Родионов Станислав Васильевич

Прозрачная женщина (сборник)

Станислав Родионов

Прозрачная женщина

Повести

ТИХОЕ УБИЙСТВО

Мне, как следователю, приходится выступать на предприятиях и в жилконторах, в научно-исследовательских институтах и в учебных заведениях. Пропагандировать правовые знания. Стараюсь делать это серьезно и глубоко, отыскивая социальные закономерности и нравственные глубины. А зря. Потому что из зала мне кричат: «Расскажите про интересное преступление!»

Я рассказываю. Опять-таки выбирая истории типичные и со смыслом. Я говорю о низкой культуре как первопричине большинства преступлений, о пьянстве, вытекающем из того же бескультурья и дающем девяносто процентов телесных повреждений, хулиганств и убийств, о человеческой натуре и душе, о воспитании и нравственности.

Но меня слушают вполуха. Долго я не понимал этой людской прохладцы – ведь говорю о жизни, о главном, о сути...

Как-то проходил я ранним утром мимо только что открывшегося газетного киоска. Пожилой человек, видимо, пенсионер, отойдя метра на три, жадно просматривал газеты. К нему подскочил другой пенсионер, пока еще безгазетный. Между ними вышел скорый, какой-то просыпавшийся разговор. «Есть?» – «Есть». – «Что?» – «Замминистра оргию устроил». – «Про Берию есть?» – «Про Берию нет». Второго пенсионера удовлетворила и оргия – он ринулся к киоску.

В ближайшее же свое выступление я выдал историю о проститутке, которая вела досье на своих клиентов. Потом рассказал про мошенника, прилетевшего на «летающей тарелке». Затем про изнасилование, да еще с подробностями...

На следующий день трижды звонили прокурору и почти умоляли прислать с лекцией того «следователя в очках, который вчера выступал».

Иногда мне кажется, что вот на этом животно-любопытствующем уровне пишутся детективы. Или, скажем, так: не пишутся ли детективы только на информационном уровне? Рассказывают о преступлении, не показывая жизни. Авторы детективов следуют своей логической задумке, не обращая внимания на канву жизни. Они изучают уголовные дела, чтобы позаимствовать фабулу; а уголовные дела следовало бы изучать, чтобы проникнуть в душу человека. Поэтому описания преступлений в большинстве случаев оборачиваются невероятными историями, которые в жизни не происходят и не могут происходить. Ей-богу, детективы – это уголовная фантастика.

Не могу понять дикого и единственного интереса – кто убил? Ведь за каждым преступлением стоит социально-нравственная история во сто крат интереснее самого преступления. Какое дело ни возьми. Хотя бы законченное мною в прошлом месяце...

Делал я обыск у закоперщика крупной шайки расхитителей. Вдруг он вскочил со стула, бросился в ванную комнату и попытался что-то там сделать. Его догнали и начали простукивать кафель и раковины. Пока не заметили, что он жует. Бумагу. Вещественное доказательство! В конце концов выяснили, что он съел, как в худом детективе, письмо от любимой женщины. И открылась мне романтическая и крупная любовь, не имеющая никакого отношения к этой краже.

Но это так, к слову.

Я хочу рассказать о расследовании другого дела, рассказать на бумаге, потому что в своих лекциях не рискнул бы. Нет в нем моментов, щекочущих воображение и распаляющих любопытство. Вот только душу...

1

Телефон звонил, а я разглядывал его и думал: принес ли мне этот следовательский телефон хотя бы единожды приятную весть? Вызовы, нагоняи, угрозы, приказания и, в лучшем случае, информацию. Ну а сейчас?

– Товарищ Рябинин, дежурный по райотделу приветствует... Вы дневалите по прокуратуре?

– Дневалю.

– Пустяковый случай: старичок повесился. Машину высылаю.

Только я положил трубку, как телефон опять раззвонился, точно дежурный по райотделу не договорил. Или еще одна весточка вроде «старичок повесился»?

– Слушаю.

– Сергей Георгиевич, – спросил капитан Леденцов своим глуховатым, всегда далеким голосом, – вы дежурите по прокуратуре?

– Ага, дневалю.

– Происшествие, пустяковый случай...

– Небось старичок повесился?

– Откуда вы знаете?

– Интуиция.

– За вами заехать?

– Спасибо, не надо. Боря, а почему «пустяковый случай»?

– Наверное, без криминала.

Лукавил оперуполномоченный уголовного розыска; вернее, сам не понимал, отчего самоубийство отнес к пустяковому случаю. Потому что – старичок. Повесился бы директор завода или генерал, небось не назвал бы это пустяковым случаем...

Однокомнатная квартира залепила лицо стоялым воздухом. Я увидел труп старика на кровати, поискал глазами крюк или люстру. Но обрезанный хвост бельевой веревки торчал над кроватью, почти в изголовье, намертво привязанный к водопроводной трубе. Второй ее конец лежал на груди старика и обвивал шею петлей, уже кем-то ослабленной, как слишком тугой галстук. Старик не повесился, а удавился, лежа на кровати.

Леденцов протянул мне паспорт. Анищин Иван Никандрович, семьдесят лет. Интуиция уже шепнула успокоительно, что убийства здесь нет. Но опыт, вполне доверяя интуиции, все-таки был насторожен, ибо случалось всякое.

– Займись-ка соседями, – попросил я Леденцова. Удивила несовременная бедность. Деревянная кровать, по-моему изъеденная жучком; ветхий шкаф, в котором почти ничего не висело; голый пол без единого коврика или хотя бы половичка; крохотный телевизор из старых моделей, давно снятых с производства... Пачка «Огоньков». Настольная лампа, укрепленная на спинке кровати, при свете которой Анищин, видимо, читал «Огонек», – вместо абажура наверчена плотная бумага, пожелтевшая от накала лампочки. А выше темнели корешки старинных изданий: полки шли почти до потолка, скрашивая не только бедность квартиры, но и придавая самой смерти какую-то мудрость.

– Интересно, что это? – спросил я эксперта-криминалиста, увидев сооружение на стуле у изголовья, состоящее из стеклянной колбы, горлышка от бутылки и толстой проволоки.

– Самодельный кипятильник.

– Проще в чайнике...

Эксперт пожал плечами и кипятильник сфотографировал.

– Видимо, чтобы подогревать, не выходя на кухню, – предположил Марк Григорьевич, судебно-медицинский эксперт.

– Разве так далеко? – не понимал я.

– Если болят ноги... – задумался Марк Григорьевич.

Я осмотрел квартиру, как обязывал закон. Расположение мебели, состояние запоров окон и дверей, следы и отпечатки... Рядом с кухней была маленькая безоконная комнатка в три квадратных метра, которая меня восхитила: тисочки и электроплитка, всякие рубанки и фуганки, полки с инструментами и деталями... И все в хозяйском порядке, словно здесь жил другой человек, не позволивший бы себе соорудить кипятильник из бутылочного горлышка. Но эксперты скучали, не усматривая никаких признаков убийства, – они тоже обладали интуицией. Лишь понятые, две пожилые женщины, с молчаливым ужасом смотрели на удавленника. Они были правы, эти женщины-понятые. Убивают зачастую так внезапно, что жертва не успевает осознать свою гибель; если и без внезапности, то все равно у жертвы нет времени проникнуться чувством смерти; во всех случаях жертва до последней секунды надеется и в свою гибель не верит. Поэтому я думаю, что убитый не переживет и доли того, что переживает самоубийца, – добровольность смерти, ее неизбежность, страх и услужливое воображение, рисующее твой собственный труп... Марк Григорьевич давно торопил меня взглядом. Я подошел к кровати, и мы начали осмотр тела. Восковое, почти прозрачное лицо было таким маленьким, что я бы не удивился, если бы под пиджачком не оказалось никакого тела. Но оно желтело, как у мумии.

– Что это? – удивился я.

– Дистрофия.

– От чего?

– Скорее всего, от недоедания.

– Может, болезнь?

– При вскрытии узнаем.

Марк Григорьевич уже приготовился диктовать про стрингуляционную борозду и зрачки, про форму грудной клетки и трупные пятна... Но я смотрел на стол, где лежало пятьсот сорок семь рублей, обнаруженных в шкафу, в портфеле. Недоумение повело меня на кухню, которую я уже осмотрел, и в холодильник заглядывал, но ничему не удивился, потому что не видел тела старика. Впрочем, удивился: размеру холодильника, маленького, как коробка из-под шляпы.

Я распахнул его вновь – там стояла лишь полувысохшая банка с горчицей.

Мы работали. Марк Григорьевич диктовал свою часть протокола, криминалист тихо шуршал где-то под столом, понятые деревянно смотрели на обнаженный труп... А у меня стояла перед глазами сиротливая банка горчицы.

– Видимых телесных повреждений нет, кости лица и черепа на ощупь целы, – заключил судмедэксперт.

Поза и состояние трупа типичны для самоубийства, – добавил бы я. Анищин не удавился: он все-таки повесился, сунув голову в высокую петлю, и как бы лег в нее, касаясь кровати лишь пятками. Но зачем потребовалась петля этому изможденному телу, которое вскоре умерло бы само по себе от истощения?

Вернулся Леденцов.

– Сергей Георгиевич, Анищин выходил на улицу очень редко, а последнее время вообще не выходил. Ни с кем в доме не знался. Про его родственников никто не знает.

– Ни родственников, ни друзей, ни знакомых?

– Видели, как к нему похаживала какая-то женщина.

И Леденцов протянул мне бумажку с фамилией и номером телефона квартиры свидетельницы.

– Вот так находка, – сказал криминалист, выползая из-под кровати.

Он передал мне три толстых блокнота в полихлорвиниловых обложках. Я открыл один и на первой странице прочел крупное заглавие: «Дневник Анищина Ивана Никандровича для текущих мыслей». Почему блокноты лежали под кроватью? Я догадался... Они не лежали под кроватью, они лежали на кровати, оставленные Анищиным для того человека, который придет к трупу. Может быть, для меня, для следователя. За кровать дневники свалились при конвульсиях. В них и ответ. Впрочем, я немало перечитал дневников самоубийц и преступников, в которых ничего, кроме пустячных описаний, не было.

2

О моем постарении мне стало известно задолго до пенсии. В бане узнал. Сижу однажды на лавке, в мыле да в пене, и думаю: чего-то никто не просит спину потереть? Вздохнул и смекнул. Стар я стал, просить меня теперь неудобно.

Я ничем в жизни не пользовался. Ни в дома отдыха не ездил, ни в пансионаты, ни на курорты... А в душе жил червячок надежды. Мол, предложат. Мол, Иван Никандрович, мы заметили вашу скромность – и вот вам путевка в санаторий с дамским названием «Жемчужина». А когда пошел на пенсию, то мне даже приснился председатель нашего профкома, говоривший: мол, Иван Никандрввич, мы оценили вашу скромность и посему вручаем путевку прямо в Карловы Вары...

Но все не предлагают и не предлагают.

Говорят, что старики впадают в детство. А во что же им еще впадать? Самое интересное, самое хорошее и самое свежее было в детстве. Все же остальное не дало душе столь сильных впечатлений. Не потому ли ум все это оставляет в небрежении и возвращается к первому, к хорошему?..

Она сказала, что я живу с каким-то удивленным лицом. А я и верно удивлен, и этого удивления во мне все прибывает. Удивлен, что так скоро прошла жизнь.

Прочел, что вечная жизнь стала бы мукой. Вот бы помучиться. Мир-то неисчерпаем, посему и жить вечно было бы интересно. И еще прочел у того же автора, что вечная жизнь преградила бы дорогу прогрессу. Это уже прямая дурь, поскольку с годами человек умнеет и делается добрее. Так неужели мудрые и добрые люди препятствовали бы прогрессу? Уж наверняка бы не стало войн и жестокостей. Отец мне рассказывал, что перед революцией многие казаки отказывались бить и разгонять народ. А причина? Казаки были в годах, поскольку молодые сидели в окопах.

Какие первые признаки старости? Нет, не морщины и не вставные зубы, не боль в пояснице и не седые волосы... А ощущение, что, скажем, эту вещь раньше ты воспринимал иначе. Другое восприятие, вот он, верный признак старости.

Бывают дни воспарения духа.

Я с полчаса массировал непослушную ногу, чтобы не приволакивалась; пусть приволакивается, но далеко не отстает. И еще с полчаса делал гимнастику, шут ее знает по какой системе. Побрился дважды, чтобы ни пучочка не осталось, чтобы впалость щек намекала на умеренность. Лицо тоже помассировал: говорят, что продольные морщины от старости, а поперечные от ума. Душ принял почти холодный для бодрости. Позавтракал одним апельсином и одним стаканом чая. Надел костюм цвета обожженной глины, коричневый галстук и кофейные туфли. Никаких лет! И вышел на улицу, в наш скверик.

Бывают все-таки дни воспарения духа. Женщина лет тридцати, миловидная и чем-то похожая на жену-покойницу. Сидела на скамейке и смотрела на меня. И улыбалась. Мое дурное сердце ёкнуло, и я подошел чтобы сесть рядом. Но места не было. Женщина улыбнулась еще нежнее, поскольку воспарение духа, поднялась и сказала:

– Садись, папаша.

Говорят, что старик не следит за собой... А для чего? Женщины на него не смотрят, мыслями его никто не интересуется, о жизни его не расспрашивают... Кто знает, о чем старики думают, куда идут и зачем живут? Так для чего старику следить за собой и для кого? Для себя? Эка роскошь.

Сегодня прямо зуд какой-то: хочется написать кому-нибудь письмо. Ей не буду, а редкие друзья мои приятели давно в другом мире. Хоть английской королеве пиши. Конечно, теперь за это не посадят, но и королева не ответит.

3

За мной числилось шесть следственных дел различной срочности и трудности; самоубийство же Анищина, седьмое, было самым простеньким. Однако я взялся за него сразу, точно истекал положенный двухмесячный срок. Возможно, меня поторопил судмедэксперт, позвонивший в день вскрытия трупа. Серьезных болезней и телесных повреждений у Анищина не было, что подтверждало версию самоубийства, но Марк Григорьевич задал беспокойный вопрос: кто будет хоронить?

Однажды убитая девушка месяц пролежала в холодильнике морга. Мне звонили и названивали, ибо труп я не отдавал студентам-медикам, а хоронить было некому. Я искал родственников. Странное это состояние, когда чувствуешь себя родителем, братом, кумом-сватом убитого брошенного человека, которого ты не знал и живым никогда не видел. Мое неуправляемое воображение, гулявшее само по себе вроде той самой кошки, представляло высохшего Анищина, брошенного родственниками, знакомыми и государством. Допустим, родственников и знакомых у него нет, но оставалось государство. В моем лице. Поэтому я, где раздвинув, где ужав свои планы, тотчас начал следствие. И сегодня ждал свидетельницу, которая сказала Леденцову про женщину. Да вот что-то в назначенное время она не пришла.

Сколько я расследовал самоубийств? Пожалуй, одно дело в производстве всегда имелось. Стыдливая статистика не любит подсчитывать уголовные преступления, а самоубийства тем паче, полагая, что они бросают уж слишком черную тень на наш образ жизни. Но статистика зря опасается. Мне трудно вспомнить дело, когда человек покончил бы с собой по гражданским или политическим мотивам. Девяносто процентов самоубийств, уж поверьте мне, происходит по трем причинам: семейные неурядицы, пьянство или неудачная любовь. Эти мотивы я примеривал к Анищину. Семейные неурядицы, но у него не было семьи. Любовь, но он староват для таких диких страстей. Пьянство. Но он не пил, что было видно по трупу, да и вскрытие алкогольных изменений не нашло.

Я поправил очки, отгоняя этим движением навязчивость мыслей. Зачем искать, когда папка уголовного дела о самоубийстве гражданина Анищина вздулась от его дневников. Там все, в них все.

К концу рабочего дня в кабинет вошла старушка с невероятной тяжестью в руках и упрекнула: – Мог бы и навестить. Как-никак мне под семьдесят.

– Почему опоздали? – отразил я атаку.

– За свежей треской простояла.

– Тут и семьдесят лет не помеха?

– Треску разберут, а этому Анищину теперь никакое следствие не поможет.

И то верно. Не снимая платка, она выпростала из-под него уши и в оправдание добавила вторую причину, почти магическую:

– Дефицит.

– Теперь все на дефицит валят, – буркнул я, разумеется, ни к чему.

– Из-за этого дефицита и жизнь безобразная.

– Дарья Никифоровна, – я изучал ее паспорт, – а были у нас времена без дефицита?

– Как же! При Сталине полки не пустовали.

– Ну, а жизнь?

– И жизнь была соответственная.

– Неправда, Дарья Никифоровна. Я ту жизнь захватил. Полки, как вы говорите, не пустовали, а жизнь была безобразной.

Свободных разговоров на допросах я не отрицаю, даже наоборот, коли они помогают раскрыть человека либо интересны сами по себе. Но спорить с бабушкой о хорошем ее царе то же самое, что переубеждать верующего. Кажется, давно вывел один крепкий закон: с думающим спорь до хрипоты, с верующим молчи до немоты. Мне бы установить в кабинете какой-нибудь хитрый японский компьютер, соединенный со стулом, который, как заговорю не по делу, шарахнул бы меня электричеством.

– Дарья Никифоровна, я хочу расспросить вас про Анищина...

– Про него весь наш дом друг друга расспрашивает.

– Что же, поступок его удивил?

– Еще бы не удивил, коли смерть наглая.

– Как понимать «наглая»?

– Поскольку удушенник и дело это темное.

– В каком смысле?

Она скинула-таки платок, обнажив гладкие плотные волосы, тронутые рыжим блеском, отчего голова походила на луковицу. Не знаю, откуда на светлом проборе взялось зеленое пятнышко, но я ждал, что голова-луковица вот-вот прорастет перышками и станет сказочным Чиполлино.

– Не сам он себя порешил.

– А кто?

Дарья Никифоровна боязливо глянула по сторонам и перегнулась через стол. На меня пахнуло свежестью воды, отчего я решил, что дефицитная треска у нее в сумке.

– Дьявол.

– Ах, дьявол...

– Самоубийцы никогда сами не действуют. Их дьявол побуждает. Сперва человек ему противоречит. Задумывается, ходит грустный, плачет, разговаривает сам с собой. Да разве дьявола одолеешь? Ну и накладывают на себя руки. Каково соседям?

– А что соседям? – заинтересовался я кознями дьявола.

– Он же теперь будет ходить.

– Кто?

– Удушенник.

– Зачем ему ходить... – успокоил я.

– Сыра земля не принимает. У моей двоюродной сестры в деревне муж спьяну удавился. Так он ходил до своего законного срока. Хомуты резал, на чердаке все поломал,  ее с кровати скидывал. Она ляжет спать меж детей, а все равно скинет. Поскольку во власти сатаны.

– И долго самоубийцы ходят?

– Коли этому Анищину было отпущено восемь десятков, так до этого срока и будет ходить. Доживать свой век за гробом. И непременно посещать место смерти.

– Что же делать, Дарья Никифоровна?

– Хоронить, как положено удушенников и таких прочих. Осиновый кол вбить в могилу, а сверху посыпать маком. Пока он будет маковки считать, петух и пропоет.

Я вспоминал, чего сегодня не успел сделать. Не послал запрос в ГАИ о серебристом автомобиле, найденном в пригородном лесу; не вынес постановления о сложнейшей почерковедческой экспертизе; не договорился с автобазой о проведении собрания на предмет выделения общественного представителя в суд; не дал задания уголовному розыску отыскать в гостиницах проститутку по имени Нея... Не написал, не позвонил, не прочитал и не съездил. Вместо этого слушаю дьяволиаду.

– Дарья Никифоровна, Анищина видели часто?

– Уже полгода не попадался.

– А раньше?

– Возле нашей парадной лавочки нет, посему я отдыхаю у чужой, у третьей. Про своих жильцов знаю менее всего.

– Вы с ним разговаривали?

– С ним не поговоришь. Не беседует, а слова в долг дает.

– Про себя Анищин рассказывал?

– А чего ему рассказывать?

– Ну, хотя бы, почему он такой худой...

– Кушал умеренно.

– Это значит как?

– Нитраты и всякие концентраты не употреблял. А только чай, хлеб и витаминные таблетки.

– Почему же так странно питался?

– Он и врачей не вызывал.

– Но почему, почему?

– Старику, говорил, неча добро переводить.

Бывали свидетели, с которыми я забывал, зачем их и вызвал. Разговариваешь, как читаешь умную книжку. Помню старика из-под Новгорода, по-моему, без всякого образования – мы полдня проговорили о земле, культах личности и матушке России. Но бывали свидетели, от которых ничего, кроме нужной информации, не получишь. Оказывается, есть свидетели вроде этой луковицеголовой бабушки, от которой ни разговора, ни информации.

– Дарья Никифоровна, кто к нему ходил?

– Я говорила вашему человеку... Дама похаживала, да ее тоже с полгода не встречала.

– Как она выглядит?

– Стопроцентная дама. Такая в очереди за треской стоять не будет.

– Одежда, рост, внешность, возраст...

– Годков тридцать. Шуба тяжелая, не разглядела, из какого зверя. А вот шапка из белого песца с сереньким подзорчиком.

– Анищин говорил про нее?

– Я и не спрашивала.

Передо мной лежала справка жилищной конторы, из которой явствовало, что Анищин въехал в квартиру один пятнадцать лет назад. Следовало поискать в той жилконторе, при которой была его предыдущая квартира. Главное, из справки я узнал, что работал он мастером в объединении «Прибор».

Дарья Никифоровна ждала других вопросов, но у меня их не было. Кроме желания сказать ей, что коли взялся за дело, то будь в нем профессионалом: уж если сидишь у парадного день-деньской, то изволь знать про всех и про вся.

Я пододвинул ей протокол – прочесть и подписать. Она под столом шевельнула ногой сумку с рыбой, шмыгнула остреньким носом и спросила с хитрецой:

– А чего же приметы дьявола не спрашиваешь?

– Они всем известны, – бормотнул я, показывая, где надо расписаться.

– Какие же такие? – еще хитрее спросила Дарья Никифоровна.

– Рожки, копытца да хвостик.

– А он их спрятал.

– В каком смысле «спрятал»?

– Копытца в сапоги русские, стоптанные. Хвостик под пальтуху утильную. Рожки под кепчонку грязно-черную. Но рожа красная, а главное, нос приметный. Как семенной желтый огурец.

– Вы говорите про реального человека?

– Пьяница нешто человек? Его душа запродана.

– Чья душа, Дарья Никифоровна, кому запродана, за сколько?

– А как же? Ходил Христос с апостолами по земле да и зашел к черту. Тот, знамо дело, угостил водкой. Апостолы выпили по две чарки, понравилось. А Павел спросил себе третью. Черт ему налил, но стал просить платы. Денег не было, вот Павел и отдал свою шапку. Только Христос велел шапку вернуть и черту пообещал другую плату; мол, отныне душа умершего пьяницы принадлежит тебе, дьяволу.

– Отменная история для антиалкогольной пропаганды, Дарья Никифоровна. Но вы вроде бы описали человека земного.

– А то? У пивного ларька днями трется. И к покойнику захаживал.

Одолевать просьбами уголовный розыск по такому делу, как самоубийство, было стыдновато. Все-таки я позвонил Леденцову якобы ради консультации. Он снял трубку, но долго еще с кем-то доругивался.

– Боря, стоптанные русские сапоги, дрянное пальто, грязная кепка, лицо красное, а нос как огромный желтый огурец. Трется у пивных ларьков нашего района. А?

– Сегодня найдем, Сергей Георгиевич.

– То есть как «сегодня»? – опешил я от подобной сверхоперативности.

– Это тунеядец Матвей Устькакин.

– Романтическая фамилия, – сказал я вместо благодарности.

4

Вот чего не понимаю и никогда не пойму... Я жил, а в это время светило солнце, росла трава, наливались девушки и выходили газеты. Теперь пришло время помирать. Но почему? Разве что-нибудь изменилось? По-прежнему светит солнце, растет трава, наливаются девушки и выходят газеты.

Говорят про ошибки молодости. Чего только к этим ошибкам не лепят... И глупость, и неопытность, и самонадеянность, и легкомыслие. А у молодости есть одна главнейшая ошибка и самая такая, что всем присущая. Ошибка молодости – это отсутствие чувства времени. Молодым кажется, что время стоит и поэтому жить они будут вечно.

Знавал я жадного до жизни человека. Всего он добивался. И то: крепок был и статен, настырен и не глуп. Институт кончил заочно и вышел в крупные замы. В молодости красавица ему приглянулась: всех оттер, а женился. Квартиру выбил себе пятикомнатную. Дачку соорудил на загляденье. То за рубеж едет, то отдыхать на теплые моря. И деткам своим внушил, что все в собственных руках. Перевалило ему за пятьдесят. И будто подменили человека, никто его не узнает. Руки опустились, во взгляде некая растерянность... В чем же дело? Пятьдесят пять стукнуло. Все в руках человека, да не все. Всем он вертел, а тут столкнулся с таким, которое ему не поддается. Жизнь, в сущности, прошла, и ничего не сделать – некому писать заявление, некому звонить и негде хлопотать.

В молодости мне всегда хотелось спать, да было негде. Теперь есть где, да что-то не спится. В молодости постоянно хотелось есть, да было нечего. Теперь и хлеба полно, и минтая с курами, а не хочется. Но чему я буду радоваться до последних дней своих, так это тому, что мои ноги сухие и в тепле.

В свое время на «Приборе» работал со мной Васька Кулешов, механик. И вот узнал, что Васька месяц, как помер. Здоровяк под два метра, на гитаре цыганочку бренчал, жен у него водилось множество, пивко вместе пили... Не поверил я, что здоровяка Кулешова, по прозвищу Васька-кран, смертушка одолела. И человек хороший, и здоровье дубовое. Не поверил... Но вот услышал по радио, что объединению «Прибор» требуется механик. Выходит, все-таки помер Васька Кулешов.

Смерть, гроб, кладбище... Не их боюсь, а больницы.

Память слабеет. Когда-то я почитывал научно-популярные журналы. И вот сегодня не мог вспомнить слово «изотоп». Знаю, что в нем есть частица «оп» или «от». Каких только слов не перебрал... И бегемот, и кашалот, и гепатит, и обормот.

Сижу на кухоньке, как в глубокоземной пещере. И сумрак тут, и тишина, и даже сырость. Думаю, хорошо бы зашел кто. Да ведь некому. Тогда бы хоть позвонили по телефону. Тоже некому. К примеру, ошиблись бы номером. А вот если бы погас свет, то можно вызвать электрика и с ним поговорить. Наверху могли разлить море, потекло бы, я пошел бы к ним, назвался, мол, Анищин Иван Никандрович, претензий не имеет, спасибо за беседу... Вот так я коротал денек. В конце концов подумал: господи, хоть бы обворовал кто. Тогда и позвонили, как по волшебному слову. Я открыл дверь – Цыганка пожилая, вся в шалях да в юбках. Предлагает погадать. Посмеялся, конечно: уж все сбылось. Но в кухню цыганку впустил, где состоялась наша беседа, которую я привожу, как таковую: «Гадать не хочешь, так дай хоть хлебца». – «Неужели пустой хлеб будешь есть?» – «Голубок, а ты колбаски мне отрежь». – «Пожалуйста, не жалко. Но как же всухомятку?» – «Голубок, ты дай мне пачечку чая, я дома заварю». – «А сахар-то дома есть?» – «Дашь с килограммчик, так и будет». – «Бери, теперь вроде бы все есть». – «Голубок, у меня чайника нет...»

А остатки моей пенсии в сумме сорока рублей она взяла уже сама, видимо, когда я заворачивал в газету чайник. Но полчаса было хорошо, людно, весело.

Как бы в молодости ни было плохо, я всегда знал, что скоро будет хорошо. Как бы мне теперь ни было плохо, я знаю, что будет еще хуже.

Позвонил я однокашнику по техникуму, тоже старичку ветхозаветному: «Приходи завтра в гости». – «Господь с тобой, я же диабетик». – «Ну и что?» – «Какой из меня гость: ни выпить, ни закусить».

Сегодня вышел в сквер и поднял камень, кусок гранита с таким свежим изломом, что жилки видны. Держу его в руке. Ему, наверное, миллиард лет, а мне семьдесят. Он еще пролежит миллиард, а я от силы проживу лет пять. Так кто кого из нас держит в руках?

Кряхтю, или кряхчу, а зарядочку посильную сделал. Кряхтю, или кряхчу, а квартиру подмел. Побрился и умылся. Выпил кефир. А потом чего-то задержался у зеркала... Боже, что это? Шея-то не моя, а ощипанного гусенка: голубоватая, складчатая, в пупырышках и, ей-богу, с остатками перьев. Тогда к чему и кефир?

Лев Петрович Сидорин, с коим мы в сорок первом мокли в болотах, тоже давно на пенсии. Он задумал большое дело – оставить после себя архив. Купил махонькую пишущую машинку. Режет из газет, клеит из журналов и пишет-пишет... Хочет запечатлеть время. Я заглянул. «Поднялся в шесть утра. Светило солнце. Пели птички...» И так далее. Занятие полезное. Только зачем он в архиве врет насчет поющих птиц? У него под окнами электричка бежит каждые полчаса. Ревущего быка не услышишь, а не то что птичек.

Сперва мне жизнь не удавалась. Смотрю, уже за пятьдесят. Она и потом не удавалась, но как-то стало уже все равно.

5

Адрес Матвея Устькакина Леденцов сообщил по телефону через час. Я тут же послал курьера с повесткой, пригласив тунеядца в прокуратуру к десяти часам следующего дня. Но пришел следующий день, минуло назначенное время, минул и полдень с обеденным перерывом – Устькакина не было. Не бегут к нам граждане с повестками, тем более тунеядцы.

В криминальных романах трудности следственной работы описываются частенько. Их много: преступника не поймать, доказательства противоречивы, свидетели врут, трупа не найти, с руководством конфликты... Эти тяготы глобальные, что ли, а поэтому и не обидные, поскольку присущи следственной работе. Но есть препятствия мелкие и до того изнуряющие, что оборачиваются теми же глобальными. Например, вызов свидетеля. К телефону я обращаюсь редко хотя бы потому, что на твое сообщение: «С вами говорит следователь прокуратуры Зареченского района» – может последовать: «Вам отвечает прокурор республики». Как-то не успел и договорить, как меня перебили: «Ты следователь, а я Кинг-Конг». Поэтому шлешь повестку. Человек не явился. Повестка не дошла, свидетель уехал, заболел или не желает почтить визитом? Если последнее, то закон разрешает принудительный привод через милицию. Но для этого опять-таки надо знать причину. Больного ведь не поведешь.

В три часа я обозрел календарь: пришли все иные свидетели, кроме Устькакина. Тогда я глянул в окно, где еще не зашло зимнее солнце, ставшее от морозца и городского дыма каким-то узким. К вечеру этот Устькакин может накачаться пивом. А на улице морозец, узкое солнце, и живет он в нашем же районе.

На всякий случай заготовив повторную повестку и отметившись в журнале уходов-приходов, я вышел из прокуратуры. И потопал пешком, якобы одну остановочку. Потом вторую, третью... Пока не вспотел. Пока узкое солнце совсем не затерялось в морозных туманах у горизонта. Пока не заплутал в каких-то арках и проездах. Я плохо ориентируюсь, потому что всегда о чем-нибудь думаю.

Впрочем, сейчас отыскать нужный дом помешало воображение и моя, особая, логика, полагавшая, что тунеядцу с желтым носом больше пристало жить в убогом доме. Передо мной же стоял двенадцатиэтажный красавец, облицованный голубой плиткой, жемчужно мерцавшей в остатках узкого солнца. Я забыл о прекраснодушной уравниловке, когда пьяница и труженик живут в одинаково хороших квартирах.

Оба лифта горели красноглазыми кнопками. Наконец один мягко опустился. Из лифта вышла женщина. Я скоренько шмыгнул в него, оказавшись в синих пластиковых стенах и томном запахе духов. Разумеется, аромат исходил не от стен, а остался от женщины. Я решил подняться на последний этаж и топать вниз, отыскивая нужную квартиру.

Лифт шел неспешно. Запах духов...

Меня вдруг задело необъяснимое беспокойство, которое набегало скорее хода лифта. Я оглядел пластиковые стены, точно хотел увидеть, откуда оно, это беспокойство. Но в лифте ничего, кроме запаха духов, не было. Духи, женщина...

Женщина была в белой песцовой шапке.

Я нажал на «стоп», а затем на кнопку первого этажа. Мне показалось, что лифт сперва постоял и подумал. По крайней мере, когда я выскочил из парадной, женщина в песцовой шапке была уже далеко и выходила на проспект.

Бежать мне казалось неудобным. Возраст, портфель, очки... Я зашагал с предельной скоростью, благо ходьбой уже был разогрет. На проспекте мешали люди, иногда закрывая женщину. Все-таки песцовая шапка приближалась. Я уже прикидывал, что сделаю, догнав женщину...

Но песцовая шапка пропала, напоследок мелькнув слишком бело, как последняя вспышка упавшей звезды. Сперва я не понял, куда она делась. Отошедший от поребрика автобус все объяснил.

Я огляделся, видимо, с некоторой досадой. Еще бы: бросил лифт, спешил, прикидывал... Глупо припускать за первой увиденной песцовой шапкой. Теперь почти все женщины в мехах. Нельзя же придавать значение тому, что женщина в песцовой шапке вышла из дома, где жил тунеядец Устькакин?

Мое секундное топтание у поребрика было замечено. Возле меня вкрадчиво остановился «Москвич» и, по-моему, спросил сам, без помощи человека:

– Шеф, куда?

Я влез. Человек в машине оказался веселым разбитным парнишкой в очках.

– Мастер, жми вон за тем автобусом.

– Догнать, что ли?

– Догнать, но не перегнать.

– А как?

– Держаться сзади.

Парнишка усмехнулся, но машину повел ловко и скоро. Через одну-две минуты мы уже ехали впритык к автобусу. На остановках я таращил глаза и прижимал стекла очков к глазам, боясь упустить женщину. Уже стало сумеречно, а фонари еще не зажгли. Белая шапка могла стать не белой, поскольку в темноте, как известно, все кошки серы; наверное, и песцы.

– Шеф, автобус будет ходить кругами.

– Человек выйдет, – нехотя сказал я.

– Кого-то ловим?

И тогда я догадался использовать его зоркие глаза. Коли нанял.

– Мастер, смотри выходящую женщину в белой меховой шапке.

– Украла?

– Что украла?

– Шапку-то меховую.

– Ну да. Почему и гонюсь.

«Москвич» сразу заурчал, словно овчарка, и пошел напористее; мне даже казалось, что он пригибается по-человечески. Мы уже неслись вровень с автобусом. Парнишка бросал взгляды на его стекла, высматривая белую шапку.

– Детективы люблю, – плотоядно поделился он.

Автомобиль вздрогнул, упершись в асфальт заклиненными колесами. Парень жал на тормоза, видимо, изо всех сил – иначе бы мы клюнули автобус. Но я уже ни на что не обращал внимания, потому что из передней двери вышла женщина в песцовой шапке. Сунув водителю пятерку, отложенную на книги, я покинул машину и осторожно пошел за ней.

Но тут произошло непредвиденное...

Сперва за моей спиной агрессивно хлопнула дверь. Потом мимо прогарцевал водитель, оказавшийся длинноногим и скорым. Он настиг женщину в считанные мгновения и заступил ей дорогу. Позабыв про портфель и солидные очки, я тоже припустил. На мой бег ушло больше мгновений, поэтому начала разговора я не услышал.

– Снимай шапку! – радостно требовал водитель.

– Ты пьяный или на учете? – возмущалась женщина.

– Сейчас органы подойдут, – пообещал парень.

– Пропусти! – взвизгнула женщина.

Органы, то есть я, уже подошли, вернее, подбежали.

– Заметает следы, – сказал мне водитель.

– Помогите избавиться от хулигана, – сказала тоже мне женщина.

– Молодой человек, отстаньте от гражданки! – сурово прикрикнул я, опасаясь, что шапку он сдернет с ее головы.

Очки водителя изумленно нависли над моими очками. Его глаза, плохо различаемые в сумерках, диковато чернели под стеклами. И тогда я подмигнул ему. Парень ответил смекалистым кивком.

– Дожили, что психи по улицам шляются, – бросила женщина мне как спасителю и пошла плывущей походкой; по крайней мере, ее белая шапка льдиной плыла в темном людском потоке.

– Расходимся по одному, – гнусаво шепнул я и поспешил за женщиной.

Она свернула в переулок. И тут же пропала. Ей было некуда деться, кроме как исчезнуть в обнаруженной мною проходной какого-то предприятия. Я заглянул: окошко бюро пропусков, турникет, охранница... Следовало выяснить название предприятия, дабы знать, где работает песцовая шапка.

– Как вы называетесь? – спросил я охранницу.

– А зачем вам? – хмуро насторожилась она.

Ни за что не скажет. В целях сохранения тайны. Я сообразил выйти из проходной и глянуть на фасад. Стеклянная доска мне сообщила, что это объединение «Прибор».

То есть как «Прибор»? На «Приборе» десять лет назад работал Анищин.

6

Думаю, что лица всех стариков одинаковы, на манер модных шапочек или сапожек. Потому что все наши лица выражают одно стариковское недоумение – куда она ушла, жизнь-то?

В молодости, лет в тридцать-сорок, я свое здоровье соблюдал строже. И не курил, и не переедал, и водицей холодной обливался. А теперь, когда, казалось бы, надо тем более следить за ним, я к здоровью равнодушен. А почему? Потому что мысли растопили мои убеждения молодости. Какая важность, сколько я проживу. Не сколько, а как?

Старики, между прочим, разные бывают. В том числе и старушки. Знавал я одну, семидесятилетнюю. С двумя внуками запросто сидела. На лыжах бегала километры. Раз в неделю уходила на ночь играть в покер. Шляпки носила моднейшие, отчего все оглядывались, поскольку ей по возрастному рангу положено было носить не шляпку, а платок оренбургский. А когда она вышла в юбочке по колено, то старухи наши плевали ей вслед, как ведьме.

Господи, давно ли я оттуда, из природы взялся? А уже пора туда, в природу, возвращаться.

Шел я из булочной с одним старичком моих лет. Разговорились. Он меня спрашивает: «Слыхал новость?» – «Какую?» – «Последнюю». – «Так теперь этих новостей больше, чем баранок в магазине». – «Родился пятимиллиардный человек!» – «Ну так поприветствуем его». – «Поприветствуем? Да теперь нам с тобой помирать надо». – «Почему же?» – «Освобождать место для шестого миллиарда...»

Чем больше живу, тем больше удивляюсь однообразию человеческой жизни. Люди делают одно и то же и решают одни и те же проблемы. И так поколение за поколением, человек за человеком.

Вот какое дело... Жил я себе, жил, и ниоткуда меня не исключали и не выгоняли. Не выгоняли ни с каких работ, ни из квартиры, даже из гостей никогда не выгоняли; не исключали ни из профсоюза, ни из школы, ни из техникума... И вдруг исключили из жизни: сразу, насовсем и ни за что. Хотя есть за что – за старость.

Пошел сегодня в магазин. Сметанки взять. То ли руки тряслись, то ли банка скользкая, но она, уже со сметаной, как щука, из рук вильнула и на пол. Вроде взрыва бомбы, стекла и сметана в разные стороны. Продавщица мне выдала: «Дед, дрыхнешь, что ли, на ходу?» Женщина, на которую попали сметанные брызги: «Если руки не держат, надо сидеть дома». Уборщица, пришедшая с ведром и тряпкой: «Гони, старый, рубль за уборку». Потом каждая еще добавила и повторила. Когда уходил, уборщица напомнила: «Тебе еще и от твоей бабки попадет».

А молодой бы кокнул банку? Посмеялись бы, и только.

Молодость ищет сложности, а старость – простоты.

Есть в исполкоме такая комиссия – по делам несовершеннолетних. А нужна и другая комиссия – комиссия по делам престарелых.

Вопрос самому себе: чего можно в моем возрасте ждать? А ведь поджидаю. Конечно, телефонного звоночка, внезапного письмеца или заблудшего гостя. Но ведь жду иного, серьезного и весьма переменчивого для моей судьбы. Ходил-ходил по комнате да и сообразил, чего я, старый мякиш, ожидаю...

Позвонят, я открою дверь, и войдет ко мне комиссия государственная, в очках и с портфелями. «Вы Иван Никандрович Анищин?» – «Я как таковой». – «Это вы прожили семьдесят лет на нашей земле?» – «Я, а то кто же». – «Это вы жили и при культе, и при волюнтаризме, и при застое?» – «Так точно, все пережил». – «Это вы накопили столь ценный житейский опыт?» – «Накопил полные закрома». – «Посему, Иван Никандрович, мы будем вас записывать три месяца и три дня...»

Слышу частенько, что старики охотно работают и надо их к труду привлекать. Да не работать они должны и не молодым помогать, а учить жизни и делиться опытом. Ибо каждый старик есть кладезь. Только умейте черпать.

Пусть все берет, но только не книги.

7

В плане – расследование даже маленьких дел я планировал – была строчка: «Позвонить на „Прибор“». Но коли я тут...

Охранница так кондово облапила мое удостоверение, что я затревожился: вернет ли? Сжимая его одной рукой, второй она сняла трубку и громко кого-то спросила:

– Тут следователь пришел. Пускать?

Я вобрал голову в плечи и попробовал стать незаметным и тонким, как столбик турникета. Но все, кто здесь был, – группка парней, две девушки, женщина у окошка пропусков – уже повернули голову и уставились на меня. Еще бы – следователь. Почему я сжался?

Люди, насмотревшись телефильмов, ожидали увидеть энергичного, поджарого и обаятельного молодого человека. У турникета же стояло нечто противоположное: невысокое, пожилое, очкастое и слегка грязное; да еще в шапке с козырьком – почему-то этот козырек меня угнетал неуместностью на зимней шапке, хотя Лида утверждала, что так модно и мех тюлений. Я сжался, потому что охранница, в сущности, меня унижала. Что это за следователь, которого можно не пустить? А если бы я гнался за преступником?

Пальцы распрямились, вернули удостоверение и показали, что путь свободен. Я скоренько нашел отдел кадров. Молодой человек долго названивал, выясняя, работает ли кто-нибудь, знавший Анищина. Одного нашел.

Кадровик уступил свой кабинет: я не оперативник, мне протокол писать, поэтому нужен стол. Минут через пять пришел старичок, светлый, точно его спрессовали из сахара. Белые волосы, белая кожа и белый халат. Василий Игнатьевич Курятников.

– Жаль Ивана Никандровича, – вздохнул он, ибо весть о самоубийстве уже просочилась.

– Когда виделись в последний раз?

– Э-э, лет десять назад.

– Значит, вы не дружили?

– Нет, но последние годы работали бок о бок.

Столь давняя информация большой ценности не имела. Впрочем, случалось, что мотивы преступления, или того же самоубийства, уходили в прошлое далеко, в самое детство.

– Что Анищин был за человек?

– Стеклодувом он был первосортным.

– А разве не мастером?

– Мастером в своем деле. Видели когда-нибудь работу стеклодува?

– Приходилось.

– Это же сказка! Но тяжело. Жарко, легкие работают, как мехи в кузне, и опять-таки искусство. Ивану Никандровичу поручали делать приборы редкие, соединяющие механику со стеклодувным делом. Расскажу историю...

Чем глубже в годы погружалась его память, тем сильнее он оживлялся. Туманные глаза посветлели; скулы, обтянутые тонкой и белой, как его халат, кожей, розово залоснились; равнодушные руки начали жестами помогать словам.

– Занимался отдел одной штучкой, назовем ее изделием. Не важно какое. Приходит Иван Никандрович к начальнику отдела и говорит вполне серьезно: мол, давайте это изделие я один разработаю. Начальник похихикал: у него над изделием двадцать научных работников корпят. С тем Иван Никандрович и отбыл. Прошел некий срок, и все происходит в обратном порядке. Начальник отдела является к Анищину и слезно просит помочь, сделать прибор, поскольку двадцать сотрудников с диссертациями весь срок упустили, а прибора нет как нет. Прибор для дела, поэтому Анищин ломаться не стал. Но и покуражиться стоило за промашку начальника. Поставил Иван Никандрович такое условие: деньги за изделие, между прочим, солидные, принесет сам начальник на квартиру и лично вручит жене Анищина. Так все и вышло: изделие сделал, и деньги начальник отдела принес.

