вознесены

На львиных лапах и окружены

Удобным ложем; радостно мерцало

Вино, внесенное из тьмы подвала;

Блестели чаши, грузно-тяжелы.

От яств ломились пышные столы,

Щедрей даров Церериного рога —

И каждый освящен изображеньем бога.

Рабы, гостей в прихожей обступив,

Им волосы маслами умастив,

Отерли члены губкой благовонной —

И, облачившись в белые хитоны,

Все двинулись для пиршества возлечь

На шелк, ведя придирчивую речь

Вполголоса, никак не понимая,

Откуда вдруг взялась обитель неземная.

Чуть слышно музыка плыла вокруг,

И разносился мелодичный звук

Напевной речи эллинской, сначала

Негромкой, но как только развязала

Язык струя блаженная, гостям

Ударив в голову, поднялся гам;

Сильнее загремели инструменты —

И вот диковинные позументы

Завес тяжелых, весь просторный зал,

Что роскошью невиданной сиял,

И Ламия в прекрасном облаченье

Уже не повергают в изумленье.

Спасительное, райское вино!

Блаженством оделяешь ты одно.

В зенит вознесся Вакх, воспламеняя

Огнем глаза и щеки. Дверь резная

Раскрылась – и невольники внесли

От Флоры пышный дар – наряд земли:

Цветов охапки из лесной долины

Переполняли яркие корзины,

Сплетенные из прутьев золотых —

Пирующим венки для прихотей любых.

Какой венок для Ламии? Какой —

Для Ликия? Каким мудрец седой

Увенчан будет? Папоротник с ивой

Пусть отеняют взор ее тоскливый;

Пусть лозы Вакха юноша возьмет —

Он в них забвенье страхов обретет;

Над лысым лбом философа колючий

Чертополох пускай с крапивой жгучей

Чинят раздоры. От прикосновенья

Холодной философии – виденья

Волшебные не распадутся ль в прах?

Дивились радуге на небесах

Когда-то все, а ныне – что нам в ней,

Разложенной на тысячу частей?

Подрезал разум ангела крыла,

Над тайнами линейка верх взяла,

Не стало гномов в копи заповедной —

И тенью Ламия растаяла бесследной.

Вот, сидя с ней в возглавии стола,

Счастливый Ликий от ее чела

Глаз не отводит, но, оцепененье

Любви стряхнув, он через стол в смущеньи

Украдкой посмотрел: там хмурый лик

К ним обратил морщинистый старик.

Хотел он кубок, полный до краев,

Поднять за мудреца, но столь суров

Был взгляд учителя неблагосклонный,

На юную невесту устремленный,

Что, трепеща, поникла та без сил.

В тревоге Ликий за руку схватил

Свою невесту. Холодом могилы

Ему на миг оледенило жилы,

Потом жестокий жар вонзился в грудь…

«О Ламия, ответь же что-нибудь!

Испугана ты – чем? Тебе знаком он?»

Забыв про все, не слыша гвалт и гомон,

В глаза он впился, смотрит: как чужая,

Глядит она, глядит не узнавая,

По-прежнему недвижна и бледна —

Как будто колдовством поражена.

Вскричал он: «Ламия!» В ответ – молчанье.

Заслышав крик неистовый, собранье

Притихло; смолк величественный лад.

Еще звучала лютня невпопад,

Но мирт в венках увял – и постепенно

Безмолвье воцарилось. Запах тлена

По зале пробежал – и все вокруг

Смертельную тоску почувствовали вдруг.

Он снова: «Ламия!» в порыве диком —

Отозвалось лишь эхо слабым вскриком.

«Сгинь, мерзкий сон!» – он возопил в слезах.

Вгляделся вновь: не бьется на висках

Лазурной нитью жилка; краски нежной

На коже щек не видно белоснежной;

Запали глубоко глаза в глазницы;

Застыли, как у мертвой, острые ресницы.

«Прочь, ты – жестокосердый! Прочь, палач!

Скрой лживые глаза, скорее спрячь!

Иль кара справедливая богов,

Невидимо вступающих под кров,

Пронзит тебя внезапной слепотой,

Оставит в корчах совести больной, —

За то, что ты, бесчестный и презренный,

Гордыней нечестивой, дерзновенной

Могущество благое попирал,

Обманом изощренным оскорблял.

Коринфяне! Взгляните на злодея:

Под веками, безумьем адским рдея,

Взор демона горит… И нет укрытья

Любви моей… Коринфяне, взгляните!»

«Глупец!» – с презрением софист изрек

Охрипшим голосом – и, словно рок

Свершился неизбежный, с жалким стоном

Пал Ликий перед призраком склоненным.

«Глупец! – вновь Аполлоний произнес,

Глаз не спуская с Ламии. – От гроз

И бедствий жизни я тебя спасал

Затем ли, чтоб змеи ты жертвой стал?»

При слове том у Ламии несчастной

Дух захватило: беспощадно-властный

Разил ее, как пикой, острый взор.

Рукою слабой смертный приговор

Молила не произносить – напрасно!

Софист суровый с ясностью ужасной

«Змея!» воскликнул громко… В этот миг

Послышался сердца пронзивший крик —

И Ламия исчезла… Упоенье

Ушло от Ликия, и в то ж мгновенье

Угасла жизнь… Друзьями окружен,

Простерт на ложе без движенья он:

И обернули тело в свадебный хитон.

Ш. Бодлер

Вампир

В мою больную грудь она

Вошла, как острый нож, блистая,

Пуста, прекрасна и сильна,

Как демонов безумных стая.

Она в альков послушный свой

Мой бедный разум превратила;

Меня, как цепью роковой,

Сковала с ней слепая сила.

И как к игре игрок упорный

Иль горький пьяница к вину,

Как черви к падали тлетворной,

Я к ней, навек проклятой, льну.

Я стал молить: «Лишь ты мне можешь

Вернуть свободу, острый меч;

Ты, вероломный яд, поможешь

Мое бессилие пресечь!»

Но оба дружно: «Будь покоен! —

С презреньем отвечали мне. —

Ты сам свободы недостоин,

Ты раб по собственной вине!

Когда от страшного кумира

Мы разум твой освободим,

Ты жизнь в холодный труп вампира

Вдохнешь лобзанием своим!»

Метаморфозы вампира

Красавица, чей рот подобен землянике,

Как на огне змея, виясь, являла в лике

Страсть, лившую слова, чей мускус чаровал

(А между тем корсет ей грудь формировал):

«Мой нежен поцелуй, отдай мне справедливость!

В постели потерять умею я стыдливость.

На торжествующей груди моей старик

Смеется, как дитя, омолодившись вмиг.

А тот, кому открыть я наготу готова,

Увидит и луну, и солнце без покрова.

Ученый милый мой, могу я страсть внушить,

Чтобы тебя в моих объятиях душить;

И ты благословишь свою земную долю,

Когда я грудь мою тебе кусать позволю;

За несколько таких неистовых минут

Блаженству ангелы погибель предпочтут».

Мозг из моих костей сосала чаровница,

Как будто бы постель – уютная гробница;

И потянулся я к любимой, но со мной

Лежал раздувшийся бурдюк, в котором гной;

Я в ужасе закрыл глаза и содрогнулся,

Когда же я потом в отчаянье очнулся,

Увидел я: исчез могучий манекен,

Который кровь мою тайком сосал из вен;

Полураспавшийся скелет со мною рядом,

Как флюгер, скрежетал, пренебрегая взглядом,

Как вывеска в ночи, которая скрипит

На ржавой жердочке, а мир во мраке спит.

К. Случевский

Не храни ты ни бронзы, ни книг,

Ничего, что из прошлого ценно,

Все, поверь мне, возьмет старьевщик,

Все пойдет по рукам – несомненно.

Те почтенные люди прошли,

Что касались былого со страхом,

Те, что письма отцов берегли,

Не пускали их памятей прахом.

Где старинные эти дома —

С их седыми как лунь стариками?

Деды где? Где их опыт ума,

Где слова их – не шутки словами?

Весь источен сердец наших мир!

В чем желать, в чем искать обновленья?

И жиреет могильный вампир

Урожаем годов оскуденья…

М. Кузмин

Из книги «Форель разбивает лед»

Второй удар

Кони бьются, храпят в испуге,

Синей лентой обвиты дуги,

Волки, снег, бубенцы, пальба!

Что до страшной, как ночь, расплаты?

Разве дрогнут твои Карпаты?

В старом роге застынет мед?

Полость треплется, диво-птица;

Визг полозьев – «гайда, Марица!»

Стоп… бежит с фонарем гайдук…

Вот какое твое домовье:

Свет мадонны у изголовья

И подкова хранит порог,

Галереи, сугроб на крыше,

За шпалерой скребутся мыши,

Чепраки, кружева, ковры!

Тяжело от парадных спален!

А в камин целый лес навален,

Словно ладан, шипит смола…

Отчего ж твои губы желты?

Сам не знаешь, на что пошел ты?

Тут о шутках, дружок, забудь!

Не богемских лесов вампиром —

Смертным братом пред целым миром

Ты назвался, так будь же брат!

А законы у нас в остроге,

Ах, привольны они и строги:

Кровь за кровь, за любовь любовь.

Мы берем и даем по чести,

Нам не надо кровавой мести:

От зарока развяжет Бог,

Сам себя осуждает Каин…

Побледнел молодой хозяин,

Резанул по ладони вкось…

Тихо капает кровь в стаканы:

Знак обмена и знак охраны…

На конюшню ведут коней…

Шестой удар

(Баллада)

Ушел моряк, румян и рус,

За дальние моря.

Идут года, седеет ус,

Не ждет его семья.

Уж бабушка за упокой

Молилась каждый год,

А у невесты молодой

На сердце тяжкий лед.

Давно убрали со стола,

Собака гложет кость, —

Завыла, морду подняла…

А на пороге гость.

Стоит моряк, лет сорока.

– Кто тут хозяин? Эй!

Привез я весть издалека

Для мисстрис Анны Рэй.

– Какие вести скажешь нам?

Жених погиб давно! —

Он засучил рукав, а там

Родимое пятно.

– Я Эрвин Грин. Прошу встречать! —

Без чувств невеста – хлоп…

Отец заплакал, плачет мать,

Целует сына в лоб.

Везде звонят колокола

«Динг-донг» среди равнин,

Венчаться Анна Рэй пошла,

А с нею Эрвин Грин.

С волынками проводят их,

Оставили вдвоем.

Она: – Хочу тебя, жених,

Спросить я вот о чем:

Объездил много ты сторон,

Пока жила одной, —

Не позабыл ли ты закон

Своей страны родной?

Я видела: не чтишь святынь,

Колен не преклонял,

Не отвечаешь ты «аминь»,

Когда поют хорал,

В святой воде не мочишь рук,

Садишься без креста, —

Уж не отвергся ли ты, друг,

Спасителя Христа?

– Ложись спокойно, Анна Рэй,

И вздора не мели!

Знать, не видала ты людей

Из северной земли.

Там светит всем зеленый свет

На небе, на земле,

Из-под воды выходит цвет,

Как сердце на стебле,

И все ясней для смелых душ

Замерзшая звезда…

А твой ли я жених и муж,

Смотри, смотри сюда! —

Она глядит и так и сяк, —

В себя ей не прийти…

Сорокалетний где моряк,

С которым жизнь вести?

И благороден, и высок,

Морщин не отыскать,

Ресницы, брови и висок, —

Ну, глаз не оторвать!

Румянец нежный заиграл,

Зарделася щека, —

Таким никто ведь не видал

И в детстве моряка.

И волос тонок, словно лен,

И губы горячей,

Чудесной силой наделен

Зеленый блеск очей…

И вспомнилось, как много лет…

Тут… в замке… на горе…

Скончался юный баронет

На утренней заре.