Я помолчал, обдумывая, как рассказанная история объясняет характер человека и может ли все это иметь какое-то отношение к причинам самоубийства. У Анищина были золотые руки. Такие люди частенько начинали пить, в чем я не раз убеждался, и даже имел свою объясняющую теорию. Но мой опыт ничего не говорил о связи квалификации человека с самоубийством. Похоже, что Анищин был самолюбив. Но и самолюбие само по себе не могло подвигнуть на смерть.

– Василий Игнатьевич, какая у него была семья?

– Я только видел жену-покойницу.

– А родственники, друзья?..

– Иван Никандрович распахиваться не любил.

Если Анищин не любил распахиваться, то одиноким он был уже тогда. Одиночество, как и все на свете, бывает разным. Вся суть в том, почему человек одинок. Не может ужиться с людьми из-за паршивого характера, мешает стеснительность, занят всепоглощающим делом, или душит эгоизм? Но есть одиночество почти святое, идущее от самобытных убеждений и самостоятельности натуры. Я пока не знал причины одиночества Анищина и не был уверен, что именно оно привело его к самоубийству. Мне вспомнились одно-два дела, когда женщины покончили с собой от пустоты в жизни; правда, их покинули мужчины, что можно посчитать мотивом любовным.

– Дома у него бывали?

– Один раз, когда он только что въехал в однокомнатную квартиру.

– А после того, как Анищин ушел на пенсию?

– Не встречались. Правда, год назад он звонил, в гости приглашал, да я отказался.

– Что так?

– Да не по-людски приглашал. Не виделись мы с ним лет девять. И вдруг зовет, чтобы шел я тотчас. А ведь дело...

Иногда на меня накатывает жутчайшая философская хандра, когда мир кажется набором случайностей и, в сущности, хаосом. Эти случайности все незначительны и необязательны, но их так много и они так густо сплетены, что кажется, на судьбу влияет не только расположение звезд на небе, а и пылинка, севшая невзначай на волосок ресницы. Тогда – в жгучайшую хандру – допускаю, что я, сядь вторая пылинка на ресницу судьбы, мог бы не встретиться с Лидой и прожить жизнь с другой женщиной; что родился бы у нас сын, а не дочь Иринка; работал бы я библиотекарем, а не следователем...

Кто знает, как повернулась бы судьба Ивана Никандровича Анищина, сходи к нему в гости Василий Игнатьевич Курятников?

– Как считаете, почему Анищин решился на самоубийство?

– От несоответствия.

– То есть?

– Человек должен либо работать, либо помирать. Иван Никандрович – трудяга, вышел на пенсию и десять лет прожил втуне. Вот и заскок.

– От безделья, значит?

– Определенно.

Я с сомнением улыбнулся, ибо знаю людей, коим несть числа, которые не работали, а похаживали на работу, и жили себе, не умирая. Наверняка Анищин чем-то занимался, коли он золоторук...

Моя мысль споткнулась и замерла. Так с ней бывало перед новым поворотом или каким-то открытием. Тут важно не упустить того, на чем она споткнулась. Квалификация Анищина...

– Василий Игнатьевич, он был хорошим специалистом?

– Классным.

– Выходит, и зарабатывал прилично?

– Побольше другого начальника.

– Почему же существовал в бедности?

– Как это в бедности? – изумился Курятников и вскинул голову, отчего розовая шея стала длинной, как у птицы.

– Еды не было...

– Наверное, все съел.

– Холодильник крохотный...

– У него стоял громадный ЗИЛ.

– Убогая мебель...

– Как убогая? Красное дерево, инкрустация, ручная работа.

– Такая была у Анищина мебель?

– Ему за резной шкаф знатоки четыре тысячи давали! А старинная бронза? Какие шандалы и подсвечники! А часы с кукушкой? Причем птичка не просто куковала, а выскакивала, отряхивалась, а потом уж и ку-ку. А бокалы с княжескими гербами? Иван Никандрович любил старинные вещи и денег на них не жалел. Музей был, а не квартира.

– Где же все это, Василий Игнатьевич?

– Мне неведомо.

– Странно...

Мы помолчали. Я переваривал информацию; Курятников, видимо, вспоминал квартиру Анищина.

– А Сокальская что говорит? – спросил он с непоколебимой уверенностью, что я с ней встречался.

– Еще не вызывал.

Эта его уверенность глупейшим образом лишила меня сил признаться, что я не знаю, кто такая Сокальская.

– Она в двадцать первом кабинете сидит.

8

При больном здоровьем не похваляются. Почему же у нас песни про молодых и для молодых, в коих восхищаются здоровьем и силой. Передачи о молодых и для молодых, кино для них же и о них, товары, встречи, дискуссии, круизы и всякое другое, включая черта в стуле. Я не прошу такого же для стариков, ибо все одно не дадут и не сделают. Я только хочу сказать, что нехорошо то и дело напоминать старым о молодости.

В нашем сквере, под елочкой, нашел свинушку. Как занесло и откуда?.. Люди обсуждают, комсомольцы спорят, девицы щебечут об одном вопросе: что есть счастье? Меня бы спросили. Счастье – это взять корзинку и пойти в лес за грибами. На своих ногах, на весь день, на холмы и просторы. Между прочим, каждый человек похож на какой-нибудь гриб.

Одиночество одиночеству рознь. Я не про то, что некому сходить за хлебом, вызвать врача или подать стакан воды. А вот чихнешь, так «Будь здоров!» некому сказать.

Непонятное это явление, именуемое старостью. Умственно крепок, даже покрепче, чем в молодости, поскольку опыту прибавилось. Морально вырос, ибо освободился от самодовольной нетерпимости и молодежной жеребятинки. И физически еще, допустим, самостоятелен. В специальности никто не превзошел. Все вроде бы есть и все при тебе. А из общества исключен. Стал человеком второго сорта, вроде какого туземца.

Весной и летом я не один. Деревья в сквере листочками мне знак подают. Солнышко в кухню заглянет. Синее небо свежестью дохнет в форточку. Птичка какая сядет на подоконник да и отряхнется. Бывает, что и бабочка-капустница залетит... Все они как бы со мной. А зима придет с осенью... Никого.

Со мной происходит интересный эпизод. Аппетит есть, силенка еще теплится, ничего не болит... А неинтересно. Все, что в книгах, газетах, по телевизору или на улице, – уже было и было. Для старика это всего лишь варианты. Посему нет во мне любопытства. Выходит, что помирать надо не тогда, когда тебя едят болезни или нету сил, а когда иссякло любопытство.

Вспомнил я Василия Игнатьевича Курятникова, с которым когда-то вместе трудились. Он и теперь еще там подвизается, бумажки перебирает. Позвонил ему, в результате чего меж нами произошел нижеследующий разговор: «Василий Игнатьевич, ты придешь на мои похороны?» – «Типун тебе на язык, Иван Никандрович». – «Нет, ты ответь, мне к концу жизни знать надо». – «Иван Никандрович, конечно, приду». – «Василий Игнатьевич, а ты не жди». – «Чего не жди?» – «Смерти-то моей». – «Да разве я жду?» – «Не жди, когда я помру, а приходи теперь, к живому. Смотришь, я и проживу дольше...»

Какую слышу от стариков хитрость... Мол, не могу помереть, некогда, еще дела не кончены. Наивная уловка. Как будто дела можно когда-нибудь переделать? Но у меня и такой уловки нет. Делать мне нечего. Могу помирать.

В сквере гуляет молоденькая старушка лет шестидесяти. А вокруг нее прямо-таки клубятся шавки в количестве трех штук. Беленькие и пронырливые, с красными язычками. Меня собачки, конечно, обнюхали как своего. Подошла хозяйка. Я не удержался от любопытства: «Любите тварей земных?» – «И люблю, и смысл в них есть». – «Какой же смысл?» – «Умру, стану веществом, потом перейду, допустим, в собачку. Так ведь хочется к хорошему хозяину попасть».

Говорят, яблоко от яблоньки недалеко падает. Господи, почему же это налитое яблочко так далеко упало от меня?

Видать, есть на земле райский уголочек по адресу Морской проспект, дом десять, квартира два.

9

Курятников порывался проводить до двадцать первого кабинета, но я счел неудобным затруднять старика. Расспросив, пошел самостоятельно. И заблудился.

Коридоры огненными фантастическими туннелями уходили в бесконечность. Потолки, перекрещенные трубками ламп, казались какими-то раскаленными системами. Слепящий свет, отражаясь от пластика стен, казалось, просвечивал людей, как рентген. Миновав километра полтора этих коридоров, поднявшись по металлическим лестницам, пройдя переходы и перекрытия, я уперся прямо-таки в фантастическую картину, куда и должны были привести фантастические туннели...

Посреди безлюдного зала стояли, как мне сперва показалось, громадные клювастые птицы и вертели крепкими белыми шеями. Мягко жужжали моторы. Роботы трудились самозабвенно. В их плавных и расчетливых движениях была почти человеческая грация, поэтому хотелось им сказать, чтобы отдохнули, посидели, покурили.

Я смотрел, не в силах оторваться.

В таких случаях меня задевает противнейшее чувство собственной никчемности. Когда я вижу чудеса техники – самонастраивающийся станок, взлетевший самолет, уходящую под воду субмарину, огнекипящую доменную печь, какой-нибудь пончикоделательный автомат – то всякая работа за столом с бумажками начинает казаться сущей безделицей. В каждом мужчине сидит тоска по работе мускулами и руками. Кстати, я знаю верный тест, определяющий настоящего мужчину безошибочно: покажите ему молоток либо какую-нибудь дрель, и если сердце его не ёкнет – он не мужчина. Кстати, я – мужчина, хотя не умею толком работать ни молотком, ни тем более дрелью, но сердце мое от них ёкает.

Оторвавшись от созерцания цапель-роботов, я побродил еще по коридорам, пока добрый человек не подвел меня к двери под номером двадцать один. Табличка оповещала, что там находится экономист. Постучав, я вошел,

В объединении «Прибор» не берегли электричества. Я будто в фонарь вступил. В небольшом кабинете не только пылали лампы дневного света, но и отраженно светились гладкие стены, лакированные столы, вычислительные приборы и даже белая бумага. Впрочем, сильно близоруким, вроде меня, свет не помеха.

За главным, за большим столом, сидела женщина, мне знакомая.

– Здравствуйте, – сказал я, глянув в угол на деревянную вешалку, представлявшую оленьи рога, насаженные на полированный шест.

Песцовая шапка, донельзя выбеленная ярым светом, походила на снежный сугробик, повисший на сучьях. Женщина перехватила мой взгляд и усмехнулась:

– Я вас еще у лифтов приметила.

– Вы Сокальская?

– Да, Галина Ивановна Сокальская. И что?

– Хочу поговорить...

– Мало того, что следите за мной, так еще и агента подослали.

– Какого агента?

– Дурачка, хотевшего снять с меня шапку. Хотя бы предлог выдумали поостроумнее.

– Никакой это не агент.

– Ага, случайный знакомый.

Не думал, что предстоит обороняться. Тот, кто оправдывается, заведомо виноват. Я еще ничего не понял и ни о чем не догадался, но был уверен, что нападать следовало мне. Однако я мешкал. Хотя бы потому, что Сокальская не предложила ни раздеться, ни сесть. Мое переминание посреди кабинета вызвало у нее новую, ничуть не стеснительную усмешку.

Вместо того чтобы сообразить, кто она такая, я разозлился и потерял всякую остроту мысли. Потому что передо мной сидело живое воплощение спеси, ненавидимой мною всегда и сильно.

Суть не в ее импортном костюме с модными плечиками и не в серьгах, поблескивающих бриллиантно; не в сахарно-белых руках с рубиновыми ногтями, казалось, вонзенными в пространство; и даже не в благородной белизне округлых щек, начинавшихся, по-моему, прямо от висков; и даже не в изумленном изгибе бровей и насмешливом дрожании губ... И не во взгляде, способном своей силой отворять двери. Суть в том, что все это соединялось в нечто чрезмерное, сверхвеликое и надземное; нечто суперголливудское, случайно попавшее в кресло экономиста.

Кто сказал, что форма выражает содержание? Форма отражает спесь, ибо вся спесь уходит в форму. У них зависимость, как у массы и скорости или, скажем, как у материи и времени, ибо не будь формы, спеси не в чем было бы выражаться.

– Вы следователь? – спросила Сокальская.

Злая кровь ударила мне виски. Не потому, что она догадалась, а потому, что я до сих пор не догадался. Казалось бы, есть показания о женщине в песцовой шапке; эта женщина трижды попадается на моем пути – у лифтов, на улице и здесь; работает она на «Приборе», где работал и погибший; отчество у нее Ивановна.

Передо мной была дочь Анищина.

– Следователь, – признался я и самовольно сел перед ее столом; даже расселся, потому что снял шапку и расстегнул куртку.

– С какой стати вы меня преследуете? – спросила Сокальская гортанно.

– Конечно, зря.

– Вот именно.

– Надо бы поручить уголовному розыску.

– На каком же основании? – повысила она голос и, по-моему, сережки недовольно тренькнули, потому что бриллианты не терпят грубости.

– На основании уголовно-процессуального кодекса.

– Не пугайте, время не то...

– По-моему, вы и в то время жили вольготно, – не удержался я, и уж поскольку не удержался, то и добавил: – По-моему, такие, как вы, во все времена живут неплохо.

– Какие такие? – тихо спросила она.

Но я уже не боялся этой полушепотливой тишины, я уже закусил удила:

– Которые бросают отцов.

– Откуда вам известно, что его бросили?

– Которые бросают трупы отцов, – добавил я то, что было известно доподлинно.

– Я сегодня была в морге!

– А почему не идете ко мне?

– Зачем?

Я осекся. Действительно, зачем? Можно было бы назвать формальный повод: за разрешением на захоронение. Но зачем идут к следователю все родственники погибших?

– Хотя бы затем, чтобы объяснить, почему отец удавился.

– Я не знаю, – отрезала она.

– Тогда спросить следователя, почему.

– Меня это не интересует.

– Не интересует, почему отец наложил на себя руки?

– Представьте!

– Государство интересует, а родную дочь – нет?

Сокальская вдруг глянула на часики и поднялась:

– Извините, я ухожу.

– Но мне нужно с вами поговорить...

– Рабочий день кончился. До свидания.

– Ах, так... Гражданка Сокальская, попрошу вас завтра явиться в прокуратуру района.

– И не подумаю.

– Почему?

– А я не преступница.

– Тогда вручу вам повесточку, – почти пропел я, стараясь смягчить злость в голосе.

Теперь в газетах обилие статей, клеймящих милицию и следственные органы. Попадаются среди нас уроды разных степеней, с которыми я схлестывался задолго до газетной моды. Схлестывался так, что наживал себе врагов, коллектив меня пробовал отринуть, как тело инородное, прокурор города разносил... Правильно пишут в газетах. И все-таки иногда усомнюсь, правильно ли? Истина многозначна. Пишут о плохом. А где же статьи про порезанных и убитых милиционеров, про оскорбленных и побитых следователей, про измочаленных и про испсиховавшихся сотрудников, живущих одной работой и не доживающих своего века? Будет ли статья про то, как сейчас мои руки сперва никак не могли расстегнуть портфель, потом не могли достать повестку, а теперь никак не могут четко, без сейсмической дрожи, вписать фамилию и часы явки?

– Вот вам повесточка, – опять пропел я.

Сокальская с минуту ее рассматривала, но там значилось все: и адрес, и номер кабинета, и штамп прокуратуры.

– А если не пойду? – спросила она, брезгливо держа повестку двумя пальцами.

– Вас приведут.

– Кто, вы?

– Милиция.

– На каком основании?

– Я вынесу постановление, передам в райотдел, в этот кабинет войдет милиционер, отведет вас в «газик» и привезет ко мне.

Все это выложил я с улыбкой, спрятав руки в карманы. Чтобы Сокальская не заметила их сейсмической дрожи.

10

Я не знаю, что такое время. Но я знаю, что время послано человеку в наказание.

Когда ходил в детский садик, мне говорили, что скоро пойду в школу. Когда ходил в школу, говорили, что скоро пойду в техникум. В техникуме говорили, что впереди работа. На работе что-нибудь да было впереди: повышение квалификации, новое дело или должность, новые люди, встречи или собрания. Потом на работе стали говорить, что впереди пенсия. Пришла, я на пенсии. Теперь-то что впереди? Хочу знать, что будет у меня после пенсии.

О сущности времени я начал задумываться лет в полсотни. Почему? Да потому что старики – хранители времени.

Кого вспомню, тому и позвоню. Кто помер, кто в больнице, кто неизвестно где... Костю вспомнил, одно время был начальником цеха, где теперь роботы стараются. Он молодой, ему лет шестьдесят. Позвонил. Ответила женщина, с которой вышел такой разговор: «Здравствуйте. Мне бы Константина Петровича». – «Подобных здесь нет». – «Это номер такой-то?» – «Да, но Константин Петрович не проживает». – «Когда-то он сам дал мне этот номер». – «Не проживает и никогда не проживал». – «И вы его не знаете?» – «Не знаю и такого подлеца знать не хочу».

Для старости ничего нет правильного. Она может все оспорить, все поправить и на все возразить.

Все ушедшее кажется важным, необходимым и хорошим. Все приходящее кажется сомнительным и не тем.

Все это считают правильным, а мне невдомек... Родитель лет двадцать растит ребенка. Само собой, ничего не жалея. И любой родитель тешит себя надеждой: вырастет чадо, станет помощником, изменится в доме жизнь, придет счастье... Но чадо вырастает – и привет. Уезжает далече либо разменивается. Бросают стариков. Неужели это нормально? Бросать друга в беде полагаю предательством. А родитель-то больше, чем друг. И он в беде, в старости.

Говорят про царство теней, куда мы попадаем якобы после смерти. Так вот старики попадают в это царство тут, на земле. И то: друзья его, сослуживцы и родственники все померли. Но он их помнит, поэтому они всегда с ним. А что это такое, как не царство теней?

Стар я до того, что уже не все понимаю. Видел по телевизору, как девицы в курточках валяют друг друга не хуже солдат на учениях. Дзюдо называется. Скажут, что мои стариковские ворчалки... Ну, а замуж их берут? Да они не только все отобьют у себя во чреве, но и нежность своей фигуры исказят. Это дзюдо физическое, а после него пойдет дзюдо и душевное, поскольку скажется. Упаси бог.

Старики обидчивы. Потому что брошены и забыты. Вот и я. Из-за своей старости обиделся на всех людей.

Всю жизнь я работал руками. А теперь вот сижу, хотя, конечно, никаких мастеров для ремонта никогда не приглашаю. Но и сам ничего не произвожу. Для чего? Не могу я работать лишь для самого себя.

Сегодня в универсаме со мной приключилась история. Взял я два плавленых сырка и пачку чая грузинского. Отошел к окну и достал деньжата из внутреннего кармана пиджака, который на всякий случай зашпиливаю булавкой. Подхожу к кассе. Вдруг передо мной вырастают две особы. Одна молодая в белом халате с резкими повадками, видать, директорша. Вторая женщина сильно пожилая, в темном халате, скорее всего уборщица. Директорша говорит: «Гражданин, пройдемте с нами...» Удивился, но пошел. Очередишка, конечно, меня оглядывает. Завели в соседний отсек, и директорша говорит: «Гражданин, покажите свои карманы...» Весь остаток моей старческой крови ударил в мозги. Говорю: «Не имеете права». – «Не имеем, поэтому прошу самому показать». – «Да на каком основании?!» – «Гражданин, видели, как вы что-то прятали в карманы». – «Кто видел?..» Тут уборщица вошла в разговор: «Я видела...» Что же, вывернул я карманы и английскую булавку показал, как виновницу подозрений. А стенка-то в отсеке стеклянная, и народ видит, как старика обыскивают. Тут кровь вторично ударила в мои мозги, да так, что испугался внезапного инсульта. Директорша, вникнув, дает задний ход. Не умею рявкать, а тут вышло: «Подать мне жалобную книгу!..» Директорша меня уговаривает. Уборщица сперва извинялась, потом о себе заговорила, про худое здоровье, подорванное в блокаду; про детей, выращенных без мужа; про эти обширные залы, на уборку которых здоровья уже не хватает. Заплакала уборщица, все это суммировав. И я, дурень, заплакал... Потом весь день думал: почему же один хороший человек обидел другого хорошего человека?

Времени нет, а есть человек и Вселенная. Человек живет, а Вселенная превращается.

Такое я сделал научное открытие... Старики, в том числе я, мира не видят и его не воспринимают. А что же? А вот что. Через глаза да уши, нос и кожу поступают старику, как и всем, разные сведения, именуемые информацией: разговоры, солнечный свет, слова, запахи, очертания предметов, цвет, температура. Но стариками все это воспринимается не как сущее, а как раздражители. Чего? Памяти. Поэтому старики глядят на настоящее, а видят прошлое: другие нам слышатся разговоры, других мы видим людей и другое солнце, другие нам чудятся запахи...

Некролог – это сообщение о том, что некий гражданин, оказывается, жил на земле.

Насчет инопланетян. Чего их искать, когда они тут, давно на земле, и с каждым годом их прибывает. Это старики. На молодых мы не похожи. Похожи, как индюк на лебедя. Все разное: физическая сила, мысли, вкусы, одежда, внешность... Молодые и старые – это разные люди. Поэтому молодые смотрят на старых, как на инопланетян, с луны свалившихся.

Время идет, время бежит... Считается, что так надо. Но кому?

К жизни уже готовят в детском саду. Потом к ней десять лет готовят в школе. Потом, к примеру, пять лет готовят к жизни в институте. А затем человек еще три года ходит как бы в учениках, в молодых специалистах. В сущности, к сознательной жизни приступают лет в тридцать. А с пятидесяти уже поехал под горку, в старость. Из-за чего была такая суматошная подготовка к жизни? Из-за каких-то двадцати лет?

11

На чем там летают реактивные лайнеры? На заурядном керосине? Мое же топливо психологическое, вернее, психическое; мое топливо – злость. В заоблачное разреженное пространство она меня, конечно, не забросит, но по улицам и проспектам гоняет долго, пока не вспотею и, в конечном счете, не остыну. Пока не иссякнет горючее, то есть пока злость не истлеет до легкой досады.

Одно время Лида едва не склонила меня принимать какие-то успокаивающие таблетки, которые якобы носит в кармане каждый интеллигентный человек. Я отказался, сославшись на свою неинтеллигентность. Решили прибегнуть к валерьянке – все-таки травка. Но потом я доказал, что хорошо заваренный ее руками чай успокаивает скорее валерьянки. И сейчас мне не хватало именно стакана крепкого чая.

В сущности, из-за чего я вскипел? Ее спесь, наглость, пренебрежение... Но только это меня бы из колеи не выбило. За спесью и пренебрежением я чувствовал клыки молодого зверя, которому пришел черед проложить себе дорогу. По трупам слабых и старых. Не понимал я этого и не принимал ни в восемнадцать лет, ни в пятьдесят.

В свое время я перестал знаться со следователем-коллегой, который сказал про убитого пожилого человека: «Хватит, свое пожил». Я назвал судью подлецом, потому что за убийство старика он давал наказание меньше, чем за убийство молодых. Я всегда говорил, что святые слезы не у детей – они еще вкусят радостей; не у женщин – они легко их роняют, а святые слезы лишь у стариков. Я подростком не мог обогнать старика, чтобы не обидеть его своей молодостью и силой...

На чем там летают реактивные лайнеры?..

Взвинченному, мне все равно где ходить. Но когда загудели ноги и влажные носки противно прилипли к щиколоткам, когда очки затуманились влагой и моя злость была мысленно переложена на слова, а они были мысленно высказаны Сокальской, я огляделся. Итак, Солнечная система, Земля, Советский Союз, мой родной город, угол Пушкинской улицы и Морского проспекта.

Злость, как и всякое полнокровное чувство, застилает разум. Но я уже подостыл. И настолько, что какая-то смутная ассоциация заняла меня. Я стоял, озираясь с беспомощностью человека, хотевшего что-то вспомнить. Причем я знал, что вспоминаемое было как-то связано с моим стоянием на перекрестии улиц. Еще раз окинув взглядом вечерние улицы, я поднял глаза на табличку. Морской проспект...

И тогда в моем сознании зримо, как строка на компьютерном дисплее, побежал текст из дневника Ивана Никандровича Анищина: «...есть... райский уголочек... Морской... десять... два». Долго ли я размышлял? Уж коли заделался детективом...

Что Иван Никандрович именовал гнездышком? Семью знакомых, куда он захаживал и восхищался уютом? Или же это какие-нибудь обустроенные родственники? Или вовсе случайная запись, не имеющая никакого отношения к его жизни?

Искомый дом стоял где-то недалеко, но из-за плохого освещения и запотевших очков я подолгу рассматривал номера и путался в парадных.

Дверь квартиры номер два пышностью походила на музейную: желтая кожа, медные уголки и бронзовая ручка. Да еще циклопический глазок. Я как-то присмирел, уже не сомневаясь, что Анищин прав и передо мной уютное и богатое гнездышко.

Но что сказать? Мол, прочел про вас в дневнике самоубийцы и решил заглянуть? Или так: поскольку вы упомянуты, то извольте явиться в прокуратуру? Прикинуться агентом госстраха, работником кооператива по выведению тараканов, неформалом из Общества спасения памятников?

Я не люблю вторгаться в чужие квартиры, может быть, потому, что не люблю, когда вторгаются в мою. По-моему, английская поговорка «Мой дом – моя крепость» очень хороша; так же, как и право неприкосновенности жилища. Не из-за имущества, не из-за метража и даже не из-за покоя. Из-за души. Наша душа не может жить в одиночестве, но не может жить и без одиночества. Она открыта всем ветрам на работе, в транспорте, на улице, в парке; даже в лесу ей может встретиться случайный человек, зверь или глянуть в нее высота божественного неба. И лишь дома, вот за такой иконостасной дверью, душа расслабляется вольно.

Я все стоял. Когда долго раздумываешь, да к тому же стоя, то решение приходит: почему бы не спросить просто, не знают ли они Ивана Никандровича Анищина. Я позвонил.

Не терплю этих глазков. Меня разглядывали, как в щель из дота. Дурацкое, даже унизительное состояние: то ли кивнуть, то ли улыбнуться, то ли состроить умную рожу? Видимо, я сделал последнее, потому что пискнул запор; впрочем, могли сыграть свою роль портфель, очки и шапка с козырьком (мех тюленя).

Дверь открылась. На пороге стоял мужчина, на голову выше и на полтуловища шире меня. Но это детали: главное, на нем был цвета сухого таракана халат, подпоясанный бронзовой цепью, сделанной, видимо, из той же бронзы, что и дверная ручка.

– Вам кого? – спросил мужчина крепким подземным голосом.

Не знаю почему, но расхотелось упоминать Анищина.

– Извините, мы проводим социологические исследования. Выясняем демографическую структуру семей.

Помедлив, он впустил меня.

Как-то не привык я к пятнадцатиметровым передним, да еще застланным таким мохнатым ковром, что и ступить боязно. Хозяин показал на круглый столик, окантованный бронзовым филигранным обручем. Я снял шапку, вспомнив, что социологу подобает записывать, и полез в портфель. Подходящей бумагой оказался лишь блокнот, испещренный схемами, фамилиями и крестиками, заведенный по кладбищенскому делу о смотрителе Михаиле Жуволупове, он же Мишка-могильщик, он же Мишка-пробочник, орудовавший со своей шайкой, или, как теперь говорят, мафией.

– Как ваша фамилия? – спросил я и приготовил ручку.

Возможно, мужчина ее назвал, но я уже не слышал, потому что в передней что-то произошло. Я поднял голову, огляделся и увидел на стене деревянные резные часы, походившие на игрушечный дворец. Он на глазах оживал...

Сперва родились тишайшие переливчатые звуки, которые не были ни музыкой, ни звоном; так играет синий подмерзший вечер ранней весной, когда не поймешь, сосульки ли поют, или последний ледок, или зелень неба? Потом мягко щелкнуло и открылась дверца. Из нее выскочила бодрая птичка. Огляделась, с наслаждением потрепетала крылышками, точно купалась в пыли, и закуковала стеклянным поющим голосом. Я смотрел на нее, поэтому не считал, сколько раз она пропела. Птичка упорхнула за дверку, и опять прозвучала мелодия ранней морозной весны.

– Часы с кукушкой, – объяснил хозяин квартиры, заметив мое оцепенение.

Как сказал Каретников: «выскакивала, отряхивалась, а потом уж ку-ку»? Я хотел спросить про эти часы, но открылась дверь одной из комнат и вышла девочка лет пяти. Она разглядывала меня, склонив голову набочок; впрочем, может, ей было тяжело держать громадный бежевый бант. Девочка разглядывала меня, а я смотрел за ее бантик, в комнату...

Что там? Декорации, мастерская или какой-то иной мир?

Загорелые, красновато-коричные фигурки людей обнимали такие же загорелые гроздья винограда, загорелые лисы или волки стояли на задних лапах и тянулись к загорелым женщинам, загорелые листья висели на загорелых лианах, загорелые пышные птичьи хвосты прикрывали загорелых мартышек... Красное дерево. Я догадался, что вижу бок старинного инкрустированного шкафа; того самого, за который знатоки давали четыре тысячи.

– Это квартира Сокальской?

– Сокальских, – поправил мужчина.

– Спасибо за внимание, – буркнул я, заталкивая в портфель блокнот с данными на Мишку-могильщика.

Вот-вот могла прийти сама Сокальская, которая наверняка заскандалит. Выходило, что она права, – преследую ее весь день. Впрочем, узнанное здесь стоило любого скандала.

– А опрашивать? – удивился хозяин квартиры.

– Кто же не знает Сокальских? – заверил я фальшивым голосом и у двери все-таки не удержался: – Если не секрет, где можно купить такой диковинный шкаф?

– Семейная реликвия.

– О, наследство.

– Что-то вроде.

Сокальский открыл замок и, выпустив меня на лестничную площадку, спросил полутревожно-полуиронично:

– Вы, случаем, не наводчик?

– Шкафик ценный, – согласился я с его подозрением, потому что тут, на нейтральной площадке, смелости у меня прибавилось. – Небось тыщи четыре стоит.

– Допустим, – выдавил Сокальский так, что на всякий случай я сошел на пару ступенек, где смелости, естественно, прибыло.

– Да разве есть смысл наводить на такой шкаф?

– А в чем есть смысл?

– Прийти за ним лично, – заверил я, опустился еще ниже и добавил: – С отмычкой.

12

И пацаном, и после я всегда любил природу. Рыбалка, по грибы, ночью у костра... Но вот недоумение: чем старше, тем меньше ее люблю. Теперь не то чтобы равнодушен, а спокоен и на лесистые дали гляжу без сердечного биения. Почему же? Молодым-то я только что вышел из природы и как бы отделился для самостоятельной человеческой жизни. Вот и тосковал по ней. Теперь же знаю, что природа меня ждет; ждет, когда превращусь в глинку и вернусь к ней.

Что такое «адская машина»? Нет, не бомба. Часы. Самая страшная «адская машина» – это часы. Тикают себе, тикают, и жизнь твою протикали.

Старому жить смешно. В прошлом году поехал проведать перед смертью свой родной городишко. Никого и ничего не нашел, но то разговор особый. К ночи пошел в гостиницу захудаленькую. Номеров, конечно, нет. Стал я плакаться и на свои годы уповать. Администраторша смотрела-смотрела на меня и спрашивает: «Сколько вам лет?» – «Шестьдесят девять». – «А что, если я вас в номер с женщиной поселю?»

Дочке надо избегать появляться на людях с матерью, а сыну – с отцом. Потому что сразу видно, в каких стариков превратятся они со временем.

Сегодня вечером сперва было нечем дышать, а потом в левой половине груди боль тяжелая, потекшая по руке. Испугался я. Не люблю, а пришлось в неотложку звонить. И допустил ошибочку, проговорился насчет своего возраста. Надо бы убавить до пятидесяти. К таким старикам, как я, едут с неохотой. Жду-пожду, а машины нет. Боль не отпускает. Минут через сорок напомнил о своем существовании. Девушка удивилась: «Не прошло?» – «Милая, ведь могу помереть». – «Папаша, пенсионеров много, врачей мало». – «Милая, а клятва Гиппократа?..» Ей и крыть нечем.

Чтобы жить спокойно, надо ничего не хотеть. Я ничего не хочу, а живу беспокойно.

Воспоминания, воспоминания... В юной молодости, еще задолго до женитьбы, была у меня любовь сердечная к машинистке из учреждения, уж не помню, какого. Дело у нас ладилось. Прихожу как-то к ней, килограмм халвы купил и махонький флакончик духов. Смотрю на ее дверь и ничего не соображаю. Запечатана она шнурком с кровавой сургучной печатью. Соседка мне растолковала... Забрали мою любовь ночью, как японского диверсанта. В учреждении узнал подробности. Она вместо «Советское государство» напечатала «Советское госдуратство». Больше мы с ней не свиделись. Господи, как она любила мороженое, ландрин и танго... К чему вспомнилось-то?

Если бы человеку выпало жить вечно, то как я это понимаю? Жить вечно – это значит прервать свою жизнь по своему желанию в любое время. Как только она надоест.

Конечно, можно заняться общественной работой. В прошлом году поручили мне доклад сделать в жилконторе для таких же, как я, пенсионеров. Неделю готовился, кaк школьник. Влез на дощатую трибуну и начал: «Наша страна до революции была сельскохозяйственной. После революции мы стали промышленной страной. Теперь наша задача развить сельское хозяйство...» Тут меня с трибуны и турнули.

Сижу на скамейке в своем постоянном скверике. Вокруг меня постреленок юлит, как внук около деда. Он очень молодой, а я очень старый. В сущности, моя жизнь как бы переливается в него, как вода из дырявого бака в новый. Я перехожу в него. Да ведь я еще не умер. Но и он еще не вырос.

Сегодня поехал в собес кое-что уточнить. Вдруг входит в троллейбус старушка моих лет и громко спрашивает: «В крематорий попаду?» Господи, какое тут началось всеобщее веселье: «Обязательно попадешь... Бабуся, не спеши... Все там будем».

В конце жизни вспоминаешь о боге. Я за него голосую обеими руками. Бог нужен, потому что нужна справедливость. Не буду касаться далеких лет войны, но вот кто мне втолкует, зачем бог, без воли коего и волос не упадет, обрушил землетрясением дома в Армении, и, к примеру, задавил целую кучу детишек? Если мне разумно объяснят, то стану верующим до последних дней своих.

Чем я питаюсь? Как мышь: корочкой сыра да крошечкой хлеба. Зато я могу объяснить молодым, что такое семья. Семья – это место, где пахнет супом.

Умирать неохота. Допустим, схоронят меня. Все, лежу в тишине и вечности. А тут по телевизору запустят многосерийный фильм на всю неделю про хитрый шпионаж и каторжную жизнь наших разведчиков, допустим, в каком-нибудь Париже... Нет, умирать неохота, хотя экранчик у меня не больше фортки.

Нынче бушует престижность. Но поток жизни образуется из многих слоев, и престижность есть самый верхний и самый мучительный слой. Вот многие в нем и барахтаются.

Новый год. Боже, боже, сердце сжимается. Купил бутылку пива, порезал колбаски останкинской, сделал винегрет... Вот: друзья с родственниками перемерли, а про другое мое горе умолчу. Ни открытки, ни телефонного звонка. Люди радуются, шумят, празднуют, а у меня сжимается сердце. И не только потому, что я одинок, как и эта бутылка пива. Жалко мне ушедший год. Ведь больше никогда с ним не встречусь. Да и что такое год? Не знаю, что это было, и не знаю, куда он ушел. Господи, с Новым годом!

13

Следующий день не задался. Один вызванный не пришел, второй уведомил по телефону о своей болезни, и я уже чувствовал, что не придет и третий. Когда-нибудь, скорее всего на пенсии – сколько заумных дел отложено на эту свободную жизнь? – я попробую вникнуть в интересный феномен, называемый мною цепной психологической реакцией, захватывающей многих незнакомых друг с другом людей.

У меня образовалось «окошко» до трех часов, до прихода Сокальской. Получив отдушину, я растерялся: и то бы надо сделать, и это... Человек предполагает, а бог располагает. Я хочу сказать, что следователь предполагает, а телефон располагает. Он зазвонил.

– Да? – спросил я нетерпеливо, уже голосом отметая возможность притязания на кусок моего свободного времени.

Трубка не отозвалась. Потом зашуршало так, словно в ней возился жесткий таракан. Я дунул. Таракан испугался и спросил тонким петушиным голосом:

– Это органы?

– Прокуратура.

– Это следователь в очках?

– Ну, в очках.

– Дарья Никифоровна я, была намедни у вас с треской...

– А-а, здравствуйте. Что случилось, Дарья Никифоровна?

Она шумно отдышалась. Видимо, только что вошла в квартиру.

– Я, милок, тебя упреждала.

– О чем?

– Что удушенники вертаются...

– Неужели вернулся?

– Ага, вернулся.

– Дарья Никифоровна, Анищин еще и не похоронен.

– Милок, удушенникам и всяким заложным покойникам это не помеха.

– И где же он – у вас?

– Окстись!

– Ну а где?

– Да у себя в квартире!

– Как вы узнали?

– Я под ним живу.

– И что Анищин... то есть что он делает?

– Ходит, паркетины скрипят.

– Дарья Никифоровна, он же ничего не весит, дух...

– То праведный дух, а этот тяжел, поскольку неприкаян.

Теперь я отдышался, хотя не ходил ни по горам, ни по лестницам.

– Дарья Никифоровна, квартира же опечатана.

– Эхма, так он дух. Что ему печатка? Вот если бы ты святой водой окропил...

– Спасибо, Дарья Никифоровна. Сейчас приеду.

Я хотел было добавить, что моей специальностью является криминалистика и уголовный процесс с уголовным правом, а не богословие; хотел добавить, что звонить ей следовало бы не в прокуратуру, а в церковь; хотел добавить, что святая вода в следственном портфеле инструкцией не предусмотрена...

Насчет «сейчас приеду» похвастал. Нашей прокуратурской машины, как всегда, на месте не оказалось; просить транспорт в милиции или тем более просить их наведаться в квартиру и вытурить духа я, конечно, не решился. Тащиться на троллейбусе или на трамвае смешно – кто же ловит духов на общественном транспорте? Вот если такси...

Невольно поверишь в духов, потому что чудеса начались сразу: я выскочил из прокуратуры, поднял руку – и такси остановилось. А ехать всего минут пятнадцать. Меня лишь невнятно журила совесть, выступавшая сейчас от имени Лиды: если буду раскатывать на такси за женщинами в песцовых шапках да за духами самоубийц, то никаких денег не хватит.

Расплатившись, я торопливо поднялся на третий этаж. Лампочка на лестничной площадке почему-то не горела. Номеров не рассмотреть, но квартиру Анищина я помнил. Дверь, будто собранная из отшлифованных реечек. Я ощупал ее и сразу наткнулся на шнурок с пластилиновой печатью, оставленной Леденцовым. Ошиблась Дарья Никифоровна: никакой дух не отважится нарушить печать Управления внутренних дел.

Я провел пальцем по шнурку и наткнулся на его конец, которого быть не должно. Получалось, что шнурок оборван – вернее, обрезан, потому что я даже ощущал мягкую грань, – и прикреплен к двери лишь одним концом, на котором и висела пластилиновая почти трехкопеечная печать. Нет, дух не уважал органы внутренних дел.

Что же делать?

Лампочки горели на площадке выше и на площадке ниже, а тут было мрачно, как в подполе. Никто не поднимался и не опускался. Тишина. Пожалуй, надо позвонить в квартиру Анищина.

Но кому – духу? Лучше уйти. Тогда зачем приходил?

В этой темноте и тишине я стоял так долго, что во мне забродили ассоциации. Прав Анищин в своем дневнике: старость видит настоящее, а переживает прошлое. Я пережил повторимость минуты, которая случается тем чаще, чем больше лет живешь. Стоял я уже так, стоял...

Но сперва сидел в сквере. Нет, сперва меня вызвал прокурор и вручил кипу писем, разосланных во все организации города и страны некой старушкой. Она жаловалась, что в ее отсутствие квартиру кто-то посещает, и хотя не обворовывают, но ей неприятно и противно. Посетитель ходит, включает свет, и однажды съел из холодильника полкило хранимого сервелата. Участковый сидел в засаде, никого не поймал и упрекнул старушку в склонности к фантазии. Но она писала. В конце концов официальные органы, раздраженные потоком писем, обязали прокурора разобраться. Нарушение неприкосновенности жилища. Я тоже усомнился в здравости старушки, но пошел у нее на поводу. Она привела меня в сквер и показала на темные окна своей однокомнатной квартиры. Минут через сорок дежурства в окне вспыхнул свет. Мы побежали по лестнице, и вот точно так же стоял я перед дверью в недоумении, готовый встретиться с духом, вором, невидимкой или шутником. Встретился я с Васькой, котом, который раскачивался на шнуре торшера. Относительно сервелата мы со старушкой сошлись на том, что она ненароком его съела. Впрочем, кот, включающий свет, мог открыть и холодильник.

Воспоминания, ассоциации, повторяемость минуты...

Я взялся за ручку, повернул и тихонько нажал. Дверь подалась. Я вошел, инстинктивно стараясь стать пониже и потоньше.

Нежилой душный воздух. Сумрак, как и на лестничной площадке, потому что окна были задернуты жесткими шторами; да и день выдался пасмурный. Я помнил расположение мебели, но не знал, где приткнулся выключатель. Правда, можно пойти, выставив вперед руки и ощупывая стенки... Куда и зачем? Я решил немного постоять, давая глазам освоиться.

В комнате и кухне, естественно, было светлее, но мне почему-то не хотелось отлепляться от спасительной двери. Тогда нашлась дельная мысль: прихожая мала, и выключатель можно найти ощупью. Я начал шарить свободной рукой по обоям. Какой-то крюк, электросчетчик, зеркало... Потом мои пальцы добежали до вешалки: пиджак, вроде бы халат, рукав пальто...

Сперва я удивился, что этот рукав чем-то наполнен. Потом расчетливо сообразил, что наполнен он может быть только рукой. Затем... По-моему, опасность понимается не мозгом, а всем существом, а страх ударяет как бы помимо сознания. Меня пронзил обессиливающий холод. Возможно, я бы вскрикнул...

Но в передней что-то стукнуло, воздух качнуло, и неясная фигура метнулась в тусклый проем двери, ведущей в комнату. Моя голова, обуянная страхом, смекнула, что коли от меня бегут, то, значит, боятся. Да и не дух это, потому что прыгает зайцем и оставляет водочный душок.

Я продвинулся к большой комнате, уже как бы преследуя. Но та же самая голова, обуянная страхом, вспомнила, что именно пьяные не стесняются в средствах защиты. Да они, особые средства, и не требовались – достаточно сорвать с меня очки.

Прижавшись к стене, я сдавленно приказал:

– Выходи!

Комната молчала. Видимо, вспомнив детективные фильмы, я щелкнул замком портфеля и повторил отчаяннее:

– Буду стрелять!

– Ну-ну, не балуй! – хрипло предостерег голос. И вспыхнул свет, включенный человеком, хрипло предостерегающим. Он стоял в углу: невысокий, в сапогах, в какой-то затертой куртке и в кепке. Может быть, его лицо имело характерные черты, но они не замечались по причине его носа – крупного, тяжелого, блестящего и, главное, изумительно бледно-зеленого цвета, словно на него натянули чехольчик из бутылочного стекла.

– Устькакин? – сообразил я.

– Ну.

– Идемте со мной.

– А вы из органов?

– Из прокуратуры.

Он не удивился, что его тут поймали и знают фамилию, – он удивился тому, что человек из органов повез задержанного на троллейбусе.

14

Не писатель я и не ученый, посему изводить бумагу вроде бы мне не пристало. А с другой стороны... Много я выдул разного стекла, много сделал приборов и всяких устройств. Да ведь со временем поломаются, поржавеют, потрескаются... Хозяйственник их спишет в утиль. И что же тогда останется на земле от Анищина Ивана Никандровича? Ноль. А тут дневничок. Допустим, из десяти мыслишек одна подходящая. Человек прочтет, задумается – и то хорошо, и то вспомнит.

Велика ли важность, что я помру. Велика. Сколько будет в рубле без копейки. Девяносто девять. Без копейки рубль не полный. А человек не копейка. Без человека человечество не полно.

Еженедельно вытираю подоконник, куда с улицы наносит гари и пыли. В смысле экологии многое смешит. Люди выступают против ракет и атомных взрывов, против войны и всякой опасной перепалки. Митинги, песни, и взявшись за руки идут. Чтобы уберечь природу. А в то же время, к примеру, личные автомобили клепают миллионами. И хоть бы один ученый подсчитал, скольким атомным взрывам равна работа этих всех машин хотя бы за год? Не станут, поскольку желание иметь свой автомобиль как бы священно, вроде деторождения. Подведу итог: войны не будет, атомных взрывов не будет, а природу все одно изничтожим.

Старым быть стыдно. Нельзя быть старым. Человек должен жить-жить, да и помереть. Без старости.

Свой дневничок я частенько начинаю словами: «Сегодня ничего не произошло...» Экая глупость: ведь день пришел! Разве это не произошло?

А бывает, что злюсь я на стариков по-собачьи. Например, в вопросах «культа личности». Жадно стоят у ларьков, хватают журналы, цапают газеты... Про «культ» читают да удивляются. Так и хочется сказать: «Чего же ты, старый хрен, изумляешься, когда жил в то время и все видел? Ах, не видел... Не ври, видеть не хотел – вот в чем правда про „культ“».

Испугался сегодня ночью... Открываю глаза от яркого света. Господи, думаю, кто же это проник в квартиру. Проник в квартиру и включил свет? А за окном такая лунища стоит, что она-то и включила свет над всем городом.

Бывало, переживал смерть близких и знакомых. Однако с годами чужие смерти принимались все легче и легче. Очерствел? Нет, тут другое. Скоро и сам помру, скоро и сам уйду. К ним, к умершим. Со всеми и встречусь. Так чего же переживать?

На кладбище собрался, могилку супруги Полины проведать. Ноги мои, ноги: идти не желают, сгибаться не желают и стоять не хотят. А до кладбища на двух автобусах, в людской круговерти помнет. Решился на такси. Однако их нет. Вдруг частник подкатывает. Люди его сторонятся. Махнул я рукой и влез. Обивочка, как во дворце. Парень здоровый и вида наглейшего. Ну, думаю, сдерет. А он интересуется, не помешает ли мне музыка. Включил душевную мелодию. Сижу, слушаю, все равно сдерет. Вам дым не помешает? Это меня спрашивает, в своей-то машине... Ну, думаю, если кофе предложит, вылезу к такой-то бабушке. А уже и кладбище. Интересуюсь со страхом, сколько с меня. Этот нахал улыбнулся и говорит: «Нисколько, мне было по пути...» Хлопнул дверцей и уехал. На кладбище, дома и даже ночью мне не дает покоя скрипучая мысли: что бы это значило? Содрал бы, недовез, обругал, нахамил... Я бы обиделся, но уснул бы спокойно, поскольку привычный факт. Но загадать такой каламбур? Господи, или докатились мы до такой жизни, что подвезти старика до кладбища без денег кажется подвохом или подвигом?

Делал ли я в своей жизни глупости? Еще сколько. Но есть одна моя самая непростительная глупость... Зная цену времени, я торопил его.

Есть на земле человек, который обидел меня так, что и не высказать. Я думаю о нем, потому что родной и единственный. Говорят, жестокость рождает жестокость. Мысль верная, известная. Я для этого человека ничего не жалел. Коли жестокость рождает жестокость, то доброта должна рождать доброту. Тогда вопрос... Почему щедротная доброта одного породила жестокость у другого?

В старости можно и поразмышлять что важно в человеке: ум или организм? Говоря иначе, дух или тело? Поскольку все, что есть в нашем организме, есть и у зверей, то главным в человеке полагаю дух. Правда, наш дух как бы находится на содержании у нашего организма.

Господи, как хорошо, что природа изобрела склероз... Если помнить пережитое, то согнешься под бременем.

Есть День защиты детей. Почему нет Дня защиты стариков?

15

Паспорт у него отсутствовал, но личность Устькакина сомнений не вызывала – феерический нос засвидетельствовал. С его слов я вписал в протокол имя-отчество, год и место рождения; споткнулись мы на социальном положении и месте работы.

– Ну кто вы: рабочий, колхозник, служащий? – добивался я.

– Мне это неизвестно. Вот осенью арбузы продавал...

– А теперь чем заняты?

– Мебель кому надо подношу.

– Короче, тунеядствуете?

– Я природу люблю, – он поджал синюшные губы.

– Ну и что?

– Летом грибов продаю на десятку в день. Малинку, черничку... Включая полезные травы. Дачникам-любителям шишечку поставляю для самоваров. У меня как бы кооператив из одного меня.

Свидетель оказался говорливым, что иногда полезно: не потребуется моих усилий на вытягивание слов. Кроме того, хвастуны частенько выкладывают правду, ибо желание покрасоваться сильнее природной осторожности. Устькакин рассказывал, как и сколько добывает лесных даров. Я слушал, и мне стали чудиться лесные запахи – кислая клюква, мокрая земелька, застойное болотце; потом эти запахи соединились в один, кисловато-древесный, будто у меня под столом второй месяц вымокали опилки. Я воззрился на нос свидетеля.

То ли Устькакин перехватил мой взгляд, то ли приметил дрожь моих ноздрей:

– Когда работал на мыловарке, нюхнул вещества.

– Какого вещества?

– Желтого, химического.

– И что?

– Нос позеленел.

– А не от суррогатов?

Теперь Устькакин обиделся всерьез: глаза порозовели и блеснули неприятно, синюшные губы сжались почти до полного исчезновения, а салатный нос стал, по-моему, раздуваться, как капюшон у кобры. К кисловато-древесному запаху спиртного добавился запах сопревших листьев – видимо, Устькакин шевелил в сапогах пальцами.

– Знаю один жуткий эпизод суррогатов...

Не дождавшись моей реакции, он эпизод этот выложил:

– Дело было на свадьбе. Вина приготовили, три года настаивали на сливе. Невеста отхватила не то дипломата, не то акробата. Он ей из-за границы черта в ступе привез. На свадьбу человек сто сошлось. Все в дубленках. Отец-то свою бутыль и выставил. Гости выпили по стакану – и один за другим на пол. Смертельное отравление. Сливы-то поставили с косточками, а в них кислота синильная...

В газетных статьях и фельетонах частенько употреблялось слово «некто», в котором была заведомая уничижительность: некто Иванов, некто Петров. Как бы не поймешь кто. Меня это раздражало, потому что некто всегда есть кто-то. Но вот передо мной сидел некто Устькакин, человек без работы, без жены, без детей и, по-моему, без носок и без нижнего белья.

– Я не забулдон и не алконавт, – сообщил он и, не приметив моей реакции, добавил: – Не керосинщик и не синюшник.

Поскольку я опять промолчал, раздумывая о странной породе людей, именуемой «некто», Устькакин сказал уже с некоторым упорством:

– И младенцовочкой не балуюсь.

– Младенцовочка – это что? – ожил я от упоминания необычного напитка.

– Спирт из-под музейных уродцев.

– Неужели пьют?

– С закусоном. Я и «три пшика» не употребляю.

– А это что?

– В кружку пива трижды брызнуть хлорофосом. «Полину Ивановну» тоже не уважаю.

– Кто она?

– Политура с водой. Я даже «Александра III» не принимаю.

– Расшифруйте.

– Одеколон «Саша» пополам с тройным одеколоном. А вот «Веру Михайловну» с удовольствием.

– «Вера Михайловна» – это валерьянка с мочевиной? – попробовал я угадать.

– Вермут. Ну, и водочка с пивом.

В молодости алкоголики вызывали у меня лишь досаду. Врачи извлекают из почек камни, оперируют желудки, облучают опухоли, пересаживают органы... А пьяницы, находясь в здравом уме, добровольно выводят эти органы из строя. Позже, по мере работы в прокуратуре, моя досада переросла, пожалуй, в ненависть. Я понял, что дело не во внутренних органах алкоголиков.

Меня жарко злят неумные – нет, негуманные – разговоры о жалости к пьяницам. Не только потому, что болезнь эта добровольно приобретается не за один год разгульной жизни; а потому, что за двадцать лет работы я слишком много видел пьяной жути. Покромсанные трупы, выбитые глаза, выкидыши от ударов ботинок, забитые ногами люди, обезумевшие женщины, дети-заики...

У меня бывали минуты, когда я сомневался, что человек создан по образу и подобию божьему; у меня бывали минуты, когда я кричал, что человек создан по образу и подобию зверя.

– С какой целью проникли в квартиру Анищина? – угрюмо спросил я.

– По дури. Шел лестницей, пнул дверь ногой, а она открымши.

Кажется, я переоценил способности хвастунов к откровенности. Поэтому новый вопрос задал уже с неприязнью.

– Как оказались в этом подъезде?

– Тоже по дури. Дай, думаю, зайду.

– В подъезд зашли случайно, в квартиру случайно... А?

– В жизни всякое бывает.

– Устькакин, я – следователь. Поэтому обязан то, что бывает в жизни, переложить на язык закона.

– Чего?

– Вы задержаны при покушении на квартирную кражу.

Он молчал, но лицо отражало испуганную и неповоротливую мысль: розовые глаза заузились до щелочек, землистая кожа вспотела, синюшные губы поголубели, зеленоватый нос дышал тяжело и неуверенно. Предо мной сидел цветной человек; вернее, разноцветный.

– Еще чего? – проныл он. – Такие приключения со мной уже бывали.

– Не сомневаюсь.

– Дружки мы с Никандрычем.

– Разве? – не поверил я.

– Года два.

– Где же познакомились?

– У ларечка с пивом.

– Иван Никандрович... пил?

– Ни грамма.

– Что же он делал у пивного ларька?

– Подошел и выдал мне странный текст... Мол, человек хороший, к чему пить в антисанитарных условиях, пошли ко мне, угощу по-человечески. Я пошел. Он водочки поставил, консерву. Сам, правда, даже не пригубил.

– Ну и что... дальше?

– Я выпил. Побеседовали про жизнь. Часа три сидели.

– А потом?

– Я уже сам к нему заходил. Встречаем был с радушием и угощением.

– Устькакин, не понимаю... Анищин зазывает первого встречного, да еще от пивного ларька, в свою квартиру. Зачем, почему?

– Человек в норме, вот почему.

– Ага, в законе, – поддакнул я раздраженно. Горькое мое воображение перенеслось из кабинета в бедную квартирку, где еще несколько дней назад жил старик, душимый одиночеством... В городе-то, в котором не один миллион жителей?! Разве на улице, когда живой поток буквально волочит, можно быть одиноким? Разве в магазинной толпе, клокочущей от страстей, нет чувства общения? А в транспорте, когда к людям прижимаешься до уплощения собственного тела, разве нет состояния удивительной близости? А разве радио в квартире разговаривало не с вами? А разве телефонный звонок не создавал ощущения нервной – нет, духовной – связи со всеми в городе? А разве шуршащие за стенками соседи не придут по первому зову? А разве теледиктор не тот человек, который уже пришел?

Я не очень-то верю во всякие телепатии и экстрасенсории; во всяком случае, не верю без доказательств. Но я не сомневаюсь, что каждый человек излучает особую душевную энергию – назовите ее биополем, – которая в городе от миллионов людей сливается в единую нервную дымку. Мы живем в ней и подпитываемся ею, как витаминами. Так можно ли в городе быть одиноким?

– Так зачем же проникли в квартиру?

– Говорят, что удавился. Не верится... Надумал зайти.

Устькакин врал просто так, на всякий случай. Но у меня был вопрос гвоздевой:

– А зачем к вам приходила Сокальская?

Его тяжелый нос задышал, как дырявая пневматика. С лица скатилась та легкая наглость, которой пьяницы компенсируют свою социальную неполноценность:

– Органы все знают...

– Да уж конечно, – подтвердил я.

– Второй раз мы с ней в жизни и свиделись.

– А в первый?

– Тоже у меня. С дерьмом смешала и землю удобрила.

– За что же?

– Никандрыч сделал мне подношение на память. Часы с кукушкой, изготовленные еще при царях. Дорогая вещь. Так евоная дочка, султанша, пришла и заграбастала. Милицией грозилась. Якобы я выманил.

Часы с кукушкой... Те, которые я видел вчера. С веселой птичкой и звоном весеннего морозца.

– Скажите, вот у Анищина был старинный шкаф...

– У султанши. Все у нее до последней вешалки.

– Почему?

– Никандрыч отдал. Тыщ на тридцать.

– Но почему, почему?

– Султанша наперла на него. Ты, говорит, помрешь не сегодня завтра. Пусть эти ценные вещички стоят у меня. Включая холодильник.

– И все-таки, почему отдавал?

– Тайна отцовской любви.

Я понимал тайну отцовской любви – я не мог постигнуть тайны поведения дочери. Иван Никандрович остался, в сущности, без мебели и вещей. И сделался одиноким человеком. Эх, не знал он маленькой тайны обывателя, или мещанина, или, по-современному, – потребителя, который умеет человека заменить резным шкафом. Иван Никандрович искал живую душу, не находил и поэтому стал одиноким. Потребитель ждет вещи, находит и поэтому никогда не бывает одиноким – промышленность-то работает.

– Ложки серебряные уволокла, – вспомнил Устькакин и, встретив мое угрюмое молчание, издал звук, походивший на всхрапывание: – Зубы взяла!

– Как... зубы?

– Никандрыч купил себе золотые пластины на коронки. А султанша говорит, что, мол, ни к чему, в крематории все равно сымут. Он на зубы их так и не поставил, ей отдал.

– Как же так? – спросил я не знаю кого. Но Устькакин ответить взялся:

– Потому что теперь дураков нет.

– В каком смысле?

– А кто теперь дурак? Теперь только курица дура.

– Почему курица?..

– Потому что гребет от себя.

Мои и так порушенные мысли заметались в каком-то хаосе.

Курица гребет под себя, то есть от себя. Она без интеллекта и без чувств, курица-то. Но и ей бывает больно. Больно всему живому. Господи, при чем здесь интеллект, нравственность, сознание, чувства?.. При чем они, если больно всему живому? И Сокальская знавала боль, поэтому, будь она последней дурой и вконец аморальной, понимает, что сделала больно ограбленному и брошенному отцу.

– Султанша мне полсотни дала, – начал сам Устькакин.

– За что?

– Чтобы квартиру папаши посетил.

– Зачем?

– Одну хитрую вещицу поискать, – сказал он значительно. – Никогда не догадаетесь.

– Догадаюсь, Устькакин.

– Думаете, шмотье?

– Дневники.

– Во, органы дают! – задышал он восхищенно.

– Зачем ей дневники?

– Сказала – на память.

Я усмехнулся: Сокальская боялась, что отец записал про свое одиночество, про ограбление дочерью и про унесенные коронки. Но Иван Никандрович даже имени ее не упомянул.

– Почему он решился на самоубийство? – задал я свой главный вопрос.

– А он не решился.

– Как не решился?

Устькакин воровато огляделся, точно надумал извлечь из кармана бутылку и высматривал милиционера:

– Его задушили.

– Кто?

– Султанша.

– Откуда вы знаете?

– Чего тут знать... Если зубы взяла, то и кислород способна перекрыть.

16

Говорят, тайна смерти. Тут нет никакой тайны и быть не может, ибо вселенная вокруг нас вся мертвая. И крохотный комочек с жизнью – Земля. Вот она-то и удивительна. Не тайна смерти, а тайна жизни.

Детишки пошли смышленые. Идет такой, куксится. Я поинтересовался причиной его настроения. А он: «Дедушка, отгадай загадку. Кто такой желтый дьявол?» – «Известно, золото». – «Нет, лимон». – «Почему лимон?» – «Желтый и кислый».

Молодые смотрят на нас, стариков, как на помеху. Иногда думаю, что они и правы, поскольку старость и смерть дело обычное. Какие тут могут быть переживания: пожил, изволь помереть. А иногда думаю, что эти молодые не только не правы, но и подлецы, поскольку меряют человека законами химии, то есть законами нашего времени, законами нашего тела. Телу-то помирать пора, но человек есть дух, и этот дух со смертушкой никогда не смирится и будет хотеть жить вечно.

Говорят, что счастливые часов не наблюдают. А зря. Такие редкие часы очень даже стоит наблюдать. Легкомысленные они, эти счастливые.

На смерть ропщу. А не будь смерти, время бы остановилось. Выходит, что смерть есть как бы дитя времени; вроде его приметных вешек. Живи, скажем, люди вечно, то как узнать, какой на дворе год?

Вопросы, вечно терзающие человечество, останутся неотгаданными. Ибо ответы на них ищут люди весьма молодые. Их могли бы решить старики, но им это уже не интересно.

Жалуемся, что мало живем... А как же бабочка-поденка о трех хвостах и с прозрачными крылышками? Три дня всего и живет. Да и что за жизнь, коли не ест, поскольку даже рта не имеет, а вместо желудка воздушный пузырь.

Книгами, фильмами, разными передачами интересоваться скоро не буду вовсе. От обиды. Потому что в этих фильмах и передачах жизнью стариков тоже не интересуются вовсе.

Человеку все подвластно. Образование может получить, работу выбрать, мебель купить, в кино пойти, в космос полететь. Все можно, коли сильно захотеть. А вот времени ему отпущено отрезок от сих до сих: как хочешь бейся, а уложись.

Тяжело и опасно, а хочется. Я про баню. Даже рискнул заглянуть в парилку. Темечко печет, а шапочки нет. Поэтому взял шарфик и маковку прикрыл. И тут же от мужика приобрел замечание: «Ты бы еще цыганскую шаль накинул...»

Что касается смысла жизни, то он весь в пословице: жизнь сказка, а смерть развязка. Понимай так: хороша жизнь, да умирать надо.

Кто меня сможет понять? Лишь подобный старик. А стариков-то моих лет с каждым годом убывает. Страшно, убывают люди, способные тебя понять и по-сочувствовть...

Нынче говорят о социальной справедливости. Поучились бы у японцев. У них на заводах старикам платят так же, как и молодым. И в этом есть большая человечность. Иначе бы что вышло: отдавал все силы – был нужен, а выдохся, то и катись?

Есть одиночество понятное. Скажем, в лесу, в заброшенной избе, на льдине, в конце концов, в могиле. А есть одиночество жуткое: в квартире, посреди людного города.

Свободным я стал в старости необыкновенно и с каждым годом делаюсь все свободнее. Ни суеты, ни режима, ни гостей, ни условностей... Ни мне ничего не нужно, ни я никому не нужен. А вскорости стану еще свободнее, поскольку освобожусь и от жизни.

17

Сокальская пришла ровно в три. Я, как это делал добрых двадцать лет, расстелил перед собой бланк протокола допроса. Но она, оставшись стоять посреди кабинетика, спросила голосом давно курившего прокурора:

– Вчера вломились в мою квартиру вы?

– Меня впустил ваш муж.

– Вы его запугали!

– Такого-то дядю?

– Выдали себя за социолога!

– А следователь всегда социолог...

– Вы грозились обворовать квартиру!

– Неужели?

– Сказали, что заберете шкаф!

– Его же не поднять.

– Я немедленно подам жалобу прокурору.

Разыгрывала благородное возмущение? Но тогда слишком натурально. Белые щеки – те, которые от висков, – розовели на глазах, отчего лицо стало похожим на гигантский бутон; бриллиантовые сережки дрожали с подземным предостережением; широкие плечи, еще укрепленные накладными, привстали и накренились в мою сторону, как у раздраженного орла... Если этот гнев естественный, то я ничего не понимаю – ведь его может питать только уверенность в своей правоте. Неужели Сокальскую настолько заколодило в ненависти к отцу? Или же она, как говорится, «гнала волну» привычно, будто общалась с сотрудниками? Или время меняет людей так, что в пятьдесят за ними уже не поспеваешь? Я не только сделать – слова сказать не могу без убежденности; если привлекаю человека по уголовной статье, то не только потому, что он преступил закон, а и потому, что совершил подлость. Я могу нарушить форму, но не суть; скажем, поступить неэтично и назвать человека дураком, но уж дурак он будет точно, штампованный.

– Шкаф-то не ваш, – сообщил я мирно.

– То есть как не мой?

– Гражданина Анищина.

– С чего вы взяли? – задала она крайне легкий для меня вопрос.

– Есть свидетели.

– Какое вам дело до моих с отцом гражданских правоотношений?

Этот вопрос был точен: Анищин наверняка ей все дарил, да и теперь она стала единственной наследницей. Но у меня тоже был охлаждающий вопрос. Я задал его, несколько сгустив юридические краски:

– Гражданка Сокальская, с какой целью вы подстрекнули тунеядца Устькакина совершить кражу из квартиры покойного Анищина?

Она замешкалась, опадая своими орлиными плечами. Я не дал передыху:

– Почему вы стали наводчицей?

Сокальская вздохнула и села к столу. Успокоились прозрачные камешки сережек, и ушла краска со щек. Бутон как бы не распустился, что и требовалось.

– Хотела взять дневники отца на память.

– Отчего не пришли ко мне?

– Постеснялась, – через силу выдавила она.

– Обобрать и бросить старика вы не постеснялись, – сказал я то, ради чего, в сущности, ее и вызвал.

– Какое вы имеете право это говорить?

– Правда в праве не нуждается.

– Вы же ничего о нем не знаете!

– Хорошо, расскажите, – согласился я, хотя прочел дневники старика, и поэтому знал о нем главное, а значит, и все.

– Отец опустился до неприличия.

– В чем это выражалось?

– В небрежности одежды. Выбросил галстук в мусоропровод. Видите ли, это пустяки, хотя носил всю жизнь. Есть начал что попало. Ему что банка крабов, что чугун картошки. Как-то давно, когда еще ходили к нему, приготовила кофе по-швейцарски. Порадовать папочку. Вы, конечно, пили кофе по-швейцарски?

– Нет, я пью по-турецки.

– На горячий черный кофе кладется сверху яйцо, взбитое с сахаром и коньяком. Что же он сделал? Вынес это кофе на лестницу и отдал кошке.

– Она выпила? – заинтересовался я.

– Нет. Как-то пришла к отцу, а у него глаза круглые... Говорит, что по комнате что-то летает. Причем сквозь стены. Оказалось, летает время. И якобы его волочит за собой. А как он меня опозорил перед гостями? Привел какого-то мужичка и объявляет: «Дочь, принимай, я привел гомика». Гости оцепенели. Оказалось, что его знакомый приехал из Гомеля. А муж давно перестал с ним разговаривать... Муж работает заместителем директора по режиму на секретном предприятии. Что же мой папаша ему выдал? Говорит, в то место, которое тщательно охраняют от врагов, свободно проходят дураки. Муж, конечно, от таких намеков обиделся. Еще что... Отец перестал со многими знаться, завел этого дурацкого Устькакина... Разве не опустился?

Сокальская не ждала ответа, уверенная в его однозначности. Я и не ответил.

Нет, Анищин не опустился. Он стал свободнее, отбросив кучу предрассудков и условностей; он стал мудрей, познав тщету пустяков. Мне и самому иногда кажется, что восемьдесят процентов времени уходит на ерунду. Значит, старею.

– А мне Иван Никандрович показался добрым...

– Почему?

– Хотя бы потому, что был одинок.

– Какая связь? – она пожала крылатыми плечами.

– Одинокий человек не ощущает прилива сил от других людей.

Сокальская смотрела на меня непонимающе, а значит, и подозрительно. Конечно, зря пустился в рассуждения про одиночество, а ведь еще хотел сказать, что именно поэтому деревенские люди добрее городских, и, видимо, поэтому злоумышленников сажают в одиночку – чтобы подобрели.

– Такой-сякой... Однако имуществом его вы не побрезговали.

– Он сам отдавал.

– Взять – взяли, а старика бросили?

Я поймал себя на том, что пробую заглянуть ей в рот: нет ли там золотых коронок отца? Но Сокальская свои гортанные слова как-то выталкивала, не слишком разжимая губы.

– Знаете, отец был занят только работой и мало что мне в жизни дал.

Я глянул на нее со свежим любопытством. Крупная, как говорится, женщина в теле. Отменный цвет лица. Импортный плечистый костюм из хорошей шерсти. Бриллиантики в ушах. И, по-моему, запах французских духов «Мажи нуар», что значит «Черная магия».

– Мебелишку-то дорогую он вам дал, – усмехнулся я.

– Только что.

– А бриллианты?

– Сама купила.

– На какие деньги?

– Продала кое-какие золотые безделушки.

– Уж не коронки ли Ивана Никандровича?

– Что вы слушаете всяких пьяниц!..

Сокальская опять покраснела: первый раз от злости, теперь от стыда. Но это меня не остановило.

– А квартира разве ваша?

– Конечно, моя.

– Кто вам ее дал?

– В свое время мы разменяли нашу большую.

– Но большую-то получил Иван Никандрович.

– Я тогда была ребенком, на меня тоже метры выделили.

– Оно конечно, но квартиру все-таки дали Ивану Никандровичу за его труды. Теперь возьмем образование... Разве не отец его вам дал?

– Государство.

– Верно, а кормил-одевал разве не отец? А на «Прибор» разве тоже не отец устроил?

– Устроилась бы в другое место.

– Здоровье у вас хорошее?

– Отменное.

– Спортом занимаетесь?

– Нет.

– А телевизор много смотрите?

– Вечерами. К чему эти вопросы?

Эти вопросы были ни к чему; в сущности, у следователя к дочери самоубийцы должен быть один главный вопрос – почему отец покончил с собой? Но ответ я знал и без нее.

– Спортом не занимаетесь, физически не работаете, а здоровье хорошее. Значит, и здоровье получено от отца и предков. А вы его только проматываете у телевизора.

– Что вы со мной говорите, как с девчонкой? Все-таки я старший экономист, выполняю ответственную работу и считаюсь хорошим специалистом.

Я и не сомневался, ибо откуда же спесь? Слово «самомнение» мне кажется весьма приблизительным: людей, которые ни с того ни с сего высокого о себе мнения, почти не существует. Самомнение есть не что иное, как мнение других об этом человеке, теперь ставшее его мнением. Видимо, начальство числило Сокальскую в исполнительных и дельных работниках, что давало ей основание числить себя в хороших людях.

Когда-нибудь – на пенсии, разумеется, – напишу оригинальную статью под названием «Квалификация, как причина спесивости». Я докажу, что, став хорошим специалистом, недалекий человек уже смотрит на мир свысока; уже ничему не учится, а уже поучает; достигнув чего-то в одной области, он уже судит обо всех других областях...

Квалификация вместо ума, нравственности, а иногда и совести.

– Неужели вам не жалко отца? – спросил я на всякий случай.

– Последнее время мы не общались, – ответила Сокальская и, спохватившись, добавила: – Жалко, конечно...

Хорошо, у меня она отговорится. Анищина похоронит. Знакомым и сослуживцам объяснит, каким плохим был отец. Ну, а потом-то, когда останется наедине с отцовскими вещами, с той же звонкой кукушкой? Как она будет разбираться со своей совестью? Сокальская еще не знает, что самые невыгодные сделки – с совестью.

– Почему ваш отец покончил с собой? – задал я следственный вопрос.

– Не знаю.

– А я знаю – вы убили его.

– Старческий маразм убил его! – рубанула она, не спросив, чем убила и как, потому что знала это.

Образовалась такая пауза, когда мы молча смотрели друг на друга; не знаю, какой был взгляд у меня, но в ее глазах я видел оголтелое превосходство и толику презрения – так дураки смотрят на душевнобольных и уродов. С чего бы такой взгляд? Ну да, она победила... Потому что девять из десяти подписались бы под ее словами о старческом маразме; потому что мыслящий банально всегда сильнее мыслящего самостоятельно; потому что Сокальскую подпитывало психическое поле всех ненавистников старости, идущих за окном моего кабинетика.

18

У старых и молодых мысли до того разные, что почти противоположные. Взять хотя бы трудности. Мы, старые, говорим, что трудности надо преодолевать. Молодые говорят: зачем их преодолевать, когда их надо уничтожать, чтобы и в помине не было. Кто же прав? А никто. С одной стороны, надо, чтобы трудностей не было, а с другой – они всегда будут.

Кто откровенен, так это уголовники. На своем нечеловеческом жаргоне стариков они зовут просто – плесень.

Люди печалятся об ушедшей молодости... Не чудаки ли? Ты смотри, как бы вся жизнь не ушла, ибо подобна она международному экспрессу, который шпарит без остановок.

У человека жизнь проходит дважды. Сперва земная, натуральная. А потом она же еще раз, повторно, в воспоминаниях.

Печаль всегда будет на земле, потому что есть смерть.

От скудости впечатлений заговариваю с молодыми людьми. Конечно, с теми, которые не гордого вида. Сегодня приметил, как простоволосый парнишка кушает у ларька пирожок с мясом. Спрашиваю ненавязчиво: «Кто ты есть, молодой человек?» – «В каком смысле?» – «Ну, хотя бы, кем работаешь?» – «Оператором». – «Кино, значит, любишь?» – «Очень». – «Устаешь?» – «Конечно». – «По городам и весям разъезжаешь?» – «Мало». – «С артистами знаком?» – «Нет». – «Ни с одним?» – «А почему я должен быть с ними знаком?» – «Ты же кинооператор». – «Я оператор машинного доения...»

Больше всего у меня мыслей про одиночество.

Говорят, что старики отстают от своего времени, которое уходит вперед... А не наоборот ли, не уходят ли старики с каждым днем вперед? Они все испытали, все пережили и все передумали. А молодежи все это еще предстоит. Так кто же впереди и кто сзади?

Мне семьдесят, давно живу в одиночестве... А ведь все время на что-то надеюсь. Кажется, что это одиночество всего лишь дикий сон. Вот откроется дверь, войдет Полина и ввалятся люди, с коими вместе работал...

Сколько человек живет? Это смотря как считать. Допустим, в среднем лет семьдесят. Но ведь жизнью можно назвать ту, которая прошла в здравом сознании. Тогда детство, юность и раннюю молодость до тридцати выбрасывай смело, ибо зачастую они глупы, мелочны и безалаберны. После шестидесяти тоже отбрось, потому что болезни пойдут и немощи. Сколько там осталось? Лет тридцать. Всего-то сознательной жизни.

В старые времена в стране Японии старых и немощных отправляли умирать на вершину какой-то там горы. У нас на этот счет ничего подобного; у нас стариков оставляют умирать в деревне.

Ее слова я долго не мог взять в толк. Говорила о праве на свободу, о каких-то ощущениях, о каком-то сообществе пожилых людей... В конце концов, меня, старого дурня, осенило. Сообщество пожилых людей, говоря проще, есть богадельня. Господи, если помирать, то в родных стенах, где прожил столько лет и которые видели Полину…

Время хотят остановить влюбленные и счастливые. А несчастные? Как они молят бога, чтобы оно поторопилось и пронесло их беды...

19

Следствие по факту смерти Ивана Никандровича Анищина было закончено: люди допрошены, акт вскрытия трупа получен, и мотив самоубийства найден. Впрочем, мотив искать и не пришлось – он кричал каждой строчкой дневника. Мне оставалось вынести постановление о прекращении уголовного дела за отсутствием события преступления. Но я тянул время.

Сперва мое злобное сознание – иначе его сейчас и не назовешь – подумывало, как бы привлечь Сокальскую к уголовной ответственности за доведение до самоубийства. Но в таких случаях закон предусматривал служебную или иную зависимость. Иван Никандрович от дочери не зависел, получал хорошую пенсию и в уходе не нуждался.

Тогда я надумал внести представление на имя директора объединения «Прибор» об аморальном поведении старшего экономиста Сокальской. И пока я его сочинял, меня не покидала мысль: законно ли и представление-то? Уголовно-процессуальный кодекс обязывал вносить представление об обстоятельствах, способствующих совершению преступления. Здесь преступления не было. Законно ли уведомлять директора о том, что под его началом работает плохой человек?

Моему второму сознанию удалось глянуть на себя со стороны, из космоса: в большом городе, в каменном здании, в официальном кабинете сидит мужик пятидесяти лет и думает, какую бы гадость сделать женщине. Он бы не думал, кабы верил в свою теорию равенства человеческих судеб.

Моя ли это теория? Бывает, что давно читанное и позабытое всплывает в памяти самостоятельным островком, передумывается заново и делается тоже твоим, собственным. Равенство человеческих судеб...

Один работает директором, имеет почет и деньги, а второй вкалывает у станка; зато первый расплачивается нервами. Один разъезжает на собственном автомобиле, второй ходит пешком; зато второй укрепляет здоровье. Один живет в городе, пользуясь благами цивилизации, а второй живет в деревне; зато второй дышит свежим воздухом и видит закаты. Один ест икру, второй ест картошку с подсолнечным маслом; зато простая пища полезнее. У одного жена красавица, у второго – простушка; зато у простушки золотое сердце. Вон за окошком уселась ворона... Какое может быть сравнение, например, меня с вороной? У меня, слава богу, интеллект. Но ворона живет дольше человека, прыгает по травке, получает беззаботное удовольствие от жучков – и плевала она на мой интеллект.

Справедливое равенство судеб... Но Анищин погиб, и никакая справедливость ему уже не поможет. Оставалась месть, оставалось возмездие. Следователь – тот же судья; только срок не дает.

Есть люди, считающие месть чувством низменным. Им хорошо, этим людям, потому что отмщение – наказание за содеянное – они всего лишь перекладывают на других. Простить можно только человеку, осознавшему содеянное. Иначе прощение станет издевательством над истиной и справедливостью.

Машинистка отпечатала представление на прокурорском бланке. Далее следовало отдать это в канцелярию для отправки почтой. Я задумался: если бумага даже дойдет благополучно, то директор скорее всего наложит резолюцию и спустит ее заму, тот передаст в профком, а там... Сколько раз бывало, что тот, кого я расписывал в официальном документе, об этом даже и не узнавал?

Прокуратурская машина стояла у подъезда. Это и надоумило меня отвезти представление на «Прибор» и лично вручить директору...

Через полчаса я вошел в приемную. Деревянные полированные поверхности, цветной телевизор, секретарша, одной рукой державшая чашечку кофе, второй нажимавшая какие-то клавиши, – все это отрезвило меня. Приезд, бумага в портфеле и даже самоубийство Анищина сразу показались незначительным эпизодом в потоке жизни, вроде того коробка спичек, который ставится для масштаба с чем-нибудь крупным. Но я подошел к секретарше, уже преодолевая заградительную силу ее взгляда.

– Мне бы к директору...

– Вам назначено?

– Нет.

– Он занят, – сказала она так, словно он умер и ни за что не воскреснет.

Видимо, с портфелем и шапкой в руке – из меха тюленя – я походил на толкача, приехавшего за приборами, фондами или какими-нибудь неликвидами. Вздохнув, я полез за удостоверением, которое предъявлять не люблю, – точно мандат на привилегии. Секретарша рассмотрела его с любопытством, после чего глаза ее поголубели, а синевато-перламутровые губы улыбнулись мне почти женственно.

– У него совещание по соцкультбыту.

– Подожду...

Я сел в кресло у телевизора. Прав Анищин: нельзя человеку жить долго, ибо повторяемость событий начинает утомлять. По-моему, все мои пятьдесят лет говорят о жилищной проблеме и плохих дорогах, овощах и мясе, соцкультбыте и услугах. Меня удивляет не то, что всего этого так и не появляется, а удивляет наивная вера людей в пришествие всеобщего благоденствия, стоит расстелиться достатку в автомобилях, квадратных метрах, модной обуви и обильных услугах. Дело о самоубийстве Анишина подтверждало это: и он был хорошо обеспечен, и дочь, а счастья не было. Пожалуй, я не совсем точно сложил свою мысль: меня раздражает подмена вечных истин – счастья, смысла жизни, добра, горя – соцкультбытом и окладами.

– Сейчас спрошу, – сказала вдруг секретарша и, допив залпом кофе, грациозно исчезла за чернокожей дверью.

Я ждал ее возвращения, но вместе с ней из-за чернокожей двери разгоряченно появился мужчина лет сорока, подошел ко мне и сел рядом в кресло:

– Пусть без меня поговорят... Слушаю вас!

Я достал из портфеля бумагу. Он прочел ее с той же разгоряченной энергией, с которой и вышел из кабинета.

– А с виду баба приятная, – изумился директор.

– По-моему, Сокальская и с виду спесива.

– Про эти... про зубы... верно?

– Она и не отрицает.

– А чего вы от нас хотите?

– Общественного обсуждения.

– В форме чего?

– Например, провести собрание.

Директор задумался. Две крылатые складки от носа к уголкам рта сразу состарили его лицо, и на сорок оно уже не выглядело.

– Плана не даем, на хозрасчет толком не перейти... А тут мораль.

– И план, и хозрасчет в конечном счете зависят от морали.

– Мы пьянство-то не можем побороть.

– Потому что не боретесь.

– Как? Вот у нас главный механик, отменный организатор и рукодел, а потихоньку употребляет. Что прикажете делать?

– Высказать ему презрение.

– Каким образом?

– Для начала не подавайте руки.

– И он перестанет пить?

– Он задумается.

За чернокожей дверью расшумелись. Директор недовольно кивнул в ее сторону, словно участники совещания видели сквозь стены. Он кивал секретарше, которая понятливо заспешила в его кабинет, – шумок утих.

– Допустим, собрание... И что скажем? Покончил с собой на почве голода?

– Нет.

– От болезней?

– Нет.

– От старости, что ли?

– Сокальская его убила.

– Но ведь не убила.

– Я приду на собрание и докажу, что убила.

– Чем убила, как?

– Убила одиночеством.

– Ну, для общего собрания это слишком тонко.

– Сокальская ограбила и бросила старика.

Директор поднялся. Я видел, что его мысли уже полетели туда, за чернокожую дверь. По крайней мере, крылатые складки на лице разгладились, отчего оно вновь стало энергичным и сорокалетним. Да он еще улыбнулся.

– Пусть решает наша общественность. Лично я руки ей подавать не намерен. – И, прекращая все дальнейшие разговоры, директор заткнул мне рот элегантно: – Верочка, надеюсь, вы предложите гостю чашечку кофе?

20

Кто проверит, правду старики говорят про былое житье или неправду? Свидетелей-то нет, все почти померли.

Смотрю по телевизору. Народную артистку спрашивают на концерте, что бы она сделала, приди к ней на квартиру неожиданный Дед Мороз. Она интересуется: «А молодой?» Сама же и уточнила: «Конечно, молодой, зачем же старый?» Публика захлопала. А гулче всех хлопали старики, те самые, которых народная артистка не пустила бы в свою квартиру.

Говорят, что смысл жизни никому не известен. Как это никому, когда мне известен. В счастье весь и смысл. Если человек родился, то у него нет иного выхода, как быть счастливым.

Сегодня мне парень жаловался, что ему надоело выносить гробы. В доме стариков умирает многовато, а поскольку гроб о четырех углах, то и требуется четверо мужичков. А старики-то одинокие, брошенные. Вот его и просят то к моргу подъехать, то к церкви.

Молодой человек, под носом машины проскочивший, на мое замечание об опасности похвастал: «Я, папаша, смелый и мужественный...» Пришлось ему ответить: «Побереги мужество для старости».

Мы говорим: «Бог накажет...» Что имеем в виду? Да время, только время.

Разговоры у меня выходят, разговоры... Старикан, еще постарше меня, сказал: «После нас останется один только прах». – «И его, дорогой, не останется». – «А что же останется?» – «Химические элементы».

Ученые занимаются долголетием. Чем черт не шутит: возьмут да и продлят жизнь, скажем, лет на сто. Мне даже страшно сделалось... Еще мне сто лет сидеть одному?

Когда выпадет какая-нибудь радость, какая-нибудь счастливая минута, я тихо спрашиваю: «Что, последняя?»

В нашем доме, в шестой парадной, живет заслуженная старуха. В войну командовала ротой, изранена, орденов много, в том числе высший. Молодые ее держат в самом черном теле. Живет на кухне, ест объедки, мыть ее не моют и на воздух не выводят. Однако эти молодые размножились, и подавай им новую квартиру. Старуху с кухни извлекли, отмыли, накормили и все ордена надели. И повезли в исполком, поддерживая с двух сторон. В исполкоме старуху приняли по-человечески и квартиру обещали в самое ближайшее время. Молодые отвезли старуху домой и вновь задвинули на кухню, где она сидит и плачет без всякой причины.

Время поставило всех людей в очередь, когда кому жить. Подошла твоя очередь – родился, подошла другая очередь – помер. Только вот я хочу узнать, где она стоит и нельзя ли пролезть без очереди на свою смертушку.

21

Что чувствует рабочий, сделавший своими руками деталь? А строитель, повар, инженер, писатель, портной?.. Что чувствуют люди, видевшие плоды трудов своих? Наверное, удовлетворение. Что же чувствовать следователю, прекратившему уголовное дело по самоубийству и знавшему, кто виноват в этом самоубийстве? Я прекращаю дело и умываю руки, Сокальская продолжает жить спесиво и комфортабельно, а Ивана Никандровича – в могилу? Не мог я с этим смириться, и от собственного бессилия мне становилось еще хуже.

В такие моменты время опускается мне на плечи и хочет пригнуть меня к земле – двадцать лет следственной работы и пятьдесят лет жизни. Мне становится так все безразлично, что я даже не пробую его стряхнуть. Да и не под силу.

Но ждала работа.

Я шел из канцелярии, куда забегал за бланками протоколов очных ставок. В коридоре дорогу мне по-хозяйски заступил человек лет тридцати с модной сумкой на плече; впрочем, может быть, и не модной, но у меня никогда такой не было – на ремне висело нечто вроде кожаного рюкзачка.

– Сергей Георгиевич Рябинин? – спросил он тоном старого друга, удивленного встречей;

– Я занят.

– Но вы не знаете, кто перед вами...

– Журналист.

Видимо, он хотел спросить, как я догадался. Узнать в человеке крестьянина, рабочего либо интеллигента смогут многие. Но я почти безошибочно определяю бухгалтеров, учителей, продавцов, журналистов, шоферов, художников, оперативных работников милиции... Уж не говоря про руководителей.

Удивление журналиста было коротким, как выдержка той фотокамеры, которая наверняка была в его сумке.

– Прокурор послал к вам.

– У меня очная ставка.

– Я подожду.

Протяженность очных ставок непредсказуема. Эта шла минут сорок, и я надеялся, что журналист улетучится. Но он терпеливо прождал в коридоре. Пришлось впустить.

Журналистов я не люблю. Не за настырность и не за присущую им легкость, не за жажду сенсаций – хлеб их – и даже не за то, что они стелются под ветрами политики. Не люблю, потому что для них тенденция, а то и просто мода, дороже истины; не ищут они истину-то, доказывая задуманное.

– Сергей Георгиевич, вас расхваливали во всех инстанциях...

– А не предупредили, что я журналистов недолюбливаю?

Он улыбнулся снисходительно, как улыбаются, когда рискованно шутит большой начальник – мол, шалость. Но огрызнулся тоже вопросом:

– Потому что мы критикуем следственные органы?

– Потому что критикуете глупо.

Его модные, слегка рыжеватые усики улыбнулись. Крупный лоб, как мне показалось, склонился ко мне под иным углом – короче, набычился. У этого журналиста вообще лоб как-то выступал, и я не мог понять: таково строение головы или такой характер?

– Беспокоитесь за честь мундира?

– Беспокоюсь за истину, – отрезал я.

– Пресса тоже за истину.

– Тогда она не знает, что это такое.