Цветочком в гробе он лежал,

И убивалась мать,

А голос Аннушке шептал:

«С таким бы вот поспать!»

И легкий треск, и синий звон,

И огоньки кругом,

Зеленый и холодный сон

Окутал спящий дом.

Она горит и слезы льет,

Молиться ей невмочь.

А он стоит, ответа ждет…

Звенит тихонько ночь…

– Быть может, душу я гублю,

Ты, может, – сатана:

Но я таким тебя люблю,

Твоя на смерть жена!

А. Блок

Из цикла «Черная кровь»

Я ее победил, наконец!

Я завлек ее в мой дворец!

Три свечи в бесконечной дали.

Мы в тяжелых коврах, в пыли.

И под смуглым огнем трех свеч

Смуглый бархат открытых плеч,

Буря спутанных кос, тусклый глаз,

На кольце – померкший алмаз,

И обугленный рот в крови

Еще просит пыток любви…

А в провале глухих окон

Смутный шелест многих знамен,

Звон, и трубы, и конский топ,

И качается тяжкий гроб.

– О, любимый, мы не одни!

О, несчастный, гаси огни!..

– Отгони непонятный страх —

Это кровь прошумела в ушах.

Близок вой похоронных труб,

Смутен вздох охладевших губ:

– Мой красавец, позор мой, бич…

Ночь бросает свой мглистый клич,

Гаснут свечи, глаза, слова…

– Ты мертва, наконец, мертва!

Знаю, выпил я кровь твою…

Я кладу тебя в гроб и пою, —

Мглистой ночью о нежной весне

Будет петь твоя кровь во мне!

Красногубый вурдалак и прочая нечисть и нежить

И. В. Гёте

Рыбак

Бежит волна, шумит волна!

Задумчив, над рекой

Сидит рыбак; душа полна

Прохладной тишиной.

Сидит он час, сидит другой;

Вдруг шум в волнах притих…

И влажною всплыла главой

Красавица из них.

Глядит она, поет она:

«Зачем ты мой народ

Манишь, влечешь с родного дна

В кипучий жар из вод?

Ах! если б знал, как рыбкой жить

Привольно в глубине,

Не стал бы ты себя томить

На знойной вышине.

Не часто ль солнце образ свой

Купает в лоне вод?

Не свежей ли горит красой

Его из них исход?

Не с ними ли свод неба слит

Прохладно-голубой?

Не в лоно ль их тебя манит

И лик твой молодой?»

Бежит волна, шумит волна…

На берег вал плеснул!

В нем вся душа тоски полна,

Как будто друг шепнул!

Она поет, она манит —

Знать, час его настал!

К нему она, он к ней бежит…

И след навек пропал.

Лесной царь

Кто скачет, кто мчится под хладною мглой?

Ездок запоздалый, с ним сын молодой.

К отцу, весь издрогнув, малютка приник;

Обняв, его держит и греет старик.

«Дитя, что ко мне ты так робко прильнул?» —

«Родимый, лесной царь в глаза мне сверкнул:

Он в темной короне, с густой бородой». —

«О нет, то белеет туман над водой».

«Дитя, оглянися; младенец, ко мне;

Веселого много в моей стороне:

Цветы бирюзовы, жемчужны струи;

Из золота слиты чертоги мои».

«Родимый, лесной царь со мной говорит:

Он золото, перлы и радость сулит». —

«О нет, мой младенец, ослышался ты:

То ветер, проснувшись, колыхнул листы».

«Ко мне, мой младенец; в дуброве моей

Узнаешь прекрасных моих дочерей:

При месяце будут играть и летать,

Играя, летая, тебя усыплять».

«Родимый, лесной царь созвал дочерей:

Мне, вижу, кивают из темных ветвей». —

«О нет, все спокойно в ночной глубине:

То ветлы седые стоят в стороне».

«Дитя, я пленился твоей красотой:

Неволей иль волей, а будешь ты мой». —

«Родимый, лесной царь нас хочет догнать;

Уж вот он: мне душно, мне тяжко дышать».

Ездок оробелый не скачет, летит;

Младенец тоскует, младенец кричит;

Ездок погоняет, ездок доскакал…

В руках его мертвый младенец лежал.

Р. Саути

Баллада, в которой описывается, как одна старушка ехала на черном коне вдвоем, и кто сидел впереди

На кровле ворон дико прокричал:

Старушка слышит и бледнеет.

Понятно ей, что ворон тот сказал:

Слегла в постель, дрожит, хладеет.

И вопит скорбно: «Где мой сын-чернец?

Ему сказать мне слово дайте;

Увы! я гибну; близок мой конец;

Скорей, скорей! не опоздайте!»

И к матери идет чернец святой:

Ее услышать покаянье;

И Тайные дары несет с собой,

Чтоб утолить ее страданье.

Но лишь пришел к одру с Дарами он,

Старушка в трепете завыла;

Как смерти крик ее протяжный стон…

«Не приближайся! – возопила. —

Не подноси ко мне святых Даров;

Уже не в пользу покаянье…»

Был страшен вид ее седых власов

И страшно груди колыханье.

Дары святые сын отнес назад

И к страждущей приходит снова;

Кругом бродил ее потухший взгляд;

Язык искал, немея, слова.

«Вся жизнь моя в грехах погребена,

Меня отвергнул Искупитель;

Твоя ж душа молитвой спасена,

Ты будь души моей спаситель.

Здесь вместо дня была мне ночи мгла;

Я кровь младенцев проливала,

Власы невест в огне волшебном жгла

И кости мертвых похищала.

И казнь лукавый обольститель мой

Уж мне готовит в адской злобе;

И я, смутив чужих гробов покой,

В своем не успокоюсь гробе.

Ах! не забудь моих последних слов:

Мой труп, обвитый пеленою,

Мой гроб, мой черный гробовой покров

Ты окропи святой водою.

Чтоб из свинца мой крепкий гроб был слит,

Семью окован обручами,

Во храм внесен, пред алтарем прибит

К помосту крепкими цепями.

И цепи окропи святой водой;

Чтобы священники собором

И день и ночь стояли надо мной

И пели панихиду хором;

Чтоб пятьдесят на крылосах дьячков

За ними в черных рясах пели;

Чтоб день и ночь свечи у образов

Из воску ярого горели;

Чтобы звучней во все колокола

С молитвой день и ночь звонили;

Чтоб заперта во храме дверь была;

Чтоб дьяконы пред ней кадили;

Чтоб крепок был запор церковных врат;

Чтобы с полуночного бденья

Он ни на миг с растворов не был снят

До солнечного восхожденья.

С обрядом тем молитеся три дня,

Три ночи сряду надо мною:

Чтоб не достиг губитель до меня,

Чтоб прах мой принят был землею».

И глас ее быть слышен перестал;

Померкши очи закатились;

Последний вздох в груди затрепетал;

Уста, охолодев, раскрылись.

И хладный труп, и саван гробовой,

И гроб под черной пеленою

Священники с приличною мольбой

Опрыскали святой водою.

Семь обручей на гроб положены;

Три цепи тяжкими винтами

Вонзились в гроб и с ним утверждены

В помост пред Царскими дверями.

И вспрыснуты они святой водой;

И все священники в собранье:

Чтоб день и ночь душе на упокой

Свершать во храме поминанье.

Поют дьячки все в черных стихарях

Медлительными голосами;

Горят свечи надгробны в их руках,

Горят свечи пред образами.

Протяжный глас, и бледный лик певцов,

Печальный, страшный сумрак храма,

И тихий гроб, и длинный ряд попов

В тумане зыбком фимиама,

И горестный чернец пред алтарем,

Творящий до земли поклоны,

И в высоте дрожащим свеч огнем

Чуть озаренные иконы…

Ужасный вид! колокола звонят;

Уж час полуночного бденья…

И заперлись затворы тяжких врат

Перед начатием моленья.

И в перву ночь от свеч веселый блеск.

И вдруг… к полночи за вратами

Ужасный вой, ужасный шум и треск;

И слышалось: гремят цепями.

Железных врат запор, стуча, дрожит;

Звонят на колокольне звонче;

Молитву клир усерднее творит,

И пение поющих громче.

Гудят колокола, дьячки поют,

Попы молитвы вслух читают,

Чернец в слезах, в кадилах ладан жгут,

И свечи яркие пылают.

Запел петух… и, смолкнувши, бегут

Враги, не совершив ловитвы;

Смелей дьячки на крылосах поют,

Смелей попы творят молитвы.

В другую ночь от свеч темнее свет;

И слабо теплятся кадилы,

И гробовой у всех на лицах цвет:

Как будто встали из могилы.

И снова рев, и шум, и треск у врат;

Грызут замок, в затворы рвутся;

Как будто вихрь, как будто шумный град,

Как будто воды с гор несутся.

Пред алтарем чернец на землю пал,

Священники творят поклоны,

И дым от свеч туманных побежал,

И потемнели все иконы.

Сильнее стук – звучней колокола,

И трепетней поющих голос:

В крови их хлад, объемлет очи мгла,

Дрожат колена, дыбом волос.

Запел петух… и прочь враги бегут,

Опять не совершив ловитвы;

Смелей дьячки на крылосах поют,

Попы смелей творят молитвы.

На третью ночь свечи едва горят;

И дым густой, и запах серный;

Как ряд теней, попы во мгле стоят;

Чуть виден гроб во мраке черный.

И стук у врат: как будто океан

Под бурею ревет и воет,

Как будто степь песчаную оркан

Свистящими крылами роет.

И звонари от страха чуть звонят,

И руки им служить не вольны;

Час от часу страшнее гром у врат,

И звон слабее колокольный.

Дрожа, упал чернец пред алтарем;

Молиться силы нет; во прахе

Лежит, к земле приникнувши лицом;

Поднять глаза не смеет в страхе.

И певчих хор, досель согласный, стал

Нестройным криком от смятенья:

Им чудилось, что церковь зашатал

Как бы удар землетрясенья.

Вдруг затускнел огонь во всех свечах,

Погасли все и закурились;

И замер глас у певчих на устах,

Все трепетали, все крестились.

И раздалось… как будто оный глас,

Который грянет над гробами;

И храма дверь со стуком затряслась

И на пол рухнула с петлями.

И Он предстал весь в пламени очам,

Свирепый, мрачный, разъяренной;

Но не дерзнул войти Он в Божий храм

И ждал пред дверью раздробленной.

И с громом гроб отторгся от цепей,

Ничьей не тронутый рукою;

И вмиг на нем не стало обручей…

Они рассыпались золою.

И вскрылся гроб. Он к телу вопиёт:

«Восстань! иди вослед владыке!»

И проступил от слов сих хладный пот

На мертвом, неподвижном лике.

И тихо труп со стоном тяжким встал,

Покорен страшному призванью;

И никогда здесь смертный не слыхал

Подобного тому стенанью.

Шатаяся пошла она к дверям:

Огромный конь чернее ночи,

Дыша огнем, храпел и прыгал там,

И, как пожар, пылали очи.

И на коня с добычей прянул враг;

И труп завыл; и быстротечно

Конь полетел, взвивая дым и прах;

И слух об ней пропал навечно.

Никто не зрел, как с нею мчался Он…

Лишь страшный след нашли на прахе;

Лишь, внемля крик, всю ночь сквозь тяжкий сон

Младенцы вздрагивали в страхе.

Суд божий над епископом

Были и лето и осень дождливы;

Были потоплены пажити, нивы;

Хлеб на полях не созрел и пропал;

Сделался голод, народ умирал.

Но у епископа милостью неба

Полны амбары огромные хлеба;

Жито сберег прошлогоднее он:

Был осторожен епископ Гаттон.