– Знает – правовое государство.

– Тогда она не знает, что такое правовое государство.

– Ну, Сергей Георгиевич, это уже амбиция, а не позиция.

Раньше, лет двадцать назад, я тут же бы с ним распрощался, как с человеком иных убеждений. Но время не только уносит годы, оно и приносит новые взгляды. Серьезное убеждение зреет невидимо, точно плод наливается соком. Правда, не исключены некие моменты, вроде катализаторов, ускоряющие созревание.

Первым таким катализатором была овчарка, в свое время жившая у меня: породистая, с родословной, уходящей в Германию. Отношения у нас не сложились в конечном счете по той причине, что я видел в ней друга. Коли друг, то будь мне подобен; коли подобен, то и равен; коли равен, то изволь понимать с полуслова. Но овчарка не понимала, да и я не всегда ее понимал.

Вторым кристаллизующим моментом стали прочитанные слова Гёте, которые отпечатались в сознании, как гравированные на том кристалле: «Требовать, чтобы люди с тобой гармонировали, – непростительная глупость». От того, что все мы похожи друг на друга, еще не значит, что все мы одинаковы – это уже я теперь говорю. Впрочем, друзья, близкие и единомышленники гармонировать должны, как музыканты в оркестре.

– Ну что, побеседовали? – спросил я.

– Сергей Георгиевич, может быть, у меня вырвалась резкость... Но вы обвиняете бездоказательно.

– О том, что газетчики не понимают сути правового государства? Извольте, докажу. На той неделе была статья Аркадия Изюмского...

– Один из лучших публицистов, – вставил он.

– ... о разгоне митинга в Старом сквере... Вы согласны со статьей?

– Еще бы!

– Но исполком митинга не разрешил. Значит, милиция действовала законно. Как и подобает в правовом государстве. Не так ли?

– Она применила силу.

– Милиция для того и создана, чтобы применять силу. Она поступила так, как поступает полиция в любом цивилизованном государстве.

– Сергей Георгиевич, вы против того, что обсуждалось на митинге?

– За! Я вообще за полную свободу митингов, кроме каких-нибудь профашистских. Но лучшему публицисту Аркадию Изюмскому нужно было весь свой гнев направить против исполкома, а он по непониманию принципов правового государства обрушился на милицию.

Журналист наклонил голову, будто кивнул мне в знак признательности, да забыл выпрямиться. Еще бы: писать на правовые темы и отделаться обидным молчанием.

– Как вас звать? – спросил я миролюбиво.

– Герман... Герман Александрович.

– Герман Александрович, вы согласны, что правовое государство то, где законы чтятся свято и всеми? И следователем Ивановым, и гражданином Петровым...

– Да, конечно.

– Почему же вы критикуете следственные органы только за то, что они кого-то незаконно привлекли? А если незаконно не привлекли?

– Как это?

– Пойдите в любую прокуратуру или райотдел милиции, и вам покажут шкафы разных дел, по которым преступники избежали ответственности.

– Почему?

– Не нашли, не поймали, не сумели доказать их вину, не хватило квалификации разобраться... И я не знаю, кого больше – привлеченных или ускользнувших. Где же основополагающий принцип законности – неотвратимость наказания? А по-вашему так: незаконно привлекли – нарушение, а преступник гуляет на свободе, то и ничего.

– Надо подумать.

Если в профессиональной принадлежности человека я все-таки могу ошибиться, то в определении глупца – никогда. Интуитивно, по нюансам, по разговору, при помощи нехитрого теста и просто так, на глаз. Дурак, например, не любит умных; не признает относительных истин – для него все абсолютно; не терпит парадоксов, полагая их глупостями; смеется над интуицией... И главное, дурак не любит задумываться, ибо все давно знает.

– Сергей Георгиевич, но ведь следователи допускают произвол, – так и не ответил он на мой вопрос.

– Наверное, допускают, но я таких не знаю.

– Не знаете следователей, допускающих незаконные аресты?

– Почему же, знаю. Но они это сделали не по произволу, как вы говорите, а по ошибке. Впрочем, одного знавал, который ради карьеры мать родную посадит.

– Ошибки в вашем деле страшны.

– А в вашем?

– Несравнимо.

– Почему же? Оклеветать в газете... А ошибки врачей? Умер под ножом хирурга... Чем просчет хирурга простительнее ошибки следователя? Но пресса о врачах не пишет.

– Вы отстаиваете право на следственную ошибку?

– Ошибок быть не должно, но они будут.

Журналист смотрел на меня с некоторым недоумением. Видимо, он не привык к подобной откровенности следователей. И главное, он не мог взять в толк моих слов: когда все говорят о правовом государстве и судебном произволе, находится старший следователь прокуратуры, который вроде бы сомневается в первом и оправдывает второе. Поэтому журналист набычил голову предельно, точно намеревался поддеть меня лбом и с разговором покончить.

– Герман Александрович, вас послали ко мне, как к хорошему следователю... А ведь у меня бывали ошибки грубейшие.

– С незаконными арестами?

– В первый год работы расследовал грабеж. Восемнадцатилетний парень в темном сквере напал на девушку, дал оплеуху, вырвал сумку с деньгами и убежал. Его задержали. Сумочку успел бросить в реку. Я допросил его, потерпевшую, свидетелей, сделал очную ставку... Грабеж на грани разбоя. Что делать?

– Не знаю, – ответил журналист, что мне понравилось.

– Истекают третьи сутки задержания. Взял я санкцию на арест и отправил преступника в следственный изолятор. В тот же день получаю анонимку, которую по теперешнему дурацкому указу я бы должен выбросить, не читая. В ней сообщалось, что парень и девушка дружили, сумка ему совершенно не нужна, и все это лишь месть за ее измены, почему она и молчит. Анонимка подтвердилась.

– И что?

– Парня выпустили. А я получил выговор за незаконный арест.

– Почему же вы ошиблись?

– Мало опыта. Чтобы стать приличным следователем, нужно лет пять поработать. Теперь о втором выговоре... Во дворе, в люке, обнаружили труп женщины. Видимых повреждений нет, сильно пахнет алкоголем. Оперативники скоро нашли сантехника, у которого в квартире эта женщина пила. Он судимый, алкоголик и так далее. Признался, что они вдвоем много выпили и уснули. Рано утром он увидел, что женщина мертва. Испугался, вынес труп во двор и спустил в люк. Явная выдумка. Чего испугался, коли умерла своей смертью? Я задержал его. Получаю акт вскрытия – скончалась от острого алкогольного опьянения. Выходит, сантехник сказал правду. Поскольку статьи о выбрасывании трупов нет, сантехника я выпустил и дело прекратил. Родственники умершей подали жалобу: мол, не могла она умереть... Прокурор, чтобы притушить жалобы, производство по делу возобновил и новое следствие поручил моему коллеге. Он приходит и меня же спрашивает, что делать, поскольку дело ясное, все допрошены, акт вскрытия есть... Я посоветовал на всякий случай, для проформы, назначить повторную судебно-медицинскую экспертизу. Он сделал. Заключение: задушена, скорее всего мягким предметом типа подушки. Первый эксперт оказался малоопытен, а признаки алкогольного опьянения и удушения схожи. Сантехник, разумеется, давно сбежал. Мне выговор.

– Сергей Георгиевич, я впервые вижу следователя, который говорит не об успехах, а о просчетах.

– Я хочу, чтобы журналисты, как говорят блатные, не туфту гнали, а правду рассказывали.

– Стараемся.

– Недавно, – вспомнил я, – был громадный очерк о сотруднике ОБХСС, присвоившем изъятые японский магнитофон и зонтик. Пикантная деталь: зонтик он подарил своей девушке. Безобразие. Кстати, я вел следствие и отдал сотрудника под суд. А через неделю милиционер Локотков попросил подозрительного гражданина предъявить документы и получил удар ножом в горло. Тогда раненый достал пистолет и, соблюдая инструкцию, первый выстрел сделал вверх. А на второй не хватило сил. Осталась жена с двумя детьми. Где же очерк о нем?

– Мне этот случай не был известен, – буркнул журналист.

А я расстроился. Вольное воображение перенесло меня в ту ночь, на сырой асфальт, к телу милиционера, лежащего на громадной подсохшей луже крови, которая была еще чернее сырого асфальта. Распоротое горло... За что он погиб: за идею, за правопорядок или за скудную зарплату?

Журналист притих; видимо, ему передалось чужое состояние. И меня кольнул легкий укор: парень пришел по делу, а я мучаю его своими желчными разговорами.

– Герман Александрович, что вас интересует? – спросил я деловито.

– Какое-нибудь интересное преступление.

– Что вы считаете интересным?

– Наркотики, мафия, проституция, белые пятна истории...

Злость – отменная сила, способная горы своротить. Она сбросила меня со стула, как хорошая катапульта. Я ходил от стены к стене, да разве есть где здесь ходить; так, топтался.

Прожив пятьдесят лет, я готов признаться, что не понимаю людей. Газеты, радио, телевидение и сама жизнь ежедневно преподносят им матушку правду. Избивают и убивают спьяну – нет, наркотики подавай; воруют по мелочам и крупно, по одному и шайками – нет, мафию надо; разводятся и сходятся, любовники – любовницы, секс вместо любви – нет, проституцию покажите; белейшие пятна нашей действительности, скажем, безделье за плату во всяких НИИ и учреждениях, или сотни тысяч брошенных здравствующими родителями детей, или сотни тысяч брошенных в деревнях старух – нет, подавайте белые пятна истории, а также неплохо глянуть, как там блудили цари и царицы. Верно, человеку присуще любопытство. Но у обывателя любопытство особое. Он хочет не истину найти и не жизнь познать, а глянуть на запретное. К соседу за стенку, к академику в кошелек, к следователю в сейф, к проститутке под одеяло, к царю в хоромы...

– Хорошо, Герман Александрович. Про наркотики... В прошлом году я закончил дело: муж пырнул супругу в живот кухонным ножом. Перед этим выжрал две бутылки наркотиков.

– Что за наркотики в бутылках?

– Водка. Наркотик номер один, самый массовый и самый вредный уж хотя бы потому, что его продают в магазинах. Так, теперь о мафии... Хотите, подскажу адрес хитрой мафии, и вы проведете журналистское расследование?

– А следственные органы?

– Нам ее не одолеть.

– Интересно, – он открыл сумку и наконец-то достал блокнот.

– Пишите. Кондитерская фабрика номер два. Восемьдесят процентов работниц воруют конфеты и шоколад, халву и мармелад. Причем находятся в сговоре с вахтерами. Как появляется ОБХСС, то вахтеры ставят у проходной швабру – знак подают.

– Это же несуны.

– Но их много и они организованны. Организованная преступность!

Журналист ничего не записал, разглядывая меня с пристальным недоумением. А я топтался и уже не мог сесть, распираемый злостью против обывателя вообще и этого парня в частности.

– Что вас там еще интересует?.. Ага, проститутки. И небось работавшие не с отечественной клиентурой, а с иностранной? Герман Александрович, я говорил про убитого милиционера Локоткова... Его жена взяла совместительство, полы моет в райотделе, чтобы прокормить детей. Почему бы о ней не написать? Или вы написали бы, если бы она пошла не в уборщицы, а на панель?

Журналист закрыл не пригодившийся блокнот и бросил его в сумку. Я понял, что он уходит.

– Куда же вы, Герман Александрович?

– Сечете меня, как мальчишку.

– Я еще не рассказал про «белые пятна». Правда, не про «белые пятна истории», а про «белые пятна» нашей жизни. Например, про одинокую старость и про никому не нужных стариков. Вы знаете, что в стране семьсот тысяч буквально брошенных стариков и миллионы одиноких пожилых?..

Я перевел дыхание. И запоздалая и, может быть, поэтому особенно ясная мысль пресекла мое топтание. Обличаю, спорю и выговариваюсь, а ведь это именно тот человек, который мне сейчас нужен; и этот человек сам пришел ко мне в кабинет.

Я вернулся за стол. Журналист никак не мог закрыть сумку, потому что эти подлые молнии всегда заедает. Все-таки он поднялся, возясь с замком уже стоя.

– Герман Александрович, – сказал я тихо и совсем другим голосом, отчего он глянул на меня оторопело, – ваши убеждения мне неизвестны, и секли тут журналистику как таковую. Но у вас есть возможность ее реабилитировать. Прочтите вот это маленькое дельце...

Я посадил его за столик с пишущей машинкой и дал папку с еще неподшитыми листками. И дневники. В конце концов, от своих работников Сокальская отбрешется – ее нужно опозорить на весь город.

Не злой я, а злопамятный. Зло надо помнить, как свою биографию или историю государства; зло надо помнить так же, как и добро; его надо помнить хотя бы для того, чтобы упредить повторения. Мне кажется, что забыть сотворенное зло – это предать истину. Кажется, французы сказали про Вторую мировую войну: «Простим, но не забудем».

Тишина в кабинете нарушалась лишь шуршанием бумаг. Я подшивал хозяйственное дело, но, в сущности, наблюдал за журналистом. Сперва он читал со скучающей вежливостью. Потом уселся поудобнее и набычился. Затем вцепился левой рукой в ус и начал его крутить и перекручивать. Дневники же изучал тихо и даже пришибленно.

Дочитав, он вынул платок, вытер почему-то вспотевший лоб и почти прошептал:

– Как страшно...

Я не ответил. Тогда Герман Александрович сказал уже громче и с энергией:

– Обязательно напишу!

– Эта доченька достойна сатирического романа, – обрадовался я, уже не сомневаясь в понимании.

– Чепуха! – отрезал он, встал и тоже заходил по кабинетику; видимо, пришел его черед топтаться.

– Она же убила отца!

– Нет, не она! Его убило общество, сотрудники «Прибора», соседи, все мы... В том числе, конечно, и дочка.

Я против грубого социологизма. Нет ничего проще, как снять вину со всех и каждого и взвалить на общество – будто это общество состоит из каких-то других мифически-зловредных существ. Думать не надо, искать не надо, да и делать ничего не надо, ибо никто и ни в чем не виноват.

Но, с другой стороны, не задубел ли я в своей подозревающей профессии? Мне непременно подавай виновного, зримого, конкретного. Анищин в дневнике умолчал о дочке, наверное, не только щадя ее; Анищин писал про людей и общество. В конце концов, одиночество – плод коллективного бездушия.

– Но и Сокальской достанется.

22

Что есть жизнь? Это улыбка смерти. Очень просто доказывается... Вселенная-то мертва, то есть представляет из себя наглядную смерть. И вот когда эта вселенная-смерть бывает в хорошем настроении и улыбается, то возникает жизнь. Как, скажем, у нас на земном шаре. Жизнь – это улыбка вечности.

Сегодня съездил и глянул на крематорий. С фасада плитка, дорожки, елки, цветы... А свернул за его угол, глянуть на обратную сторону медали, так увидел прямоугольную трубу, из которой бежал жиденький, но очень темный и жирный дымок. Нашего брата разлагают на химические элементы. Короче, Освенцим.

Для чего людям боль дадена? Ученые говорят, что боль сообщает о болезнях в организме. Однако вопрос: зачем сообщать старику, если уже не вылечить и не спасти? Чего сообщать, скажем, о раке, если он не поддается? А смысл есть. Представим, что человек умирает без боли. Да разве он поверит смерти, разве смирится? Ничего не болит, солнышко светит, телевизор поет – а тут помирать. Да этот человек с ума сойдет он тоски и несправедливости. Поэтому дадены нам предсмертные муки во благо же, чтобы не обидно было расставаться с жизнью.

Чем хороша внезапная смерть? Так и не узнаешь, что ты умер.

Боже, сижу весь день и плачу...

С родными стенами я попрощался, а больше у меня никого и нет. Если существует потусторонняя жизнь, то с тобой, Поленька, увижусь, а если ее нет, то прощай, дорогая: не приду уж на твою могилку. Прощай и ты, милый человек, который читает мои шаткие буквы. Прости за самодурный поступок. И будь счастлив, наслаждаясь каждой минутой, какой бы она ни была.

Анищин Иван Никандрович.

ПУРПУР ОЛЬХИНА

Я всегда полагал, что интуиция мерцает где-то рядом с интеллектом. И вдруг засомневался. Почему? Да потому что давно заметил, что, например, животные, дураки, писатели и женщины живут главным образом интуицией.

Животные совершают поступки, значит, принимают какие-то интеллектуальные решения. Хорошо, инстинктивные; но для выбора из ряда инстинктивных решений одного верного тоже требуется какое-то сознательное усилие. А как объяснить, что животные определяют в человеке доброту? Потому что живут они не только инстинктами, но и интуицией.

Умный полагается на свой рассудок. Но почему самые умные, когда не помогает рассудок, действуют интуитивно? Почему дурак может угадать то, до чего умному век не додуматься? Почему дураки и юродивые на Руси рекли истину и, бывало, угадывали такое, что и современной ЭВМ не под силу? Не потому ли, что интуиция этих убогих не была стеснена никаким интеллектом?

Писатель, сочиняя роман, не пользуется ни формулами, ни системами, ни расчетами, ни социологическими исследованиями. Пишет, как бог на душу положит. И люди ему верят. Даже умные верят писателю, которые без доказательств ничему не верят.

Женская интуиция поражает тем более. Как семнадцатилетняя девчонка, глупая и необразованная, среди десятка своих ухажеров безошибочно определяет того, кто любит ее истинно? Как мать за тысячу километров чувствует беду у сына? Как жена, сидя дома, узнает, что у мужа на работе что-то случилось? Как женщине удается понимать больше, чем она видит? Вернее, наоборот: как ей удается видеть больше, чем она понимает?

Мне хочется рассказать о встрече с женщиной, ничего не упуская и не утаивая. Главное в работе следователя – разговор с человеком. То есть допрос. Тогда зачем этот разговор засорять моими мыслями, впечатлениями и составлением протокола?

1

– Да-да, войдите!

– Мне нужен следователь Рябинин...

– Я вас вызывал?

– Какое-то недоразумение... Вчера пришел милиционер и вручил повестку.

– Садитесь, дайте ваш паспорт.

– Пожалуйста, но к чему все это?

– Хочу вас допросить.

– Допросить? За что?

– Разве допрашивают за что? Разве это наказание?

– Не наказание, но неприятно. Мы с мамой перепугались.

– Может быть, неприятно, но возникла такая необходимость. Давайте по порядку. Ваша фамилия, имя, отчество?

– Чубасова Нина Максимовна.

– Где родились?

– Здесь, в нашем городе.

– Сколько вам лет?

– Двадцать девять.

– Образование?

– Среднетехническое.

– Где работаете?

– На заводе радиоаппаратуры, регулировщицей.

– Где живете?

– Проспект Труда, дом 168, квартира 7.

– Семейное положение?

– Не замужем, живу с мамой.

– Не судимы?

– Нет.

– Прочтите вот этот текст и распишитесь в том, что вы предупреждены об ответственности за отказ от показаний и за дачу ложных показаний.

– Господи, что это за бумага?

– Протокол допроса.

– Какой протокол?! Я же ничего не знаю.

– Расписывайтесь, расписывайтесь...

– Пожалуйста, но все-таки объясните, почему этот допрос?

– В качестве свидетеля.

– Свидетеля... чего?

– Это мы сейчас выясним.

– Но я ничего не видела: ни воровства, ни убийства, ни автонаезда...

– Нина Максимовна, каждый человек что-нибудь да видит.

– А-а, из-за спирта?

– Какого спирта?

– В кладовой цеха пропало пять литров спирта. Болтали, что кладовщица настойки крепит. Но я даю голову на отсечение...

– Нет, не из-за спирта.

– Еще в доме культуры драку я видела...

– Нет.

– Ну, значит, из-за бумаги, которую мы написали всем домом по поводу гаража во дворе...

– Опять не угадали.

– Тогда не знаю.

– Нина Максимовна, хочу поговорить о жизни.

– Как... о жизни?

– Что поделываете, о чем думаете, как проводите время?..

– Из-за этого и вызвали?

– Да.

– Странно...

– Ничего странного. Вчера я вызвал гражданина спросить, какой он видел сон.

– Зачем?

– Ему приснилось, что якобы совершено весьма оригинальное хищение. Он рассказал об этом приятелю. А через два дня эта кража и верно совершилась. Как это объяснить?

– Так он сам и совершил.

– Нет.

– Тогда приятель.

– Тоже нет.

– А как же?

– Этот сновидец совершенно случайно в электричке краем уха услышал тихий разговор. Точнее, не слышал, а бессознательно улавливал шепот. Ночью же все увидел во сне явственно.

– Воров поймали?

– Да. Он описал приметы шептунов и назвал станцию, где они сошли.

– Интересная у вас работа.

– Вот видите! А вам рассказать про себя не хочется.

– А следователь имеет право вызвать человека повесткой, чтобы выспрашивать про его жизнь?

– Нина Максимовна, она у вас такая неприличная, что и рассказать стыдно?

– С чего вы взяли? У меня все в норме, я человек без комплексов.

– Вот и хорошо. Так как вы проводите время?

– По-разному.

– Все-таки, чем больше занимаетесь?

– Всем понемножку. И в кино хожу, и в театр, но реже. Телевизор, конечно.

– А в дискотеку?

– Раз в год. Отходила свое. Может быть, вас какая-нибудь драка на танцах интересует?

– Нина Максимовна, давайте поговорим так: сперва я задам все свои вопросы, а потом и вы меня спросите. Хорошо?

– Да.

– У вас есть какое-нибудь увлечение?

– Куклы.

– В куклы, что ли, играете?

– Придумываю и шью. У меня их дома штук тридцать.

– А кроме кукол?

– На гитаре играю.

– И хорошо?

– В платный кружок ходила. И пою под гитару.

– Какой же у вас репертуар?

– Не поверите... Песни Высоцкого.

– Да, как-то трудно представить их в женском исполнении.

– В этом весь шарм. Эффект контрастности. Мужественные песни женским голосом.

– Ну, а искусством интересуетесь? Литературой, живописью, музыкой...

– Всем чуть-чуть.

– Бываете в филармонии, в музеях, на выставках?

– Редко.

– Неинтересно?

– Время в дефиците.

– Семьи у вас нет, два выходных дня... Чем же заняты?

– Женщина всегда найдет, куда время деть.

– Куда же?

– Не то, что вы подумали.

– А что я подумал?

– К вашему сведению, мужчины об меня обжигаются...

– К сведению принято.

– Сигарет не курю...

– Хорошо.

– К спиртному не тянет.

– Еще лучше.

– Так что зря вызывали.

– Может быть, у вас какие-нибудь увлечения, склонности, страсти?..

– Склонности... в смысле страсти?

– Ну, можно и так сказать.

– А-а-а... Натяжечка у вас вышла! Я-то, дура, ломаю голову...

– Что вы так?

– Аллергия у меня, аллергия!

– Зачем же кричать?

– Мне, бывает, больничный дают. Например, когда тополиный пух летит. Вот у вас флоксина в вазочке, а мне уже не по себе.

– Переставим вот сюда. У вас аллергия, все понятно.

– Ничего вам не понятно! А мама любит травяной чай.

– И верно, ничего не понятно. У вас аллергия, а мама любит чай...

– Травяной! У нас целый ящик всяких мят, чабрецов и зверобоев.

– Я тоже чай с травами люблю.

– А я с кухни ухожу, когда она их заваривает.

– Мама его пьет небось с конфетами?

– Нет, с кусковым сахаром.

– Надо с медом.

– Почему?

– Тогда ощущение цветущего июльского луга.

– А от сена я прямо дурею.

– И часто бывают эти аллергические приступы?

– Последний раз был... Ага, когда сумочку потеряла, в июне. Пошла от нечего делать в музей живописи. А перед ним тополиная аллея. Пух этот бежит по дорожкам, аж сугробики наметает. Чувствую, сердце заколотилось, слабость... Присела на скамейку. Какая-то старушка сует под нос флакончик с нашатырем, а мне и так дышать нечем. Посидела, превозмогла себя и в музей все-таки проковыляла. Там воздух другой, без запахов и пыли.

– А в чем же вышла натяжечка...

– Вам так преподнесли...

– Что преподнесли?

– Если человек запахов не переносит, может, он дурной травкой интересуется? Наркухой?

– Не знаю.

– Мама давно просит достать для заварки эфедры. Говорят, растет на Иссык-Куле по склонам гор. Пошла я на рынок за картошкой. Там давно приметила мужика с фруктами, из Киргизии ездит. Ну и завела с ним разговор про эфедру. Милиционер тут как тут: «Кто это травкой интересуется?» Адрес мой записал. Глупость какая-то.

– Видимо, милиционер ошибся.

– Конечно. Мне можно идти?

– Нет, Нина Максимовна.

– А что?

– Еще один маленький вопросик...

– Пожалуйста, отвечу.

2

– Вы упомянули про потерянную сумочку... Что за история?

– А-а, весь день был с приключениями. Сперва с этим пухом, а потом в музее сумочку потеряла. Обратилась к администратору. Но никто не возвращал.

– Потеряли, когда вам было плохо?

– Вряд ли. Потом же билет брала, деньги доставала. Скорее всего, в музее обронила. Там же толчея.

– А что было в сумочке?

– Рублей тридцать денег да всякие женские безделушки. И сумочка денег стоила, польская. Флакончик духов «Жозефина». Мама посылала меня в стол находок, да я не пошла. Если украли, то с концами. Не вернешь.

– Так и пропала?

– Слушайте-слушайте. Думаю, брякну-ка на всякий случай в отделение милиции. Вдруг туда принесли. И только стала вертеть диск, как звонок в дверь. Открываю. Стоит молодой человек интеллигентного вида, улыбается и спрашивает: «Не вы ли Нина Чубасова?» Я киваю. «Получите вашу сумочку». Оказалось, он тоже был в Музее живописи и нашел ее на полу.

– Как же узнал ваше имя и адрес?

– В сумочке письмо лежало ко мне от подружки, из дома отдыха, от Светки. На конверте все есть. Он деликатный невероятно. Говорит: «Извините, что я заглянул в нее».

– Где теперь эта сумочка?

– Вот, с ней и хожу.

– Разрешите взглянуть...

– Пожалуйста.

– Как вы ее носили?

– На плече.

– А как же она могла соскочить?

– Вот здесь ремешок оборвался. Мама пришила.

– Возьмите, спасибо. Как выглядел этот молодой человек?

– Ну, выше среднего роста. Темные волосы до плеч. Бородка скобочкой. Тоненькие усики. Черные очки. Симпатичный, хотя глаза узкие.

– Во что одет?

– Куртка коричневой кожи, кремовая рубашка и крестик на короткой цепочке.

– Золотой?

– Да, на нем все натуральное.

– Ну, а брюки?

– Брюки тоже были.

– Какие?

– Песочного цвета, тонкой шерсти.

– Принес сумочку... Что дальше?

– Пошла его проводить.

– Так сразу?

– Согласитесь, что не каждый бы вернул. И не каждый бы принес на квартиру. Чем отблагодарить? Денег не дашь, обидится. Зайти в дом отказался. Ну, я и пошла проводить до метро. Как бы вместо благодарности.

– Он назвался?

– Да, Валерием.

– Что было дальше?

– Проводила – и все.

– Как шли, о чем говорили...

– Ну, шли набережной, болтали. Я уж позабыла... Солнце за порт садилось. Все красное: и облака, и вода, и чайки. Как будто кусок спелого арбуза в полнеба. Ни домов, ни портовых кранов – сплошное зарево. Мы остановились полюбоваться. Помню, он меня спросил, сколько я вижу цветов и оттенков. Сколько... Да один красный. Так ему и сказала. Знаете, он даже обиделся. «Нина, вы слепая». И насчитал двенадцать. Причем каждый оттенок как-то назвал. Я, конечно, удивляюсь. А он глянул на воду, на небо и грустно говорит: «Нина, это все неправда». Я не ответила. Какая там неправда, когда любому видно. У него от этого неба борода порозовела. Думаю, ну и у меня глаза, наверное, красные, как у кролика. А он говорит: «Нина, это неправда, потому что есть пурпур Ольхина». Я помалкиваю. Что такое пурпур знаю, а об этом Ольхине век не слыхала. Тогда он спросил: «Нина, вы хотели бы увидеть пурпур Ольхина?» Я ответила в том смысле, что какой же дурак не хочет увидеть пурпур Ольхина. Ну... Вот про сумочку и все.

– А дальше?

– А дальше уже не про сумочку.

– А про что?

– Дальше вас не касается.

– Почему же?

– Послушайте, я думала, что вы наркоманов ищете. Потом стала думать, что проверяете всякие кражи. Вот и сообщаю: сумку потеряла, мне ее вернули. Все, вопросов нет.

– Нина Максимовна, вопросы есть. Этот Валерий...

– Что он вам дался? Говорю же, что к сумке человек не причастен. Если вы им интересуетесь, то так и скажите.

– Я и вами интересуюсь.

– С какой стати?

– Потому что вы человек.

– Людей навалом, всеми не заинтересуешься.

– Нина Максимовна, в жизни много чего интересного. Но самым интересным я считаю знакомство человека с человеком. А вдруг это тот, кого ждешь всю жизнь.

– Вы говорите про мое знакомство с Валерием?

– И про ваше с Валерием, и про мое с вами.

– Глупости... Вы ждали всю жизнь знакомства со мной?

– По-моему, новых друзей ждешь всегда.

– И меня, что ли?

– Конечно. Поэтому я всегда интересуюсь человеком, кто бы он ни был. Вне зависимости от служебных интересов.

– Запутали вы меня.

– Давайте распутывать.

– Что вас интересует?

– Хочу знать, увидели вы пурпур Ольхина? Или нет?

– Не сразу увидела...

– Почему?

– Сперва были встречи.

– Вот и расскажите.

– Как вас звать?

– Сергей Георгиевич.

– Сергей Георгиевич, это моя личная жизнь...

– Я следователь, и нам с врачами все рассказывают.

– Прямо так и все...

– Буквально вчера на вашем месте сидела двадцатилетняя самоубийца и слезно исповедывалась.

– Как же сидела, если самоубийца?

– Спасли в реанимации. Симпатичная девочка.

– Что ее заставило?

– Смешно сказать – любовь.

– Почему смешно?

– Ну, глупо.

– Почему глупо?

– Кончать жизнь из-за любви? Да влюбленный должен от радости жить три жизни!

– А если неразделенная?

– Ну, тогда две жизни.

– Вы шутите.

– Впрочем, что я вам объясняю... Женщина о любви знает больше каждого мужчины. Например, вы.

– Почему я?

– Сами же намекнули на свою личную жизнь...

– Потому что вы в нее лезете...

– Так уж и лезу?

– Пусть интересуетесь, а я, само собой, обнажаться не хочу.

– Нина Максимовна, ваша личная жизнь... такая неприличная?

– С чего вы взяли?

– Таите...

– Моя личная жизнь, если хотите знать, даже красивая.

– О, тогда скрывать ее тем более грех.

– Я и не скрываю.

– Принес сумочку, проводили... А дальше?

3

– Слушайте, если интересно... Он предложил встретиться.

– Подождите... Только что познакомились и сразу свидание?

– Как познакомились-то? Необыкновенно. И видно, человек хороший.

– Откуда вы узнали, что хороший?

– Много вам найденных сумочек с деньгами возвращают?.. Или ценных вещей? Зонтика дырявого не вернут.

– В моей практике был случай, когда не только найденное, а даже украденное вернули.

– Когда поймали.

– Нет, добровольно. Женщина выскочила в булочную, через дорогу. Вор отомкнул замок, влетел в комнату, расстелил на диване одеяло, побросал в него из шкафа одежду, сгреб в узел и убежал. Идет, а ему чудится писк кошачий из узла. Зашел в подвал, чтобы глянуть, заодно и малоценные вещи бросить. Развернул узел – а в нем запеленутый грудной младенец. Он бегом обратно.

– Ну, тут две большие разницы. Этот от страха, а Валерий от совести.

– Значит, согласились на свидание, потому что человек он хороший?

– Согласилась, потому что познакомились.

– Познакомиться... так трудно?

– Сергей Георгиевич, а где? Ходить на танцы поздновато. В клуб «Кому за тридцать» – рановато, до тридцати годика не хватает. Газетные объявления и всякие электронные свахи я не уважаю.

– А на работе?

– У нас работа для чутких пальцев. Одни девчата. Только начальник цеха парень. Пришел полтора года назад. И холостой, между прочим. Ну, девчата перышки распустили. А он глаз положил на самую замухрышистую, Наташку Кортухину. Лицо-соплицо. И в очках, извините.

– Почему «извините»?

– Вы же в очках. Так вот, все девчата аж закомплексовали. И отправили к нему делегацию.

– Зачем?

– Узнать, почему он выбрал Кортухину.

– Вы... серьезно?

– Да он же нашу жизнь перевернул! Как бы поставил все с ног на голову.

– Ничего не понимаю...

– Сергей Георгиевич, женская психология похитрее, чем у преступников. Как живут незамужние девчата? Красятся польской косметикой. Из последних денег добывают французские духи. Одеваются в «Элеганте». Аэробику и массажи делают в «Грации». А Наташа Кортухина на все это плюет. И вот в цех приходит единственный мужчина и женится на Кортухиной. Это же против всех законов. Выходит, что девчата жили неправильно, одна Наташа правильно.

– Что же он ответил вашей делегации?

– Шуточкой отделался. Девчата, мне, говорит, стандарт в нашей продукции надоел.

– Нина... Разрешите, буду вас так звать, поскольку старше почти вдвое? Вы симпатичная девушка. Вам ли печалиться о знакомствах?

– Эх, Сергей Георгиевич, старше-то вы вдвое, а в этих вопросах тянете слабо. Вот скажите, женщина с мужчиной уравнена?

– Даже слишком.

– Это в работе, в зарплате... А в жизни?

– По-моему, везде.

– Женщина не равна в самом главном – в любви. Она не ухаживает, не объясняется в любви и не делает предложения. Не она выбирает, а ее.

– Это говорит не о неравенстве, а о ее женственности.

– Да? А вы встаньте на место человека, которого выбирают. Как покупают. Как лошадь на базаре или раба в Древнем Риме.

– Ну уж.

– Вам не понять, вы мужчина.

– Хотите сказать, что Валерий вас выбрал?

– Не я же его.

– Итак, он вас выбрал и вы договорились о свидании...

– Да, он сказал, что покажет мне пурпур Ольхина. Я спросила, когда. Валерий усмехнулся и говорит, что меня надо подготовить. Насчет подготовки я не поняла, но промолчала. Вот тогда он намекнул на встречу. Где я пожелаю. Назвала кино. Как раз индийский фильм шел. Он опять усмехнулся. У него усмешка тоненькая, как и его усики. Сперва она мне не нравилась...

– А потом?

– Про потом разговор особый. Валерий предложил пойти на рок-группу «Торшер». Через два дня сходили.

– Подробнее, пожалуйста.

– Ну, я выпялилась по-театральному. А там собрались девочки-мальчики в джинсах и в железных побрякушках. У одного парня на пузе висела металлическая плита с конфорками. Я в этом тяжелом роке, что в высшей математике. Стиль диско люблю, рок-н-ролл, кантри... Наверное, меня гитара испортила. Хотя у нас в кружке тоже из себя поп-музыкантов строят. Рок-романс «Шумел камыш».

– А как был одет Валерий?

– О, не подступись. Кремовые брюки, вельветовый пиджак цвета морского песка и тонкая серебряная цепочка вокруг шеи, на грудь и в кармашек уходит.

– На концерте вы разговаривали?

– Там лязг и шум стоял до небес. Валерий лишь улыбался. А когда вышли, он сказал: «Мир красок тоньше, чем мир звуков». Взял такси и отвез меня домой.

– Вы уже знали, кто он и что он?

– Да, студент последнего курса Академии художеств. Приехал из Новосибирска, снимает комнату.

– Это он сам сказал?

– Я и студенческий билет видела. Сараев Валерий Константинович. А что?

– Просто проверяю свою память. Так, дальше.

– Еще дня через два мы встретились на пляже. Вас, конечно, интересует, как он одет?

– Меня все интересует.

– Плавки и крестик.

– Крестик золотой?

– Он признавал только натуральное.

– Опишите крестик.

– Довольно большой, а в центре лик Христа лучится. Очень красивый. Но плавки еще красивее, все время меняют цвет. На сантиметр голову сдвинешь, и у них уже другой оттенок. Пошел в воду в синих плавках, а вышел в зеленых. На пляже все обалдели. Ну, покупались, а он меня опять проводил до дому. Всегда провожал.

– А домой не пробовал зайти?

– Почему это «пробовал»... Я сама его пригласила через неделю знакомства. Маме он очень понравился.

– Чем?

– В черном костюме, в темно-бордовом галстуке, строгий и отглаженный. С собой принес букет бордовых роз под цвет галстука, бутылку какого-то диковинного коньяка и коробку витых свечей.

– А зачем свечи?

– Сказал, что не может пить кофе без этих... без колебаний бликов.

– Ну и... колебались?

– Да-а, полумрак, по стенам бегают тени, пахнет кофе, воском и розами. Мама сидит ни жива ни мертва. Потом сказала, что будто Христос побывал.

– О чем говорили?

– О полутонах. Так, ни о чем... Валерий сказал про розы, что им далеко до пурпура Ольхина.

– Нина, вы говорите, что он понравился маме... А вам?

– «Понравился» не то слово.

– Что – влюбились?

– Наверное. Раньше со мной такого не было. Я и с парнями не дружила.

– До двадцати девяти лет не дружили ни с одним молодым человеком?

– Это так важно?

– Это интересно. Если не секрет, конечно.

– Какой секрет... Было у меня в жизни всего два красивых случая. Шла по улице, а навстречу парень. Остановился и как бы остолбенел. Смотрит на меня, глаза широченные, на шестикопеечную монету. Спрашиваю, что, мол, с вами, гражданин. Он на полном серьезе заявляет, что я есть та, которую он видел здесь, у арки, вчера, но важно не это, а то, что я есть та, которую он искал всю жизнь. С ума сойти! Я, конечно, расслабла. Да и какая девица не одуреет, если ее искали всю жизнь и вдруг нашли. Три дня он ходил за мной, пушинки сдувал, мороженым кормил. А на четвертый шли мы опять у той арки. Вдруг он замирает, как обесточенный конвейер, и смотрит на девицу шестикопеечными глазами. Извините, говорит мне, вот она та, которую я ждал всю жизнь. И пошел за ней. Как?

– Сумасшедший?

– Ни грамма. Встретил поразившую его девушку, но запомнил плохо. Ходил, искал. Увидел меня, похожую... А потом опять встретил. Неувязка называется.

– Странная неувязка.

– Послушайте мою вторую неувязку. Я уже говорила, что у нас в цехе одни девки. В обед бригадой чаи гоняем. Ну и про женихов треплемся. Без оглядки, стесняться некого. Кто жениха ждет с машиной, кто с квартирой, кто военного, кто с усами... Я же помечтала от души. Говорю, мещанки вы, девки. Будущий муж-то, он кто? Половинка твоей души. Поэтому все должен в тебе угадать и сделать. Наговариваю им, лапшу на уши вешаю. Мол, знакомиться по-простецки не признаю: скажем, спасет меня парень – вот тогда и познакомлюсь. От чего спасет? Хоть от чего, от беды. Чтобы работа у него была романтическая, связанная с опасностью. Чтобы высокий был, выше меня. Чтобы душа была широкая и не жадная. Чтобы бананами меня кормил, я их люблю до дикости; доставал бы где хотел, а кормил бы. Чтобы собака у него была породистая, чтобы мама-старушка сидела в креслице и вязала... Много я разного наплела. Как-то пошли мы с девчатами на поздний сеанс, двухсерийный фильм «Любовь каждую ночь». Возвращаюсь одна. Мне от автобуса с квартал бежать. Вдруг из-за газетного киоска фигура, как привидение. Шляпа прямо на лицо надета. Хватает меня за руку. «Давай сумку, а пикнешь – кровь пущу». А у меня от страха отдать сумку сил нет. И тут идет мимо молодой человек, насвистывает. Увидел нас, остановился и спрашивает: «Девушка, у вас затруднения?» «Шляпа» ему бросает, мол, проваливай своей дорогой. Я как вскрикну. Молодой человек к нам, да «шляпу» пяткой по уху – бандит полетел на землю, перекувыркнулся и убежал. Мой спаситель говорит, что на мне лица нет, что эта «шляпа» может меня караулить и что мне лучше зайти на минутку к нему, тем более, что живет он с мамой рядом. Высокий, симпатичный. Я, конечно, благодарю его за спасение. Пустяки, говорит, привычка, так как работает он в группе захвата. Думаю, боже, все, как в моих бреднях. Спас, высокий, красивый, работа опасная... Конечно, пошла к нему. Вхожу и глазам не верю... Собака, мраморный дог, нас встречает. Старушка-мама в кресле вяжет. На столе целая ваза бананов как бы ждет меня. Что скажете?

– «Алые паруса».

– Ага, натуральные. Только жую я банан, пребываю на седьмом небе и вижу, как седые волосы мамы-старушки сползают на ухо. Я, конечно, уставилась на нее, а старушка как прыснет, сняла парик и оказалась Киркой Пещериковой из нашей бригады.

– Разыграли?

– В чистом виде, со своим братцем. Обиды у меня нет: шутка хорошая и бананов вволю поела. Что-то я разговорилась...

– И забыли Валерия.

– Вы обещали сказать, почему им интересуетесь...

– Чуть попозже. Продолжайте.

– Что продолжать-то? Два месяца дружили, как и все дружат.

– Нина, меня интересует все. Как он себя вел, что делал, о чем говорил... Что он из себя представлял? За что вы его полюбили?

– Господи, задачка-то...

– Слушаю.

4

– Наверное, каждая женщина говорит, что ее мужчина ни на кого не похож. Валерий среди ребят смотрелся, как, скажем, овчарка среди дворняжек. Хотя бы и по внешности. Импортное носить надо умеючи. Идет он в одной майке, а все равно видно, что к этой майке есть у него замшевый костюм. А разговор? Обычно парни про что говорят? Футбол, рок-музыка да выпивка. Валерий рассказывал про цвета и оттенки, про картины и жизнь художников. Обходительный. Не жадный.

– В чем выражалась его нежадность?

– Только намекну, а он уже несет.

– Бананы?

– Почти каждый день ела. Даже зимой.

– Где же брал?

– В ресторане, в аэропорту, знакомый капитан привозил...

– Откуда у студента деньги?

– Во-первых, у него папа профессор в Новосибирске; во-вторых, подхалтуривал он, рисовал в клубах и на заводах. Обещал и меня нарисовать.

– Так, с бананами ясно.

– При чем тут бананы... Валерий способен на любовь.

– Что вы имеете в виду?

– Любовь бывает от души или от натуры. От души она разумная и светлая. От натуры же любовь сильная, дикая, считай, что от зверей идет.

– Какая же лучше?

– Не знаю. Но у Валерия были обе. От души его красота шла.

– Вы имеете в виду интимность?

– Почему... Идем мы, к примеру, по улице. Вдруг Валерий меня хватает и ни слова не говоря затаскивает в такси. Зачем, думаете?

– Просто покататься?

– Водитель спрашивает: «Куда едем?» Валерий отвечает: «Никуда». Водитель оборачивается, глаза шестикопеечные. А Валерий ему врезает: «Старик, мы поцелуемся и выйдем». Захотелось поцеловаться – сел в такси.

– Что же водитель?

– Говорит, целуйтесь, но я тогда включу счетчик простоя. Валерий засмеялся: «Любовь за деньги».

– Заплатил?

– Сколько длится поцелуй? Несколько секунд. Пятерку дал.

– Да, широта.

– Но и дикая любовь, случалось, от натуры. Знаете, кого он считал человеком, способным на настоящую мужскую любовь?

– Наверное, Отелло.

– Джека-Потрошителя.

– Подождите... Это же изувер.

– Знаю. Он насиловал женщину, потом убивал, а потом съедал ее сердце. Вот, говорил Валерий, настоящая любовь.

– И вам было... не страшно?

– Господи, шутил он. А хоть бы и страшно? Меня подружки отговаривали.

– Почему?

– Не пара, говорили. Он, мол, бросит тебя, найдет красивую, образованную, богатую. Пусть потом бросит, но сейчас-то любит.

– Вы так равнодушны к своему будущему?

– А, при чем здесь будущее... Сергей Георгиевич, чем меряется длина жизни?

– Прожитыми годами.

– Нет, не прожитыми годами, а счастливыми днями. Сколько их у, человека было, столько он и прожил. Прошли счастливые дни, то, считай, прошла жизнь. Мне двадцать девять. Календарных. А счастливых? Эти два месяца с Валерием. Не знаю, наберу ли еще два месяца из прошлых лет.

– Тем более обидно: если любимый человек уходит, и вроде бы навсегда...

– А память, а пережитое счастье останется на всю жизнь, как родимое пятно.

– Значит, подружек не послушали.

– Анька Ростовцева мне внушала, что любовь – это красивая выдумка. Допустим. Но в жизни полно разных выдумок. И чем это плохо – красивая выдумка?

– Вы говорите о своей любви... А о его?

– Делали такой опыт... Мужчинам и женщинам завязывали глаза и куда-то отвозили. Нужно было сориентироваться, показать часть света... Почувствовать магнитное поле земли. Так вот женщины это делали во много раз лучше мужчин. Как птицы.

– К чему этот пример?

– Женщины ближе к природе, поэтому и любят сильней.

– Хотите сказать, что вы любите его сильней, чем он вас?

– Наверняка.

– Вас это устраивает?

– Не в гастрономе, обвеса не боюсь.

– Так, допустим, с любовью мы разобрались...

– Сергей Георгиевич, все-таки не пойму, зачем спрашиваете про мою любовь?

– Чтобы знать меру вашей искренности.

– Как это... искренности?

– Правду говорите или нет.

– А что, влюбленные врут?

– Любовь, Нина, не только чувство великое, но и слепое. Если бы вы знали, какие турусы на колесах городят мне жены ради спасения своих мужей...

– Жалеют.

– Мужей. А других? Недавно вел дело: пьяный открыл стрельбу из окна по людям и ранил девочку. Допрашиваю жену. Муж был пьян? Что вы, стакан пива и стакан чая. Разбил стекло дулом ружья? Что вы, открыл форточку, чтобы подышать. Стрелял в прохожих? Что вы, пальнул в голубя на балконе, чтобы не гадил... Мужа ей жалко, а девочку не жалко.

– Мне-то зачем и про что врать? Валерий ни в кого не стрелял.

– Кстати, не было ли у него каких-либо странностей?

– Что за странности?

– Назовем это нестандартным поведением.

– Не знаю, не замечала. Разве... Бывает, что сорвется и убежит, как ошпаренный.

– Чем объяснял?

– Вдохновением. Говорил, что увидел цвет, надо закрепить.

– Где это обычно случалось?

– На улицах, раз в кино убежал...

– А, скажем, в квартире или у вас в гостях?

– Нет.

– Еще что замечали?

– Господи, я следила за ним, что ли?

– Имеются в виду странности, привычки...

– Привычки... Он, например, верил в приметы.

– В какие?

– Главная примета – число семь. Валерий считал его роковым для себя.

– Как это понимать?

– Число семь значит семь разных обстоятельств, которые могут с ним произойти. Я-то смеялась, потому что они, эти обстоятельства, яйца выеденного не стоят.

– Все-таки, какие?

– Первое, ему должен присниться страшный сон: якобы на него наваливается многопудовая медуза черного цвета и ему нечем дышать. Или черный осьминог и душит щупальцами.

– Именно медуза или осьминог?

– Обязательно морское, студенистое и черное. Второе обстоятельство: неотвязный человек с соколиным взглядом, который ему встретится дважды или трижды.

– Это все во сне?

– Нет, наяву, где-нибудь на улице или в транспорте. Третье: казенная бумага с орлом.

– Что за бумага?

– Знаете, я и сама не поняла. Четвертое: ночной звонок судьбы.

– Какой, в дверь или телефонный?

– Я не спрашивала. Пятое: вкрадчивый скрип тормозов. Шестое: каменный холодок в сердце. И седьмое обстоятельство: зеленая звезда на бледно-зеленом небе. Вы улыбаетесь, а Валерий боялся их.

– Но почему?

– Потому что я забыла сказать... Боялся он их не по одному, а всех вместе. Поодиночке и сны страшные ему снились, и звонки ночные были, и тормоза скрипели... Валерий говорил, что в тот день, когда совпадут все эти семь обстоятельств, он погибнет.

– Так... Страшный сон, неотвязный человек, казенная бумага, ночной звонок, скрип тормозов, холодок в сердце и зеленая звезда. Все в один день. И правда, испугаешься. Случаем, не потому ли он уехал, что они совпали?

– Нет, уехал из-за другого...

– Хорошо, к этому мы еще перейдем. Нина, а дома вы у Валерия бывали?

– Не раз.

– Расскажите пожалуйста.

– Тоже с подробностями?

– Непременно.

5

– Валерий снимает однокомнатную квартиру за шестьдесят рублей. Ну, пришла я к нему в первый раз... Что рассказывать-то?

– Опишите квартиру.

– Она меня разочаровала. Думала, что увижу там черта в ступе. А в комнате почти нежилая пустота. Тахтушка стоит да один стул. У окна мольберт и краски. На кухне что-то вроде тумбочки с посудой да крохотный холодильник «Морозко». Какой-то приют безработного.

– Вы по этому поводу что-нибудь сказали?

– Удивилась. Валерий объяснил, что все постороннее, всякая мебель и тряпки рассеивают внимание. Я понимаю, телевизор... Но магнитофон-то можно было бы покрутить.

– Что же, и чаем не угостил?

– Чаем... Пир закатил!

– Стола даже нет, говорите...

– Достал из-за тахты ковер два на три ручной работы. Зажег четыре свечи. Потом сделал курицу в духовке особым способом. Вставляют в куриное нутро бутылку из-под «Пепси» – прожаривается до косточек. А знаете, что мы пили?

– Коньяк «Наполеон»?

– Век никому не угадать... Корейскую водку.

– Разве это такая уж невидаль?

– Еще какая! Что, по-вашему, лежит в бутылке?

– Корень женьшень.

– Змея.

– Как змея?

– Натуральная змейка, которая в этой водке растворяется и придает ей особую ядовитую крепость. Ему моряк привез.

– Бананы моряк привез, водку... Друг, что ли?

– Не знаю, но связи там у Валерия есть.

– Вы упомянули про мольберт... А что на нем – начатая работа?

– Закрыт холстиной. Но после-то я узнала, когда увидела пурпур Ольхина...

– Ну, до этого мы еще дойдем. Вы сказали, что наведывались к Валерию не раз... Что-нибудь странное в квартире или в его домашнем поведении замечали?

– Нет.

– Не спешите, пожалуйста. Подумайте.

– Вопросики у вас... Никаких странностей. Если только вот кнопки...

– Какие кнопки?

– Канцелярские. Дважды я видела, как он собирал кнопки в передней. Сказал, что просыпал их целую коробку, а теперь месяц подбирает.

– Скажите, когда он их собирал: как только вы пришли, в середине вечера или перед уходом?

– Когда пришли. Господи, да разве это странности?

– Вас же удивило.

– Не удивило, а сейчас почему-то вспомнилось.

– Нина, у меня плохо складывается его образ... Что он любил, что читал, о чем мечтал...

– Детективы любил.

– Какие?

– Не поверите, но читал их на английском языке. Обложечки яркие, как после ремонта.

– И за что любил?

– За удачливых героев. Говорил, что не ребята, а супера.

– Супермены?

– Ну да.

– Это он про инспекторов полиции?

– Почему... Про всяких мафиози.

– Ах, вот как...

– Валерий мне эти детективы пересказывал, да я ни одного до конца не дослушала.

– Нина, а кем он хотел быть?

– Художником.

– Я имею в виду не специальность, а личность. Каким человеком?

– Планы у него наполеоновские. Хотел быть свободным телом и духом.

– От чего свободным?

– Говорил, от юдоли. Я плохо все это понимала. Про червяков рассказывал.

– Про каких червяков?

– Про лесных, которые за год на гектаре земли выбрасывают до тридцати тонн земли.

– Ну и что?

– Валерий говорил, что он не хочет копошиться в земле вместе с этими червяками.

– А каким же способом хочет он освободиться телом и духом?

– Само собой, стать великим художником.

– Ну да. Выходит, он стремится к славе?

– Нет. Валерий говорил, что, предложи ему выбор – славу: о нем будут писать, говорить, девушки будут узнавать на улице... Или предложи деньги. Он взял бы деньги.

– Практичный юноша.

– Мудрый. Слава-то пройдет, как электричка. А на деньги можно купить и свободу, и покой, и наслаждение...

– Это вы так думаете?

– Он. А теперь и я.

– Что еще можете сказать о нем как о человеке?

– Юморить Валерий любит.

– Пример можете привести?

– Весь день могу приводить... Как-то заметила у него на скуле синячок. Спрашиваю, откуда. От жизни, говорит. Я, конечно, не врубаюсь. Валерий растолковал: жизнь штука бумерангистая.

– Неплохо.

– Однажды встретили негра... Валерий, знаете, как его поприветствовал? «Каждому цветному – цветной телевизор».

– Еще лучше.

– А в музее встретилась нам дама вот с таким декольте. Валерий заглянул прямо за платье и сказал: «Ой, какая смешная попка».

– Совсем хорошо.

– Вы надсмехаетесь... А у него юморно выходило.

– Нина, по какому адресу он жил?

– Тополиный канал, дом восемь, квартира шесть.

– Извините, я позвоню... Алло! Леденцов? Боря, Тополиный канал, дом восемь, квартира шесть. Да, немедленно. Я буду попозже.

– А вы... кому звонили?

– В уголовный розыск.

– Зачем?

– Чтобы наведались в эту квартиру.

– Валерий же уехал...

– Я так и предполагал.

– Тогда зачем? И почему уголовный розыск?

– Так надо.

– Не хотите сказать?

– Почему же... Чтобы сделать обыск и следить за квартирой.

– Какой... Обыск?

– Обычный.

– Да какое вы имеете право?

– С санкции прокурора.

– Знаем мы вашу санкцию! Привыкли при культе людей хватать.

– Нина, при культе я был мальчишкой.

– Дура я деревянная, соловьем тут распеваю... Господи, чего только не наговорила... Думала, Валерий попал в какую-нибудь беду, так мои слова ему помогут. Больше ни слова!

– Валерий действительно попал в беду.

– В какую?

– Но давно, до встречи с вами.

– В какую, в какую?

– Скажу потом.

– Все, больше не куплюсь! Господи, в первый раз в прокуратуре, вот язык и распустила. Разрешите мне уйти!

– Уйти не разрешаю. Да вы успокойтесь...

– Как успокоиться, когда обманули!

– В чем?

– Сперва полагается сказать, зачем вызвали, а потом уж расспрашивать.

– Нет, так не полагается.

– Дайте мне уйти! Все равно я говорить больше не буду.

– А у меня всего один вопрос.

– А у меня ни одного ответа, дядя!

– Хамить-то к чему?

– Простите, я в цеху работаю.

– Тогда матюгайся, чего уж там, коли в цеху.

– По закону я имею право не отвечать на вопросы?

– Знаешь, кто меня об этом спрашивает? Преступники или люди с нечистой совестью.

– Представьте, я не преступница и совесть у меня чистая.

– Тогда в чем же дело? В том, что я не называю причину допроса? Нина, я же следователь, у меня есть следственная тайна. Но я обещал все выложить в конце разговора. Так в чем же дело, Нина?

– Какой у вас последний вопрос?

– Ты уже обещала об этом рассказать – о пурпуре Ольхина.

– Хорошо... Господи, половину дня сидим. Хотя бы отпустили кофейку выпить.

– А если чайку?

– Хоть чайку.

– Тогда мы попьем здесь. У меня литровый термос и бутерброды.

– Вон какой допрос... Как в гостях, с чаем.

6

– Тебе с лимоном?

– Спасибо, я лимон не употребляю.

– Почему?

– От него учащается дыхание.

– Ну и пусть себе учащается.

– Подумаете, что я вру...

– Нина, я столько лет работаю, что, пожалуй, разгляжу, врет человек от лимона или из-за выгоды.

– А почему вы пошли на такую работу?

– Ну, это еще из детства...

– С детства задумали стать следователем?

– Я вырос в провинциальном послевоенном городке. Кражи, пьянство, дебоши, спекуляция... На танцах в городском саду ежедневные драки с поножовщиной. Наш сосед отравился самогоном. Меня не раз била городская шпана. А годы шли голодные, жили без отца. Мы с матерью подняли большой кусок торфяников. Помню, топором рубили дерн. Посадили картошку. Окучивали, пололи, буквально лелеяли. Любовались, как цветет. Ждали урожая. А сами чего только не ели. Мороженую картошку весной, ходили по окопышам, крапиву, капустную хряпу, дуранду... Ждали, значит, урожая – на всю бы зиму хватило. Приходим в конце августа на поле... Боже, ни кустика. Приехали на трехтонке и все выкопали. Мама как стояла, так и упала на пустую ботву. Вот тогда, там же, на обкраденном поле, я поклялся всю жизнь бороться с преступностью и несправедливостью. Кончил школу, а потом заочно юридический факультет...

– Преступников ненавидите?

– Ненавижу.

– Но ведь у людей бывают ошибки.

– Преступление – это не ошибка, это преступление.

– А если он раскаялся?

– Кто раскаялся, тот уже не преступник.

– В газетах пишут, и по телевизору... Жалеть надо преступников, сочувствовать и помогать.

– О преступниках знаешь кого надо спрашивать? Потерпевших. Людей избитых, покалеченных, обворованных и погибших.

– Мне все преступники кажутся на одно лицо – подстрижены наголо и морды свирепые, с наколками да с фиксами.

– Почему же... Они разные, как и люди. Колбаску-то бери, от нее дыхание не учащается.

– Копченая. Цена такая, что дыхание участится сильнее, чем от лимона.

– Преступников, Нина, я делю на четыре сорта. Первые – это рецидивисты: те, которые, нарушив закон однажды, уже не хотят останавливаться. У них лихая жизнь сделалась второй натурой. Правильно, морды свирепые и острижены наголо. Второй сорт преступников – как бы случайный. Оступившись раз, они больше век этого не сделают. Например, кражу или драку. Третий сорт преступников таков, что народ их преступниками не считает. Они нарушили закон, но как бы не затронули человеческую мораль. Скажем, нарушение техники безопасности, выпуск недоброкачественной продукции... Ну а четвертый сорт преступников – это подростки. Здесь много чего переплетается.

– Сергей Георгиевич, а бывали преступники интересные?

– Чем?

– Ну хоть чем. Романтические.

– От блатной романтики приличного человека воротит.

– Вы же сами сказали, что преступники разные...

– Разные, да неинтересные. Впрочем, бывали случаи весьма оригинальные.

– Расскажите.

– Тебя интересует что-нибудь кровавенькое и с душком, а?

– Я жизненные случаи люблю.

– Сразу разве вспомнишь... Жизненные-то не очень любопытны. Давай подолью горяченького. Вот был у меня такой случай... Возвращается женщина домой из магазина, входит в комнату и видит человека. Лежит на диване. И говорит: гражданочка, дайте скорее сердечного лекарства. Она в страхе и недоумении, мол, кто вы такой и как сюда попали. Но видит, что ему действительно худо. Кто это, по-твоему, был?

– Человек почувствовал себя плохо и зашел в первую попавшуюся квартиру.

– Взломав замок?

– Вор?

– Первый раз в жизни пошел на кражу. От страха ноги подкосились. Кстати, определили микроинфаркт. Женщина вызвала «скорую» и милицию.

– Я бы милицию вызывать не стала.

– Кстати, вот еще подобная история... Женщина с двумя детьми возвращается из отпуска. Входит в квартиру. Мужа нет. Но что такое? Пьяные мужчина и женщина. Первый раз видит их в жизни. Не только пьяные, но и сумасшедшие. Или перепились. Мужчина ее в чем-то убеждает, женщина плачет пьяными слезами. Из их бессвязных речей она поняла, что мужа больше нет. Убили? Выскочила из квартиры, соседи вызвали милицию. Твой покорный слуга выехал на место происшествия. С сиреной мчались, на убийство.

– Что оказалось?

– А что, по-твоему?

– Его дружки гуляли.

– Он научный работник, а эта парочка пропойная.

– Так что они вам сказали?

– Сказали, что не убили, но скоро убьют.

– Я же говорю, что знакомые.

– Даже не встречались. Эта пара, оба бездомные и безработные, залезли в квартиру. Стали искать деньги. В шкафу нашли пачку любовных писем, хозяин квартиры в молодости писал хозяйке. Воровка их даже почитала. Первый раз в жизни читала про такую любовь, а потом немного почитала ответы – еще нежнее. И вдруг они видят – на кухне записка жене от мужа такого банального содержания: мол, извини, разлюбил, ухожу к другой, попроси прощения у детей. Эти пьяницы, особенно она, расстроились, достали из холодильника водку, выпили, прочли все письма, закусили и заплакали... Тут и хозяйка приехала.

– Воры, а люди хорошие...

– С этими выездами на места происшествия много курьезов. Однажды вызвали... К набережной подъехала машина и двое мужчин что-то бросили в реку. Свидетели клялись, что труп. Длинное, тяжелое, обернутое мешковиной. И бросали так, как бросают трупы, – за руки, за ноги. Этих типов тут же задержали. Молчат, как отпетые рецидивисты. Значит, свидетели правду говорят. Река глубокая, ничего не видно. Послали за водолазами. На берегу толпа... Что делать? Убийство?

– Дохлую корову сбросили?

– Откуда в городе дохлая корова? Штангу.

– Какую штангу?

– Спортивный снаряд.

– По пьянке, что ли?

– Тут сложнее. У кладовщика числилась эта штанга. Только место занимала. Он ее списал. А списанное имущество положено уничтожать. Попробуй-ка эту стальную дуру уничтожь. Обернули мешковиной и в реку. Инструкцию соблюли.

– В металлолом бы сдали.

– Кто же примет хорошую неиспорченную вещь?

– Смешные у вас случаи.

– Я же говорил, что преступники разные бывают.

– К нам журналист приезжал насчет шефства над колонией...

– Какое шефство?

– Помочь перевоспитывать. Некоторые девчата переписку затеяли, посылки слали. У Нельки Дуплищевой любовь вроде телесериала. Переписывалась, ездила на свиданку, после освобождения он прибыл к ней, подали заявление в загс. И вдруг ему звоночек телефонный от девицы из бывшей компашки. Он Дуплищеву побоку и к той. Заодно магнитофончик прихватил. На память о благородном Нелькином поступке. «Я включу магнитофон; ты придешь, как дивный сон...»

– Непритязательная твоя Нелька.

– Непритязательная... Я же рассказывала вам про одиночество.

– Знаешь, не верю я в это одиночество.

– Как это не верите?

– За одиночество частенько выдают эгоизм.

– Одна посидишь, вот эгоисткой и заделаешься.

– Наоборот: не эгоизм от одиночества, а одиночество от эгоизма.

– Какая разница.

– Существенная. Истинно одинокий человек стремится к людям. А эгоист стремится только к самому себе.

– Есть у нас в госприемке Кира Водоевич. Мандаринчик! Кожа как у лепестка. Одевается под самый последний стиль. Джинсовых сапожек еще ни у кого нет, а у Кирки уже на ногах. Лосьоны из Парижа. И что она делает?

– А что она делает?

– Ждет.

– Ну, и дождалась?

– Фигушки.

– А чего ждет?

– Сама не знает.

– Поэтому и не дождется.

– Что ж ей прикажете: самой на шею вешаться?

– Личностью надо быть, Нина.

– Как это личностью?

– Есть такая заочная служба знакомств. Знаешь?

– Век не бывала.

– Приходит жаждущая познакомиться и связать с кем-нибудь свою судьбу. С ней беседуют, задают множество вопросов. Потом просят пересесть на диван в другом конце комнаты, чтобы была видна фигура и походка. Все это записывается на видеомагнитофон. То же самое проделывают и с мужчинами. Ну а потом по этим роликам выбираются кандидатуры, вступают друг с другом в переписку и уже знакомятся воочию.

– А если на видике нравился человек, а живьем не понравится?

– Возможны следующие попытки. Но дело не в этом. Мой знакомый психолог провел такой эксперимент: он обратился к двадцати пяти девушкам – инкогнито, разумеется, – с разными просьбами. Например, подошел к одной и сказал, что он приезжий, его обокрали, положение бедственное, и попросил денег. Вторую девушку попросил посидеть один день с его больной матерью. Третьей предложил поехать с отрядом в деревню и помочь старухам. Четвертую агитировал принять участие в ремонте храма. И так далее. Из двадцати пяти молодых женщин откликнулись только две. Вот и ответ на вопрос. Нет в них ни социальной активности, ни гражданственности, ни элементарной отзывчивости. Я на такую женщину век бы не глянул, будь она вся в парижских лосьонах.

– Они в этом не виноваты.

– А кто виноват?

– Не забывайте, что мы выросли в эпоху застоя.

– Хорошо устроились.

– Почему «хорошо устроились»? В застой-то?

– Я вот вырос во времена культа.

– Это, конечно, хуже...

– Теперь модно все валить на эпохи. Культа, волюнтаризма и застоя.

– Я, что ли, этот застой придумала? Газеты пишут.

– Ну а ты лично что думаешь?

– Конечно, и от самого человека зависит...

– Именно. А то говорим так, будто поколение семидесятых росло в самое тяжелое время... А кто рос до революции, время легче было? А время гражданской войны – легче? А время культа личности? А время войны? Да и шестидесятые годы не просты: и кукуруза была, и коров отбирали, и интеллигенции доставалось... Бывают в истории хорошие времена-то? У каждой эпохи свои заморочки.

– Сергей Георгиевич, а почему же тогда?..

– Нина, мы болтаем, а нам еще работать. Доедай.

– Нет-нет. Спасибо за чаек, очень вкусно.

7

– Итак, вы пошли смотреть пурпур Ольхина.

– Мы смотрели несколько раз. Про все рассказывать?

– А сколько?

– Раза три.

– Только эту картину?

– Только ее одну.

– Что, так хороша?

– Картина называется «Закат на море». Впереди несколько плоских камней, а за ними море, горизонт и солнце как бы сливаются в один красный цвет. И верно, пурпур. На мой-то взгляд, все это не ах. Валерию, правда, сказала наоборот. Мол, с ума сойти от этого пурпура. А Валерий смотрит и млеет на глазах. У него даже шея дрожит, как у голодного.

– Но почему только к этой картине? В музее же их тысячи...

– Я и сама удивляюсь. Картина же небольшая. Да я ведь разбираюсь в живописи, что тетя Маша в компьютере.

– Валерий свое пристрастие к этой картине как-то объяснял?

– Однажды он бросил, что на Западе за нее дадут миллион.

– Ах, вот что. И к чему сказал?

– К тому, что в музее народ у нее не толпился.

– Теперь расскажи про последнее посещение...

– Я собиралась на работу. Вдруг телефонный звонок. Восьми еще нет. Думаю, кто в такую рань. Валерка. Голос хриплый, усталый. Спрашивает, могу ли я не пойти на работу. Если предупредить, то могу, а что, спрашиваю, случилось. Оказывается, кончил свой пурпур.

– Почему пурпур?

– Я же говорила, что у него дома стоял прикрытый мольберт.

– Ага, вы пурпуром теперь зовете любую картину.

– Да нет, он делал копию с картины Ольхина «Закат на море».

– Где, в музее?

– Да, работал по утрам. Ему разрешили, как студенту Академии художеств.

– Вам показывал?

– Кто же показывает неоконченное? Ночью кончил и сразу позвонил.

– Нина, какой смысл тебе показывать, если ты не разбираешься?

– Странный вы человек... Я ж ему не чужая.

– Так. Посмотрела?

– Сразу же звякнула на работу, отпросилась и поехала. Валерий как не в себе. Бледный, кофе чашками глушит, молчит...

– Почему?

– Шесть месяцев работал. Любимый художник. Потом, от этой копии что-то там в Академии зависело. Повернул картину к свету и на меня смотрит. А я, честное слово, от души брякнула: «Валерий, да это еще лучше, чем у Ольхина!»

– Так понравилось?

– У Ольхина-то пурпур, но как бы прикрыт дымкой. А тут краски свеженькие, блестят, яркость, точно из арбуза мякость вынули. А он как услыхал, что лучше, чем у Ольхина, помертвел весь да как шарахнет чашку с кофе об пол. Я обомлела, первый раз его таким вижу. Кричит: «Тебе на мясокомбинате студень варить, а не с художниками общаться. Не может быть лучше, чем у Ольхина, – может быть или как у него, или хуже».

Впервые мы поссорились. Как поссорились... Я же понимаю его состояние. Творческая работа.

– Чем все кончилось?

– Валерий говорит, что мы сейчас поедем и сравним. Стал собираться. Но нервничает, какой-то порывистый. Начал бриться. То ли бритва худая, то ли нервничал, но щеку в кустиках оставил. Попросил меня помочь. А я-то откуда умею. Стал показывать. И как-то неудачно взмахнул рукой – бритва задела мою верхнюю губу. Пустяк, вроде укола. Валерий говорит, кровь идет. Даже испугался. Вот видите, еще не зажило. Но шрама не будет.

– А что сделал Валерий?

– Он достал пузырек с какой-то жидкостью. Говорит, примочим, и все пройдет. И еще...

– Ну-ну?

– Валерий опустился на колени и...

– Поцеловал край твоего платья.

– Нет, я была в брюках. Опустился на колени и сказал, что эта моя капля крови соединит нас до гроба.

– Скажи, он всегда брился безопасной бритвой?

– Обычно электрической. У него их две.

– Почему же в этот день взял безопасную?

– Чтобы чище. Электрические бреют грязновато.

– Не понимаю, как безопасной бритвой можно порезать другого человека? Лезвие-то в станке.

– Господи, да всякое бывает. А может и не лезвием, а краем станка; он металлический, из нержавейки.

– Кровь-то перестала идти?

– Чепуха же, царапина. Пузырек на всякий случай Валерий взял. Все-таки кровь сочилась.

– Пользовался примочкой?

– Да, в такси и в музее.

– На такси ехали?

– Как же. Холстик вез и подрамник. Картину-то надо было на что-то повесить. Самое смешное знаете в чем?

– В чем?

– Картину я так и не сравнила.

– Нина, по порядку.

– Приехали, вошли... Этот зальчик, где висит Ольхин, вы представляете?

– Да.

– Он маленький и на отшибе. Будний день. Народу мало. Люди толпятся у полотен больших, известных. Валерий нервничал и все тянул время. Я уж ему сказала, что нечего дрожать. Как получилось, так и получилось. Орел мух не ловит. Давай, показывай, сравним. Валерий установил свой подрамник... Смотрит мне в лицо и говорит: «Опять кровь на губе. Дай-ка я прижгу ее как следует». Вытащил из кармана пузырек, намочил платок и к губе прижал... Тут со мной позор и случился.

– Какой позор?

– Знаете, что я от тополиного пуха дурею... А тут вздохнула – и поплыло все перед глазами. Картины закувыркались. Мне что пурпур, что Сингапур... Отключилась начисто.

– Ничего не помнишь?

– Ничегошеньки. Очнулась только в такси. Валерий отвез меня домой...

– К себе?

– Нет, ко мне. Так его картинку и не сравнила.

– В такси о чем-нибудь говорили?

– Я себя очень плохо чувствовала.

– Но картину можно было посмотреть на второй день...

– Вечером позвонил Валерий... Голос убитый. Слышу, что стряслось какое-то ЧП. Сперва думала, он переживает из-за моего обморока. Валерий же говорит: «Нина, я бездарь». Оказывается, свез он меня домой, а сам вернулся в музей. Открыл свой холст. Люди смотрели, сравнивали, критиковали... Не в его пользу. Валерий сказал, что жизнь ему сейчас не мила, нужно побыть одному. Даже меня видеть не может. Должен немедленно уехать туда, где нет людей. Сказал, что вернется через месяц, утром, на заре. Я увижу его под своими окнами – он будет стоять с розами.

– И уехал?

– Да.

– Так сразу?

– С творческими людьми это бывает. Лучше куда-нибудь съездить, чем запить.

– Как же учеба, вы?...

– Каникулы. А я все поняла. Разлуки тоже нужны. Любовь без разлук, что роды без мук.

– И адреса не оставил?

– Нет.

– Ни позвонить, ни телеграммы дать?

– Всего же месяц.

– Даже не намекнул, где будет? Деревня, город, республика, в конце концов государство...

– Почему же не намекнул. Даже сказал. Устроился в экспедицию.

– Экспедиция какая?

– Высокогорная.

– Чего ищут-то?

– Снежного человека.

– Да, у такой экспедиции адреса, разумеется, быть не может.

– Неделя уже прошла, три недели осталось.

– Нина, когда тебе было плохо, что Валерий делал?

– Ясно что: мне помогал.

– Ты его по телефону об этом спрашивала?

– Он сам рассказал. Сперва испугался, потом закричал. Подбежала старушка, которая следит за залом. Какие-то люди. Они стали заниматься мною, а Валерий припустил за такси.

– А почему не за «скорой помощью»?

– Он же знает мой дурацкий организм... Очухаюсь. Вручил меня маме. А сам поспешил в музей. Картина-то с подрамником там остались...

– Нина, у меня такой вопрос... Вы с ним были близки?

– В смысле отношений?

– Да, в этом смысле.

– Господи, вопросики хватают за носики.

– Можете не отвечать.

– Жили как муж и жена.

– А вопрос о браке не вставал?

– Как же... вставал. Отложили до окончания Академии. Валерий говорил, что закатим свадебное путешествие вокруг Европы. Говоря проще, круиз.

– Нина, вы этому верили?

– А почему мне не верить? Вы все спрашиваете, намекаете... Известно про Валерия что-нибудь?

– Пожалуй, мои вопросы кончились.

– Да, вы обещали сказать, почему меня допрашиваете...

8

– Нина, вы влюбились в плохого человека.

– Кто, Валерий?

– В очень плохого человека.

– Сергей Георгиевич, не смешите меня. Лучше его я парней не встречала. Он добрый...

– За чужой счет.

– Пусть деньги родителей, да ведь не жмет их. Он верный...

– Бросил тебя и уехал.

– На месяц же! Он талантливый...

– Судишь по его копии?

– Он много знает...

– Хорошо информирован.

– Он умный, во всем разбирается...

– У него хорошо подвешен язык.

– У Валерия широкая натура...

– Это не широта натуры, а театральность.

– Театральность тоже красива.

– Нина, в двадцатые годы был такой известный бандит – Ленька Пантелеев. Скажем, намечалась свадьба нэпманов. Ленька Пантелеев посылал им письмо, что прибудет на свадьбу в девятнадцать часов. Нэпманы, конечно, только смеялись. Ровно в девятнадцать ноль-ноль открывалась дверь и входил Ленька Пантелеев. Во фраке, в цилиндре, в перчатках, и говорил что-нибудь этакое: «Вас приветствует свободный художник Пантелеев». И пускал цилиндр по рукам. Женщины клали в него драгоценности, мужчины – бумажники. Потом Ленька подходил к невесте и одаривал ее самым дорогим бриллиантом. И уходил. Еще он посылал денежные переводы студентам Технологического института от свободного художника Леньки Пантелеева. Старушкам раздавал по мешку муки, отчего в народе ходили слухи, что он помогает бедным.

– К чему вы это рассказываете?

– И этот же Ленька Пантелеев мгновенно убивал женщину, если она не снимала золотого кольца. Вырезал семьи, чтобы не оставлять свидетелей. Мог пытать детей, если родители не отдавали спрятанные деньги и драгоценности...

– Мне-то зачем знать про это?

– Нина, люди бывают двуличными.

– Вам-то какое дело до того, какой Валерка? Это моя забота.

– Нина, мне жаль тебя.

– Только подумать... Мама родная на Валеру не нарадуется, а следователь прокуратуры вызвал в кабинет, чтобы предупредить. Допустим, вы своими шпионскими способами откопали что-то в биографии Валерки... И надо сообщать его девушке? Это честно, да?

– Смотря что откопали.

– Мало ли чего бывает в жизни человека... У меня подруга есть. Я знаю, что она встречается с каким-то женатиком. Долго, года три. И все втихаря. А на какой-то праздник меня пригласила и с ним познакомила. У меня глаза на шесть копеек. Николай, муж моей старшей сестры. Что делать, бежать к сестре, докладывать? Значит, испортить жизнь троим? Промолчала. Сестра до сих пор не в курсе.

– Неужели ты считаешь, что неведение предпочтительнее правды?

– Сергей Георгиевич, кому когда от правды бывало лучше? Вот культ разоблачили... И что?

– Больше шансов, что он не повторится.

– Людям не шансы нужны, а счастье.

– Нина, разве счастье возможно без правды?

– Еще как возможно. Сестра моя живет с Николаем, как в орешке. Дачу в садоводстве отгрохали с сауной. А узнала бы? Разводы, разделы.

– Признаться, я ошарашен... Впервые встречаю женщину, которая ничего не хочет знать про своего будущего мужа.

– Вы про бандита Леньку Пантелеева рассказывали... Валера что: людей грабил?

– Нет.

– В цилиндр женские бриллианты сгребал?

– Нет.

– Семьи вырезал?

– Нет.

– Детей пытал?

– Тоже нет.

– Значит, какая-нибудь мелочь. И не портите мне жизнь.

– Нина, а что ты считаешь мелочью?

– Вы сами говорили про сорта преступников... Например, те, которых народ не считает преступниками. Нарушил какие-нибудь правила на заводе, машиной на кого наехал... Да хоть и растрата. От сумы и от тюрьмы не отказывайся.

– Нина, ну а если он из другого сорта, из закоренелых?

– Если бы да кабы.

– Неужели ты думаешь, что прокуратура занимается мелочью?

– Э-э, в газетах пишут, что вы людей сажаете за здорово живешь. Годами зря сидят.

– Ну, Тюбик зря не сидел.

– Какой Тюбик?

– Ну, Валерка-Мазила.

– Какой... мазила?

– Он же Валерка-музейщик, Валерка-иконник, Валерка-крест...

– Почему... он же?

– Клички.

– Зачем клички?

– Потому что он музейный и церковный вор-рецидивист.

– Неправда!

– Нет, правда.

– Докажите!

9

– Вообще-то доказывать не обязан, но я докажу. Так, по порядку. Дай-ка сумочку...

– Пожалуйста.

– Смотри. Ремень был не оборван, а срезан острой бритвой.

– Кем срезан?

– Им, Валерием.

– Зачем, если он сам ее и принес.

– Чтобы с тобой познакомиться.

– Зачем со мной знакомиться?

– Подожди, до этого мы еще дойдем... Ты говорила, что он всегда носил темные очки. Зачем?

– Многие носят.

– Чтобы его не узнали. К таким темным очкам прибавь клееные усики, фальшивую бородку и парик с волосами до плеч. Неужели ты этого не заметила?

– Мне казалось, что они ему, эти бородки, как-то не идут.

– Дальше. На какие деньги он шиковал? Неужели хватило бы родительской помощи?

– А на какие?

– На вырученные от продажи краденых картин и церковной утвари. Кстати, тот крестик на груди похищен из собора.

– Он его почему-то надевал не всегда.

– И покрасоваться хотелось, и боялся – крестик-то в розыске. Дальше. Такой состоятельный человек, а в квартире убого. Почему? Потому что квартира ему нужна лишь на короткое время. Зачем городить комфорт, если не сегодня завтра надо смываться.

– Я предлагала купить большой холодильник...

– Какой там холодильник, если кнопки на полу.

– А при чем тут кнопки?

– Определенное число кнопок рассыпал в передней у порога. Потом их пересчитывал. Если кнопок не хватало, то кто-то приходил и унес их на ботинках. Старый прием.

– Господи...

– Дальше. Ты говорила, что он внезапно уходил. Мол, творческое вдохновение... Не вдохновение, а слежка ему чудилась.

– Слежка... кого?

– Милиции. Валерий в розыске, как и его крестик.

– Что вы говорите...

– Нина, а ведь он тебе рассказывал и про слежку, и про свою судьбу...

– Никогда!

– А про магическую цифру семь?

– Это же так, шутка или суеверие.

– Давай разберем. Роковое совпадение семи обстоятельств. Первое. Страшный сон про черного осьминога с щупальцами... Предчувствие было на грани ожидания. Дневные страхи превращались в ночные кошмары. Дальше. Неотвязный человек с соколиным глазом, который встретится дважды или трижды... Это же сотрудник уголовного розыска.

– Они разве красавцы?

– Нина, под соколиным взглядом он имел в виду не красоту, не соколика, а зоркий взгляд. Что там третье?

– Казенная бумага с орлом.

– Орел – это герб. Казенная бумага... Повестка или постановление на арест. Четвертое, по-моему, ночной звонок судьбы. Ну, это ночной звонок милиции в дверь. И пятое к тому же: вкрадчивый скрип тормозов. Это оперативная машина. Что там шестое?

– Каменный холод в сердце?

– Понятно, страх.

– А как вы объясните седьмое: зеленая звезда на бледно-зеленом небе?

– Это для романтичности. Помните, он не боялся их по одному, а только при совпадении. Выходит, Нина, все семь магических обстоятельств имели в виду одно обстоятельство – арест.

– Боже, какой-то сумасшедший сон...

– Нина, пора просыпаться.

– Но я же видела студенческий билет! Сараев Валерий Константинович...

– Сараев Валерий Константинович, студент Академии художеств, скончался два года назад от гнойного перитонита.

– А кто же... Валерий?

– Куфелкин Валерий Герасимович.

– А кто же он, кто?

– Рецидивист.

– Да откуда он взялся, где родился, где крестился?..

– Родом из Сибири, из небольшого поселка. В свое время кончил Художественно-промышленное училище. Какое-то время работал оформителем. Ну а потом сбился с панталыку. Первая кража, судимость... Так и пошло.

– А родители?

– Отца не было. Мать работала кладовщицей. Говорят, любила выпить.

– А другие родственники есть?

– Брат, но вроде бы тоже спился.

– Вот видите!

– Что я вижу?

– В каких условиях он вырос...

– А, эпоха застоя и культа?

– Парнишка оступился, а его сразу посадили.

– Сразу не посадили, дали условно.

– Отца нет, мать пьет, брат пьет... Вырос в сибирском поселке. Знаю я эти поселки: там или судимые, или пьяницы.

– Занимаюсь расследованием более двадцати лет. Не убийства меня поражают и не крупные хищения, не мафия и не взятки... Все двадцать лет поражает отношение к преступникам. Сочувствие к преступнику и равнодушие к потерпевшему! Я рассказал тебе про рецидивиста... Какая же твоя первая реакция? Он не виноват – условия виноваты.

– А разве условия ни при чем?

– При чем, тысячу раз при чем! Ну а сам-то человек? Пешка в руках других? Раб обстоятельств? Пушинка на ветру? Черт возьми, не было и не может быть жизни, в которой текло бы все гладко! Все и всех можно оправдать!

– Сергей Георгиевич, чего вы так кипятитесь? Забыли, что он для меня человек не посторонний...

– Верно, забыл.

– И еще одно вы забыли. Рецидивист, преступник... Был...

– Как понимать «был»?

– Раньше, когда-то.

– А теперь преступником быть перестал?

– Да, перестал.

– Почему же?

– Встретился со мной.

– Так. Перевоспитала?

– Не перевоспитала, а вы забываете про любовь.

– А что любовь?

– Она меняет человека.

– Да, изменила...

– Зря усмехаетесь... Хотя вам про любовь не понять.

– Почему же?

– Вы старый.

– Во-первых, я не старый. Во-вторых... Ладно, о любви мы еще поговорим.

– Теперь Валерий не способен ни на какие преступления.

– Именно теперь он его и совершил.

– Когда? Мы почти каждый день были вместе.

– А он его совершил вместе с тобой.

– Чушь какая-то...

– И ты ему помогла.

– Вы с ума сошли!

– Куфелкин Валерий Герасимович вместе с тобой похитил из музея картину Ольхина «Закат на море».

10

– Господи, что вы несете...

– Вы вместе украли пурпур Ольхина.

– Да он там и висит!

– А после отъезда Валеры ты была в музее?

– Нет.

– Картина там больше не висит.

– Какое-то сумасшествие...

– Нина, сообщение о том, что Валерий преступник, по-моему, ты пережила стойко. Но тебя ждет еще более тяжкое открытие.

– Какое? Что я тоже преступница?

– Ты сказала, что я не понимаю в любви... Нина, но ты ведь тоже в ней ничего не понимаешь.

– Я сердцем чувствую.

– Неужели твое сердце ничего не заметило?

– Что?

– Он такой эффектный, красивый, богатый, эрудированный – и выбрал тебя? Художник – простая работница.

– По-вашему, в меня и влюбиться нельзя?

– Извини, я имел в виду не это. Ты сама не раз подчеркивала, что Валерий выше тебя во всех отношениях.

– Для любви это без разницы.

– Нина, он тебя не любит и никогда не любил.

– Знаете что? Если вы сейчас меня объявите сумасшедшей и отправите в психушку, я не удивлюсь. Валерий преступник, я помогла украсть картину, он меня не любит и не любил... Дальше что скажете?

– Не веришь...

– А кому надо верить: своему сердцу или следователю?

– Нина, ты рассказала, как была одна в музее...

– Ну?

– И тебе стало плохо от тополиного пуха. Женщина подходила и предлагала помощь... Это все видел Куфелкин. Он решил с тобой познакомиться.

– Взял бы и подошел. Повод-то есть…

– Ему надо было так познакомиться, чтобы ты ему поверила безоглядно. Например, в его честность.

– Зачем?

– Он срезает сумочку и приносит тебе домой. Доверие завоевано.

– Но зачем?

– Как привязать женщину? Любовью. И Куфелкин затевает многоактную комедию страсти со свечами, цветами и шампанским. Цель достигнута, ты влюбилась.

– Зачем, зачем?

– Чтобы иметь в твоем лице безвольное орудие.

– Для чего?

– Украсть картину Ольхина.

– Да как же украсть?.. В голове не укладывается.

– Сперва он приготовил копию картины.

– Сам же рисовал. Ходил с перепачканными руками. Значит, он художник?

– Рисовать он не мог по двум причинам... Во-первых, сделать хорошую копию непросто, тоже талант нужен. Во-вторых, чтобы сделать копию, надо было бы с месяц стоять в музее. Куфелкин не мог себе позволить, чтобы его запомнили люди и, главное, служители музея.

– Но я же сама видела копию.

– Куфелкин заказал ее студенту Академии художеств и солидно заплатил.

– В комнате же стоял мольберт...

– Копия готова. Теперь нужна ты. Куфелкин звонит, ты приезжаешь. Он бреется при тебе и режет твою губу.

– Нарочно?

– Да.

– Зачем?

– Предлагает поехать в музей и сравнить картины. Берет якобы кровоостанавливающую жидкость.

– А она... не кровоостанавливающая?

– Нет. Хлороформ или еще что-нибудь сильно одурманивающее.

– Но он прикладывал ее к губе дома.

– Другую. Так... Музей, зал на отшибе, народу мало, Куфелкин говорит, что у тебя на губе якобы опять выступила кровь. Прикладывает платок, смоченный этой жидкостью. Ты теряешь сознание. Он кричит, чтобы привлечь внимание. Старушка-смотрительница и редкие посетители бросаются к тебе, несут на диванчик. За эту минуту Куфелкин подменяет картину. В этих делах он человек ловкий и опытный. Подменив картину, возвращается к тебе. Якобы вызвал такси.

– Правда, вызвал, мы на нем ехали.

– То самое, на котором вы и приехали. Оно вас ждало.

– Что же... подлинная картина в это время была у Валерия?

– Да. И ему следовало бежать. Как можно скорее. Куфелкин вручил вас маме и смылся. Как ты говоришь, искать снежного человека.

– В музее сейчас висит копия?

– Уже через два часа какой-то знаток удивился... Ничего теперь не висит.

– А я... соучастница?

– Нет. Ты же была орудием бессознательным.