Рвутся толпой и голодный и нищий

В двери епископа, требуя пищи;

Скуп и жесток был епископ Гаттон:

Общей бедою не тронулся он.

Слушать их вопли ему надоело;

Вот он решился на страшное дело:

Бедных из ближних и дальних сторон,

Слышно, скликает епископ Гаттон.

«Дожили мы до нежданного чуда:

Вынул епископ добро из-под спуда;

Бедных к себе на пирушку зовет», —

Так говорил изумленный народ.

К сроку собралися званые гости,

Бледные, чахлые, кожа да кости;

Старый, огромный сарай отворён:

В нем угостит их епископ Гаттон.

Вот уж столпились под кровлей сарая

Все пришлецы из окружного края…

Как же их принял епископ Гаттон?

Был им сарай и с гостями сожжен.

Глядя епископ на пепел пожарный,

Думает: «Будут мне все благодарны;

Разом избавил я шуткой моей

Край наш голодный от жадных мышей».

В замок епископ к себе возвратился,

Ужинать сел, пировал, веселился,

Спал, как невинный, и снов не видал…

Правда! но боле с тех пор он не спал.

Утром он входит в покой, где висели

Предков портреты, и видит, что съели

Мыши его живописный портрет,

Так, что холстины и признака нет.

Он обомлел; он от страха чуть дышит…

Вдруг он чудесную ведомость слышит:

«Наша округа мышами полна,

В житницах съеден весь хлеб до зерна».

Вот и другое в ушах загремело:

«Бог на тебя за вчерашнее дело!

Крепкий твой замок, епископ Гаттон,

Мыши со всех осаждают сторон».

Ход был до Рейна от замка подземной;

В страхе епископ дорогою темной

К берегу выйти из замка спешит:

«В Реинской башне спасусь» (говорит).

Башня из Реинских вод подымалась;

Издали острым утесом казалась,

Грозно из пены торчащим, она;

Стены кругом ограждала волна.

В легкую лодку епископ садится;

К башне причалил, дверь запер и мчится

Вверх по гранитным, крутым ступеням;

В страхе один затворился он там.

Стены из стали казалися слиты,

Были решетками окна забиты,

Ставни чугунные, каменный свод,

Дверью железною запертый вход.

Узник не знает, куда приютиться;

На пол, зажмурив глаза, он ложится…

Вдруг он испуган стенаньем глухим:

Вспыхнули ярко два глаза над ним.

Смотрит он… кошка сидит и мяучит;

Голос тот грешника давит и мучит;

Мечется кошка; невесело ей:

Чует она приближенье мышей.

Пал на колени епископ и криком

Бога зовет в исступлении диком.

Воет преступник… а мыши плывут…

Ближе и ближе… доплыли… ползут.

Вот уж ему в расстоянии близком

Слышно, как лезут с роптаньем и писком;

Слышно, как стену их лапки скребут;

Слышно, как камень их зубы грызут.

Вдруг ворвались неизбежные звери;

Сыплются градом сквозь окна, сквозь двери,

Спереди, сзади, с боков, с высоты…

Что тут, епископ, почувствовал ты?

Зубы об камни они навострили,

Грешнику в кости их жадно впустили,

Весь по суставам раздернут был он…

Так был наказан епископ Гаттон.

А. Пушкин

Домовому

Поместья мирного незримый покровитель,

Тебя молю, мой добрый домовой,

Храни селенье, лес и дикий садик мой

И скромную семьи моей обитель!

Да не вредят полям опасный хлад дождей

И ветра позднего осенние набеги;

Да в пору благотворны снеги

Покроют влажный тук полей!

Останься, тайный страж, в наследственной сени,

Постигни робостью полунощного вора

И от недружеского взора

Счастливый домик охрани!

Ходи вокруг его заботливым дозором,

Люби мой малый сад и берег сонных вод,

И сей укромный огород

С калиткой ветхою, с обрушенным забором!

Люби зеленый скат холмов,

Луга, измятые моей бродящей ленью,

Прохладу лип и кленов шумный кров —

Они знакомы вдохновенью.

Русалка

Над озером, в глухих дубровах

Спасался некогда монах,

Всегда в занятиях суровых,

В посте, молитве и трудах.

Уже лопаткою смиренной

Себе могилу старец рыл —

И лишь о смерти вожделенной

Святых угодников молил.

Однажды летом у порогу

Поникшей хижины своей

Анахорет молился богу.

Дубравы делались черней;

Туман над озером дымился,

И красный месяц в облаках

Тихонько по небу катился.

На воды стал глядеть монах.

Глядит, невольно страха полный;

Не может сам себя понять…

И видит: закипели волны

И присмирели вдруг опять…

И вдруг… легка, как тень ночная,

Бела, как ранний снег холмов,

Выходит женщина нагая

И молча села у брегов.

Глядит на старого монаха

И чешет влажные власы.

Святой монах дрожит со страха

И смотрит на ее красы.

Она манит его рукою,

Кивает быстро головой…

И вдруг – падучею звездою —

Под сонной скрылася волной.

Всю ночь не спал старик угрюмый

И не молился целый день —

Перед собой с невольной думой

Всё видел чудной девы тень.

Дубравы вновь оделись тьмою:

Пошла по облакам луна,

И снова дева над водою

Сидит, прелестна и бледна.

Глядит, кивает головою,

Целует издали шутя,

Играет, плещется волною,

Хохочет, плачет, как дитя,

Зовет монаха, нежно стонет…

«Монах, монах! Ко мне, ко мне!..»

И вдруг в волнах прозрачных тонет;

И всё в глубокой тишине.

На третий день отшельник страстный

Близ очарованных брегов

Сидел и девы ждал прекрасной,

А тень ложилась средь дубров…

Заря прогнала тьму ночную:

Монаха не нашли нигде,

И только бороду седую

Мальчишки видели в воде.

Нереида

Среди зеленых волн, лобзающих Тавриду,

На утренней заре я видел нереиду.

Сокрытый меж дерев, едва я смел дохнуть:

Над ясной влагою полубогиня грудь

Младую, белую как лебедь, воздымала

И пену из власов струею выжимала.

Бесы

Мчатся тучи, вьются тучи;

Невидимкою луна

Освещает снег летучий;

Мутно небо, ночь мутна.

Еду, еду в чистом поле;

Колокольчик дин-дин-дин…

Страшно, страшно поневоле

Средь неведомых равнин!

«Эй, пошел, ямщик!..» – «Нет мочи:

Коням, барин, тяжело;

Вьюга мне слипает очи;

Все дороги занесло;

Хоть убей, следа не видно;

Сбились мы. Что делать нам!

В поле бес нас водит, видно,

Да кружит по сторонам.

Посмотри: вон, вон играет,

Дует, плюет на меня;

Вон – теперь в овраг толкает

Одичалого коня;

Там верстою небывалой

Он торчал передо мной;

Там сверкнул он искрой малой

И пропал во тьме пустой».

Мчатся тучи, вьются тучи;

Невидимкою луна

Освещает снег летучий;

Мутно небо, ночь мутна.

Сил нам нет кружиться доле;

Колокольчик вдруг умолк;

Кони стали… «Что там в поле?» —

«Кто их знает? пень иль волк?»

Вьюга злится, вьюга плачет;

Кони чуткие храпят;

Вот уж он далече скачет;

Лишь глаза во мгле горят;

Кони снова понеслися;

Колокольчик дин-дин-дин…

Вижу: духи собралися

Средь белеющих равнин.

Бесконечны, безобразны,

В мутной месяца игре

Закружились бесы разны,

Будто листья в ноябре…

Сколько их! куда их гонят?

Что так жалобно поют?

Домового ли хоронят,

Ведьму ль замуж выдают?

Мчатся тучи, вьются тучи;

Невидимкою луна

Освещает снег летучий;

Мутно небо, ночь мутна.

Мчатся бесы рой за роем

В беспредельной вышине,

Визгом жалобным и воем

Надрывая сердце мне…

Гусар

Скребницей чистил он коня,

А сам ворчал, сердясь не в меру:

«Занес же вражий дух меня

На распроклятую квартеру!

Здесь человека берегут,

Как на турецкой перестрелке,

Насилу щей пустых дадут,

А уж не думай о горелке.

Здесь на тебя как лютый зверь

Глядит хозяин, а с хозяйкой…

Небось не выманишь за дверь

Ее ни честью, ни нагайкой.

То ль дело Киев! Что за край!

Валятся сами в рот галушки,

Вином хоть пару поддавай,

А молодицы-молодушки!

Ей-ей, не жаль отдать души

За взгляд красотки чернобривой,

Одним, одним не хороши…»

– А чем же? расскажи, служивый.

Он стал крутить свой длинный ус

И начал: «Молвить без обиды,

Ты, хлопец, может быть, не трус,

Да глуп, а мы видали виды.

Ну, слушай: около Днепра

Стоял наш полк; моя хозяйка

Была пригожа и добра,

А муж-то помер, замечай-ка.

Вот с ней и подружился я;

Живем согласно, так что любо:

Прибью – Марусенька моя

Словечка не промолвит грубо;

Напьюсь – уложит, и сама

Опохмелиться приготовит;

Мигну бывало: Эй, кума! —

Кума ни в чем не прекословит.

Кажись, о чем бы горевать?

Живи в довольстве, безобидно!

Да нет: я вздумал ревновать.

Что делать? враг попутал, видно.

Зачем бы ей, стал думать я,

Вставать до петухов? кто просит?

Шалит Марусенька моя;

Куда ее лукавый носит?

Я стал присматривать за ней.

Раз я лежу, глаза прищуря,

(А ночь была тюрьмы черней,

И на дворе шумела буря).

И слышу: кумушка моя

С печи тихохонько прыгнула,

Слегка обшарила меня,

Присела к печке, уголь вздула

И свечку тонкую зажгла,

Да в уголок пошла со свечкой,

Там с полки скляночку взяла

И, сев на веник перед печкой,

Разделась донага; потом

Из склянки три раза хлебнула,

И вдруг на венике верхом

Взвилась в трубу и улизнула.

Эге! смекнул в минуту я:

Кума-то, видно, басурманка!

Постой, голубушка моя!..

И с печки слез – и вижу: склянка.

Понюхал: кисло! что за дрянь!

Плеснул я на пол: что за чудо?

Прыгнул ухват, за ним лохань,

И оба в печь. Я вижу: худо!

Гляжу: под лавкой дремлет кот;

И на него я брызнул склянкой —

Как фыркнет он! я: брысь!.. И вот

И он туда же за лоханкой.

Я ну кропить во все углы

С плеча, во что уж ни попало;

И всё: горшки, скамьи, столы,

Марш! марш! всё в печку поскакало.

Кой черт! подумал я: теперь

И мы попробуем! и духом

Всю склянку выпил; верь не верь —

Но кверху вдруг взвился я пухом.

Стремглав лечу, лечу, лечу,

Куда, не помню и не знаю;

Лишь встречным звездочкам кричу;

Правей!.. и наземь упадаю.

Гляжу: гора. На той горе

Кипят котлы; поют, играют,

Свистят и в мерзостной игре

Жида с лягушкою венчают.

Я плюнул и сказать хотел…

И вдруг бежит моя Маруся:

– Домой! кто звал тебя, пострел?

Тебя съедят! – Но я, не струся:

– Домой? да! черта с два! почем

Мне знать дорогу? – Ах, он странный!

Вот кочерга, садись верхом

И убирайся, окаянный.

– Чтоб я, я сел на кочергу,

Гусар присяжный! Ах ты, дура!

Или предался я врагу?

Иль у тебя двойная шкура?

Коня! – На, дурень, вот и конь. —

И точно: конь передо мною,

Скребет копытом, весь огонь,

Дугою шея, хвост трубою.

– Садись. – Вот сел я на коня,

Ищу уздечки, – нет уздечки.