– Как же вы меня нашли?

– Через таксиста. Он дом показал.

– Вы хотите сказать, что Валерий познакомился со мной только для того, чтобы использовать?

– Да.

– Почему именно меня?

– Не знаю, вынашивал ли Куфелкин этот план давно или возник, когда он увидел тебя в обмороке от пуха... Во всех случаях ты ему идеально подошла. Тут он не ошибся.

– Эту роль можно было и сыграть.

– Кому?

– У воров же есть свои... Как они... Подельники, что ли.

– Напарница Куфелкина, Верка-джапаниха...

– Почему «джапаниха»?

– На японочку похожа. Верка-джапаниха отбывает срок за ограбление собора, откуда у Куфелкина крестик. Так что работать ему было не с кем.

– Господи-господи...

– Что?

– Какой вы плохой человек...

– Вот так вывод!

– И образованный, и в возрасте, и следователь... А главного в жизни так и не поняли.

– Да ты никак плачешь?

– Говорит о доброте и милосердии... Общество создали. Где же оно, милосердие-то...

– Нина, в чем дело? Почему ревешь?

– Взрослый дядя вызвал молодую женщину... Для чего же? Чтобы доказать, что ее не любят и не любили.

– Я обязан сказать правду.

– А, задавитесь вы своей правдой...

– Нина, успокойся. На-ка платок, вытри лицо.

– Я бы не смогла быть следователем. Разбить жизнь человеку...

– Разве я разбил?

– Вы весь день доказываете, что Валерий подлец и меня не любит. Да кто бы я была, если бы своим подружкам открывала глаза на их мужей и приятелей. Последняя дрянь.

– Ну-ну, успокоилась?

– Да, возьмите платок, спасибо.

– Вот и хорошо.

– Я успокоилась. Но вам не верю.

– Не веришь, что похищена картина?

– Не верю, что он меня не любит.

– Твое дело. Я изложил факты.

– У меня есть другой факт.

– Какой?

– Ночью Валерий звонил.

– Так... Откуда?

– Не скажу.

– Я свяжусь с телефонной станцией и узнаю.

– Из Поморска, с переговорного пункта.

– О чем был разговор?

– А вот про это я уж ни за что не скажу.

– Нина, если в краже картины Ольхина ты была слепым орудием и поэтому ответственности не несешь, то теперь, зная все, отвечаешь за любые преступления.

– А он говорил не о преступлениях.

– О чем же?

– Например, о любви.

– Я рад за тебя. Еще о чем?

– Как мое здоровье, все ли у меня в порядке, нет ли неприятностей...

– Так, еще о чем?

– Сказал, что если все будет в порядке, то через неделю мы увидимся.

– Здесь?

– Нет, в Поморске.

– Он позвонит?

– Сказал, что найдет меня.

– Так... Разреши-ка я пододвину аппарат... Алло, Леденцов? Как обыск? Ничего не дал... Следовало ожидать. Теперь слушай меня внимательно... Тюбик сегодня ночью проверил, вышли мы на его помощницу или нет. Она его успокоила. Но главное в другом... В Поморске хороший музей. Да-да, он хочет выждать недельку и вызвать ее туда. Нет, вариант с рассеченной губой вряд ли он повторит. Что-нибудь новенькое. Да, взять музей под наблюдение. Пока!

11

– Сергей Георгиевич, я вам все сказала... Даю честное слово.

– Верю.

– Значит, вопросов больше нет?

– Нет.

– Я могу идти?

– Вопросов нет, но есть просьба.

– Какая?

– Ты слышала мой разговор с работником уголовного розыска...

– Я устала и больше ничего слышать не хочу.

– Куфелкин замышляет новое преступление с твоим участием. Через неделю он с тобой свяжется. Помоги нам.

– В чем?

– Поймать Куфелкина.

– Вы с ума сошли...

– Обращаюсь к тебе, как к человеку и гражданину.

– Вы так ничего и не поняли... Я же люблю его.

– Вот поэтому и прошу.

– Чтобы я помогала ловить того, кого люблю?

– Именно.

– Вы изувер, если не хуже.

– Нина, учитывая твое состояние, я не обижаюсь.

– Хотя бы фильмы про любовь смотрели...

– Тогда бы что?

– Тогда не предложили бы гнусность.

– А любовь... она что? Единственный свет в окошке?

– Мне жаль вас, Сергей Георгиевич.

– Почему же?

– Не любили вы, если спрашиваете про свет в окошке.

– Нина, я любил и люблю и все-таки спрашиваю: она единственный свет в окошке?

– Кто не любил, тот много потерял.

– Нина, меня тошнит от этой банальщины.

– Банальщина? Да я вычитала в книге, «В мире мудрых мыслей» называется.

– Не любил, значит, много потерял... Правильно. Ну а если никогда в жизни не размышлял, то мало потерял? А если не дружил? А если творчески не работал? А если не воспитывал детей? А если ничего в своей жизни не сделал и не совершил? Если всего этого человек не делал, разве он меньше потерял? Почему же об этом не сожалеют, а вот про любовь даже афоризмы есть в мире мудрых мыслей?

– Творческая работа, поступки, воспитание... Это не каждому дано.

– А про любовь дано каждому?

– Полюбить всякий способен.

– Ага, как пить чай или жевать колбасу.

– Хотя бы и так.

– Тогда твоя любовь – чувство примитивное.

– Сказанули.

– По крайней мере, как ты ее понимаешь.

– Правильно понимаю. Ради любви человек способен на самое хорошее.

– Способен. Но я тебе приведу сотни примеров, когда ради этой любви бросали немощных родителей и малолетних детей, оставляли в беде и предавали, шли на воровство и на убийство...

– Любовь всегда права. И в песне так поется.

– Чепуха! Поверь мне, как следователю. У меня такая работа: решать, кто прав, кто виноват. Любовь редко бывает права.

– Почему же?

– Потому что это чувство. А где чувства, там справедливости не жди. Любовь, кстати, как и ненависть, всегда несправедлива. Потом, знаешь, что я заметил? Любовь бывает всегда за счет чего-то или кого-то.

– Как на базаре, что ли?

– Вот простой пример: молодой человек сажает свою любимую в автобус, оттирая всех плечом и откровенно распихивая.

– Ну, а сложный?

– Есть сорт любви весьма странный. Как это объяснить... Вот человек, который все ненавидит... Живет в злобе. Но такая жизнь тяжела и, в сущности, невыносима. Тогда происходит странный парадокс... Этот человек может сильнейше влюбиться. Почему же? Нравственный побег от собственной злобы. Но это не любовь. Суррогат, формальная в ней потребность, обратная сторона ненависти, реакция на свою же собственную злобу.

– Что-то мудрено.

– Разве ты не встречала женщин, которые так любят своих мужиков, что плюют на весь мир? Не встречала мамаш, готовых ради чада любому в горло вцепиться? Не встречала людей, обожающих собачек-кошечек и поедом евших соседей?

– Я понимаю ваши ходы... Доказываете, что Валерий любит меня якобы суррогатной любовью.

– Этого я доказывать не могу, потому что он тебя вообще не любит.

– Вы что, лежали рядом с нами в постели? Слышали, что он мне шептал на ухо? Чувствовали его руки? Губы?

– Да как можно любимого человека вовлечь в преступление! Как можно задумать другое преступление? Он же знает, что долго или скоро – преступника ловят... Знает, что его подружка Джапаниха сидит. Значит, и тебе уготовил такую же судьбу?

– Зря вы стараетесь. Верю вам, верю. Он вор, преступник, не любит меня... А я люблю. И весь разговор.

– Я тебе еще не все сказал... Из краденого он продает только всякую мелочишку. Ценные картины, уникальные иконы, золото и серебро он копит. Думаешь, для чего?

– Откуда мне знать.

– С награбленным Куфелкин намеревается бежать за границу. Хочет зажить там миллионером.

– Выходит, я стану миллионершей?

– Ты согласна бежать?

– С Валерием куда угодно.

– Да не возьмет он тебя: использует еще на одной краже – и бросит.

– Пусть.

– Как бросил Джапаниху.

– Пусть.

– Нина, у него таких, как ты, были десятки.

– Пусть.

– Он же сломает твою жизнь!

– Пусть.

– Твоя мать выплачет все глаза...

– Пусть.

– Ах, даже так...

– Да, так.

– У тебя не любовь, у тебя похоть!

– Боже, за что же такие муки...

– Ну, опять слезы.

– Я жду ребенка.

– Как?..

– Беременность на третьем месяце.

12

– Да не плачь ты...

– Не могу удержаться...

– Для меня женские слезы тяжелее ругани.

– Сейчас... Вот... Уже не плачу...

– Платок еще от тех слез не просох.

– Сергей Георгиевич, над собой плачу-то...

– Ну, поплакала над собой и хватит.

– Да-да... Бить меня некому...

– Верно, бить тебя некому.

– Все знаю, все понимаю, а поделать с собой ничего не могу.

– Это не только твоя проблема. Знают, что плохо делают, но делают.

– Ведь чувствовала какую-то фальшь...

– В чем?

– В его поведении. Уж слишком... всего было много. Много счастья. Разве бывает много счастья, Сергей Георгиевич?

– Бывает.

– Тогда все в норме?

– Смотря что считать нормой, смотря что считать счастьем...

– А вы знаете, что им считать?

– Мне, Нина, положено знать.

– Как следователю?

– Как человеку, прожившему пятьдесят лет.

– Вы, наверное, все знаете.

– Если бы. Проработав день, покончив с дневными заботами, уже ночью, в тишине, знаешь о чем я себя спрашиваю?

– Не упустить бы какого преступника.

– Спрашиваю, что я за день сделал не так. И нахожу, да не одно, и не два...

– Сергей Георгиевич, про меня тоже... ночью спросите?

– Про тебя я уже сейчас спрашиваю. Правильно ли я говорил с человеком, не понимавшим, что такое счастье?

– До вызова к вам вроде бы знала.

– Я бы учредил должность толкователя, что ли. Объяснять людям, что они счастливы, или как быть счастливым.

– Если счастья нет, то не растолкуешь.

– Дай-ка твой шарфик... Так...

– Что вы делаете?

– Завязываю тебе глаза. Как, ничего не видишь?

– Зачем это?

– Посиди так, посиди... Возьми-ка ручку и распишись.

– Не вижу.

– Попиши, посиди... А теперь пройди до двери. Так, смелее...

– Ой, наткнулась.

– Ладно, иди на место. Ну, стул-то не сбивай.

– Господи, прямо по ноге.

– Развязывай. Так, глянь в окно. Солнышко, небо до звезд, окна блестят, люди улыбаются... Хорошо быть зрячим, а?

– К чему это?

– Объясняю, какое счастье быть здоровым. Разумеется, это только намек на состояние слепого: ты же знаешь, что стоит только открыть глаза... А как тебе объяснить твое же собственное счастливейшее состояние молодости, свободы... Ощущение безмерности жизни и времени, которого у тебя впереди лет сорок... А чувство мира, потому что нет войны...

– Умом я все это понимаю.

– Кто такой – несчастный человек, по-твоему?

– У которого неприятности.

– Нет. Несчастный тот, кто не понял чуда своего существования; тот, кто не понял чуда жизни.

– Все общие слова. Вот кто бы взял да и научил быть счастливой...

– Я научу.

– Ну и как?

– Хочешь быть счастливой – будь.

– Шутите.

– Нисколько. Нина, допустим, тебе предложили два варианта: получить готовый дом или возможность его построить. Что бы ты выбрала?

– Я знаю, как надо ответить: мол, начала бы строить... Но я бы взяла готовый.

– Отсюда и все твои беды.

– Любой незакомплексованный не стал бы корчиться.

– Счастье, Нина, это здание, которое надо построить. Из кирпичиков. Несколько кирпичей я уже назвал: здоровье, свобода, молодость, мир... И, конечно, любовь. Ты ведь не только дом не стала бы возводить, ты и любовь-то взяла бы готовенькую.

– Как это готовенькую?

– Сидишь дома, открывается дверь, входит парень – и все. А дальше пошла сплошная элегантность: свечи, шампанское, бананы, водка со змеей, пурпур... И это любовь? Вместе вы ничего не создали и ничего не выстрадали, не передумали и не помечтали... Впрочем, ты даже ничего о нем не знаешь.

– По-вашему, с шалаша начинать?

– Именно.

– Старомодно. Теперь приданое дают, подавиться можно.

– Ну, и счастливы они, с приданым-то? Каждая третья семья распадается.

– У меня и распадаться нечему.

– Если оставила ребенка, то у тебя тоже будет семья.

– Ребенок без отца...

– Ты же говоришь, что любишь Валерия? Тогда жди его, носи передачи, сообщи о ребенке... Это не пурпур, но это и есть любовь.

– Какие же передачи? Он же еще на свободе...

– Поймаем, это дело времени.

– Сколько ему дадут?

– Не знаю, грехов много. Максимальное наказание – пятнадцать лет...

– А простить могут?

– За что простить-то?

– Ребенок будет у него...

– Ребенок будет у тебя. А ты ему кто?

– Сергей Георгиевич, а с заключенными браки разрешают?

– Да, случается.

– Из-за ребенка ему хоть срок скостят?

– Нина, несколько крупных краж, наверное, на сотни тысяч. Ценности неизвестно где. Профессиональный хитрый преступник, намеревается бежать за границу – где повод смягчить наказание?

– Другим-то смягчают. Теперь милосердие.

– Другим есть за что.

– Сергей Георгиевич, а разве бывают такие люди, у которых ничего хорошего нет?

– Что у него хорошее, что?

– Если я назову, то ему зачтется?

– Смягчают вину не хороший характер или любовь, скажем, к детям, а обстоятельства, указанные в законе.

– Какие?

– Вот что смягчит вину, и существенно... Если Куфелкин явится с повинной и вернет украденное.

– Сергей Георгиевич, я что-то хочу вам сказать...

– По-моему, ты все время что-то говоришь.

– Очень серьезное.

– Слушаю.

– Дайте дух перевести...

– Тебе не плохо?

– Да нет, я решиться не могу.

– Я подожду.

13

– Говорите, Валерий рецидивист... Кражи на нем висят. Да и я про него плела без зазрения совести. А вы знаете, что он конфеты любит?

– Какие конфеты?

– Самые простенькие. Например, «Школьницу» за рубль шестьдесят.

– Это ты к чему?

– Не только бананы и шампанское. А знаете, кошек обожает. Как-то принес котенка, у мальчишек отобрал. Только усы да брови торчат, до того маленький, рыженький. Носик красный, ушки розовые и ходить не может, его заносит; есть не умеет, пришлось учить мордой в молоко. Он и сейчас у меня живет.

– Ну и что?

– Однажды были мы в магазине... Валерка увидел, как старушка брала двести граммов колбасы. Да еще просила порезать. Ну кто теперь вареную дешевую колбасу берет по двести граммов? И в килограмме-то мяса не отыщешь. Что сделал Валерка? Она оставила на столе свою торбочку и пошла за свеклой. За одной штучкой, между прочим. Валерка потихоньку ей в торбу палку копченой кооперативной колбасы и запихал.

– Так, интересно.

– Он плакать любит.

– От чего?

– От много чего. В кино может заплакать на индийском фильме. Как-то деда увидал, которому улицу было не перейти, перевел, а глаза, вижу, на мокром месте. Приснится что-нибудь тяжелое, проснется и заплачет. Страшно, когда плачет мужчина.

– Видимо, нервы.

– А однажды сказал, что опостылело ему все, бросить бы и уехать на жительство в деревню.

– Что опостылело?

– Наверное, живопись. Сергей Георгиевич, я, может, и глупая, но сердцу своему верю... Любовь это, не любовь, но душа его ко мне повернута.

– Нина, это и есть то серьезное?

– Валерий не только вор, он и добрый.

– Все, что ты хотела сказать?

– Нет. Сергей Георгиевич, я от вас утаила один факт...

– Какой? Смелее-смелее.

– Сегодня пятница... В воскресенье Валерий ждет меня в Поморске.

– Это он по телефону сказал?

– Да, когда звонил ночью.

– Зачем ждет?

– Об этом разговора не было.

– Где ждет, во сколько?

– Если скажу, то что?

– Как что?.. Сама понимаешь.

– Ага, поедете и арестуете.

– Моя обязанность.

– А я?

– Мы же говорили... Если любишь, то будешь ждать.

– Пятнадцать лет? После того, как я помогла его арестовать? Да он меня проклянет, и правильно сделает.

– Но ведь ты для чего-то мне сообщила о предстоящем свидании?

– Думаете, для того, чтобы ваши сотрудники поехали вместо меня? Нет, Сергей Георгиевич, обижайтесь на меня, арестовывайте, режьте на куски, но я никогда Валерия не выдам. Да меня любой суд оправдает. Еще чего: собственноручно сажать отца будущего ребенка.

– Нина, но у меня есть и другие средства найти Куфелкина в Поморске.

– Без меня никак не найдете. А если будете за мной следить, то я не поеду.

– Как ты узнаешь, будем следить или нет?

– А я с вами договорюсь.

– О чем?

– О том, что я поеду одна в Поморск и привезу Куфелкина.

– Куда привезешь?

– Сюда, к вам.

– Ты, оказывается, умеешь острить.

– Я серьезно. Только вы дадите слово, что за мной следить никто не будет и ничего предпринимать пока не станете.

– Никаких слов давать не намерен.

– Почему?

– Ей-богу, детский сад... Ты же только сейчас говорила, что ловить отца своего ребенка не будешь?

– Разве я ловить поеду? Уговаривать явиться с повинной. Придет сам, добровольно, принесет все иконы и картины, и пурпур Ольхина... Смотришь, скостят срок. Суд не на осуд, а на рассуд.

– Нина, для тридцатилетней женщины это слишком наивно.

– Вы не верите, что так сделаю? Я дам честное слово. А мое слово верное, все в цехе подтвердят. Я могу запутаться, но уж если что знаю твердо, то на том и закаменею.

– Ты хочешь, чтобы надо мной весь город хохотал? Послал девчонку за преступником, который находится во всесоюзном розыске...

– Эх, Сергей Георгиевич, замах у вас верстовой, а шаг метровый.

– В каком смысле?

– Умный вы человек, обо всем судите. Про любовь много хорошего сказали, про смысл жизни, про счастье из кирпичиков... Глаза мне завязывали. Знаете, я вас сравнивала. Инженер знакомый на заводе есть... Примерно ваших лет. Автолюбитель, машину свою имеет. Ни поговорить с ним, ни поспорить. Про запчасти думает да про покрышки. Каждую свободную минутку выскакивает на улицу и эту машину поглаживает. Я сравнивала... Дядя Костя на нашей лестничной площадке живет, тоже ваших лет – в домино играет и телевизор смотрит. Я сравнивала... Ученого знаю, специалист по всем западным литературам, тоже ваших лет. Травы, массажи, сауны, голодания... Одного кефира может с голодухи четыре бутылки выдуть, и говорить, кроме как о своем здоровье, он ни о чем не будет. Сравнивала я, сравнивала, и досравнивалась.

– Нина, рассуди здраво. Допустим, поедешь к нему... Неужели ты веришь, что человек, совершивший несколько краж, скопивший ценности и навостривший лыжи за границу, послушает случайную очередную знакомую и придет с повинной? Чепуха!

– Сергей Георгиевич, вы про любовь, конечно, много знаете, да не все.

– Разумеется, не все.

– Про страдание забыли.

– Знаю-знаю, любовь связана со страданиями.

– Нет, не то. Вот юг многие любят: море, тепло, отдых... А сердцем к этим пляжам не прикипают, сердцем прикипают к северу, к землям тяжким и убогим. Потому что на этих землях страдали.

– Ну уж.

– Мать почему плохого ребенка любит сильнее, чем хорошего? Жалеет. Она с ним исстрадалась. Худых мужей любят больше, потому что с ними исстрадались.

– Сомневаюсь.

– Чем больше от кого-то страдают, тем сильнее любят.

– К чему ты клонишь?

– Вы про Валерия нагнетали... Преступник, бабник, такой-сякой... А вышло наоборот: чем больше говорили про него худого, тем больше я жалела. Теперь я ради его спасения на все пойду. Больше ведь некому.

– Почему же некому...

– Вы против него, милиция против, суд против... А кто же за него?

– Адвокат.

– Адвокат в суде. А кто сейчас поедет уговаривать идти с повинной?

– Да не послушает он тебя, черт возьми!

– Нет, послушает.

– Откуда такая уверенность?

– Я же говорила, что он жалостливый...

– Что же воровал и никого не жалел?

– Это в музеях, как бы ни у кого... А людей он не обижал.

– Логика! Если жалел кошек и старушек, то явится с повинной?

– Если жалел кошек и старушек, то своего будущего ребенка тем более.

– Он... знает?

– Сообщила по телефону.

– И что он?

– Сказал, чтобы я немедленно приезжала.

– А звонил все-таки зачем?

– После вашей информации уже знаю, зачем... Расспрашивал, что да как. Но только услышал про ребенка, про все забыл. Приезжай, кричит.

– И все-таки, Нина, не могу я пойти на такой риск.

– Сергей Георгиевич, я упустила... Когда услышал про ребенка, то он всхлипнул.

– Сентиментальный.

– Не сентиментальный, а несчастный. Что в этих драгоценностях? Ни семьи у него, ни дома.

– Возможно.

– Сергей Георгиевич, на вашей рискованной работе вы боитесь рискнуть?

– Дай мне подумать...

– Господи, я-то большим рискую.

– Помолчи.

– Вы уже десять минут ходите по кабинету...

– Хорошо, а если все-таки он не согласится? Должны мы такой вариант допустить...

– Тогда, значит, вы правы. Тогда он подлец.

– Тогда-тогда. Ну и что тогда?

– Тогда ловите.

– Ты его спугнешь.

– А то он сейчас не знает, что его ловят.

– Так-так.

– Опять вы ходите...

– Может, и верно попробовать?

– Если во мне сомневаетесь, то может цех поручиться.

– В воскресенье, говоришь...

– Сергей Георгиевич, только дайте мне честное слово, что со мной тайно никто не поедет и до моего возвращения вы ничего не предпримете.

– Разумеется, даю.

– И телефончик ваш на всякий случай напишите.

– Вот.

– Ну, и пожелайте успеха.

– Нина, ты осторожнее.

– Сергей Георгиевич, за меня не беспокойтесь.

– Да ты никак опять плачешь?

– Само собой вышло... Из-за своей жизни. Верно мама говорит: век протянется – всего достанется.

– Ну-ну, бодрей!

– У меня теперь и к вам тоже любовь...

– В каком смысле?

– По моей теории... Исстрадалась я за день с вами.

– Вернешься, мы еще поговорим обо всем на свете.

– До свидания, Сергей Георгиевич.

– Успеха тебе. Позвони, если будет возможность.

Ушла... Алло, Леденцов? Боря, опергруппу в Поморск отмени. Нет-нет, ничего не надо. Мне Куфелкина привезут. Нет, не Поморское УВД. Потом расскажу. Когда его привезут. Если привезут...

СОВЕСТЬ

Трудно обозначить, что такое совесть. И все-таки наиболее краткое и самое четкое определение я слышал именно о совести... Совесть – это бог. Как формула.

У меня есть десятки доказательств существования бога, у меня есть десятки доказательств его небытия... Но в формуле «совесть – это бог» дело совсем не в боге. Много написано и сказано о том, как и откуда родилась идея о боге. Я же не сомневаюсь, что причина эта единственна, всесильна и общечеловечна – бог вышел из идеи справедливости, из тоски по справедливости.

У тебя есть, а у меня нет; ты счастлив, а я в постоянном горе; ты прожил легкую жизнь, а я тяжелую; ты здоров, а я болен... И что? Так все и останется? У тебя не убудет и мне не воздастся? Хотя бы не сейчас, не на земле, а потом, в посмертном расчете?..

И люди жаждали рассуда, люди жаждали справедливости – будь то на земле или на небе. На земле справедливости не было. А что, если ее нет и на небесах?

Самая большая несправедливость заключается в том, что бога нет. Значит, нет и судьи, который воздавал бы за хорошее и за плохое. А коли так, то нет и справедливости. Самая большая несправедливость в том, что нет справедливости. На что же уповать? Кого бояться и перед кем держать ответ? Вот тогда и родилась совесть...

Нет судьи и бога поднебесного, да есть собственная совесть. Она твой бог и твой судья.

Пишу эти слова с некоторой долей неуверенности. Кому они и для чего? В наше-то время? Не похож ли я на юную учительницу, рассказывающую беременной школьнице о любви Татьяны к Онегину? Потребитель под корень сводит природу, смысл жизни подменил товарами, человеческие отношения замещает деловыми, вместо любви насадил секс, трепетное искусство застелил эстрадным дымом... А я про совесть...

Про совесть, потому что я следователь и нахожу ее в себе, в друзьях и знакомых, в людях, и, главное, в преступниках, да в таких, с которых, казалось, скатывается она, как ртуть со стекла; находил в обстоятельствах, далеких от совести или никак с нею не совместимых.

Ну, хотя бы, каждый человек замечал, что ночные мысли отличаются от дневных. Ночные – тревожнее, мягче и поэтому глубже; ночью многое передумывается и переразрешается. Это совесть, днем задавленная суетой, пробилась к разуму.

А сны? Беспокойные и страшные, пророческие и предупреждающие... Это свободная совесть ночью бередит наше сознание.

Кто не облегчал свою душу, выговариваясь? Но почему становится легче, когда о своих горестях кому-то расскажешь? Это совесть. Ей так невмоготу мучиться в одиночестве, что она идет на простительную хитрость: как бы перекладывает часть своей ноши на внимающего. И ей сразу легчает.

А замечалось ли, что юридический язык можно заменить другим, простым и понятным? Обыскать – рыться в чужих вещах; причинить ножевые ранения – зарезать, как барана; расчленить труп – разрубить наподобие мясной туши; привести приговор в исполнение – в сущности, убить... Юристы смягчают откровенный смысл этих понятий. Потому что стыдно.

А казнь? Казалось бы, применяется она за тяжкое преступление – и, значит, справедлива; по приговору суда – и, значит, законна. Но почему казнят тайно? Почему в средневековье палач надевал маску? Запугать преступника? Зачем же, когда самое страшное у него впереди? Почему жертве завязывают глаза? Почему стараются стрелять сзади, в затылок? Почему расстреливают, как правило, сообща, строем? Совесть. Потому что стыдно (не то слово) перед жертвой; потому что ответственность за смерть хочется разделить с кем-то еще; потому что казнь, в сущности, убийство, а убийство законным никогда быть не может. Впрочем, поведаю две криминальные истории из моей практики, которые скажут о совести больше, чем умозрительные рассуждения...

1

Страсти в нас бушуют, вовлекая в отношения, в коллизии и состояния. Интеллект наш работает, замышляя, взвешивая и обдумывая. Это и есть жизнь, в которой человек делает ошибки и подлости, совершает проступки и преступления. И за все, за все-за все рассчитывается его совесть черными слезами.

Я часто слышу от своих пятидесятилетних сверстников, что их лучшие годы позади. Но что такое «лучшие и худшие годы»? Когда ел безмерно, пил без оглядки, любил женщин без смысла, гулял, радовался всему – лучшие годы? А когда появился опыт и специальность, друзья и дети, способность размышлять и наслаждаться истинно хорошим – худшие годы? Разве животные радости выше духовных?

Говорю это к тому, что в ранней юности жил я, в сущности, бездуховно, если только не полагать за духовность сильные раздражители: ритмическую громкую музыку, остросюжетные фильмы, занимательные книжки, броских женщин и суперменистых личностей. И поэтому ни о какой совести не размышлял; лишь иногда – споткнувшись в книге о какую-нибудь обнаженную мысль. Столкнулся я с совестью – буквально, воочию, – в девятнадцать лет, и задолго до следственной работы.

Не буду описывать, как попал на Дальний Восток в геологическую партию рабочим третьего разряда; как с приятелем Мишкой Наконечниковым бросил опостылевший юридический факультет... Теперь я носил рюкзаки, греб и правил плоскодонкой, варил каши и кипятил чай, но, главное, рыл шурфы и канавы. Шурфы наловчился бить трехметровые в любой породе, кроме скальной, конечно.

К концу лета был образован маленький отряд, куда вошло трое. Я, самый юный, Мишка Наконечников, уже взрослый парень, и Федор Евсеич, почитаемый нами за глубокого старика, хотя ему не исполнилось и шестидесяти. Этот отрядик забросили на какой-то бешеный приток Уссури, где был задан профиль. Мы рыли шурфы и производили расчистки берегов, двигаясь вверх по притоку.

Труднейшая и прекраснейшая жизнь. Я делал беспрерывные открытия. Листья дикого винограда, оказывается, краснеют, как у нашего клена. Легкокопающийся в супеси шурф может обвалиться и засыпать. Мишка Наконечников, бывший сын полка, вернее, корабля, матрос и матюжник, поет под гитару песни про маму, про Колыму и судьбу, а у самого глаза мокрые. Ягоды лимонника кисловаты и чуть-чуть отдают мылом, правда, туалетным. В вырытом шурфе непременно будет сидеть лягушка или змея. Истории, вечерами рассказанные в палатке, в квартире воспринимались бы не так. Мясо черепахи по вкусу похоже на рыбную курицу или на куриную рыбу. Федор Евсеич, бывший корневщик, принимает женьшень, настоенный на водке...

Много я сделал открытий.

Но была и тягость. Не сон в спальных мешках на земле, не однообразие каш, не буреломы на островах, не маслянистые суглинки и не галечные конгломераты, которые брались только летом... Комары. Они пепельным дымом вились над шурфом, лезли под очки, варились в каше, плавали в чае и ночью стонали за палаточным тентом так, что это казалось плачем самой земли. А кусались злее цепных собак.

Двигаясь по притоку, мы вышли к селу Тюхменево, что совпало с приездом к нам завхоза экспедиции, привезшего крупу, хлеб, сахар и чай. От завхоза пахло кожей и спиртом: кожа была на нем, а спирт, видимо, в нем. Уловив запах последнего, наш Федор Евсеич затеял деликатный разговор о спирте, который требовался ему для настаивания женьшеня.

– Ребята, – спросил завхоз, – а сколько вы прокантутесь в этом месте?

– С недельку, до приезда геолога, – ответил старший групп Федор Евсеич.

– Почему бы вам эту недельку не пожить тузами в Тюхменевке?

– Снять квартиру, что ли?

– Зачем... У меня тут временно пустующая база, снятая для геологического отряда.

Пожить тузами, то есть без комаров, в доме и в цивилизованном сельском обществе кто же откажется? Вдобавок, село имело продовольственный магазин, торговавший селедкой и пряниками. И книгами. Забегая вперед, скажу, что купил сочинения Арсеньева с его известным «Дерсу-Узала» – три томика в темно-зеленых, цвета приморской тайги, обложках.

Вечером на своей широченной плоскодонке мы пристали к тюхменевским берегам. Мальчишки смотрели, как выгружались лопаты и кайлы, вьючный ящик и спальные мешки, закопченная кастрюля и алюминиевые миски... И гитара, не выгружаемая, а запеленутая и ласково вынесенная.

Деревянный дом удивил нежилым духом. Что-то вроде пустующей сельской гостиницы. Обе его половины были заставлены раскладушками, двумя столами и стульями. Да в углу кадка с кактусом.

Впрочем, мы блаженствовали. Спать на кроватях, в деревянном доме, под кактусом. Электричество. Одни во всем доме. Ни ветров, ни шорохов, ни дождей, ни сполохов. И главное, никто не жужжит и никто не кусается. Ни комарика.

На радостях мы закатили что-то вроде праздника. Была извлечена неприкосновенная пачка цейлонского чая и круто заварена, а пряников купили загодя. Был взрезан, тоже неприкосновенный, копченый шмат дикой кабанятины. Федор Евсеич выпил двойную порцию лекарства, женьшеня на водке. По этому случаю Мишка Наконечников спел новую песню, тоже, кстати, про женьшень, полную драматизма и печали; парень влюбился в больную девушку, пошел в тайгу искать для нее целебный женьшень, отыскал небывалый корень, вернулся, в его отсутствие некий моряк привез девушке тресковой печени, она поела, выздоровела и уехала с этим неким моряком ловить треску, в которой много целебной печени.

Федор Евсеич, крупный утиный нос которого стал влажным от счастья, заключил наш праздник:

– Жизнь – сказка...

– Ага, а смерть – развязка, – добавил Мишка.

– Между тем, – продолжил Федор Евсеич, – в этой пословице весь смысл нашей жизни, поскольку он весь тут.

– Давай про смысл жизни, – поощрил Мишка.

В палатке они травили виртуозные жизненные истории. В доме же, при электрическом свете, за нормальным столом, под звуки радио, конечно, подобало говорить про смысл жизни.

– В Африке, – продолжил Федор Евсеич, – умер человек ста тридцати лет...

– Вот кого бы спросить о смысле жизни, – вставил Мишка.

– Совсем ни к чему, поскольку он ответил своим потомством в количестве двухсот детей и всяких внуков. А прожил сто тридцать, потому что не обременял свое существование, как, скажем, намеревается делать Серега.

– Почему намереваюсь? – не понял я.

Федор Евсеич ткнул пальцем в сторону стопочки моих книг:

– Почитываешь, вопросики задаешь... Про смысл, правду и, допустим, совесть. Однако зря. Поверь человеку пожившему.

– Евсеич в философии собаку съел, – поддел его Мишка.

– Собаку не собаку, а примерно пять кило мудрого корня женьшеня съел. Посему скажу так: жизнь есть круговорот веществ в природе и ничего более.

– Чепуха, – фыркнул Мишка, который, хотя философией и не интересовался, но столь примитивное понимание жизни его не устроило.

– Подлинно так. Люди производят, потребляют, размножаются и помирают. А что сверх этого, то развлеченьице.

– Чепуха, – подтвердил я.

– Чепуха, говорите? Возьмем пример. Вот ты, Серега, меня давеча про совесть спрашивал... Станешь ты об ней думать, искать, а найдешь пшик.

– Почему пшик?

– Допустим, нет ее, совести-то. Тебе расстройство и обременение жизни. А я вот из денег за эти шурфы куплю пальто с каракулевым воротником, что висит в сельмаге. Так кто же из нас внакладе?

– Философия черепахи, – буркнул я.

Мое бурчание Федор Евсеич пропустил мимо ушей. В палатке бы, под звон комарья, непременно валежником затрещал бы спор. А тут мы разомлели. Мне казалось, что крупный и пористый нос Федора Евсеича от удовольствия сейчас прорастет и станет женьшенем. Да и сухое лицо Мишки залоснилось.

Потом мы легли спать, но еще долго слушали трансляцию оперы «Кармен»; транзисторы тогда еще вроде бы не появились, переносные приемники стоили дорого, и после тайги репродуктор казался голосом из цивилизации.

Трудовое село засыпает рано. Я лежал на удобной раскладушке, слушал затихшую жизнь и думал всякое. О странной своей судьбе, забросившей меня в этот сельский дом; об оставленном юридическом факультете, который казался далеким и не очень-то важным; о родителях, предрекавших мне жизнь непутевую; о приморской тайге, которую следовало бы всю исходить пешком, коли я здесь.

Что-то странным показалось мне в этих размышлениях. Ага, факт самих размышлений после нелегкого рабочего дня, – обычно я засыпал, стоило лишь коснуться спального мешка. Когда мы в палатке спорили, я засыпал на полуслове, не договорив самой убедительной фразы. А как отлично спал в поезде, на третьей полке, все двенадцать суток, положив голову на какую-то трубу...

Я повернулся на другой бок и стал думать, вернее, мечтать о возвращении в Ленинград: как выхожу из вагона загорелый и пропыленный, с деньгами и жизненным опытом... Картину моего возвращения я хотел было разукрасить встречающими, но услышал, что Мишка тоже повернулся на другой бок.

– Не спишь? – прошептал я.

– Душно.

– Наверное, плиту перетопили.

– От крепкого чая, – не согласился Мишка.

– Отвыкли спать в человеческих условиях, – недремным голосом встрял Федор Евсеич.

Поговорив, мы умолкли с твердым желанием заснуть. Но я слышал, как ворочается Мишка и вздыхает Федор Евсеич. Да шуршит за обоями какое-то крупное насекомое. Да кто-то мягко скачет по чердаку. Да не смолкает далекая брехучая собака. К этой собаке я и решил приспособиться: слушать ее, чем, скажем, считать в уме баранов.

– Давит меня, – громко оповестил Федор Евсеич. – Выпью-ка я женьшеньцу...

– Он, наоборот, возбуждает, – сказал я.

– Это кого как.

– А я покурю, – отозвался Мишка.

Зажгли свет. Почему-то теперь, в три часа ночи, дом уютным не показался. Холодно блестел крашеный пол, выцветшие обои белели мертвенно, кактус в углу скрючился, как спрут. Федор Евсеич принял дозу женьшеня, Мишка покурил, я полистал Арсеньева. Спать никому не хотелось. Не знаю почему, но ко мне пришла какая-то тревога, ничем не объяснимая и никак не понимаемая. Точно уловив ее, Федор Евсеич предположил:

– Может, под домом лежит месторождение вредных ископаемых?

– Каких вредных? – спросил Мишка.

– Газоводородов, которые просачиваются и отравляют нам сон.

– Тогда бы пахло, – вступил я в разговор.

– Или какая гадость лежит, – не унимался Федор Евсеич.

– Что за гадость?

– К примеру, руда, из которой атомные бомбы делают. Знал я одну деревеньку, стоявшую на такой бяке. Там все мужики в пьянство ударились.

– Тогда, Евсеич, у нас под деревнями сплошные бяки, – засмеялся Мишка.

– Ребятки, все-таки надо поспать. Завтра шурфы тяжкие, в крепких галечниках.

Не знаю, как они, но я уснул, вернее, забылся около пяти. Встали мы в семь, в наше обычное время. Два часа сна. Из них что-то ушло на сновидение, в которое, видимо, перешла моя ночная тревога: копаю якобы шурф, вдруг четыре стены зашатались, начали падать, как бы сходиться и давить, я кричу, не о помощи; кричу о том, что так не бывает, не могут обрушиться четыре бока одновременно...

Можно представить, какой выдался рабочий день. Я трижды прыгал в Уссури освежиться. Но дело не шло: лопата скреблась по породе бессильно, лом казался неподъемным, хотелось просто сидеть и сидеть. Мишка все покуривал. Федор Евсеич принял женьшеня, чего во время работы никогда раньше не делал. Кое-как отмаявшись, мы вернулись в Тюхменево.

– Цейлонский не пьем, – решил Мишка.

– Сегодня-то мы будем дрыхнуть без задних ног, – заверил Федор Евсеич.

– А вредные ископаемые под домом? – засмеялся я. Еще бы: ночь не спали, день рыли.

Уснул я так скоро, что не успел застегнуть спального мешка. Может, оттого и проснулся, чтобы застегнуть? В смутном лунном свете, падавшем в окошко, глянул я на часы – спал всего сорок минут. Неужели опять бессонница? Федор Евсеич и Мишка не подавали никаких признаков жизни: не храпели, не дышали и не ворочались. Спят или тоже слушают ночь?

Почему же я проснулся? Видимо, от духоты, поскольку ради чая мы топили плиту. Но форточки открыты. Или не спится от тишины: обычно мы ставили палатку на берегу и привыкли к урчанию быстрой воды.

Не знаю, забылся ли я или уснул, но когда открыл глаза, то увидел Мишку, сидевшего на своей раскладушке и курившего.

– Ты чего? – тихо спросил я.

– Никак не уснуть.

– Едрить твою раскатись, – громко выругался Федор Евсеич. – Не иначе, как под нами вулкан. Где это видано, чтобы три мужика после физической работы не спали вторую ночь?

Он достал волшебный пузырек – в нем никогда не убывало, – выпил своего лекарства и спросил задумчиво:

– Может, под домом что гниет?

– Не пахнет, – устало отозвался Мишка.

– Гниет такое, какое не пахнет, а душу саднит.

– Может, от кактуса? – предположил я.

– Завтра на всякий случай выставим, – решил Федор Евсеич.

Мы еще с часик перебрасывались словами, а потом затихли. Видимо, задремали.

Третий раз я проснулся от звука. Или показалось? В слабом перламутровом свете луны я опять посмотрел на циферблат – три часа двадцать минут. Теперь мне не уснуть до рассвета, потому что после трех засыпаний и просыпаний ничего не остается, как только вяло таращить глаза на белесый потолок. Звук долетел явственно. Слабый, металлический, железо о железо. Шел он не от двери, а из форточки, со двора. Сперва я хотел всех разбудить, но сдержался – мало ли что покажется бессонной ночью. К примеру, я десятки раз слышал за палаткой медвежьи шаги, хрюк кабанов и даже рык тигра, отлично зная, что все это фантазии ночи, леса и воображения.

Но звук повторился. Я встал, натянул брюки, сбросил дверной крюк и тихонько вышел во дворик.

Луна залила его таким чистым светом, что сарай, под углом примыкавший к крыльцу, казался черной каменной глыбой. Поеживаясь от лунной прохлады, я миновал колодец, прошелся вдоль забора и оказался у сарая. Тяжелая дверь была приоткрыта. Зная, что в темноте ничего не увижу, я все-таки заглянул. В следующий миг точно мороз прошелестел в моих волосах, коснулся затылка, спустился мурашками по спине к ногам и обессилил их...

Освещенный прорвавшимся снопом лунного света, в сарае стоял человек с топором в руке. Видел я его несколько секунд, прошло с тех пор тридцать лет, а вот и сейчас он передо мной: желтый лысый череп, желтое скелетное лицо, желтые глаза и желтый топор. Человек был каким-то цельным, точно отлитым из желтой резины; таких людей показывают нынче в фильмах ужасов и в видеоклипах.

Отпрянув, я бросился в дом. То ли Федор Евсеич с Мишкой проснулись от лязга крюка, то ли мой ужас передался им, но они уже сидели на раскладушках. Я включил свет и, заикаясь, рассказал про желтого человека.

Мишка схватил мелкашку, зарядил ее и ринулся в сарай. Федор Евсеич бежал с фонарем. А я последним, с кайлом в дрожащей руке.

Но в сарае никого не было.

– Небось, привиделось, – предположил Федор Евсеич.

– Вот здесь он стоял, – занервничал я. Половину сарая занимали дрова, вторая половина представляла что-то вроде мастерской с верстаком. Меня взяло сомнение. А вдруг и верно померещилось? Слышал же я тигриный рык, хотя эти звери здесь не бывают. Если померещилось...

И тогда я увидел желтый топор, брошенный на свежую щепу.

Мы вернулись в дом. Топор, разумеется, взяли, как вещественное доказательство.

– Что же, этот желтый намеревался нас порешить? – спросил у меня Федор Евсеич.

– Откуда я знаю?

– Зачем? – недоумевал он. – Денег у нас мизер, шмутки казенные и все бэ-у. Не ломы же с лопатами его привлекли?

– А цейлонский чай, а копченая кабанятина, а моя гитара, а твой женьшень? – спросил Мишка.

– Вот, братцы, почему нам не спалось, – решил Федор Евсеич. – Витала над нами смертушка, да вот Серега ее спугнул.

Спать мы, конечно, не легли. Что за сон после покушения на убийство? Федор Евсеич постановил выпить весь цейлонский чай и доесть кабанятину от греха подальше. Мы ели и пили, а заряженная винтовка стояла рядом.

В восемь утра приехал завхоз, как всегда пахнувший кожей и спиртом. Он доставил пшено, при виде которого мы раздраженно желтели, как пшенная каша; сливочное масло, пахнувшее прошлогодним маргарином; и ведро соленых сморщенных помидоров, походивших на проколотые мячики. Видимо, наши лица тоже сморщились, как и помидоры. Тогда завхоз извлек из кабины ведро свежей картошки. Пришлось заварить ему остатки цейлонского чая.

Разглядев наши помятые лица и развал на столе, вдохнув прокуренный за ночь воздух, завхоз спросил:

– Керосинили?

– А вы керосин привозили? – парировал Мишка.

– Тут такое дело... – замялся Федор Евсеич. Дополняя и уточняя, мы рассказали про ночные предчувствия, про желтого человека и предъявили топор.