Как взвился, как понес меня —

И очутились мы у печки.

Гляжу: всё так же; сам же я

Сижу верхом, и подо мною

Не конь – а старая скамья:

Вот что случается порою».

И стал крутить он длинный ус,

Прибавя: «Молвить без обиды,

Ты, хлопец, может быть, не трус.

Да глуп, а мы видали виды».

Вурдалак

Трусоват был Ваня бедный:

Раз он позднею порой,

Весь в поту, от страха бледный,

Чрез кладбище шел домой.

Бедный Ваня еле дышет,

Спотыкаясь, чуть бредет

По могилам; вдруг он слышит,

Кто-то кость, ворча, грызет.

Ваня стал; – шагнуть не может.

Боже! думает бедняк,

Это верно кости гложет

Красногубый вурдалак.

Горе! малый я не сильный;

Съест упырь меня совсем,

Если сам земли могильной

Я с молитвою не съем.

Что же? вместо вурдалака —

(Вы представьте Вани злость!)

В темноте пред ним собака

На могиле гложет кость.

К. Случевский

Статуя

П. В. Быкову

Над озером тихим и сонным,

Прозрачен, игрив и певуч,

Сливается с камней на камни

Холодный, железистый ключ.

Над ним молодой гладиатор:

Он ранен в тяжелом бою,

Он силится брызнуть водою

В глубокую рану свою.

Как только затеплятся звезды

И ночь величаво сойдет,

Выходят на землю туманы, —

Выходит русалка из вод.

И, к статуе грудь прижимая,

Косою ей плечи обвив,

Томится она и вздыхает,

Глубокие очи закрыв.

И видят полночные звезды,

Как просит она у него

Ответа, лобзанья и чувства

И как обнимает его.

И видят полночные звезды

И шепчут двурогой луне,

Как холоден к ней гладиатор

В своем заколдованном сне.

И долго два чудные тела

Белеют над спящей водой…

Лежит неподвижная полночь,

Сверкая алмазной росой;

Сияет торжественно небо,

На землю туманы ползут;

И слышно, как мхи прорастают,

Как сонные травы цветут…

Под утро уходит русалка,

Печальна, бела и бледна,

И, в сонные волны спускаясь,

Глубоко вздыхает она…

Ф. Сологуб

* * *

Недотыкомка серая

Всё вокруг меня вьется да вертится, —

То не лихо ль со мною очертится

Во единый погибельный круг?

Недотыкомка серая

Истомила коварной улыбкою,

Истомила присядкою зыбкою, —

Помоги мне, таинственный друг!

Недотыкомку серую

Отгони ты волшебными чарами,

Или наотмашь, что ли, ударами,

Или словом заветным каким.

Недотыкомку серую

Хоть со мной умертви ты, ехидную,

Чтоб она хоть в тоску панихидную

Не ругалась над прахом моим.

Чертовы качели

В тени косматой ели,

Над шумною рекой

Качает черт качели

Мохнатою рукой.

Качает и смеется,

Вперед, назад,

Вперед, назад.

Доска скрипит и гнется,

О сук тяжелый трется

Натянутый канат.

Снует с протяжным скрипом

Шатучая доска,

И черт хохочет с хрипом,

Хватаясь за бока.

Держусь, томлюсь, качаюсь,

Вперед, назад,

Вперед, назад,

Хватаюсь и мотаюсь,

И отвести стараюсь

От черта томный взгляд.

Над верхом темной ели

Хохочет голубой:

– Попался на качели,

Качайся, черт с тобой. —

В тени косматой ели

Визжат, кружась гурьбой:

– Попался на качели,

Качайся, черт с тобой. —

Я знаю, черт не бросит

Стремительной доски,

Пока меня не скосит

Грозящий взмах руки,

Пока не перетрется,

Крутяся, конопля,

Пока не подвернется

Ко мне моя земля.

Взлечу я выше ели,

И лбом о землю трах.

Качай же, черт, качели,

Все выше, выше… ах!

* * *

Дышу дыханьем ранних рос,

Зарею ландышей невинных:

Вдыхаю влажный запах длинных

Русалочьих волос, —

Отчетливо и тонко

Я вижу каждый волосок;

Я слышу звонкий голосок

Погибшего ребенка.

Она стонала над водой,

Когда её любовник бросил.

Ее любовник молодой

На шею камень ей повесил.

Заслышав шорох в камышах

Его ладьи и скрип от весел,

Она низверглась вся в слезах,

А он еще был буйно весел.

И вот она передо мной,

Все та же, но совсем другая.

Над озаренной глубиной

Качается нагая.

Рукою ветку захватив,

Водою заревою плещет.

Забыла темные пути

В сияньи утреннем, и блещет.

И я дышу дыханьем рос,

Благоуханием невинным,

И влажным запахом пустынным

Русалкиных волос.

Ведьме

Поклонюсь тебе я платой многою, —

Я хочу забвенья да веселия, —

Ты поди некошною дорогою,

Ты нарви мне ересного зелия.

Белый саван брошен над болотами,

Мертвый месяц поднят над дубравою, —

Ты пройди заклятыми воротами,

Ты приди ко мне с шальной пошавою.

Страшен навий след, но в нем забвение,

Горек омег твой, но в нем веселие,

Мертвых уст отрадно дуновение, —

Принеси ж мне, ведьма, злое зелие.

* * *

Не трогай в темноте

Того, что незнакомо, —

Быть может, это – те,

Кому привольно дома.

Кто с ними был хоть раз,

Тот их не станет трогать.

Сверкнет зеленый глаз,

Царапнет быстрый ноготь, —

Прокинется котом

Испуганная нежить.

А что она потом

Затеет? мучить? нежить?

Куда ты ни пойдёшь,

Возникнут пусторосли.

Измаешься, заснёшь.

Но что же будет после?

Прозрачною щекой

Прильнет к тебе сожитель.

Он серою тоской

Твою затмит обитель.

И будет жуткий страх, —

Так близко, так знакомо,

Стоять во всех углах

Тоскующего дома.

* * *

Злая ведьма чашу яда

Подает, – и шепчет мне:

– Есть великая отрада

В затаенном там огне.

– Если ты боишься боли,

Чашу дивную разлей, —

Не боишься? так по воле

Пей ее или не пей.

– Будут боли, вопли, корчи,

Но не бойся, не умрешь,

Не оставит даже порчи

Изнурительная дрожь.

– Встанешь с пола худ и зелен

Под конец другого дня.

В путь пойдешь, который велен

Духом скрытого огня.

– Кое-что умрет, конечно,

У тебя внутри, – так что ж?

Что имеешь, ты навечно

Все равно не сбережёшь.

Но зато смертельным ядом

Весь пропитан, будешь ты

Поражать змеиным взглядом

Неразумные цветы.

– Будешь мертвыми устами

Ты метать потоки стрел,

И широкими путями

Умертвлять ничтожность дел. —

Так, смеясь над чашей яда,

Злая ведьма шепчет мне,

Что бессмертная отрада

Есть в отравленном огне.

* * *

В тихий вечер, на распутьи двух дорог

Я колдунью молодую подстерег,

И во имя всех проклятых вражьих сил

У колдуньи талисмана я просил.

Предо мной она стояла, чуть жива,

И шептала чародейные слова,

И искала талисмана в тихой мгле,

И нашла багряный камень на земле,

И сказала: «Этот камень ты возьмешь, —

С ним не бойся, – не захочешь, не умрешь.

Этот камень все на шее ты носи,

И другого талисмана не проси.

Не для счастья, иль удачи, иль венца, —

Только жить, все жить ты будешь без конца.

Станет скучно, – ты веревку оборвешь,

Бросишь камень, станешь волен, и умрешь».

Лихо

Кто это возле меня засмеялся так тихо?

Лихо мое, одноглазое, дикое Лихо!

Лихо ко мне привязалось давно, с колыбели,

Лихо стояло и возле крестильной купели,

Лихо за мною идет неотступною тенью,

Лихо уложит меня и в могилу.

Лихо ужасное, враг и любви и забвенью,

Кто тебе дал эту силу?

Лихо ко мне прижимается, шепчет мне тихо:

«Я – бесталанное, всеми гонимое Лихо!

В чьем бы дому для себя уголок ни нашло я,

Всяк меня гонит, не зная минуты покоя.

Только тебе побороться со мной недосужно, —

Странно мечтая, стремишься ты к мукам.

Вот почему я с твоею душою так дружно,

Как отголосок со звуком».

* * *

На улицах пусто и тихо,

И окна, и двери закрыты.

Со мною – безумное Лихо,

И нет от него мне защиты.

Оградой железной и медной

Замкнулся от нищих богатый.

Я – странник унылый и бледный,

А Лихо – мой верный вожатый.

И с ним я расстаться не смею.

На улицах пусто и тихо.

Пойдем же дорогой своею,

Косматое, дикое Лихо!

* * *

Верить обетам пустынным

Бедное сердце устало.

Темным, томительно-длинным

Ты предо мною предстало, —

Ты, неразумное, злое,

Вечно-голодное Лихо.

На роковом аналое

Сердце терзается тихо.

Звякает в дыме кадило,

Ладан возносится синий, —

Ты не росою кропило,

Сыпало мстительный иней.

* * *

Голос наш ужасен

Нашим домовым;

Взор наш им опасен, —

Тают, словно дым.

И русалки знают,

Как мы, люди, злы, —

Вдалеке блуждают

Под защитой мглы.

Нечисть вся боится

Человечьих глаз.

И спешит укрыться, —

Сглазим мы как раз.

* * *

Как согласно сердце бьется

С полуночной тишиной!

Как послушно подается

Прах дорожный подо мной!

Ночь светла, мне сны не снятся,

Я в полях иду босой.

Тихо травы серебрятся,

Брызжут на ноги росой.

Речка плещет и струится

Там, за тихою горой,

Чтоб со мной повеселиться

Смехом, пляской да игрой.

Как отрадно окунуться,

Брызгать теплою водой!

Только ты не смей проснуться,

Водяной, старик седой!

* * *

Только забелели поутру окошки,

Мне метнулись в очи пакостные хари.

На конце тесемки профиль дикой кошки,

Тупоносой, хищной и щекатой твари.

Хвост, копытца, рожки мреют на комоде,

Смутен зыбкий очерк молодого черта.

Нарядился бедный по последней моде,

И цветок алеет в сюртуке у борта.

Выхожу из спальни, – три коробки спичек

Прямо в нос мне тычет генерал сердитый,

И за ним мордашки розовых певичек.

Скоком вверх помчался генерал со свитой.

В сад иду поспешно, – машет мне дубинкой

За колючей елкой старичок лохматый.

Карлик, строя рожи, пробежал тропинкой,

Рыжий, красноносый, весь пропахший мятой.

Все, чего не надо, что с дремучей ночи

Мне метнулось в очи, я гоню аминем.

Завизжали твари хором, что есть мочи:

«Так и быть, до ночи мы тебя покинем!»

* * *

Сатанята в моей комнате живут.

Я тихонько призову их, – прибегут.

Хорошо, что у меня работ не просят,

А живут со мной всегда, меня не бросят.

Вкруг меня обсядут, ждут, чтоб рассказал,

Что я в жизни видел, что переживал.

Говорю им были дней, давно минувших,

Повесть долгую мечтаний обманувших;

А потом они начнут и свой рассказ,

Не стесняются ничуть своих проказ.

В людях столько зла, что часто сатаненок

Вдруг заплачет, как обиженный ребенок.

Не милы им люди так же, как и мне.

Им со мной побыть приятно в тишине.

Уж привыкли, знают – я их не обижу,

Улыбнусь, когда их рожицы увижу.

Почитаю им порой мои стихи

И услышу ахи, охи и хи-хи.