– Ребята, приняли вы ишака за рысака, – фыркнул завхоз. – Да это же хозяин сего дома.

– Как хозяин? – повел пристрастный разговор Федор Евсеич.

– На лето сдает экспедиции свой дом.

– А сам где живет?

– В баньке, за сараем.

Федор Евсеич добавил гостю чаю и разрезал последний пласт кабанятины.

– А чего он ночью с топором стоит?

– Работает.

– По ночам?

– Ага, только по ночам.

– Псих, что ли?

– Как хочешь понимай.

– Так он и порешить нас может?

– Вряд ли, ибо сыт этим делом.

Мы переглянулись. Завхоз выбирал мясо попостней, тоскливо поглядывал на пустые бутылки из-под минералки. Но того, что ему так требовалось к хорошей закуске, у нас не было. А если и было, то настоенное на женьшене, не каждому годное для здоровья.

– Вот что, товарищ заведующий хозяйством, – сурово заговорил Федор Евсеич. – Ты нам мозги не куролесь. Скажи толком про хозяина, поскольку мы его жильцы.

– Отбыл восемь лет наказания и вот уже год живет с чистой совестью.

– За что сидел?

– Супругу зарезал по пьянке.

Федор Евсеич умолк. Мишка глянул на меня многозначительно: вот, мол, по нашей будущей части, по юридической. Образ желтого человека явственно встал передо мной. Значит, это был убийца; впервые в своей жизни я видел убийцу, в трех метрах от себя, ночью, с топором.

– Да он теперь тише паука, – успокоил завхоз.

– Зачем же ночью ходит? – мрачно спросил Федор Евсеич.

– Днем односельчан стесняется. Дрова колет, за водой, на огороде, рыбачит даже ночью. Днем ему стыдно до невыносимости.

Стало так тихо, что мы слышали поскрипывание кабанятины на зубах гостя. Впрочем, это могла скрипеть его кожаная одежда.

– А где он убил жену? – вдруг догадливо спросил Мишка.

Сперва завхоз глянул на щетинистый кактус, потом на выгоревшие стены, затем на крашеный пол. Оглядевшись таким образом, он вздохнул и грустно признался:

– Здесь вот, в этой комнате.

– Едрить твою раскатись! – выругался Федор Евсеич и стал закатывать спальный мешок.

Собирались мы споро и молча. Дел-то: посуда, продукты да мешки с палаткой. Основной же шанцевый инструмент был припрятан в тайге, на местах будущих шурфов. Завхоз бегал по дому, скрипел кожей и растолковывал, что дело это прошлое, обои в комнате сменены и пол перекрашен... А кактуса с кадкой вовсе не было...

Река встретила нас туманцем. Значит, скоро осень. Да и вода стала чище и прозрачнее, как бывает в холодце. Мы разбили палатку, расстелили мешки и повалились спать. Падая в сон, я слышал ворчанье посвежевшей реки и поскрипывание гальки. Видимо, тигр все-таки ходил, о котором я подумал без всякого страха.

Прошло много лет, но я до сих пор не знаю, почему мы тогда не спали две ночи. Из-за нового и непривычного места? Нам приходилось где только не спать, и ничего, храпели. Оттого, что в сарае позвякивал хозяин? Да мы под гул работавшего трактора дрыхли за милую душу. Неужели дух жертвы стенал в комнате и не давал спать?

Или это совесть, мучившая убийцу, задевала и тех, кто поселился в его доме?

2

Совесть стара. Она старше интеллекта, чувств, интуиции... Она где-то на донышке души. Совесть появилась даже раньше самого человека – еще у животных. Каждый, кто имел собаку, расскажет не одну историю про собачью совесть.

Поэтому наша совесть не подчиняется разуму, как, скажем, не подчиняется ему наше тело в холод, покрываясь «гусиной кожей». Я уже говорил, что происхождение совести уходит во тьму тысячелетий по времени, и уходит в первейшие образования нервных структур по материальному носителю. И вот оттуда, из тьмы тысячелетий, идет почти божественная способность совести вздрагивать от прикосновения жизни и понуканий интеллекта. Думаю, что если и есть какое-то прикосновение наше к мистическому и непознаваемому, то лишь только через совесть. Странное сочетание двух слов: угрызения совести. Откуда оно? Может быть, грызет нас совесть, как зверь загрызал человека в нашу предысторию? Вот и думаю...

Угрызения совести – это не воспоминания ли о страхе?

– К вам можно? – спросила девушка.

– Нет-нет, – буркнул я понелюбезнее, чтобы тоном вытеснить ее из кабинета.

Накануне я два дня сидел с неким Кокосовым, и два дня говорил о любви. А о чем еще говорить с человеком, который подозревается в порнобизнесе? Правда, доконал я Кокосова разговорами не о любви, а задушевными беседами о смысле жизни.

– Идите в канцелярию, – посоветовал я девушке.

– Канцелярия послала к вам.

Это работа секретаря, тонкотелой Веруши, полагавшей, что коли я самый старый из следователей, то и самый умный. Или самый опытный.

– Мне некогда, – уже сердито бросил я.

Мне было некогда, ибо Кокосов назвал всех соучастников и даже вознамерился показать притон; впрочем, какой же притон, – еще вспомни «хазу» или «малину», – когда по описанию там горели софиты и работали кинокамеры, стояли импортные диваны и лежали ворсистые ковры, варился кофе и подавался коньяк. Порноателье.

– Посоветоваться...

– Гражданка, я жду машину.

Порноателье не имело адреса. Уж входа определенно не имело: какой-то обустроенный подвал под каким-то гаражом. Кокосов покажет. Но что значит «покажет»? Поеду я, поедет группа уголовного розыска, поедет эксперт-криминалист, поедут понятые... Три машины, не меньше. Операция. Поэтому сидел я, как на иголках.

– Тогда приду завтра.

Завтра я буду разматывать это порноателье: допросы, обыски, выезды... Завтра меня и в кабинете-то не будет. Я внимательно глянул на девушку, так упорно желавшую со мной говорить...

В плащике. Невысокая и какая-то легкая. Лет двадцать пять-двадцать семь. Бледное мокрое лицо. Впрочем, за окном хлещет дождь. У нее зонтика, что ли, нет? Ага, плащик с капюшоном. Или куртка? Этот зонтик, которого нет, видимо, придал моему взгляду профессиональную зоркость.

Одни люди приходят в прокуратуру за информацией: как отсудить жилплощадь, сколько дают за слово «дурак» и есть ли статья за убийство собаки. Другие идут с жалобой на соседа, на милицию, на своего начальника и даже на медленность перестройки. Но есть и третий сорт посетителей – они приходят с недоумением.

Руки девушки висели вдоль тела без всякой живости: она их не поднимала, не совала в карманы и ничего не теребила. Лицо в крупных каплях, которые того и гляди сольются в струйки, но она их даже не смахивала. И взгляд так безразличен, что на моем месте мог сидеть кто угодно, даже кукла заводная. Но ведь девушка добивается разговора... Какое же недоумение парализует ее?

– Присядьте, – промямлил я, тут же спохватившись: – Но только до приезда машины.

– Хорошо.

– Коротко представьтесь.

– Галя Юревич, двадцать восемь лет. Работаю библиотекарем. Не замужем, живу с мамой. Что еще...

– У вас платок есть?

– Да, – почти беззвучно ответила она, и мне показалось, что своим вопросом я добавил ей внутреннего недоумения.

– Вытрите лицо.

Платок оказался в сумочке, каким-то образом висевшей под курткой. Юревич вытерлась, откинув капюшон, и как бы еще себя приоткрыла. По крайней мере, я увидел тяжелые русые волосы, сразу укрупнившие ее фигуру, и бледно-голубые глаза.

– Слушаю.

– В июне я отдыхала в поселке Таволга. Там и речка с таким же названием. Узкая и скорая, как по каналу бежит.

– Пожалуйста, самую суть.

– Да-да, но это имеет отношение к главному. На речке я познакомилась с Аликом, моряком. Встретились мы раза три-четыре...

Я перечислил, зачем люди ходят в прокуратуру. И упустил, может быть, самую частую причину – хлопоты об алиментах.

– Вам бы лучше пойти на прием к помощнику прокурора, – перебил я.

– Почему?

– Надо полагать, ваш Алик буквально уплыл по этой скорой речке?

– Как вы узнали? – спросила она испуганными губами.

Я лишь самодовольно улыбнулся: как не узнать, если почти четверть века на следственной работе. И, подхваченный этим четвертьвековым самодовольством, ринулся дальше:

– Алик уплыл, а вас оставил?

– Да...

– И больше его никогда не видели.

– Да...

– И адреса не знаете.

– Да...

– Теперь вы кусаете локти.

– Да...

– И хотите узнать, имеете ли право на алименты.

– Какие... алименты?

– За Алика, то есть с Алика.

Ее взгляд, доселе казавшийся пустым, потому что был погружен в себя, теперь как бы образумился. Она смотрела на меня с легким любопытствующим страхом.

– У нас с ним ничего не было...

Видимо, я малость покраснел: в этот осенний холодный день по щекам побежали теплые мурашки. Что со мной? Не терплю, когда следователи смакуют интимные подробности, выуженные из допросов; не люблю вести дела об изнасиловании как раз за эти интимные подробности, о которых приходится спрашивать, хочешь не хочешь; даже женские трупы – себе-то можно признаться? – осматриваю с некоторым стеснением. Почему же сейчас, как последний мещанин, ринулся облыжно подозревать? Видимо, это влияние душистого Кокосова – не мылся ли он беспрестанно кокосовым мылом? – который за два дня разговоров влил в меня толику пошлости.

– Извините, – выдавил я, – но вы же сами подтвердили, что уплыл...

– Алик мне нравился. Наверное, я ему тоже. Мы гуляли, разговаривали и ловили рыбу. Возможно, потом бы... Ну, это не имеет значения.

– Да, говорите только то, что имеет значение.

– Десятого июня, часов в семь вечера мы пришли на Таволгу. Алик закинул удочку, а я села на камень. За спиной росли кусты, ольшаник. Сперва оттуда слышалась музыка. Потом крики, нецензурная брань... Только мы хотели уйти, как из кустов выбежали двое парней. Пьяные, лица нечеловеческие... Один из них спихнул меня с камня. Алик подбежал, поднял меня и этого парня ухватил за руку, по-моему, каким-то приемом. А дальше... Ужас... Второй парень ударил Алика ножом в спину, и они уже вдвоем бросили его в речку. У меня до сих пор стоит перед глазами... Тело Алика медленно понесла вода, оно погрузилось... Я закричала и не помня себя побежала сквозь кусты.

Девушка заплакала. Я немного подождал, давая ей эту облегчающую возможность; может быть, ждал и потому, что слезы были святыми, из-за чужого горя.

– Теперь еще раз вытритесь, – попробовал я улыбкой успокоить ее.

– Ну вот... На мой крик, видимо, сбежался народ. Там купались, рыбу удили... А я неслась до самого дома. Дрожала весь вечер и всю ночь. Знаете, я трусиха.

– А что с Аликом?

– Его так и не нашли.

– Как не нашли?

– Три дня ныряли аквалангисты...

– А преступники?

– Их тоже не нашли.

Пожалуй, эта девочка в один момент увидела больше, чем повидал я за всю свою работу, – она видела убийство. В грязном труде следователя есть одно светлое пятнышко – он никогда не зрит самого преступления. Мы сродни археологам, имеем дело с прошлым и на месте происшествия тоже восстанавливаем события по следам, осколкам и даже костям. Впрочем... Память непрошенно выудила из своих временных пучин два события и как бы наложила их друг на друга для сравнения. Виденные мною раскопки на юге – солнце, загорелые студенты, разговоры, шутки, черепки, которые берут в руки, как драгоценности; и проводимая мною раскопка, именуемая на нашем языке эксгумацией трупа, – осень, слякоть, ворчат рабочие, плачут родственники покойного, и понятые боятся заглянуть в смрадную яму.

– Галя Юревич, так? Галя, вы преступников запомнили?

– Где же... Я ошалела от страха.

– Вас допрашивали?

– Да, в тот же вечер. Молодой человек ходил по всем поселковым домам.

– Вы ему рассказали, как все произошло? Какие-то приметы этих парней, их рост, возраст, одежда...

– Нет.

– А что сказали?

– Сказала, что ничего не знаю.

– То есть как ничего не знаете?

– Драки не видела, на речке не была и Алика не знаю.

– Как же так?

– Я боялась.

Почему мещанина представляют жаждущим вещей и денег? Да нет, сперва и везде, прежде всего и вечно обыватель ценит покой своей души и тела, а деньги с вещами потом, вторым номером.

– Вы же совершили уголовное преступление – дали ложные показания.

– Переживаю до сих пор...

Она переживает. А следователь с уголовным розыском числят убийство в нераскрытых: ищут, бегают, допрашивают, не спят ночами и уже десять раз вызывались к разному начальству. Сейчас октябрь, глухое убийство с июня. Преступление, не раскрытое по горячим следам, зачастую как бы повисает во времени.

– Вам нужно сходить в прокуратуру.

– В какую?

– Куда вас вызывали?

– Меня не вызывали.

Ну да: коли ничего не знает, то зачем ее вызывать?

У меня есть дурная манера смешивать разнородные понятия, как бы переводя одно в другое. Цвет ее глаз, тяжесть волос, изгибы губ, форма носа – все это, в сущности, биология с геометрией; ее же предательство идет по части морали. Но в моем мозгу моральное обернулось физическим, и вот я уже вижу, как пустовато похолодели ее глаза; вижу не укладку хороших волос, а нечто тяжелое и давящее на мозг; уже не губы, а живая ехидца; уже не нос, а орган для принюхивания, для держания по ветру... Впрочем, все это неуместная игра воображения: Галя Юревич дала в свое время ложные показания, теперь осознала и вот пришла, чтобы покаяться.

Охладив свою фантазию, я посмотрел на Юревич трезвым взглядом. Оказывается, я ждал в ней новых движений, ждал результата нашего разговора. Коли она освободилась от своего морального груза, то естественно какое-то просветление. Но я ничего не увидел: недоумение, с которым Юревич пришла, осталось в лице и даже в фигуре, будто все сказанное до сих пор было неважным, лишь присказкой.

– Вам нужно сходить в областную прокуратуру, – повторил я.

– Он звонил, – вдруг сказала Юревич и с испугом посмотрела на меня.

– Кто?

– Алик.

– Вы же говорили, что он погиб.

– Да, труп так и не нашли.

– Откуда знаете, что не нашли?

– Три дня ныряли... И люди говорили, что труп, видимо, унесло под плотину.

– Так, а он звонил. И что сказал?

– Спросил, жива ли я. И добавил: «Пока живи».

– Что значит «пока»?

– Не знаю.

– Голос-то его?

– Да, но глухой и далекий... Будто его душат.

Я не удивился. В моей практике бывало, что покойники не только звонили, но и приходили. Помню труп замерзшего спьяну мужчины, его рыдающую жену, ее приход ко мне в прокуратуру за справкой для похорон – а через неделю она вместе с этим мужем смотрела телевизор. Случались истории и позанимательней. Однажды пожилая женщина убедительно рассказывала про известную ей группу, которая планирует захват микрорайона, – называла фамилии, телефоны, явки и склады оружия. И я, начитавшись газет и насмотревшись фильмов про новоявленные мафии, дрогнул и стал уже записывать. Выручила меня дочь этой женщины, вошедшая в кабинет с санитарами.

– Думаете, я психически больная? – поймала мои мысли Галя Юревич. – Но трубку сняла мама...

Я услышал машину, одну среди многих, но это была она, оперативная машина. Меня ждало порноателье.

– Хорошо, я сам позвоню в областную прокуратуру. Зайдите ко мне денька через два.

Какое там «денька через два» – меня две недели не было в кабинете. Разматывали порноателье, о чем как-нибудь расскажу особо. В прокуратуру я вернулся точно из командировки: другие уголовные дела заброшены, вызовы свидетелей перенесены, листки настольного календаря пожелтели от ожидания, и мне показалось, что слегка заржавел сейф. Разумеется, о Гале Юревич не вспоминал, одурманенный работой и невероятной дозой пошлости и грязи. Кстати, упакованной изящно, чуть ли не экзотически. Да и главарь – Кокосов. Потом мне долго чудился запах несвежего белья и французских духов.

Галя Юревич пришла к вечеру. Я не сразу узнал ее, в пальто и в осенней шляпке, сидевшей на тяжелых волосах легковесно, как бабочка. Она вздохнула и сняла перчатки-сеточки, которые бог знает для чего носят.

– Извините, – предварил я вопросы, – только сегодня явился, поэтому никуда не звонил.

Но предварить этот ее вопрос я бы не додумался.

– Скажите, вы... во что-то верите?

– Во многое, – улыбнулся я.

– В тайные загадки, например?..

– Мне кажется, есть две главные и тайные загадки. Загадка вселенной – жизнь, и загадка жизни – время.

Говорил я с удовольствием: после тех, как мы их прозвали, сексдопросов, беседа с этой девушкой, что летний дождь. Но мой философский ответ ее не задел; она смотрела так, будто ждала уже готовых отгадок. Тогда я непроизвольно добавил еще одну:

– Совесть – тоже загадка.

– А что такое совесть? – слабо оживилась она.

– По-моему... Совесть – это реакция души на несправедливость.

За пятьдесят лет жизни каких только мыслей не скопилось в памяти и даже в подсознании, в дневниках и на обрывках протоколов, на полях книг и так, брошенных вскользь и до сих пор витавших в воздухе. «Совесть – это реакция души на несправедливость». Одна из них, из где-то оброненных... Но, в сущности, я пользовался служебным положением, ибо эта девушка слушала меня, как старшего, как следователя. Вряд ли бы я рискнул выложить эту сентенцию о совести коллегам или на каком-нибудь совещании. Упаси бок известную мысль назовут банальной, оригинальную мысль – ошибочной.

– Наверное, совесть – что-то другое.

Вот и Галя Юревич не согласилась со моим определением.

– Что же?

– Необъяснимое...

– Я и пытаюсь объяснить.

– Вы верите в какие-то сверхъестественные силы? – спросила она уже поконкретнее.

– Верю только в интеллектуальные, – ушел я от обсуждения сверхъестественных сил.

В конце концов, я две недели не был на работе – сейф заржавел; в конце концов, половина шестого – и я вымотался, как флаг после шквала.

– У меня есть подружка, – туманно заговорила Галя. – В прошлом году пришла на работу и плачет. Просто так, сама не знает отчего. Весь день проплакала. Слезы сами бегут. Я даже побоялась оставить ее одну, проводила домой. Только мы вошли в квартиру, как звонит почтальон. Телеграмма. Ее мать скончалась.

– Галя, загадаю вам загадку из своей далекой практики... Расследовал я квартирную кражу. Свидетельница видела, что из этой квартиры вышел молодой человек, черноволосый, в синей куртке. Лица не запомнила. Мы нашли его: молодой, черноволосый, в синей куртке. Не признается.

– Это же мало: куртка, молодой...

– Добавлю: в этом парадном жила его знакомая девушка. Теперь достаточно?

– Может быть, совпадение?

– Тогда добавлю еще: у него изъяли магнитофон, украденный в этой квартире, а в самой квартире, на чемодане, нашли отпечатки его пальцев. Стопроцентные доказательства!

– Конечно, он.

– И все-таки не он.

– Как же так?

– Совпадения на уровне мистики. Магнитофон купил с рук, а чемодан поднес хозяйке этой квартиры на пятый этаж, когда шел к своей девушке.

– Вы это говорите...

– Да, к слезам подруги, которые совпали со смертью ее матери.

Я поймал себя на том, что стараюсь наставить ее на материалистическую стезю. Делать мне больше нечего. Тем более, что сегодня она ни на что не жаловалась и зашла, видимо, лишь узнать о моем обещанном звонке. Она-то не жаловалась, но я видел: то недоумение, с которым приходила Юревич в первый раз, прилипло к ней навсегда. Впрочем, возможен такой тип человека: недоуменного, что ли. Есть же люди с вечной радостью на лице или с вечной грустью, с постоянной наглостью или с робостью... У меня однажды проходил подследственный с на редкость плаксивым лицом, ставившим на допросах меня в тупик: когда же я объявил ему о прекращении уголовного дела за отсутствием состава преступления, он разрыдался на всю прокуратуру, что, оказывается, было смехом радости.

– Вчера опять звонил...

– Кто? – рассеянно спросил я.

– Алик.

– И что сказал?

– Придет на мой день рождения.

– Подробнее: как сказал, каким голосом...

– Глухим, далеким. Сначала, как в первый раз, спросил, жива ли я. А потом... «Жди, жди меня на свой день рождения». И умолк.

– Откуда же Алик, то есть его дух, узнал день вашего рождения? – задал я неграмотный вопрос, поскольку духи знают все.

– Говорила ему и даже шутя приглашала.

– А про гибель Алика кому-нибудь рассказывали?

– Что вы... Я и думать боялась.

– Но ведь кто-то вас разыгрывает?

По ее затаенному недоумению я видел, что розыгрыша Юревич не допускает. Видимо, она верит в бродячих духов, коли первый ее вопрос и был о них. Нет, ей звонит не дух – ей звонит совесть, ибо совесть – это реакция души на несправедливость разума.

– Галя, а до этих звонков... ничего не было?

– Алик мне раза три снился.

– Вот и ответ.

– Как?..

– Вас мучает совесть, поэтому чудятся звонки.

– И маме? – она улыбнулась так слабо, будто этому только что научилась.

– Не знаю, – начал я раздражаться. – Или вас разыгрывают, или вам чудится.

Раздражался я обоснованно, потому что духом Алика должен был заниматься тот следователь, который вел дело.

– Когда день рождения?

– Сегодня.

– Поздравляю! Сейчас звонить уже поздно, канцелярия ушла. Завтра с утра я свяжусь с областной прокуратурой и узнаю фамилию следователя. Идите, празднуйте день рождения весело и спокойно.

Преступность и мистика повязаны какой-то тайной связью. Может быть, потому, что и преступность и мистика чужды здравому разуму.

Однажды мне поручили разобраться в странном обстоятельстве, которое официально именовалось материалом о мошеннических действиях некой Кошелкиной. В прокуратуре материал звали «делом о колдовстве», а я счел всего лишь смешной историей, годной для юмористического рассказа.

На Западе вошло в моду изгонять из человека дьявола. Уж не знаю, каким боком задело это гражданку Тарскую, но дьявол вселился. Правда, не в нее, а в квартиру, чему было множество доказательств. Мебель двигалась сама, в холодильнике играла музыка, кошка ела соленые огурцы, мясной суп к утру превращался в рыбный... Купленная супругом Тарской бутылка коньяка ополовинивалась при нетронутой пробке. Знакомая Тарской, некая Кошелкина, молодая и энергичная женщина, за двести рублей взялась дьявола изгнать. Деньги вперед. Процедура состоялась. Всем известно, что изгнанный дьявол уходит шумно: постукивает, вскрикивает, поскрипывает, покряхтывает... Тарской даже почудилось, то он хлопнул дверью, отчего она глянула в окно. Велико же было ее изумление, когда увидела этого дьявола, вышедшего из парадного с чемоданом в руке. Но женщина изумилась еще больше, когда рассмотрела, что дьявол как две капли воды похож на ее мужа. Правда, в тот момент Тарская еще не знала, что этот дьявол теперь вселился в квартиру самой изгонительницы. На допросе же гражданка Кошелкина, изгонительница, весьма логично доказала, что супруг Тарской – сущий дьявол, и теперь ее кошка тоже жрет соленые огурцы...

Но это так, к слову.

На следующий день в коридоре прокуратуры меня перехватила Веруша и вместо обычных бумаг как бы вручила пожилую женщину. Это указывало на какое-то особое обстоятельство – иначе бы женщина поджидала меня у кабинета. Впрочем, обстоятельство было писано на ее усталом и крайне тревожном лице. Скорее всего, мать арестованного либо потерпевшего.

Я провел ее в кабинет, усадил и даже не стал проделывать классической утренней процедуры: звякать ключами, лязгать сейфом и раскладывать бумаги.

– Слушаю вас.

– Я мать Гали Юревич...

И тогда я увидел те же голубые глаза, высветленные временем и как бы подтянувшие к себе нити тонких морщин; увидел те же грузные волосы, прореженные опять-таки временем; и мне сразу передалось беспокойство, которое заставило Верушу привести ко мне эту женщину.

– Что случилось? – спросил я.

– Галя заболела.

– Что с ней?

– Сама не пойму.

– Ну, температура, голова, нервы?..

– После странного обстоятельства...

– Какого?

– Не знаю, как и сказать...

– Вы успокойтесь.

Я дал ей какое-то время помолчать и немного обвыкнуть. Но не было уверенности, что женщина, погруженная в свои неприятности, видит кабинет и воспринимает меня.

– Как вас звать?

– Милица Петровна.

– Милица Петровна, расскажите все по порядку.

– Дочь вам говорила про Алика...

– Да, что он обещал прийти на день рождения.

Милица Петровна глянула на меня в некотором смятении, оценивая, можно ли говорить то, что она хотела сказать; скорее всего, не во мне сомневалась, а в своей информации.

– Собралось шесть человек гостей да мы с Галей. Гости подходили неравномерно, опаздывали, шли прямо с работы, поэтому мы сперва пили чай. Когда все собрались, я достала из холодильника бутылку шампанского. Уже часов девять было. Только Миша – это мой брат – хотел ее открыть, как звонок в дверь. Знаете, в таких случаях всегда оживление: мол, кто-то подоспел вовремя. Хотя гостей больше не ждали. Я в это время резала пирог, пошла открывать Галя. Теперь-то, поздним умом, вспоминаю, что шла она неохотно. Я даже сказала, что к своим гостям не спешит. И теперь, опять-таки поздним умом, вижу, как она побледнела. Или уж кажется?

Унесенная памятью во вчерашний день, она так долго молчала, что я не вытерпел:

– Милица Петровна, что дальше?

– Пошла открывать, и нет ее. Нет и нет. Первым забеспокоился Миша, решил заглянуть в переднюю. По-моему, он вскрикнул. Гости вскочили и гурьбой побежали туда. Я тоже, с ножом в руке, которым резала пирог. Боже... Галя лежит без сознания на лестничной площадке. И никого нет.

Милица Петровна перевела дух, хотя говорила медленно и переводить дух ей, кажется, было не с чего. Она вновь замолчала. Теперь я не торопил, сам ошарашенный жуткой картиной, увиденной с ее слов. А может быть, я не торопил, потому что знал, кого увидела Галя?

– Дочь перенесли в комнату. Конечно, все подумали, что ее ударил какой-то хулиган. Ощупывали, осматривали, но крови не было. Вызвали неотложку. Врач определил глубокий обморок. Ну, гости разошлись, шампанское не пили. День рождения...

– Отчего же она упала в обморок? – спросил я с какой-то фальшивой интонацией.

– Алик пришел.

– Так-таки и пришел?

– Стоит на площадке, в костюме, но костюм какой-то белесый и висит складками, как саван.

– Что-нибудь говорил?

– Стоял молча, но взгляд, по словам Гали, такой, что ей стало плохо...

– Милица Петровна, – перебил я описание покойника на лестничной площадке, – как у Гали со здоровьем?

– Росла нормальным ребенком.

– Что она делает сейчас?

– Лежит и смотрит в одну точку.

Милица Петровна ждала моих новых вопросов. Да нет, она ждала уже не вопросов, а помощи – в ее взгляде забрезжила та вопрошающая надежда, которая пробовала оценить мою готовность к этой помощи. Но здесь нужен не следователь, а психиатр. Я подумал о психиатре, а Милица Петровна встрепенулась:

– Допустим, ей почудилось... А я, а гости?

– А что гости?

– Слышали звонок, Миша даже хотел сам открыть дверь.

– Милица Петровна, в жизни бывают невероятные совпадения.

– Здесь какое же совпадение?

– Например, мальчишка позвонил и убежал. Галя вышла, а ей почудилось.

– Помогите нам, – жалобно попросила Юревич, не поверив моему объяснению.

Мне хотелось сказать суровым голосом, что я занят, что надо обратиться к следователю из области, что все это глупости и мистика, что, в конце концов, почему они с дочкой ходят именно ко мне? Но забрезжившая в глазах Милицы Петровны надежда разгоралась. Она, черт возьми, думает, что мы ловим не только преступников, но и духов.

– Оставьте ваш домашний телефон, – обреченно попросил я.

Через час мой кабинет станет филиалом порноателье – начнутся очные ставки меж проститутками и Кокосовым, меж приличными женщинами и неприличными, меж зрителями порнофильмов и опять-таки Кокосовым.

Через час я не смогу отлучиться, чтобы выпить стакан чаю.

Считается, что следователь занят своим прямым делом: высматривает отпечатки, обыскивает, допрашивает, спешит на место происшествия... Но добрую половину своего рабочего времени я трачу совсем на другое; на то, что трудно поддается определению одним словом. На преодоление бюрократизма, бесхозяйственности и неумения людей работать. К примеру, полчаса названиваю в жилконтору, чтобы получить характеристику на жильца; или уже час звоню на предприятие разным официальным лицам, чтобы договориться о собрании коллектива и доложить о преступлении их товарища; или занимаюсь устройством в гостиницу свидетеля, вызванного из другого города; или ищу супругу арестованного, чтобы спросить по поручению мужа, будет она ждать его или нет...

А то вот ищу дух, вернее, зомби Алика, приходящего на день рождения.

Я достал справочник и позвонил в канцелярию областной прокуратуры. После моих уточняющих вопросов секретарь вспомнила летнее преступление на берегу Таволги и дала телефон следователя Корнева. Я тут же набрал номер, тем более что, по словам секретаря, Корнев был на месте.

Пути следователей частенько пересекаются. То на совещаниях, то на местах происшествия, то в следственных бригадах... И с Корневым нас судьба сталкивала: он вел следствие о взятках на товарной станции и выделил материал на лжесвидетелей, который попал ко мне. И еще мы где-то встречались. Помнил я Корнева: маленький, плотный, лобастый и энергичный, походивший на шар-бабу, которой бьют старые стены...

Мы поговорили, кое-что вспомнили и кое на что посетовали. Среди уголовных дел у следователя всегда есть одно, главное, которое тянет и заботит. Я коротко рассказал о порноателье, он коротко сообщил о глухом убийстве, опять-таки связанном все с той же товарной станцией: где-то за Уралом в пустом контейнере, ушедшем с этой злополучной станции, обнаружили труп.

– Случаем, не по «глухарю» звонишь? – с надеждой спросил Корнев.

– Может быть, но только не по контейнерному.

– А по какому?

– У тебя их больше нет?

– Одного хватит.

– А убийство на Таволге?

– Почему «убийство»?

– Там же человека ударили ножом в спину и сбросили в речку...

– Не ножом, а гаечным ключом; не в спину, а в висок; не бросили в речку, а он свалился в нее; не убийство, а причинение телесных повреждений.

– Что же дальше?

– С полкилометра протащило течением и выбросило.

– Ты хочешь сказать, что он жив?

– А как же? И мне давал показания, и в суде.

– Алик?

– Да, Альберт Осмоловский.

Тогда он не только жив, но и весьма энергичен: звонит по телефону и является на день рождения. Я не одобрял злых шуток Алика. Впрочем, месть за предательство и должна быть злой. Мистика рассеялась, как это всегда в конечном счете бывает с мистикой.

– Но, говорят, в воде долго искали труп?

– Не труп, а этот гаечный ключ.

– Тогда спасибо за информацию.

– Зачем она тебе?

– Да зашел тут разговор про случай на Таволге... Сказали, что Алик убит.

– Ха, убит. У меня, кстати, под рукой копия обвинительного... Запиши-ка его адрес.

Адрес мне был ни к чему. Но сработала следственная привычка записывать все, что диктуют. Тем более адреса. Я черкнул на календаре: Рыбацкая набережная, 10-43, Альберт Осмоловский. Моряк и должен жить на Рыбацкой набережной.

Потом в моем кабинете начался базар не хуже птичьего, который в уголовно-процессуальном кодексе именуется очными ставками. Шум кипел не только из-за предмета разговора, но и потому, что перед очами друг друга вставали почти одни женщины. Я соблюдал процедуру, задавал вопросы, усмирял и успокаивал, а в моем подсознании шла странная и независимая работа... Впрочем, не в подсознании. Что происходит в подсознании, мы не знаем – оттуда прорываются лишь сполохи интуиции. Думаю, что кроме сознания и подсознания у человека есть еще одно сознание, второе, что ли, и оно может работать одновременно с первым и главным. И пока мое первое сознание было занято проститутками, второе работало на иной волне – оно ставило себе вопросы и само же отвечало.

Откуда у Алика Галин телефон и адрес? Как потерпевший, он знакомился с материалами дела, и там были куцые ее показания, данные еще оперативнику в июне. Почему Алик не назвал Юревич как свидетельницу? Благородный человек, моряк, не захотел впутывать. Зачем звонит и пугает? Человек-то благородный, да ему обидно: заступился за девушку, а она предала откровенно и глупо. Почему не выскажет обиду прямо? С мистикой доходчивей. А что были на нем за белесые одежды?..

На этот вопрос мое второе сознание ответить не успело, ибо отключилось, потому что черногривая брюнетка вцепилась в волосы белогривой блондинки и, к моему ужасу, отделила половину ее головы, которая в конечном счете оказалась париком.

Я вышел из прокуратуры в непонятном для самого себя состоянии. Казалось бы, голова должна болеть делом, которое так удачно раскрутил... Но в голове, теперь уже в первом сознании, держался записанный в календаре адрес: Альберт Осмоловский, Рыбацкая набережная, 10-43.

Мстил Алик остроумно. Уместнее всего наказать человека за предательство через его же совесть; ну а совесть столь тонкая субстанция, что без мистики не обойтись. Кому не известно, что жертва является убийце, по крайней мере, должна являться?

Но Алик не видел заплаканных глаз Милицы Петровны и отстраненного взгляда Гали; наверное, не увидел, как Галя упала на лестничной площадке, и тем более не видит лежащую ее больной в постели; Алик не знает, что предавшая его девица уже отомщена – еще один его выход с того света, и Гале Юревич не миновать психиатрической больницы.

В конце концов, Рыбацкая набережная не так и далеко: пять остановок на автобусе, а там пройти. Правда, осенний дождь метет наподобие снежной метели. Но Лида купила мне отменную куртку: теплую, непромокаемую и, главное, со множеством глубочайших карманов, в которые влезали блокноты любых размеров, а деньги прямо-таки терялись безвозвратно. Разве худо осенним дождливым вечером пройтись в отличной куртке по Рыбацкой набережной?

Я стоял в автобусе и думал, что подобные визиты частенько кончались для меня каким-нибудь казусом или неприятностью...

Однажды комендант нашего здания, плакавшийся мне в жилетку, попросил воздействовать на дочь. Он построил ей однокомнатную кооперативную квартиру, где дочка зажила весело и вольготно. Явиться ко мне в прокуратуру она, естественно, не пожелала. Комендант уговорил сходить, выражаясь протокольно, в адрес. Я пошел. И вот картинка: полумрак, играет музыка, кофе и коньяк, на одном конце дивана сижу я, на другом возлежит пышнотелая и полуобнаженная блондинка. Только я залепетал про мораль и женское достоинство, как открывается дверь и входят трое ребят из уголовного розыска во главе с капитаном Леденцовым. «Сергей Георгиевич, что вы тут делаете? Это же известный притон...»

На Рыбацкой набережной ветер гулял по-морскому, но Лидина куртка держала его, как хороший парус. Хуже было с очками: брызги их залепили, сделав мир туманным и каким-то крапчатым.

То ли здоровая ходьба, преодолевающая силу шквалов, то ли свежий ветер, прочистивший мозг кислородом, то ли залитые водой очки, не позволявшие мысли отвлекаться... Но я вдруг подумал: чтобы пугать девушку, Алик должен быть уверен, что она не знает ни про результаты следствия, ни про суд; Алик должен быть уверен, что она считает его мертвым. Иначе бы игра не получилась. Откуда же он мог знать, как она считает?

Впрочем, что гадать, когда дом номер десять уже был передо мной. Я поднялся на третий этаж, протер очки и позвонил. И, как всегда, подосадовал, что не приготовился к предстоящему разговору.

Дверь открыла пожилая женщина, воззрившаяся на меня тоже через очки, но только сухие:

– Вам кого?

– Альберта Осмоловского, – сказал я, решив удостоверение не предъявлять, ибо пришел по частному делу.

– Алика нет.

– Вы его мама?

– Да. А что случилось?

Не единожды разглядывал я себя в зеркало, пытаясь отыскать какие-то чиновничьи приметы или налет официальности. Сугубо гражданское лицо, в очках, подслеповатое, задумчивое, даже постное... Ни сильного взгляда, ни настырного голоса, ни уверенных манер. Сегодня даже портфеля нет. И все-таки женщина не спросила: «Кто вы?» Она спросила: «А что случилось?», уже предполагая во мне личность официальную.

– Да ничего не случилось. Просто хотел его повидать. Он когда придет?

– Алика нет в городе.

– А где он, если не секрет?

– В плаванье, на другой половине земного шара.

– И давно?

– Больше трех месяцев.

– А как же... Был суд...

– На второй день после суда и ушел в море.

– Извините, – буркнул я и попятился от двери. На Рыбацкой набережной меня пошатнули сполохи дождя. Или шел я, не разбирая дороги, отчего ступал в выбоины?

Кто же звонил Гале Юревич? Кто приходил к ней на день рождения? Чьи телефонные звонки слышала мама? Чей звонок в квартиру слышали гости? Если все это сделала мятежная совесть, то я знаю, как успокоить ее: Гале нужно сходить к следователю Корневу и рассказать всю правду.

Я ступил в какую-то глубокую промоину, зябко вздрогнул и удивился – неужели все-таки совесть? Неужели в ней такая необъяснимая сила? Или это еще одно стечение роковых случайностей?

В конце концов, миром правит случай. Расширение вселенной, возникновение жизни на земле, появление человека... Мы работаем именно здесь, а не там; любим эту, а не ту; дружим с этим, а не с тем... Но почему? Не есть ли все сущее лишь странная комбинация случайностей?

3

Каких только определений детективов я не читал... Одни полагают, что детективная повесть непременно должна отвечать пяти требованиям, другие не мыслят ее без трупов, третьи хотят занимательной игры, четвертые требуют головоломок, пятые причисляют к детективу романы вроде «Преступления и наказания», и никак не меньше... Много я порасследовал уголовных дел и много прочел детективов. Поэтому вывел краткую и безупречную формулу: детектив – это произведение, в котором разгадывается криминальная тайна. Думаю, литературные критики со мной не согласятся и эту чеканную формулу станут нерачительно перегружать признаками большой литературы – идеей, стилем, подтекстом, образностью. И поэтикой...

И ошибутся, ибо детектив, что атомный реактор, – взорвется от перегрузок, то есть станет уже другим, недетективным, жанром.

Детектив – это произведение, в котором разгадывается криминальная тайна.

А теперь расскажу, как я усомнился в своем же собственном определении. Насчет разгадывания криминальной тайны...

Раньше, лет в тридцать, что я делал на дежурстве? Заваливался на диван, жесткий и потертый, как спина бегемота. И спал до первого тревожного звонка. Теперь же, в пятьдесят, когда и дома не уснуть, я раскрываю журнал и читаю – до первого тревожного звонка.

В тот день дежурство вышло удачным, ибо до середины ночи телефон не вспугнул даже случайным звонком. Я спокойно съел Лидины бутерброды, выпил термосик в ноль пять литра кофе и, главное, прочел полудетективную, полуфантастическую и полумистическую повесть. Отменная выдумка.

Когда мне показывают жизнь, намекая, что это сказка, я верю; если же мне рисуют сказку, убеждая, что это жизнь, я злюсь. Правда – неправда, верю – не верю... Пусть погибают все мафиози, а у комиссара полиции ни царапины; пусть красавица кинозвезда влюбится в главаря шайки, у которого гнилые зубы и десятисловный лексикон; пусть мертвец окостеневшим пальцем указует на своего убийцу... Но докажи это художественно.

Свои литературные вкусы я теперь скрываю, даже от Лиды. Казалось бы, с годами человек умнеет и поэтому тянется к серьезным книгам. Я же наоборот: чем старше становлюсь, тем сильнее влечет меня к литературе занимательной. Поскольку допускать, что глупею, не хочется, то пришлось искать другую причину.

Впрочем, она лежит на поверхности. Чтобы заинтересовал роман, скажем, о любви, я должен убедиться, что автор знает о ней больше моего. И о смерти знает больше, и о дружбе, и о работе – о жизни. Много ли таких авторов? Особенно раздражают меня стилисты, которые плетут многостраничные кружева лишь в свое собственное удовольствие. Думаешь, боже, да ведь вся страница твоего текста умещается в одну фразу; открой Чехова, прочти рассказ и уж потом берись за перо...

Так я размышлял в два часа десять минут. А в два часа одиннадцать минут телефон, подкопив силы в долгом молчании, взорвался прямо-таки сумасшедшим беспаузным звоном. Я схватил трубку, опасаясь, что она запрыгает, как крышка на бурлящем чайнике.

– Товарищ следователь, происшествие в пригороде.

– Какое? – спросил я, уже подтягивая к себе портфель.

– Вроде бы покушение на убийство...

Мне, разумеется, оставили место рядом с водителем, не потому, что я следователь прокуратуры, а потому что мне полста. Сзади втиснулись трое: оперуполномоченный уголовного розыска Леденцов и два эксперта – криминалист и судебно-медицинский. Короче, опергруппа.

Думаю, при столь жутком словосочетании – покушение на убийство – в сознании большинства зашевелятся тени пистолетов и пузырьков с ядами, тени страстей и судеб. Как-то молодой газетчик, пишущий на криминальные темы, заинтересовался психологией убийц. Я познакомил его с тремя делами. Он тоже ожидал столкнуться со страстями и кинжалами. Помню его лицо, когда корреспондент открывал первый том, – смесь любопытства и страха, точно в берлогу заглядывал. И помню лицо потом – разочарование и брезгливость. Еще бы. Покушение на убийство: нетрезвый муж ударил трезвую жену электрическим утюгом за то, что она ходила к соседу за спичками; трезвая жена ударила кухонным ножом в шею нетрезвого мужа за то, что он бил ребенка; нетрезвый муж и нетрезвая жена ударили друг друга по очереди туристским топориком, а уж за что, ни одному следствию не установить.

Чем дольше работаю, тем сильнее удивляюсь... Нет, не хитрости и жестокости уголовника, не его жадности, и даже не тому, что преступность не убывает, а удивляюсь низменности мотивов; вернее, не этому – мотив у преступника всегда низмен... Удивляюсь пустяшности мотивов. Залезть в квартиру и взять джинсы с кроссовками. Или спуститься по веревке с крыши двенадцатиэтажного дома на пятый, влезть в окно и взять кассеты с записями модного ансамбля...

– Боря, на что хоть едем? – спросил я Леденцова.

– Участковый сказал по телефону, что преступление в чистом поле.

– Очень существенное обстоятельство, – усмехнулся я.

Впрочем, существенное. Не квартирная склока и не семейные дрязги. Видимо, разбой, коли чистое поле.

– Что еще сказал участковый?

– Вроде бы судебно-медицинский эксперт не нужен.

Судебно-медицинский эксперт крякнул. И было отчего: ему под шестьдесят, ночь, не нужен, а везут.

– Уже не нужен? – уточнил я у Леденцова.

– Еще не нужен.

– Это как же?

– Видимо, преступление еще не окончено, человека убивают, и участковый ждет результата, – пошутил эксперт-криминалист.

Он-то пошутил, но у меня был чуть ли не подобный случай – с тяжело раненым человеком возились реаниматоры; я же сидел и ждал, когда он умрет, чтобы описать труп в протоколе осмотра.

Город кончился, как отрубился. Каменная стена новостроек осталась позади, открыв тьму без огней и ориентиров. Фары выхватывали за кюветом какие-то бугры, штабеля и одинокие кустики. Потом эти бугры заметно сорганизовались в правильные ряды. Пни или кочки?