Скажут мне: «Таких стихов не надо людям,

А вот мы тебя охотно слушать будем».

Да и проза им занятна и мила:

Как на свете Лиза-барышня жила,

Как у нас очаровательны печали,

Как невесты мудрые Христа встречали,

Как пути нашли в Эммаус и в Дамаск,

Расточая море слез и море ласк.

А. Блок

Болотный попик

На весенней проталинке

За вечерней молитвою – маленький

Попик болотный виднеется.

Ветхая ряска над кочкой

Чернеется

Чуть заметною точкой.

И в безбурности зорь красноватых

Не видать чертенят бесноватых,

Но вечерняя прелесть

Увила вкруг него свои тонкие руки.

Предзакатные звуки…

Легкий шелест.

Тихонько он молится,

Улыбается, клонится,

Приподняв свою шляпу.

И лягушке хромой, ковыляющей,

Травой исцеляющей

Перевяжет болящую лапу.

Перекрестит и пустит гулять:

– Вот, ступай в родимую гать.

– Душа моя рада

– Всякому гаду

– И всякому зверю

– И о всякой вере.

И тихонько молится,

Приподняв свою шляпу,

За стебель, что клонится,

За больную звериную лапу,

И за римского папу. —

Не бойся пучины тряской,

Спасет тебя черная ряска.

* * *

На весеннем пути в теремок

Перелетный вспорхнул ветерок,

Прозвенел золотой голосок.

Постояла она у крыльца,

Поискала дверного кольца,

И поднять не посмела лица.

И ушла в синеватую даль,

Где дымилась весенняя таль,

Где кружилась над лесом печаль.

Там – в березовом дальнем кругу —

Старикашка сгибал из березы дугу

И приметил ее на лугу.

Закричал и запрыгал на пне:

– Ты, красавица, верно, ко мне!

– Стосковалась в своей тишине!

За корявые пальцы взялась,

С бородою зеленой сплелась

И с туманом лесным поднялась.

Так тоскуют они об одном,

Так летают они вечерком,

Так венчалась весна с колдуном.

* * *

Она веселой невестой была.

Но смерть пришла. Она умерла.

И старая мать погребла ее тут.

Но церковь упала в зацветший пруд.

Над зыбью самых глубоких мест

Плывет один неподвижный крест.

Миновали сотни и сотни лет,

А в старом доме юности нет.

И в доме, уставшем юности ждать,

Одна осталась старая мать.

Старуха вдевает нити в иглу.

Тени нитей дрожат на светлом полу.

Тихо как будет. Светло как было.

И счет годин старуха забыла.

Как мир, стара, как лунь, седа.

Никогда не умрет, никогда, никогда.

А вдоль комодов, вдоль старых кресел

Мушиный танец все так же весел,

И красные нити лежат на полу,

И мышь щекочет обои в углу.

В зеркальной глуби – еще покой

С такой же старухой, как лунь седой.

И те же книги, и те же мыши

И тот же образ смотрит из ниши —

В окладе темном – темней пруда,

Со взором скромным – всегда, всегда…

Давно потухший взгляд безучастный,

Клубок из нитей веселый, красный…

И глубже, и глубже покоев ряд,

И в окна смотрит все тот же сад,

Зеленый, как мир; высокий, как ночь;

Нежный, как отошедшая дочь.

– Вернись, вернись. Нить не хочет тлеть.

– Дай мне спокойно умереть.

Старушка и чертенята

Григорию Е.

Побывала Старушка у Троицы

И все дальше идет на Восток.

Вот сидит возле белой околицы,

Обвевает ее вечерок.

Собирались чертенята и карлики,

Только диву даются в кустах

На костыль, на мешок, на сухарики,

На усталые ноги в лаптях.

«Эта странница, верно, не рада нам —

Приложилась к мощам – и свята;

Надышалась божественным ладаном,

Чтобы видеть Святые Места».

И мохнатые, малые каются,

Умиленно глядят на костыль,

Униженно в траве кувыркаются,

Поднимают копытцами пыль:

«Ты прости нас, старушка ты Божия,

Не бери нас в Святые Места!

Мы и здесь лобызаем подножия

Своего, полевого Христа.

Занимаются села пожарами,

Грозовая над нами весна,

Но за майскими тонкими чарами

Затлевает и нам Купина»…

Смертерадостный покойник и всякие кладбищенские твари

К. Случевский

Из Гейне

В ночь родительской субботы,

Трое суток пропостившись,

Приходил я на кладбище,

Причесавшись и побрившись.

Знаю я, кому придется

В этот год спуститься в землю,

Кто из смертных, из живущих,

Кувырнется, захлебнется.

Кто-то лысый – полосатый,

В красных брюках, в пестрых перьях,

Важно шел петушьим шагом,

Тонконогий и пузатый.

Кто-то длинный, очень длинный,

В черном фраке, в черной шляпе,

Шел, размашисто шагая,

Многозвездный, многочинный.

Кто-то, радостями съеден,

В туго стянутом корсете,

Раздушен и разрумянен,

Проносился вял и бледен.

Шли какие-то мундиры,

Камергеры, гоф-фурьеры,

Экс-жандармы, виц-министры,

Пехотинцы, кирасиры.

Шли замаранные люди,

Кто в белилах, кто в чернилах,

Шли забрызганные грязью,

Кто по шею, кто по груди.

Шли – и в землю опускались…

Громко каркали вороны,

На болоте выла вьюга

И лягушки откликались.

На кладбище

Я лежу себе на гробовой плите,

Я смотрю, как ходят тучи в высоте,

Как под ними быстро ласточки летят

И на солнце ярко крыльями блестят.

Я смотрю, как в ясном небе надо мной

Обнимается зеленый клен с сосной,

Как рисуется по дымке облаков

Подвижной узор причудливых листов.

Я смотрю, как тени длинные растут,

Как по небу тихо сумерки плывут,

Как летают, лбами стукаясь, жуки,

Расставляют в листьях сети пауки…

Слышу я, как под могильною плитой

Кто-то ежится, ворочает землей,

Слышу я, как камень точат и скребут

И меня чуть слышным голосом зовут:

«Слушай, милый, я давно устал лежать!

Дай мне воздухом весенним подышать,

Дай мне, милый мой, на белый свет взглянуть,

Дай расправить мне придавленную грудь.

В царстве мертвых только тишь да темнота,

Корни цепкие, да гниль, да мокрота,

Очи впавшие засыпаны песком,

Череп голый мой источен червяком,

Надоела мне безмолвная родня.

Ты не ляжешь ли, голубчик, за меня?»

Я молчал и только слушал: под плитой

Долго стукал костяною головой,

Долго корни грыз и землю скреб мертвец,

Копошился и притихнул наконец.

Я лежал себе на гробовой плите,

Я смотрел, как мчались тучи в высоте,

Как румяный день на небе догорал,

Как на небо бледный месяц выплывал,

Как летали, лбами стукаясь, жуки,

Как на травы выползали светляки…

Соборный сторож

Спят они в храме под плитами,

Эти безмолвные грешники!

Гробы их прочно поделаны:

Все-то дубы да орешники…

Сам Мефистофель там сторожем

Ходит под древними стягами…

Чистит он, день-деньской возится

С урнами и саркофагами.

Ночью, как храм обезлюдеет,

С тряпкой и щеткой обходит!

Пламя змеится и брызжет

Там, где рукой он проводит!

Жжет это пламя покойников…

Но есть такие могилы,

Где Мефистофелю-сторожу

Вызвать огонь не под силу!

В них идиоты опущены,

Нищие духом отчитаны:

Точно водой, глупой кротостью

Эти могилы пропитаны.

Гаснет в воде этой пламя!

Не откачать и не вылить…

И Мефистофель не может

Нищенства духом осилить!

Свадьба

Умерла дочка старосты, Катя.

Ей отец в женихи Павла прочил,

А любила – она Александра…

Ворон горе недаром пророчил.

Отнесли парни Катю в часовню;

А часовня на горке стояла;

Вкруг сосновая роща шумела

И колючие иглы роняла.

Выезжал Александр поздно ночью;

Тройка, фыркая, пряла ушами;

Подходила сосновая роща,

Обнимала своими ветвями.

Заскрипели тяжелые петли,

Пошатнулся порог под ногою;

Поднял парень из гроба невесту

И понес, обхвативши рукою.

Свистнул кнут, завертелись колеса,

Застонали, оживши, каменья,

Потянулись назад полосами

Пашни, рощи, столбы и селенья.

Расходились настеганы кони,

Заклубились их длинные гривы;

Медяные бубенчики плачут,

Бьются, сыплются их переливы!

Как живая посажена Катя:

Поглядеть – так глядит на дорогу;

И стоит Александр над невестой,

На сиденье поставивши ногу.

Набекрень поворочена шапка,

Ветер плотно лежит на рубахе;

Не мигают раскрытые очи,

Руки – струны, и кнут – на отмахе.

Понесли кони в гору телегу,

На вершине, осажены, сели…

Поднялась под дугой коренная,

Пристяжные, присев, захрапели…

Там, согнувшись красивой дугою,

У дороги песок подмывая,

Глубока и глубоко под нею

Проходила река голубая…

Занимается ясное утро,

Ветер с кручи песок отвевает,

Тройка, сбившись в вожжах и постромках,

Морды низко к земле наклоняет.

Над обрывом валяется шапка…

Смяты, вянут цветы полевые…

Блещет золотом розовый венчик,

А на венчике – лики святые…

* * *

Чуть мерцает на гроб мой сияние дня;

Чтец мне слышится от аналоя…

Не любите меня, не жалейте меня,

Потому что хочу вам покоя!

Не любите меня, потому что, узнав,

Как мне душу мою истерзали

Пыткой жгучею смерти, – ее увидав,

Вы бы сами безмерно страдали!

Не желайте меня возвращать, потому,

Что я снова пойду на мученья,

В истязаньях совсем непонятных уму!

Не хочу, не хочу повторенья!

От останков моих отойти я бы мог…

Только жаль их! Я с ними сроднился…

На груди моей старый лежит образок,

На него я от детства молился!

Вот и близкие мне! Не жалейте меня…

Не читайте Псалтыри: пугает!

В ней и скрежет зубовный, и муки огня,

И так страшно Господь проклинает!

Вот и бабушка плачет при гробе моем!

Ты не плачь! Я свободнее птички;

Образумься! Взгляни! Ты помятым чепцом

Чуть прикрыла седые косички…

А я знаю, ты любишь опрятность чепца!..

Полдень! много цветов притащили;

Я цветы так любил! Их кладут вкруг лица —

Руки, плечи – всего обложили…

Некрасив!! Вон жена, на коленях стоит

Под свечей! Воск свечи оплывает;

Видишь – каплет, он флер на тебе запятнит.

К панихиде народ прибывает…

Говор, толки, злословье! Нет, лучше отбыть…

Ложь, притворство, позор, наважденье!

Мерно служба идет; начинают кадить…

Заволокся я дымом кажденья!

* * *

И я предстал сюда, весь полн непониманья…

Дитя беспомощное… чуть глаза открыв,

Я долго трепетал в неясности сознанья

Того, что я живу, что я иначе жив.

Меня от детских лет так лживо вразумляли

О смерти, о душе, что будет с ней потом;

При мне так искренно на кладбищах рыдали,

В могилы унося почивших вечным сном;

Все пенья всех церквей полны такой печали,

Так ярко занесен в сердца людей скелет, —

Что с самых ранних дней сомненья возникали:

Что, если плачут так, – загробной жизни нет?!

Нет! надо иначе учить от колыбели…

Долой весь темный груз туманов с головы…

Нет, надобно, чтоб мы совсем светло глядели

И шествовали в смерть, как за звездой волхвы!

Тогда бы верили мы все и безгранично,

Что смерть – желанная! что алые уста

Нас зацеловывают каждого, всех, лично, —

И тайна вечности спокойна и проста!

Ф. Сологуб

* * *

Вижу зыбку над могилой,

Знаю, – мать погребена,

И ребенка грудью хилой

Не докормит уж она.

Нет младенца в колыбели,

Крепко спит в могиле мать,

Только зимние метели

Станут зыбку подымать.

Эта зыбка и могила, —

В ней мой образ вижу я:

Умерла былая сила,

Опустела жизнь моя, —

Кто-то вынул сон прекрасный

Из души моей больной,

И томит меня безгласной,

Бездыханной тишиной.

* * *

В поле не видно ни зги.

Кто-то зовет: «Помоги!»

Что я могу?

Сам я и беден и мал,

Сам я смертельно устал,

Как помогу?

Кто-то зовет в тишине:

«Брат мой, приблизься ко мне!

Легче вдвоем.

Если не сможем идти,

Вместе умрем на пути,

Вместе умрем!»

* * *

Елисавета, Елисавета,

Приди ко мне!

Я умираю, Елисавета,

Я весь в огне.

Но нет ответа, мне нет ответа

На страстный зов.

В стране далекой Елисавета,

В стране отцов.

Ее могила, ее могила

В краю ином.

Она скончалась. Ее могила —

Ревнивый дом.

Победа смерти не победила

Любви моей.

Сильна могила, ее могила. —

Любовь сильней.

Елисавета, Елисавета,

Приди ко мне!

Я умираю, Елисавета,

Я весь в огне

Слова завета, слова завета

Не нам забыть.

С тобою вместе, Елисавета,

Нам надо быть.

Расторгнуть бремя, расторгнуть бремя

Пора пришла.

Земное злое растает бремя,

Как сон, как мгла.

Земное бремя, – пространство, время,

Мгновенный дым.

Земное, злое расторгнем бремя,

И победим!

Елисавета, Елисавета,

Приди ко мне.

Я умираю, Елисавета,

Я весь в огне.

Тебя я встречу в блистаньи света,

Любовь моя.

Мы будем вместе, Елисавета,

И ты, и я.

* * *

О владычица смерть, я роптал на тебя,

Что ты, злая, царишь, все земное губя.

И пришла ты ко мне, и в сиянии дня

На людские пути повела ты меня.

Увидал я людей в озареньи твоем,

Омраченных тоской, и бессильем, и злом.

И я понял, что зло под дыханьем твоим

Вместе с жизнью людей исчезает, как дым.

* * *

Полночь, а не спится.

Девочка боится,

Плачет и томится

Смертною тоской, —

Рядом, за стеною,

Гроб с ее родною,

С мамою родной.

Что ж, что воскресенье!

Завтра погребенье,

Свечи, ладан, пенье

Над ее родной,

И опустят в яму,

И засыплют маму

Черною землей.

– Мама, неужели

Ты и в самом деле

В гробе, как в постели,

Будешь долго спать?

– Девочка шептала.

Вдруг над нею стала

С тихой речью мать.

– Не тужи, родная,

Дочка дорогая, —

Тихо умерла я,

Мне отрадно спать.

Поживи, – устанешь,

И со мною станешь

Вместе почивать.

* * *

Ничто не изменит

В том мире, где водят волов,

Один из бурливых валов,

Когда мою лодку, разбивши, опенит.

Склюют мне лицо

Вороны, резвяся и грая,

И дети, песками играя,

Сломают мне палец, и стащат кольцо.

Мне кости почище,

Соленая влага, долой.

Мой дух возвратится домой,

Истлевшему телу не нужно кладбище.

* * *

Дни за днями…

Боже мой!

Для чего же

Я живой?

Дни за днями…

Меркнет свет.

Отчего ж я

Не отпет?

Дни за днями…

Что за стыд!

Отчего ж я

Не зарыт?

Поп с кадилом,

Ты-то что ж

Над могилой

Не поешь?

Что же душу

Не влачат

Злые черти

В черный ад?

* * *

Вести об отчизне

Верьте иль не верьте, —

Есть весна у жизни,

Есть весна у смерти.

Если розы красны,

То купавы бледны.

Небеса бесстрастны,

Мы же, люди, бедны.

Истина предстанет

Поздно или рано.

Здешнее обманет, —

В смерти нет обмана.

* * *

Пришла ночная сваха,

Невесту привела.

На ней одна рубаха,

Лицом она бела…

Да так, что слишком даже,

В щеках кровинки нет.

«Что про невесту скажешь?

Смотри и дай ответ».

«Да что же думать много!

Пришла, так хороша,

Не стой же у порога,

Садись, моя душа».

В глазах угроза блещет,

Рождающая страх,

И острая трепещет

Коса в ее руках.

Сон похорон

Злом и тоской истомленный,

Видел я сон,

Кем, я не знаю, внушенный,

Сон похорон.

Мертвый лежал я в пустыне,

Мертвой, как я.

Небо томительно сине,

В небе горела Змея.

Тлело недвижное тело,

Тление – жгучая боль,

И подо мною хрустела,

В тело впиваяся, соль.

И над безмолвной пустыней

Злая Змея

Смрадной, раздутой и синей

Падалью тлела, как я.

К позолоченной могиле

Ладанно-мертвой земли

В облаке пламенной пыли

Мглистые кони влекли

Огненный груз колесницы,

И надо мной

С тела гниющей царицы

Падал расплавленный зной.

Злом и тоской истомленный,

Видел я сон,

Дьяволом, Богом внушенный?

Сон похорон.

* * *

Улыбкой плачу отвечая,

Свершая дивный произвол,

Она была в гробу живая,

А я за гробом мертвый шел.

Тяжелые лежали камни,

Лиловая влеклася пыль.

Жизнь омертвелая была мне —

Как недосказанная быль.

И только в крае запредельном

Жизнь беззакатная цвела,

Вся в упоеньи дивно-хмельном,

И безмятежна, и светла.

* * *

В день воскресения Христова

Иду на кладбище, – и там

Раскрыты склепы, чтобы снова

Сияло солнце мертвецам.

Но никнут гробы, в тьме всесильной

Своих покойников храня,

И воздымают смрад могильный

В святыню праздничного дня.

Глазеют маленькие дети,

Держась за край решетки злой,

На то, как тихи гробы эти

Под их тяжелой пеленой.

Томительно молчит могила.

Раскрыт напрасно смрадный склеп, —

И мертвый лик Эммануила

Опять ужасен и нелеп.

* * *

Живы дети, только дети, —

Мы мертвы, давно мертвы.

Смерть шатается на свете

И махает, словно плетью,

Уплетенной туго сетью

Возле каждой головы.

Хоть и даст она отсрочку —

Год, неделю или ночь,

Но поставит все же точку,

И укатит в черной тачке,

Сотрясая в дикой скачке,

Из земного мира прочь.

Торопись дышать сильнее,

Жди, – придет и твой черед.

Задыхайся, цепенея,

Леденея перед нею.

Срок пройдет, – подставишь шею,

Ночь, неделя или год.

* * *

Забыты вино и веселье,

Оставлены латы и меч, —

Один он идет в подземелье,

Лампады не хочет зажечь.

И дверь заскрипела протяжно,

В нее не входили давно.

За дверью и темно и влажно,

Высоко и узко окно.

Глаза привыкают во мраке, —

И вот выступают сквозь мглу

Какие-то странные знаки

На сводах, стенах и полу.

Он долго глядит на сплетенье

Непонятых знаков, и ждет,

Что взорам его просветленье

Всезрящая смерть принесет.

* * *

В село из леса она пришла, —

Она стучала, она звала.

Ее страшила ночная тьма,

Но не пускали ее в дома.

И долго, долго брела она,

И темной ночью была одна,

И не пускали ее в дома,

И угрожала ночная тьма.

Когда ж, ликуя, заря взошла,

Она упала, – и умерла.

* * *

О, смерть! я твой. Повсюду вижу

Одну тебя, – и ненавижу

Очарования земли.

Людские чужды мне восторги,

Сраженья, праздники и торги,

Весь этот шум в земной пыли.

Твоей сестры несправедливой,

Ничтожной жизни, робкой, лживой,

Отринул я издавна власть.

Не мне, обвеянному тайной

Твоей красы необычайной,

Не мне к ногам ее упасть.

Не мне идти на пир блестящий,

Огнем надменным тяготящий

Мои дремотные глаза,

Когда на них уже упала,

Прозрачней чистого кристалла,

Твоя холодная слеза.

* * *

Ускользающей цели

Обольщающий свет.

И ревнивой метели

Угрожающий бред…

Или время крылато?

Или сил нет во мне?

Всё, чем жил я когда-то,

Словно было во сне.

Замыкаются двери, —

И темнеет кругом, —

И утраты, потери,

И бессильно умрем.

Истечение чую

Холодеющих сил,

И тоску вековую

Беспощадных могил.

* * *

Пришла, и розы рассыпаешь,

Свирельно клича мертвеца,

И взоры страстные склоняешь

На бледность моего лица.

Но как ни сладки поцелуи,

Темны мои немые сны.

Уже меня колышут струи

Непостижимой глубины.

Багровые затмили тучи

Лобзаний яркие лучи,

И что мне в том, что ласки жгучи,

Что поцелуи горячи!

Лежу, качаясь в дивном челне,

И темный голос надо мной:

– Пора пришла, – обет исполни,

Возникла я над глубиной. —

* * *

Мы устали преследовать цели,

На работу затрачивать силы, —

Мы созрели

Для могилы.

Отдадимся могиле без спора,

Как малютки своей колыбели, —

Мы истлеем в ней скоро,

И без цели.

* * *

Я ждал, что вспыхнет впереди

Заря, и жизнь свой лик покажет

И нежно скажет:

«Иди!»

Без жизни отжил я, и жду,

Что смерть свой бледный лик покажет

И грозно скажет:

«Иду!»

* * *

На гулких улицах столицы

Трепещут крылья робких птиц,

И развернулись вереницы

Угрюмых и печальных лиц.

Под яркой маской злого света

Блестит торжественно глазет.

Идет, вся в черное одета,

Жена за тем, кого уж нет.

Мальчишки с песнею печальной

Бредут в томительную даль

Пред колесницей погребальной,

Но им покойника не жаль.

Выбор

На перепутьи бытия,

Томясь таинственной тревогой,

Стоял, и долго думал я,

Какою мне идти дорогой.

И появились предо мной

Два духа: светлый дух мечтаний,

Сиявший горней белизной,

И строгий дух земных исканий.

Надежды радостной фиал

От духа нежного я взял,

И на фиале надпись: слава.

Не отрываясь, грезы пью, —

И вот, холодная отрава

Сгущает быстро кровь мою.

Я вижу, выбор был ошибкой, —

И кубок падает, звеня,

А гений жизни от меня

Летит с презрительной улыбкой.

* * *

Мне сегодня нездоровится;

Злая немочь ли готовится

Одолеть меня?

С торопливой лихорадкою

Поцелуюсь ли украдкою

На закате дня?

Но не страшно мне томление, —

Это легкое кружение

Я уж испытал.

Забывается досадное,

Вспоминается отрадное,

Кроток я и мал.

Что велят мне, то и сделаю:

То сиделка ль с банкой целою

Горького питья,

Или смерть у изголовия, —

Всем готов без прекословия

Покоряться я.

* * *

Благословляю сладкий яд

В моей росе благоуханной.

Чаруя утомленный взгляд

Мечтой о родине желанной,

Цветок, струящий сладкий яд,

Обвеян дремою туманной.

И если яд разлит в росе,

В его слезе благоуханной,

И утешение в красе

Безумной и внезапно странной,

Благословен в его росе

По воле сладостно избранный.

В его отравленной росе

Благословляю жребий вольный.

К его таинственной красе,

Безумно злой и безглагольной,

Я устремляю думы все

В моей задумчивости дольной.

И тихо наклоняюсь я,

Грустя в задумчивости дольной,

К последним склонам бытия,

К пределам жизни своевольной.

Вот, жизнь безумная моя,

Сладчайший яд для смерти вольной.

* * *

Не плачь, утешься, верь,

Не повторяй, что умер сын твой милый, —

Не вовсе он оставил мир постылый.

Он тихо стукнет в дверь,

С приветными словами

Войдет к тебе, и станет целовать

Тебя, свою утешенную мать,

Безгрешными устами.

Лишь только позови,

Он будет приходить к тебе, послушный,

Всегда, как прежде, детски-простодушный,

Дитя твоей любви.

А. Блок

* * *

Мне снилось, что ты умерла.

Гейне

Мне снилась смерть любимого созданья:

Высоко, весь в цветах, угрюмый гроб стоял,

Толпа теснилась вкруг, и речи состраданья

Мне каждый так участливо шептал.

А я смотрел кругом без думы, без участья,

Встречая свысока желавших мне помочь;

Я чувствовал вверху незыблемое счастье,

Вокруг себя безжалостную ночь.

Я всех благодарил за слово утешенья

И руки жал, и пела мысль в крови:

– Блаженный, вечный дух унес твое мученье!

– Блажен утративший создание любви!

* * *

С. М. Соловьеву

У забытых могил пробивалась трава,

Мы забыли вчера… И забыли слова…

И настала кругом тишина…

Этой смертью отшедших, сгоревших дотла,

Разве Ты не жива? Разве Ты не светла?

Разве сердце Твое – не весна?

Только здесь и дышать, у подножья могил,

Где когда-то я нежные песни сложил

О свиданьи, быть может, с Тобой…

Где впервые в мои восковые черты

Отдаленною жизнью повеяла Ты,

Пробиваясь могильной травой…

Из газет

Встала в сияньи. Крестила детей.

И дети увидели радостный сон.

Положила, до полу клонясь головой,

Последний земной поклон.

Коля проснулся. Радостно вздохнул,

Голубому сну еще рад наяву.

Прокатился и замер стеклянный гул:

Звенящая дверь хлопнула внизу.

Прошли часы. Приходил человек

С оловянной бляхой на теплой шапке.

Стучал и дожидался у двери человек.

Никто не открыл. Играли в прятки.

Были веселые морозные Святки.

Прятали мамин красный платок.

В платке уходила она по утрам:

Сегодня оставила дома платок:

Дети прятали его по углам.

Подкрались сумерки. Детские тени

Запрыгали на стене при свете фонарей.

Кто-то шел по лестнице, считая ступени.

Сосчитал. И заплакал. И постучал у дверей.

Дети прислушались. Отворили двери.

Толстая соседка принесла им щей.

Сказала: – Кушайте. Встала на колени

И, кланяясь, как мама, крестила детей.

Мамочке не больно, розовые детки.

Мамочка сама на рельсы легла.

Доброму человеку, толстой соседке,

Спасибо, спасибо. Мама не могла…

Мамочке хорошо. Мама умерла.

* * *

Вот он – ряд гробовых ступеней.

И меж нас – никого. Мы вдвоем.

Спи ты, нежная спутница дней,

Залитых небывалым лучом.

Ты покоишься в белом гробу.

Ты с улыбкой зовешь: не буди.

Золотистые пряди на лбу.

Золотой образок на груди.

Я отпраздновал светлую смерть,

Прикоснувшись к руке восковой.

Остальное – бездонная твердь

Схоронила во мгле голубой.

Спи – твой отдых никто не прервет.

Мы – окрай неизвестных дорог.

Всю ненастную ночь напролет

Здесь горит осиянный чертог.

* * *

Ночь как ночь, и улица пустынна.

Так всегда!

Для кого же ты была невинна

И горда?

Лишь сырая каплет мгла с карнизов.

Я и сам

Собираюсь бросить злобный вызов

Небесам.

Все на свете, все на свете знают:

Счастья нет.

И который раз в руках сжимают

Пистолет!

И который раз, смеясь и плача,

Вновь живут!

День как день; ведь решена задача:

Все умрут.

Данс макабр

К. Случевский

Камаринская

Из домов умалишенных, из больниц

Выходили души опочивших лиц;

Были веселы, покончивши страдать,

Шли, как будто бы готовились плясать.

«Ручку в ручку дай, а плечико к плечу…

Не вернуться ли нам жить?» – «Ой, не хочу!

Из покойничков в живые нам не лезть, —

Знаем, видим – лучше смерть как ни на есть!»

Ах! Одно же сердце у людей, одно!

Истомилося, измаялось оно;

Столько горя, нужды, столько лжи кругом,

Что гуляет зло по свету ходенем.

Дай копеечку, кто может, беднякам,

Дай копеечку и нищим духом нам!

Торопитесь! Будет поздно торопить.

Сами станете копеечки просить…

Из домов умалишенных, из больниц

Выходили души опочивших лиц;

Были веселы, покончивши страдать,

Шли, как будто бы готовились плясать…

Из цикла «Мефистофель» на прогулке

Мефистофель шел, гуляя,

По кладбищу, вдоль могил…

Теплый, яркий полдень мая

Лик усталый золотил.

Мусор, хворост, тьма опенок,

Гниль какого-то ручья…

Видит: брошенный ребенок

В свертке грязного тряпья.

Жив! он взял ребенка в руки,

Под терновником присел

И, подделавшись под звуки

Детской песенки, запел:

«Ты расти и добр, и честен:

Мать отыщешь – уважай;

Будь терпением известен,

Не воруй, не убивай!

Бога, самого большого,

Одного в душе имей;

Не желай жены другого;

День субботний чти, говей…

Ты евангельское слово

Так, как должно, исполняй,

Как себя люби другого;

Бьют – так щеку подставляй!

Пусть блистает добродетель

Несгорающим огнем…

Amen[2]! Amen! Бог свидетель,

Люб ты будешь мне по нем!

Нынче время наступило,

Новой мудрости пора…

Что ж бы впрямь со мною было,

Если б не было добра?!

Для меня добро бесценно!

Нет добра, так нет борьбы!

Нужны мне, и несомненно,

Добродетелей горбы…

Будь же добр!» Покончив с пеньем,

Он ребенка положил

И своим благословеньем

В свертке тряпок осенил!

Преступник

Вешают убийцу в городе на площади,

И толпа отвсюду смотрит необъятная!

Мефистофель тут же; он в толпе шатается;

Вдруг в него запала мысль совсем приятная.

Обернулся мигом. Стал самим преступником;

На себя веревку помогал набрасывать;

Вздернули, повесили! Мефистофель тешится,

Начал выкрутасы в воздухе выплясывать.

А преступник скрытно в людях пробирается.

Злодеянье новое в нем тихонько зреет,

Как бы это чище, лучше сделать, думает,

Как удрать непойманным, – это он сумеет.

Мефистофель радостно, истинно доволен,

Что два дела сделал он людям из приязни:

Человека скверного отпустил на волю,

А толпе дал зрелище всенародной казни.

Мефистофель в своем музее

Есть за гранью мирозданья

Заколоченные зданья,

Неизведанные склады,

Где положены громады

Всяких планов и моделей,

Неисполненных проектов,

Смет, балансов и проспектов,

Не добравшихся до целей!

Там же тлеют ворохами

С перебитыми венцами

Закатившиеся звезды…

Там, в потемках свивши гнезды,

Силы темные роятся,

Свадьбы празднуют, плодятся…

В том хаосе галерея

Вьется, как в утробе змея,

Между гнили и развалин!

Щель большая! Из прогалин

Боковых, бессчетных щелей, —

От проектов и моделей

Веет сырость разложенья

В этот выкидыш творенья!

Там, друзьям своим в потеху,

Ради шутки, ради смеху,

Мефистофель склад устроил:

Собрал все свои костюмы,

Порожденья темной думы,

Собрал их и успокоил!

Под своими нумерами,

Все они висят рядами,

Будто содранные шкуры

С демонической натуры!

Видны тут скелеты смерти,

Астароты и вампиры,

Самотракские кабиры,

Сатана и просто черти,

Дьявол в сотнях экземпляров,

Духи мора и пожаров,

Облик кардинала Реца

И Елена – la Belezza[3]!

И в часы отдохновенья

Мефистофель залетает

В свой музей и вдохновенья

От костюмов ожидает.

Курит он свою сигару,

Ногти чистит и шлифует!

Носит фрачную он пару

И с мундиром чередует;

Сшиты каждый по идее,

Очень ловки при движеньи…

Находясь в употребленьи,

Не имеются в музее!

Обезьяна

На небе луна, и кругла и светла,

А звезды – ряды хороводов,

А черные тучи сложились в тела

Больших допотопных уродов.

Одеты поля серебристой росой…

Под белым покровом тумана

Вон дроги несутся дорогой большой, —

На гробе сидит обезьяна.

«Эй! Кто ты, – что думаешь ночь запылить,

Коней своих в пену вогнала?» —

«Я глупость людскую везу хоронить,

Несусь, чтоб заря не застала!» —

«Но как же, скажи мне, так гроб этот мал!

Не вся же тут глупость людская?

И кто ж хоронить обезьяну послал,

Обрядный закон нарушая?» —

«Я, видишь ли, вовсе не то, чем кажусь:

Я родом великая личность:

У вас философией в мире зовусь,

Порою же просто практичность;

Я некогда в Канте и Фихте жила,

В отце Шопенгауэре ныла,

И Германа Гартмана я родила

И этим весь свет удивила.

И все эти люди, один по другом,

Все глупость людей хоронили

И думали: будто со мною вдвоем

Ума – что песку навозили.

Ты, чай, не профессор, не из мудрецов,

Сдаешься не хитрым, и только:

Хороним мы глупости много веков,

А ум не подрос ни насколько!

И вот почему: чуть начнешь зарывать,

Как гроб уж успел провалиться —

И глупости здешней возможно опять

В Америке, что ли, явиться.

Что ночью схоронят – то выскочит днем;

Тот бросит – а этот находит… —

Но ясно – чем царство пространнее, – в нем

Тем более глупостей бродит…» —

«Ах ты, обезьяна! Постой, погоди!

Проклятая ведьма – болтунья!..»

Но дроги неслись далеко впереди

В широком свету полнолунья…

Ф. Сологуб

Простая песенка

Под остриями

Вражеских пик

Светик убитый,

Светик убитый поник.

Миленький мальчик

Маленький мой,

Ты не вернешься,

Ты не вернешься домой.

Били, стреляли, —

Ты не бежал,

Ты на дороге,

Ты на дороге лежал.

Конь офицера

Вражеских сил

Прямо на сердце,

Прямо на сердце ступил.

Миленький мальчик

Маленький мой,

Ты не вернешься,

Ты не вернешься домой.

* * *

– В овраге, за тою вон рощей,

Лежит мой маленький брат.

Я оставила с ним двух кукол, —

Они его сон сторожат.

Я боюсь, что он очень ушибся,

Я его разбудить не могла.

Я так устала, что охотно

Вместе бы с ними легла.

Но надо позвать на помощь,

Чтобы его домой перенести.

Нельзя, чтобы малые дети

Ночевали одни на пути.

* * *

Поняв механику миров

И механичность жизни дольной,

В чертогах пышных городов

Мы жили общиной довольной,

И не боялись мы Суда,

И только перед милым прахом

Вдруг зажигались иногда

Стыдом и острым страхом.

Возник один безумец там,

И, может быть, уже последний.

Он повторил с улыбкой нам

Минувших лет смешные бредни.

Не понимая, почему

В его устах цветут улыбки,

Мы не поверили ему.

К чему нам ветхие ошибки!

На берег моря он бежал,

Где волны бились и стонали,

И в гимны звучные слагал

Слова надежды и печали.

Так полюбил он мглу ночей

И тихо плещущие реки,

Что мест искал, где нет людей,

Где даже не было б аптеки,

И умирая, он глядел

В небесный многозвездный купол,

Людей не звал, и не хотел,

Чтоб медик пульс его пощупал.

* * *

Коля, Коля, ты за что ж

Разлюбил меня, желанный?

Отчего ты не придешь

Посидеть с твоею Анной?

На меня и не глядишь,

Словно скрыта я в тумане.

Знаю, милый, ты спешишь

На свидание к Татьяне.

Ах, напрасно я люблю,

Погибаю от злодеек.

Я эссенции куплю

Склянку на десять копеек.

Ядом кишки обожгу,

Буду громко выть от боли.

Жить уж больше не могу

Я без миленького Коли.

Но сначала наряжусь

И, с эссенцией в кармане,

На трамвае прокачусь

И явлюсь к портнихе Тане.

Злости я не утаю,

Уж потешусь я сегодня,

Вам всю правду отпою,

И разлучница, и сводня.

Но не бойтесь, – красоты

Ваших масок не нарушу,

Не плесну я кислоты

Ни на Таню, ни на Грушу.

«Бог с тобой, – скажу в слезах, —

Утешайся, грамотейка!

При цепочке, при часах,

А такая же ведь швейка!»

Говорят, что я проста,

На письме не ставлю точек.

Все ж, мой милый, для креста

Принеси ты мне веночек.

Не кручинься и, обняв

Талью новой, умной милой,

С нею в кинематограф

Ты иди с моей могилы.

По дороге ей купи

В лавке плитку шоколада,

Мне же молви: «Нюта, спи!

Ничего тебе не надо.

Ты эссенции взяла

Склянку на десять копеек

И в мученьях умерла,

Погибая от злодеек».

* * *

– Хнык, хнык, хнык! —

Хныкать маленький привык.

Прошлый раз тебя я видел, —

Ты был горд,

Кто ж теперь тебя обидел,

Бог иль черт?

– Хнык, хнык, хнык! —

Хныкать маленький привык.

– Ах, куда, куда ни скочишь,

Всюду ложь.

Поневоле, хоть не хочешь,

Заревешь,

– Хнык, хнык, хнык! —

Хныкать маленький привык.

Что тебе чужие бредни,

Милый мой,

Ведь и сам ты не последний,

Крепко стой!

– Хнык, хнык, хнык! —

Хныкать маленький привык.

Знаю, надо бы крепиться,

Да устал,

И придется покориться.

Кончен бал!

– Хнык, хнык, хнык! —

Хныкать маленький привык.

Ну, так что же! Вот и нянька

Для потех.

Ты на рот старухи глянь-ка, —

Что за смех

– Хнык, хнык, хнык!

Хныкать маленький привык.

– Этой старой я не знаю,

Не хочу,

Но дверей не запираю,

И молчу.

– Хнык, хнык, хнык!

Хныкать маленький привык.

Жуткая колыбельная

Не болтай о том, что знаешь,

Темных тайн не выдавай.

Если в ссоре угрожаешь,

Я пошлю тебя бай-бай.

Милый мальчик, успокою

Болтовню твою

И уста тебе закрою.

Баюшки-баю.

Чем и как живет воровка,

Знает мальчик, – ну так что ж!

У воровки есть веревка,

У друзей воровки – нож.

Мы, воровки, не тиранки:

Крови не пролью,

В тряпки вымакаю ранки.

Баюшки-баю.

Между мальчиками ссора

Жуткой кончится игрой.

Покричи, дитя, и скоро

Глазки зоркие закрой.

Если хочешь быть нескромным,

Ангелам в раю

Расскажи о тайнах темных.

Баюшки-баю.

Освещу ковер я свечкой.

Посмотри, как он хорош.

В нем завернутый, за печкой,

Милый мальчик, ты уснешь.

Ты во сне сыграешь в прятки,

Я ж тебе спою,

Все твои собрав тетрадки:

– Баюшки-баю!

Нет игры без перепуга.

Чтоб мне ночью не дрожать,

Ляжет добрая подруга

Здесь у печки на кровать,

Невзначай ногою тронет

Колыбель твою, —

Милый мальчик не застонет.

Баюшки-баю.

Из окошка галерейки

Виден зев пещеры той,

Над которою еврейки

Скоро все поднимут вой.

Что нам, мальчик, до евреек!

Я тебе спою

Слаще певчих канареек:

– Баюшки-баю!

Убаюкан тихой песней,

Крепко, мальчик, ты заснешь.

Сказка старая воскреснет,

Вновь на правду встанет ложь,

И поверят люди сказке,

Примут ложь мою.

Спи же, спи, закрывши глазки,

Баюшки-баю.

* * *

Я спешил к моей невесте

В беспощадный день погрома.

Всю семью застал я вместе

Дома.

Все лежали в общей груде…

Крови темные потоки…

Гвозди вбиты были в груди,

В щеки.

Что любовью пламенело,

Грубо смято темной силой…

Пронизали гвозди тело

Милой…

* * *

Балалайка моя,

Утешай-ка меня,

Балалаечка!

У меня ли была,

И жила, и цвела

Дочка Раечка.

Пожила, умерла,

И могила взяла

Дочку Раечку, —

Ну и как мне не пить,

Ну и как не любить

Балалаечку!

Что взгляну на мою

Балалаечку,

То и вспомню мою

Дочку Раечку.

Пляска смерти

Пляшет пляску нестройную

Над гробовой доской,

И поет над Россией покойною:

«Со святыми упокой!»

И вопит в исступлении

Над безмерной тоской:

«Во блаженном успении

Вечный покой!»

Надо мной издевается,

Быстро машет костлявой рукой,

И поет, и поет, заливается:

«Со святыми упокой!»

Развеселое пение

Управляет железной клюкой:

«Во блаженном успении

Вечный покой!»

Смотрит дырами пустыми

И вопит, стуча клюкой:

«Со святыми

Упокой!»

* * *

Продукты сельского хозяйства

Не хуже поместятся в стих,

Чем описанья негодяйства

Нарядных денди и франтих.

Морковки, редьки и селедки

Годны не только для еды.

Нам стих опишет свойства водки,

Вина и сельтерской воды.

Дерзайте ж, юные поэты,

И вместо древних роз и грез

Вы опишите нам секреты

Всех ваших пакостных желез.

Спутник

По безмолвию ночному,

Побеждая страх и сон,

От собратьев шел я к дому,

А за мной следил шпион;

И четою неразлучной

Жуткий город обходя,

Мы внимали песне скучной

Неумолчного дождя.

В темноте мой путь я путал

На углах, на площадях,

И лицо я шарфом кутал,

И таился в воротах.

Спутник чутко-терпеливый,

Чуждый, близкий, странно злой,

Шел за мною под дождливой

Колыхающейся мглой.

Утомясь теряться в звуке

Повторяемых шагов,

Наконец тюремной скуке

Я предаться был готов.

За углом я стал. Я слышал

Каждый шорох, каждый шаг.

Затаился. Выждал. Вышел.

Задрожал от страха враг.

«Барин, ты меня не трогай, —

Он сказал, дрожа как лист, —

Я иду своей дорогой.

Я и сам социалист».

Сердце тяжко, больно билось,

А в руке дрожал кинжал.

Что случилось, как свершилось,

Я не помню. Враг лежал.

* * *

Соболиное одеяльце в ногах,

Да потоплены подушки в слезах.

Через золото часто слезы льются.

Влюбленный с разлучницей смеются.

Старушонка-чародейка пришла,

Приворотный корешок принесла.

«Не жалей золотых, раскрасавица,

Мужику эта девка понравится».

Льется золото в старухин карман.

Поутру молодец выпил стакан,

Побледнел, повалился и не встанет,

На разлучницу никогда не глянет.

А. Блок

Пляска смерти

Как тяжко мертвецу среди людей

Живым и страстным притворяться!

Но надо, надо в общество втираться,

Скрывая для карьеры лязг костей…

Живые спят. Мертвец встает из гроба,

И в банк идет, и в суд идет, в сенат…

Чем ночь белее, тем чернее злоба, —

И перья торжествующе скрипят…

Мертвец весь день трудится над докладом.

Присутствие кончается. И вот —

Нашептывает он, виляя задом,

Сенатору – скабрезный анекдот…

Уж вечер. Мелкий дождь зашлепал грязью

Прохожих, и дома, и прочий вздор…

А мертвеца – к другому безобразью

Скрежещущий несет таксо-мотор.

В зал многолюдный и многоколонный

Спешит мертвец. На нем – изящный фрак.

Его дарят улыбкой благосклонной

Хозяйка – дура и супруг – дурак.

Он изнемог от дня чиновной скуки,

Но лязг костей – музыкой заглушён…

Он крепко жмет приятельские руки…

Живым, живым казаться должен он!

Лишь у колонны – встретится очами

С подругою – она, как он, мертва…

За их условно-светскими речами

Ты слышишь настоящие слова?

– Усталый друг, мне странно в этом зале.

– Усталый друг, могила холодна.

– Уж полночь. – Да, но вы не приглашали

На вальс NN. Она в вас влюблена…

А там – NN уж ищет взором страстным

Его, его – с волнением в крови…

В ее лице, девически-прекрасном,

Бессмысленный восторг живой любви…

И льнет к нему… в его лице – румянец…

Ресницы опустив, летит она,

Не ведая, что это – смерти танец,

Им, скрипками и вальсом пленена…

Он шепчет ей незначащие речи,

Пленительные для живых слова,

И смотрит он, как розовеют плечи,

Как на плечо склонилась голова…

И острый яд привычно-светской злости

С нездешней злостью расточает он… —

Как он умен! Как он в меня влюблен!

В ее ушах – нездешний, странный звон:

То – кости лязгают о кости.

Примечания

1

Перевод предисловия И. Осипова.

2

Аминь! (лат.)

3

Красота (ит.).

Content

Стихи о вампирах (сборник)

От составителя

Бледный вампир собственной персоной

А. Г. Бюргер Ленора

И. В. Гёте Коринфская невеста

С. Т. Кольридж Кристабель

Предисловие

Часть I

Заключение первой части

Часть II

Заключение второй части

Д. Г. Байрон Из поэмы «Гяур»

Д. Китс Ламия

Часть I

Часть II

Ш. Бодлер

Вампир

Метаморфозы вампира

К. Случевский

М. Кузмин Из книги «Форель разбивает лед»

Второй удар

Шестой удар (Баллада)

А. Блок Из цикла «Черная кровь»

Красногубый вурдалак и прочая нечисть и нежить

И. В. Гёте

Рыбак

Лесной царь

Р. Саути

Баллада, в которой описывается, как одна старушка ехала на черном коне вдвоем, и кто сидел впереди

Суд божий над епископом

А. Пушкин

Домовому

Русалка

Нереида

Бесы

Гусар

Вурдалак

К. Случевский Статуя

Ф. Сологуб

* * *

Чертовы качели

Ведьме

Лихо

А. Блок

Болотный попик

Старушка и чертенята

Смертерадостный покойник и всякие кладбищенские твари

К. Случевский

Из Гейне

На кладбище

Соборный сторож

Свадьба

Ф. Сологуб

* * *

Сон похорон

Выбор

А. Блок

* * *

Из газет

Данс макабр

К. Случевский

Камаринская

Из цикла «Мефистофель» на прогулке

Преступник

Мефистофель в своем музее

Обезьяна

Ф. Сологуб

Простая песенка

Жуткая колыбельная

Пляска смерти

Спутник

А. Блок Пляска смерти

Примечания