– Капуста, – вздохнул Марк Григорьевич, судмедэксперт.

Я понял его вздох: ночь, тьма, а где-то есть теплая кухня, плита, на которой, возможно, стоит тушеная капуста. Пусть котлеты: дело не в деталях. Капуста – эта, на поле, – в свете фар отбрасывала короткие голубые блики. Или мои очки запотели?

Бетонное шоссе оказалось перегороженным. Машина съехала в глубокую объездную колею и закачалась на ухабах, как морской катер. Поколыхавшись с километр, мы увидели впереди крупный грузовик, легковую машину, мотоцикл, людей – все это в перекрестии света фар.

– Приехали, – буркнул водитель.

По обе стороны дороги голубела капуста. Оказывается, моросило, отчего и заголубел воздух. Глинистая тяжелая земля сразу налипла на ботинки.

Я мысленно и привычно рассортировал стоявшую группу людей: две женщины – понятые, видимо, имевшие отношение к растущей капусте; участковый инспектор в форме; парень с металлическим шлемом в руке, мотоциклист; двое мужчин, наверняка с «КамАЗа». Мы подошли, и наши группы слились.

Мой взгляд забегал, отыскивая труп, но ничего не увидел. Тогда он обратился на громаду грузовика; наверное, там, под ним...

– Где? – все-таки спросил я участкового.

Он провел меня метров пять и показал на дорогу:

– Здесь, товарищ следователь.

К свету фар эксперт-криминалист добавил луч своего громадного, похожего на утюг, фонаря. Мы увидели глубокую, хорошо наезженную колею. И больше ничего.

– Что здесь?

– Лежал.

Как мы все и предполагали, речь шла о раненном человеке.

– Он в больнице?

– Да.

Здесь лежал, но что осматривать? Земля мокрая; поэтому крови не различишь; все затоптано-заезжено, и следы искать бесполезно; ножей, гильз и всяких ломиков не видно...

– Мужчина, женщина?

– Мужского полу.

– Документы имелись?

– Нет.

– А что при нем было?

– Ровным счетом ничего.

– Пустые карманы?

– И карманов не было.

– Во что же он был одет?

– В одеяло.

– Что, и... без брюк?

– Какие могут быть брюки, товарищ следователь, – вроде бы удивился участковый инспектор.

Сперва моя мысль пошла по пути накатанному: бродяга, без жилья и работы. А по-милицейски, бомж. Видел я их и в одеялах, и в попонах, и в шалях... Но фантастичность картины меня остановила: по осенней темной ночной дороге за городом бредет человек в одеяле и, извините, без штанов? Чай, не Испания.

– Одеяло перевязано голубой ленточкой, – сообщил участковый.

Нет, все-таки Испания.

– А гитара не привязана? – пошутил я.

– Пустышка пришпилена, – обиделся участковый.

– Пустышка... это какая?

– Которую сосут.

Не смекалист я стал. Впрочем, тугодумие всегда было при мне, как и очки.

– Вы хотите сказать, что на дороге лежал ребенок?

– Месяцев трех. По телефону так дежурному и доложил.

– Живой? – логично предположил я, ибо мертвого оставили бы до моего приезда.

– Лично отвез его в больницу, хотя и румяненький.

Мы, юристы, народ осторожный и словами с приблизительным смыслом не пользуемся. Например, следователь выезжает не на место преступления, а на место происшествия. И составляет не протокол осмотра места преступления, а протокол осмотра места происшествия. Почему? Да потому что не всякое происшествие оборачивается преступлением – это скажет только следствие. Но какие-то намеки на преступление должны быть, ибо следователь выезжает все-таки не на любое происшествие, а на криминальное.

По-моему, человеческая натура запрограммирована на хорошее. Это почти необъяснимо, поскольку и зверь природный в нас сидит, и тысячелетия социальной борьбы прошлись по нашей наследственности, и теперешняя жизнь не всегда радует... А вот почти любой ждет хорошего и надеется на лучшее. Предложи ста человекам решить какую-нибудь кошмарную жизненную ситуацию – не сомневаюсь, что девяносто девять увенчают ее благополучным концом. Это я и про себя.

Грудной младенец в колее... Куда же пошла моя следственная мысль; та самая, которая за двадцать лет работы проникла во множество тайных и путаных дел? Ребенка обронили; везли, а он вывалился. И ни опыт меня не остановил, ни заведомая глупость этой версии. Почему же? Да потому что сознание противилось, прямо-таки глушило другую версию, очевидную – ребенка подложили под смертоносные колеса.

– Сергей Георгиевич, может, его потеряли? – предположил Леденцов, еще одна добрая натура.

– Как полено, – усмехнулся Марк Григорьевич.

– Ага, а завтра хватятся, – буркнул я.

– Могли оставить, чтобы кто-нибудь подобрал, – упорствовал оперуполномоченный.

Я понимал Леденцова – не хотелось ему такого жуткого криминала, как покушение на убийство. А здесь, пожалуй, состав преступления чистый. И надо еще подумать, не есть ли это покушение на убийство с особой жестокостью. Младенец, беспомощное состояние, мучительная смерть...

Я посмотрел на колеса: литые резиновые жернова мне по пояс. Боже, расплющили бы.

– Ребенка не подкидывали, а обрекли на смерть.

– Откуда вы знаете, Сергей Георгиевич? – усомнился Леденцов.

– Иначе положили бы на шоссе, на асфальт, где он хорошо виден, а не в колею.

– Пожалуй, – Леденцов многозначительно кивнул.

– И проще было бы оставить в любом парадном, – добавил я.

Дождик зачастил. Капуста стояла отлакированной тончайшим голубым лаком. Я махнул водителю, и он понятливо подогнал нашу машину к самой колее. Но прежде чем забраться под крышу и писать протокол, я вместе с экспертом-криминалистом проделал множество действий.

Сперва привязался к местности, ибо капустное поле оказалось равным, наверное, государству Люксембург. Потом вместе со всеми прочесал кочанные ряды по километровой окружности в поисках каких-либо следов. Затем изучил колею: сфотографировал, замерил и взял на всякий случай образцы почвы, которая могла остаться на обуви преступника. Вроде бы все. Но мне пришла в голову мысль зрелого профессионала...

Найти на месте преступления орудие убийства – большая удача, ибо преступник редко оставляет нож, топор, пистолет или, скажем, кусок металлической трубы. Здесь же оставил. Возможно, не все бы юристы со мной согласились, но коли задуман способ убийства, то предусмотрено и орудие – оно стояло в темноте, как доисторический мамонт. Я измерил высоту и ширину колес и попросил эксперта сфотографировать вместе с общим видом грузовика. Я задумался: закон велит орудие убийства приобщать к уголовному делу. Я глянул на могучий бампер, которым можно деревья корчевать; попробуй, приобщи – нас всех здесь вместе взятых можно к этой махине приобщить, но ее к нам... Обычные тревоги на месте происшествия.

Протокол осмотра был составлен и подписан. Что же дальше? Водители «КамАЗа» следовали на Украину, поэтому их надо срочно допросить и отпустить. Я распределил обязанности: на себя взял допросы, а Леденцова послал в больницу изъять одежду младенца и получить справку о состоянии его здоровья.

– Сергей Георгиевич, есть версии? – спросил Борис.

– Мать.

– Глянуть бы на нее.

– Найди и глянь.

Участковый инспектор повез нас в ближайшее отделение милиции. Странная ночная колонна: впереди мотоциклист, затем оперативная легковушка, а замыкает ревущий «КамАЗ».

Пока ехали, я думал.

Легко мы бросаемся этим словом – думал. А наше мышление заключается всего лишь в воспоминании подобных событий и сравнении их с вновь возникшим. Поскольку старые ситуации в свое время были как-то разрешены, то мышление, в сущности, сводится к сопоставлению готовых блоков, даже штампов, с новым событием. Мы как бы новенькое примериваем на старенькое. И коли не подошло, никак и никуда не легло, то новенькое отвергается. Я не принимал этот открытый мною – мною ли? – закон мышления: неужели вся интеллектуальная мощь сводится лишь к перебору штампов? Не мышление, а кубик Рубика. Но именно этим я сейчас и занимался.

Сколько у меня было с младенцами – десятки? Несколько раз обнаруживали новорожденных в мусорных баках, как правило задушенных. Однажды в трамвае нашли чемодан с мертвым ребенком. Подкидывали живых к дверям квартир и к отделениям милиции... Как-то ушлая девица – противно и вспоминать – родила в ведро с водой, чтобы ребенок не успел вдохнуть и сошел бы за мертворожденного. А еще была история, когда младенца на ночь запихнули в холодильник, а утром... Но об этом стоит как-нибудь рассказать отдельно.

В милиции мне выделили прокуренную комнату с письменным столом и тремя стульями: то ли какая-то дежурка, то ли специальное помещение для подобных ночных бдений. Запах табачного дыма, многослойно въевшегося в стены и мебель; какой-то усредненный людской дух от почти круглосуточной работы; голый стол, тертый-перетертый папками и протоколами; темное окно, потренькивающее от налета порции крупных капель... Именно в таких комнатах меня охватывает внезапная командировочная тоска по дому.

С мотоциклистом разобрался я скоро: к злополучному месту подъехал он позже, и водители «КамАЗа» послали парня звонить в милицию. Да он и городской, можно вызвать в любое время. Отпустив его домой, я пригласил из коридора первого водителя.

Крупный мужчина в теплой синтетической куртке, которая поскрипывала от движения выпирающих плеч.

– Разденьтесь, – предложил я.

Без куртки его фигура, обтянутая тонким свитером, стала еще монолитнее; правда, портила ее подушка живота. Широкое обветренное лицо выглядело усталым; впрочем, была ночь. Но в темных блестящих глазах жило молодое любопытство, отчего они казались на этом солидном лице немного чужими.

Одни необходимые данные я переписал в протокол из паспорта, о других спросил. Чепинога Афанасий Никитович. Пятьдесят два года. Живет на Украине. Там же находится и автопредприятие. Женат, двое детей.

– Афанасий Никитович, давно работаете водителем?

– Более тридцати рокив, лет, значит. Правда, половину этого срока на такси рулил.

– Почему перешли на грузовик?

– Вез как-то пьяного, а у него карбованцев не оказалось. Надо же расплачиваться. Он бутылкой с плодоягодным тюкнул меня по темечку и убежал. Я вроде как одурел. Его, правда, тут же поймали. Но я простил. Простить простил, а с такси ушел – обидно.

– Значит, водитель вы опытный...

– Всю жизнь за рулем.

Широкой пятерней он провел по черным, чуть тронутым белой строкой волосам и на короткое время втянул живот. Видимо, чтобы не рос. И выбрит водитель гладенько, несмотря на глубокую ночь; и пахнет от него не бензином, а одеколоном. Молодящихся я одобряю; это лучше, чем стареть некрасиво.

– Какая скорость у «КамАЗа»?

– По шляху давали под восемьдесят.

– Ну а по объездной колее?

– Убавили до тридцати.

– При тридцати можно грузовик остановить внезапно?

– Неможно. Он сам весит восемь тонн, да лесу кубиков сорок.

Чепинога сильно и скоро вжал живот и молодо зыркнул на меня – вижу ли? Откуда у него силы, когда время уже к четырем? Предутро.

– Кто был за рулем?

Водитель вдруг стал думать, ероша жесткие волосы.

– Не помню.

– Не помните, кто держал баранку? – удивился я.

– Та ж ночь, вздремнешь чуток и все позабудешь.

– Хорошо, кто первый увидел ребенка?

– Я.

– Подробнее, пожалуйста; как увидели, где, когда...

– А может, первый увидел Петро?

– Значит, не вы?

– А может, увидели вместе.

– И это не помните?

– Так ведь один рулит, второй дремлет.

– Но тогда тот, кто рулил, и увидел первым, должен был разбудить спящего?

– Оно, конечно, так, да в голове мешанина. Ночь, притомился трошки, – и такой подарочек.

Мои ночные дежурства подтверждали правоту его слов. Ночью мир видится слегка иначе, чем днем; в домах, улицах, лицах и собственных мыслях появляется чуточку иррациональности, как в полотнах импрессионистов. Не зря есть пословица, что утро вечера мудренее.

– Афанасий Никитович, что же вы увидели?

– Вроде как бугорок. Или плошка какая. А потом бачу, что оно имеет цвет, вроде как той же капусты, сине-зеленый. Кричу Петру, чтобы тормозил...

– Значит, за рулем был напарник?

– Да? – вроде бы удивился он.

– Я спрашиваю вас...

– Выходит, Петро...

– Вспомнили?

– Вспомнил: у меня живот схватило от домашнего сала.

– Ну и что?

– Вот мы с Петро и менялись каждую хвылинку.

Хвылинка – это вроде бы по-украински минутка. Но зачем меняться каждую хвылинку, если у одного заболел живот? Разве второй не может посидеть за рулем? Или уж такой строжайший график смен?

– Дальше, – потребовал я.

– Выскочили мы с Петром и очам своим не верим... Дите на дороге; живое, на холоду и дождю. Лежит и пулькает. А вокруг ни хаты, ни человека. Петро и говорит, отвезем, мол, его к Танюхе. А тут мотоцикл. Мы и послали парня в милицию.

– Танюха – жена Петра?

– Он еще парубок, неженатый.

– Значит, Танюха – ваша жена?

– Моя жинка Оксана.

– Кто же Танюха?

– Не знаю.

– Вы только что сказали, что Петр предложил отвезти ребенка к Танюхе...

– А-а... Мы всех женщин зовем под одну гребенку, Танюхами.

– Какую же Танюху имел в виду ваш напарник?

– Да никакую. Мол, отвезем вообще, к какой-нибудь Танюхе.

– Вы хотите сказать, что он предложил отдать найденного ребенка любой женщине?

– А вдруг бы милиция не приехала? Куда его девать...

От сильно брошенного залпа капель стекло запело тоненько. Не укреплено, что ли? Тьма, ветер, дождь – для осени хватит. Так еще и плаксивое стекло. Тьма, ветер, дождь, плаксивое стекло, да еще и человек, похоже говоривший неправду. Ложью следователя не удивишь. Но этот Чепинога – свидетель, мой союзник в поисках правды. Поэтому и говорил я с ним расслабленно, не готовый к сюрпризам; я даже об ответственности за дачу ложных показаний его не предупредил.

Впрочем, не тороплюсь ли? Бывают такие путаные люди, что затмят любой наияснейший вопрос. И рвачи бывают безудержные: может, эти ребята спешили со своими кубиками леса и валандаться с каким-то ребенком им было не с руки. Отдать встречной Танюхе – и все.

– Афанасий Никитович, я вас допрашиваю официально. И я вас должен предупредить об ответственности за дачу ложных показаний...

– Та какие ложные?

Теперь, когда я смотрел на него уже следственным взглядом, мне все приоткрылось. Ложь отыскать трудно только в лживом человеке – у честного она проступает на лице, как сквозь кальку. И я не смог бы указать на ее конкретные приметы: Чепинога не краснел, не бледнел и не потел. Но взгляд стал каким-то легким, готовым перепрыгивать с предмета на предмет; крупные губы были странно неспокойны, точно хотели уползти с лица; уже не поправляемые волосы рассыпались безвольно; уже не втягиваемый живот выполз на свободу... Оказывается, нашлись конкретные приметы лжи. Правда, раньше этого человека я не знал и сравнивать теперешнее его состояние было не с чем.

– Гражданин Чепинога, так кто же первым увидел ребенка?

– Не помню. Це хиба важно, товарищ следователь?

Совершенно неважно. Но я хотел понять, почему сбивается свидетель, давая такие элементарнейшие показания.

– Что было дальше?

– Вышли. Бачим, младенчик. Ну, где искать милицию? А тут мотоцикл фырчит...

– А про Танюху-то?

– Пошутковал Петро, товарищ следователь. Я тоже ему пошутил.

– Как же?

– Верно, говорю, что детей находят в капусте.

Я вздохнул. Как это ни странно, но меня не раз подводила четкая логика. Следственная версия не похожа на чертеж задуманной машины, потому что в него, в чертеж, не вторгается жизнь. Я требую от водителя логичного поведения... А ведь была ночь, тьма, дождь, длинный путь, ревущий мотор, да живот болел. Видимо, это лишь часть известных мне привходящих факторов. Не одолела ли меня профессиональная мнительность?

– Афанасий Никитович, сейчас живот болит?

– Ни-ни, – испугался он, точно ждал от меня каких-то процедур по проверке его недомогания.

– Посидите в коридоре, и пусть войдет напарник.

Я подумал: ночь, следователь допрашивает, оперативники бегают, ребенок в больнице... А ведь где-то есть мать. Спится ли ей в эту ночь с черными дождями и тренькающими стеклами? И видит ли она сны, голубые, как капуста на том поле?

Неудобно признаваться, но материнская любовь меня трогает мало. По двум причинам.

Несколько лет я занимался расследованием преступлений несовершеннолетних. И убедился, что зависимость отцов и детей наипрямейшая: какие родители, такие и дети; какие дети, такие у них и родители. Насмотрелся. Никогда не забуду старушку, бросившуюся на Леденцова и лупцевавшего его сухими голенькими кулачками, – не давала сына-убийцу, которого в день убийства и напоила самогоном. Насмотрелся.

И по другой причине не восхищает материнская любовь – от инстинкта она, а не от разума. Заложена природой, как, скажем, сохранение жизни или размножение. Как и у животных. Есть такая муха, яйца которой могут дать потомство только во внутренностях другого животного. Так эта муха-мамаша находит лягушку и снует перед ней до тех пор, пока земноводное ее не проглотит – добровольно погибает ради своих детей.

Вот я и думал... Не хватило у этой матери ума ребенка пристроить, но почему же инстинкт не сработал? Разумеется, я допускал, что ребенка могли украсть и бросить в поле. Но тогда бы мать оборвала телефоны в милиции...

Напарнику, Петру Ивановичу Зуеву, оказалось двадцать шесть лет. В сыновья годился Чепиноге, но молодость его скрадывалась неказистостью: небольшого роста, потертая куртка неопределенного цвета, шершавые плохо выбритые щеки, кепчонка, разбитость во всей фигуре... И никакого запаха одеколона.

– Рассказывайте, – устало предложил я.

– Как свернули с бетонки на темную землю, на эту капусту, так я и загадал: если проедем с километр и не тряхнет, то ЧП не будет, а если тряхнет...

– Подожди-ка, – перешел я на ты, что позволял мой возраст да и как-то сближающая ночь. – Почему загадал?

– Привычка у меня такая. Иду по улице и думаю: если женщина добежит до автобуса, то пойду в кино, а если не успеет, то пойду к знакомой.

– Кстати, как ты их называешь?

– Кого?

– Знакомых женщин.

– У какой какое имя.

– Всех, вообще, собирательно...

– Девушки, дамочки, герлы... Шутя – телка.

– Ну а Валюха, Нинуха?..

– Такой манеры нет.

Видимо, такая манера была только у Чепиноги. Но Зуев о ней не упомянул.

– А почему ждал ЧП?

– Объезд, земля жирная, дождь... Буксануть ничего не стоит.

– Кто сидел за рулем?

Мне показалось, что он надумал уйти, – так резко отвернулся к двери. Посидев в этом положении добрую минуту, водитель поворачивался ко мне сложно, точно был свинчен из отдельных частей: сперва повернул плечи, потом голову, а уж последним вернулся его потускневший взгляд.

– Кто же сидел за рулем?

– Не помню.

И он не помнит? Усталость с меня скатилась, как с того гуся вода; я понял, что тихому ночному следствию пришел конец.

– Не помнишь, что с тобой было три часа назад? – жестко спросил я.

– Может, у меня была баранка, а может, у дяди Афанасия.

– Дядя Афанасий не мог сидеть за рулем.

– Почему? – нахмурился Зуев.

– Разве у него ничего не болело?

– Зуб ныл, так это еще в Лесоповальном.

На честном лице, как на хорошем телеэкране, все видно: про руль соврал, про зуб сказал правду.

– Кто первый увидел ребенка?

– Сейчас не помню.

– Что ты предложил сделать с ребенком?

– Как что? – опешил он искренне. – Милицию вызвать.

– А не Танюхе отдать?

– Какой Танюхе? – делано удивился Зуев.

Я ничего не понимал. Искренность при словах о милиции и неправда при упоминании о злополучной Танюхе. Водители бесспорно давали ложные показания, ибо путались в простых вопросах, как в сложнейших формулах. Удивляло меня и то обстоятельство, что они не сговорились. Время у них было.

– Зуев, почему вы говорите неправду? – вернулся я к «вы», потому что ложные показания указуют на преступление, а с преступниками лучше без панибратства.

– Все как есть, – буркнул он в пол.

Любители детективов привыкли к загадкам глобальным, что ли: кто убийца, как проникли в банк, где бриллианты?.. Но, ей-богу, передо мной стояли вопросы не легче.

Во-первых, криминальные. Что водители скрывают? Видимо, то, что связано с найденным ребенком, то есть с преступлением. Коли скрывают, то причастны. Их ребенок? Но где его взяли, зачем привезли в поле и почему сами вызвали милицию? Или это ребенок их знакомых?

Во-вторых, вопросы организационные, что ли... Я дежурю, мое дело провести лишь необходимые следственные действия. Но водители с Украины; отпустить их значило уже не работать по горячим следам и, главное, поставить следователя, который примет дело к производству, в труднейшее положение.

– Зуев, вы были предупреждены об ответственности за дачу ложных показаний, – нажал я угрожающим голосом.

– Да зачем мне врать? – чуть не взмолился он.

– Но как не помнить, кто сидел за рулем!

– Главное-то помним. Увидели ребенка, остановились, послали за милицией...

– Ну а второстепенное?

– Я транзистор врубил. Днем дядя Афанасий не дает включать. Группа «Мопед» выдавала «металл».

Между ними следовало бы провести очную ставку, что во время дежурных выездов делается редчайше. Я сразу представил ее нудность и бессмысленность: будут уточнять, препираться и подгонять свои показания друг под друга. Да и есть ли в дежурном портфеле бланки протоколов очных ставок?

Вернулся Леденцов. Я кивнул Зуеву на дверь, предлагая подождать в коридоре. Развернув пакет, оперуполномоченный показал одеяльце, распашонки с чепчиком и две пеленки, между прочим обе мокрые. Потом я прочел медицинскую справку: мальчик, примерно пяти месяцев, здоров, родовых отметин не имеет. Скорый Леденцов дал мне и другую справку: заявлений о пропаже ребенка ни от родителей, ни из детских учреждений не поступало. Тогда я рассказал про путаные показания шоферов.

– Выходит, две версии? – удивился он.

– Да, эти водители или какая-нибудь мамаша.

– Или папаша.

– Или вместе.

– А если бабушка? – предположил Леденцов.

– Скорее всего, ребенка привезли на каком-то транспорте.

– Почему?

– Не шел же человек с ребенком по ночному полю...

– Проще на «КамАЗе», – подбросил оперативник сомнений к первой версии.

Мы одновременно глянули в окно – там ничего не менялось, точно наступила вечная ночь. Какой они длины в конце сентября?

– Сергей Георгиевич, что дальше?

Когда не знаю, что делать, я прислушиваюсь к себе...

Интуицию полагают даром божьим, якобы озаряющим человека редко, может быть раз в жизни. Я же думаю, что интуиция присуща разуму как естественный метод отбора явлений. Интуицией пользуются чаще, чем это принято считать. Девять решений из десяти принимаются интуитивно. Иначе следовало бы допустить, что все люди думающие, с чем я ради истины никогда не соглашусь.

– Едем, – сказал я.

– Куда?

– На капустное поле.

Для повторного выезда на место происшествия поводы случаются часто. Например, преступник показывает, что, где и как; или еще раз ищутся вещественные доказательства, какая-нибудь гильза или элементарная пуговица; иногда осматривают все заново уже при свете дня... Повторные интуитивные выезды на место преступления законом не предусмотрены. Поэтому даже во мраке автомобиля мне виделся недоуменный взгляд Леденцова. Может быть, его удивил не сам выезд, а мое решение взять с собой «КАМАЗ».

Странная картина: по ночному городу разъезжает милицейская машина, за которой послушно пыхтит тяжеловоз с многометровыми сосновыми бревнами.

Через двадцать минут мы были на месте. Сложнее оказалось с понятыми. Леденцов укатил их искать к каким-то далеким тусклым огням. Я посмотрел на часы – четыре.

Тьмы не убавилось, но дождик вроде бы истощился, оседая на мои очки моросью. Тугие кочаны в свете камазовских фар развесили голубые слоновьи уши. Кто-то сильно пробежал по бороздам, задевая эти уши и разбрызгивая тяжелые капли. Наверное, заяц.

Как же здесь лежал ребенок? Темень, дождь, зайцы... Впрочем, что там зайцы по сравнению с камазовскими колесами; что там зайцы по сравнению с мамашей, отправившей его на смерть в колею?

Я всегда считал, что преступление походит на атомный взрыв, происшедший от постепенного накопления критической массы. Преступление – это высшая степень аморальности. Но сперва долго копятся, если можно так сказать, мелкие безнравственности. Пока не наберется их на преступление. Я вот стою в четыре часа утра посреди капустного поля под черным набухшим небом и злобствую на неведомую мне мамашу... А уж так ли мы шумны против тех мамаш, которые оставляют младенцев – нет, не в колее, – а в родильных домах? А разве осуждаем родителей, которые рожают и спихивают детей – нет, не в колею, – а бабушкам? А разве мы кипим благородной яростью, когда родители бросают ребят – нет, не в колею, – а на волю стихий, то есть не воспитывают? И пусть мне не говорят, что человек, укравший яблоко, не обязательно ограбит банк. Одни тысячи родителей воспитывают кое-как, другие тысячи пошли дальше – отдали бабушкам, сотни уже откровенно отказались от младенцев, ну а одна мать, десятитысячная, положила в колею. Степень разная, но суть одна. Я, следователь, борюсь с крайней степенью, а кто борется с сутью?

Леденцов привез тех же самых понятых, которые сонно озирались, пытаясь увидеть то, ради чего их привезли. И тогда меня задел конфузливый страх: я походил на артиста, вышедшего на сцену и позабывшего текст. Пять пар глаз смотрели на меня ожидающе.

Привязались к местности мы легко: стоянку грузовика нашли по кучке прелых капустных листьев, место младенца – по расковыренной мною земле. Похоже, что за это время тут не прошло ни одной машины.

– Что дальше? – нетерпеливо спросил Леденцов.

– Куколку бы.

Он сделал ее из моего портфеля, ватника понятого и своего шарфа. Вышел сверток размером с найденного младенца.

– Клади, – приказал я. Оперуполномоченный, опустив сверток в колею, догадался:

– Хотите сфотографировать?

– Пока нет.

Я и сам еще не знал, чего хочу.

– Он лежал так? – спросил я водителей.

Они торопливо кивнули. Я взялся за ручку дверцы и, превозмогая некоторую грузность тела, влез в кабину. Она была обжитой, как крохотная комнатка: сумки, термос, наклеенные картинки, транзистор, какие-то журналы... И запах стоял не бензина, а того одеколона, которым пахло от Чепиноги. Мой взгляд перебежал на дорогу...

Сперва я не поверил своим очкам – снял их и тщательно протер. Потом не поверил лобовому стеклу, но оно было лишь в мелких каплях. Тогда я не поверил глазам: близорукие все-таки, минус восемь.

– Борис!

Леденцов птицей вспорхнул в кабину. Я показал на дорогу. Его белесые ресницы, как и рыжеватые усики, растворились в слабом матовом свете лампочки, а глаза кругло смотрели на жирные провалы колеи:

– Ничего же не видно!

Смешанное чувство накатило мгновенной волной: радости от того, что оправдалась интуиция, и необъяснимой грусти, может быть потому, что не хотелось мне считать ребят преступниками. Но, как и волна, все сразу отхлынуло, уступив место нервной деятельности.

После Леденцова пригласил я в кабину понятых, которые тоже куклы не увидели. А потом водителей, сразу двоих, хотя мелькнула легкомысленно отброшенная мысль, что надо бы по одному, как велит уголовно-процессуальный кодекс.

– Так, гражданин Чепинога, что видите?

– Пока не бачу...

– Гражданин Зуев, может быть, вам видна кукла?

– Нет.

– В своих показаниях вы оба заявили, что остановились, потому что увидели ребенка. Подтверждаете свои слова?

– Подтверждаем, – ни на секунду не задумался Чепинога.

– Колея полметровая, да еще бугорок, – объяснил Зуев причину невидимости.

– Тогда почему же вы остановились?

– Может, младенчик трошки торчал? – вслух задумался Чепинога.

– Привстал, – поддакнул Леденцов, стоявший у открытой двери.

– А вдруг он гукал? – предположил Зуев, сомневаясь в своих собственных словах.

– Ага, так гукнул, что заглушил мотор, – опять вмешался оперуполномоченный.

– Товарищ сотрудник шуткует, а мы говорим святую правду, – сказал Чепинога с долей обиды.

Товарищ сотрудник продолжал шутковать. Сделав рукой не понятый мною знак, он дошел до скрытой куклы, застегнулся, покрепче нахлобучил шляпу – и сел в колею. Видимо, на куклу. Картинка: разверзнутая твердь, откуда высовывается человек, жмурясь от бьющего в глаза света. Что-то в духе Гойи. Но человек, то бишь товарищ сотрудник, вдруг пропал, будто земля поглотила его. Лег.

– Даже мужика не видно, – где-то внизу, в темноте, сказала понятая.

– Повторяю вопрос. Гражданин Чепинога и гражданин Зуев, почему вы остановили грузовик, вышли и обнаружили ребенка, если увидеть его в колее не могли?

– Бис его знает, – ответил за обоих Чепинога.

Много я перевидал преступников. Поведение каждого индивидуально как и человеческие лица. Но всегда и во всех преступниках проглядывает чувство вины. Бывает, что явно, – хоть плачь вместе с ним. Чаще всего скрытно. Иногда так незримо, что не всякий и заметит. Случается, чувство вины принимает такое причудливое выражение, что разгадать его под силу лишь психиатру. Разумеется, я говорю о серьезных преступлениях.

Эти двое водителей неожиданно стали для меня интересны. Не с криминальной точки зрения: они ли подложили младенца или не они; если они, то зачем, если они, то чей ребенок?.. А интересны психологически, и прежде всего в теперешнем своем поведении. Думаю, что интересное – это еще не познанное. Вот и не мог я понять... Виноватыми они себя вроде бы не чувствовали. Но мне казалось, что эта виноватость не та, вроде бы как не уголовная. Почти безмятежное «бис его знает» виновный сказать не мог. Или они скрывают женщину? Или юридически не грамотны и виновными себя не числят, коли ребенок не их?

Что с ними делать? Для ареста улик недостаточно, а задерживать их на трое суток в милиции мне не хотелось. И отпускать на Украину нельзя.

– Гражданин Чепинога, гражданин Зуев, вам придется погостить в нашем городе. Капитан гостиницу устроит.

– А документ потом дадите? – спросил Чепинога.

– Непременно.

И он успокоился.

Слава богу, выездов больше не было. Правда, когда забрезжил рассвет, дежурный ГУВДа пытался отправить меня в парадную какого-то дома, где нашли труп старушки. Но я не поехал, переговорив по телефону с врачом, – типичная остановка сердца, смерть без всяких признаков насилия.

В одиннадцать тридцать я уже сдавал дежурство. Как и предполагал, заместитель начальника следственного управления поручил следствие мне, хотя капустное поле относилось к другому району. Впрочем, не начинать же другому следователю все заново?

Мое возвращение с дежурства Лида превращала в какой-то ритуальный день. Ванна налита, обед на столе, телефон отключен, а сама она ходит, словно в доме появился больной. В доме же появился всего лишь усталый и неспавший человек, который, конечно, и в ванну нырнет, и отдаст должное обеду, и к телефону не прикоснется... Но главное для этого усталого человека, пожалуй, не ванна с обедом, а короткий последующий час... Горячая вода, пища и покой так меня разморили, что сознание впало в промежуточное состояние меж сном и бодрствованием. Я смотрел на Лиду, тихо ходившую по кухне, и мои мысли как бы плыли рядом, не очень-то трогая дремотный мозг.

– Выезды были? – спросила она, как всегда, опасливо.

Десятки раз объяснял я, что следователь приезжает к шапочному разбору. И все-таки Лида упорно полагала, что выезд на место происшествия есть не что иное, как пресечение действий злоумышленников; что я лично вяжу убийц, заваливаю хулиганов и бегаю за ворами. После дежурства она всегда окидывала меня щупающим тревожным взглядом – нет ли следов пуль, финок и кастетов.

В молодости я Лиде о преступлениях не рассказывал – уж больно она пугалась. Теперь же, спустя почти четверть века, некоторые уголовные дела мы обсуждали. И сейчас, прорываясь сквозь сонное оцепенение, я поведал про водителей, колею и подброшенного ребенка.

– Грудного под колеса? – она всплеснула руками.

– Представь.

– Сережа, ты чего-то напутал.

– Если бы.

– Я готова подписаться под любым документом, что мать не способна убить своего ребенка.

– В нашем пятимиллионном городе, думаю, ежемесячно находят задушенных новорожденных.

– Ну, это не матери, это девки. Только что рожденный для них не ребенок.

– Лида, я полно знаю матерей-убийц.

– Их так много?

– Тысячи, десятки тысяч...

– Сидят в заключении?

– Зачем... Живут и здравствуют.

Лида сняла с заварочного чайника петуха и налила мне чаю. Запах мяты и чабера вконец затуманил мне голову, задав ей особые, дремотно-философские мысли...

Где-то сейчас выезжали на места происшествий, проводили очные ставки, уличали и допрашивали; где-то обнаруживали взломанные двери и пустые сейфы, трупы и младенцев на дорогах... Здесь же мягко плавали Лидины руки, склонил красный гребешок хохлатый петух и сладкий запах трав усыплял человека. Эти два места – скажем, колея с младенцем и моя кухня – никогда, слава богу, не совместятся. Но ведь чем-то они связаны? Временем; они существуют в одном проходящем времени. Не насмешка ли над всем сущим? Я хотел бы вечно сидеть в блаженном кайфе, видеть полные Лидины руки, слышать никому не слышное шуршание ее волос, переглядываться с петухом и дышать травяным чаем. Но вечно не могу, потому что время, видите ли, одинаково течет что для меня, что для преступника. У нас с ним одно и то же время. Впрочем, какое там одно и то же – мое он время берет, мое. Пока я тут пью чай, какой-нибудь дурак вынашивает подлость. И еще прибавится мне дело, как оно прибавилось этой ночью.

– Сережа, как же убийцы могут жить и здравствовать?

– К ответственности не привлекают.

– Почему?

– Потому что они защищены крепчайшей броней – святостью материнства.

– Ты, видимо, преувеличиваешь...

– На той неделе я закончил расследование самоубийства. Тридцатилетний парень повесился. Оставил двоих детей.

– Почему повесился?

– Алкоголик. Так вот, когда ему исполнилось двенадцать, мать собрала одноклассников и наварила бражки. Ребята напились до полусмерти. И всю жизнь сыночка угощала и бегала за бутылкой. Теперь таким же манером воспитывает внуков-сирот. Кто же она, как не убийца?

– Таких мало.

– А матерей, которые нарожали по пять-восемь детей, сами попивают и развлекаются? Дети выходят и преступниками, и умственно отсталыми, и морально ущербными...

– Сережа, ты говоришь не про убийства, а про худое воспитание.

– Убивать в детях душу – не убийства?

Дьявольская работа. Где бы поговорить с женой о книгах, о музыке, о дождливой осени, об уносящем нас времени; в конце концов, где бы рассказать жене о сизой капусте, залитой светом фар и походившей на голубовато-синее застывшее море... Я трундучу про мам-убийц. А в глубине сознания, как в тайной норе, прикрытой туманной дремой, ворочается беспокойство о ребенке, водителях и грузовике с лесом.

– Одна мать, – вспомнилось мне, – выходила с мужем на кулаки, а сынишке приказывала все писать на магнитофон. Для суда.

– Да ты спишь, материнский ненавистник, – засмеялась Лида.

– При чем тут ненавистник... Я верую в то, что идет от разума, а не от инстинктов.

– А твоя любимая интуиция?

– Она от бога.

– Сереженька, а любовь тоже от разума? – спросила Лида, уже поднимая меня из-за стола.

– Если любовь от инстинктов, то грош ей цена.

– Когда проснешься, я с тобой разберусь, – пригрозила Лида.

После дежурства стелили мне на диване, ибо все-таки день. Лида закрыла окно, задернула шторы и заглушила радио. Уложенный и укрытый, со всех сторон взбитый и подоткнутый, закачался я на волнах подступившего сна.

– Сережа, ты сказал, что распашонка и вся одежда опрятные? – вдруг спросила Лида.

– Да.

– От худой матери аккуратности не жди. И говоришь, что ребенку пять месяцев?

– Примерно.

– Сережа, его бросила под колеса не мать.

– Почему же?

– Потому что за пять месяцев успело проснуться материнство.

Мое сознание заработало импульсами: за пять месяцев проснулось материнство – не мать бросила – значит, водители – Минога, то есть Чепинога, – от него пахнет одеколоном...

Следующий день начался у меня с размышления над цифрой семь. Магическое число. Семь дней в неделе, семь смертных грехов, семь раз отмерь, до седьмого пота, на седьмом небе, семь нот... Говорят, начав ходить, Будда сделал семь первых шагов. Самое поразительное установили психологи: оказывается, человеку трудно принять решение, если нужно учесть более семи факторов.

Все это я к тому, что в моем сейфе лежит ровно семь уголовных дел. Расследовать такое количество преступлений одному человеку одновременно – значит работать на износ. Все виды деятельности так или иначе нормированы, все рабочие места проверяются на запыленность и освещенность, все работники проходят медицинские осмотры... Кстати, когда я был у врача? Зашел бы ко мне деятель профсоюзов с каким-нибудь делометром.

Хорошо, семь дел. Но получил и восьмое. Психологи вот говорят, что ничего нельзя держать в голове больше семи; тот же Будда сделал всего лишь семь шагов...

Поразмышляв, я пришел к выводу, что прежде всего засесть надо именно за восьмое дело, ибо другие так или иначе определены: кто-то арестован, кого-то ловят, кому-то посланы повестки... Восьмое дело, восьмое преступление, в сущности, не раскрыто – преступника нет. Или есть, двое, ждущих в гостинице моего звонка? Сегодня следовало их допросить подробно, при свете дня, по всем правилам процессуального искусства.

Я достал наработанные ночью бумаги и стал их перечитывать. Мною давно замечено, что перемена ракурса, что ли, капельку меняет и сам взгляд; уже известный факт, воспринятый в другом месте, в другое время и при других обстоятельствах, приносит и дополнительную информацию. Поэтому читал я долго, как неграмотный, думая, возвращаясь назад, сопоставляя и вновь перечитывая. Протоколы, протоколы: допросов, места происшествия, изъятия детской одежды, ее осмотра... Много я за ночь понаписал. Здесь же был и путевой лист, взятый мною для осмотра. Не снять ли с него копию... А для чего?

Путевой лист как путевой лист: марка грузовика, номер, место отправления, место назначения, часы выезда, характер груза... Я еще ничего не увидел и ничего не понял, но мое сознание всполошилось, точно приняло крик беды. Мои глаза забегали по цифрам и скупым словам, по графам и клеточкам. Я чего-то искал, еще не понимая, чего...

Взгляд сам собой остановился на цифре восемь.

Телефон, как ему и положено в таких спешных случаях, оказался занятым уже на второй цифре. Но я вертел диск, пока чуть ленивый голос не сообщил:

– Вас внимательно слушают!

– Здравствуй, Борис!

– Здравия желаю, Сергей Георгиевич. Автобусные пути мы отработали. Ни женщину, ни мужчину с ребенком никто не видел. Заявлений о пропаже младенцев по-прежнему нет.

– Борис, сколько часов езды от Лесоповального?

– Часа три.

– Водители выехали оттуда в восемь утра.

– Как вы узнали?

– По путевому.

– А в капусте оказались после двух ночи... Где же они, Сергей Георгиевич, были весь день?

– Вот и я думаю...

Мы помолчали; видимо, думали оба. Но Леденцов своей оперативной душой уже догадался, что предстоит чего-то или кого-то искать.

– Их надо потрясти, – предложил он путь короче.

– По-моему, ребенок появился из этого временного прогала.

– Я и говорю: шоферов потрясти.

– А если не скажут?

– Предлагаете съездить в Лесоповальный?

Есть оперативники рослые, видные, напористые, галантные. Но мне стали нравиться такие, как Борис Леденцов: неказист, в глаза не бросается, вроде бы дурашлив... Прирожденный сыщик.

– Боря, там может быть ниточка.

– Сейчас одиннадцать. Или позвоню из Лесоповального, или приеду.

– Успеешь ли? Туда три часа, оттуда три, да там надо...

– Туда и за два часа доберусь, Сергей Георгиевич.

Конечно, уголовный розыск поручения прокуратуры исполняет... Но бросить все свои дела по первому моему звонку мог только Леденцов.

Мне оставалось ждать. Я позвонил в гостиницу и перенес встречу с водителями на завтра. Чепинога согласился безропотно, как и положено преступнику.

Повестками я никого не вызвал, поэтому взялся за трехтомное дело, прекращенное в прошлом году следователем другого района и начатое производством по вновь открывшимся обстоятельствам. Читать не перечитать – о спекуляции видеомагнитофонами. Интересно, где те психологи, которые не могут справиться с семью факторами? В этом одном деле всяких факторов и фактов более сотни.

Но мысли, как бы подтверждая выводы психологов, постоянно утекали к происшествию с младенцем. И вспомнился сонный мой разговор с Лидой; она, в сущности, сказала, что женщина матерью не рождается, а становится. Я ведь знал об этом.

Давно, еще до рождения дочки, отобрал я у мальчишек полуслепое голое существо неизвестной породы. Кормил его теплым молоком из детской клизмочки, спать клал в ватку... Существо покрылось шерсткой, засияло глазками, встали крохотные ушки – и оно превратилось в котенка, а потом, естественно, в кота Ваську. С тех пор к кошкам у меня особое, прямо-таки родственное отношение; кстати, лучше, чем к собакам. Теперь я всех кошек жалею, и больше всего подвальных, брошенных, ничьих; увидев кошку, я сразу представляю ее котенком, сосущим молоко из моих рук.

Выращенный котенок разбудил во мне инстинкт отцовства еще до рождения дочери. Поэтому я убежден, что чувство материнства приходит к женщине только с рождением ребенка. А до тех пор у нее есть лишь социальная потребность в детях, поскольку общество постоянно указует ей на предназначение женщины. И уж коли заговорил про материнство, то я думаю так: женщина добрее и жалостливее мужчины не потому, что она женщина, а потому, что она вырастила человека. Разумеется, та, которая воспитала душой своей и разумом.

Тогда как же эта женщина, вкусившая пять месяцев материнства, положила ребенка в колею или отдала положить?

Я отмахнулся от бесплодных сейчас мыслей и открыл том дела. День потек. Что в нем было еще, в быстротекущем дне?

Вызывал прокурор, интересовался, сколько сдам дел в этом месяце, ибо до его конца осталась неделя. Скажи кому, что отчитываешься за следственную практику продукцией в штуках, – не поверят.

Приходили родственники арестованного торгаша; нет, беспокоились не о его судьбе, а о судьбе описанного имущества и японского видеомагнитофона, который принадлежал преступнику, а находился у его любовницы.

Заглянула женщина узнать, куда жалуются на бюрократов, которым, после некоторого разговора, оказался ее бывший муж, не плативший алиментов.

И звонили. Не явившийся вовремя свидетель, который желал явиться теперь; адвокат, справлявшийся, когда поедем в следственный изолятор знакомить с делом обвиняемого; из городской прокуратуры с оповещением о занятиях по криминалистике; из прозекторской приглашали на вскрытие трупа; трижды звонили, монотонно вопрошая, не кооператив ли это «Грация». Лида звонила, дочка звонила.

Обедать я ходил в пирожковую, где меня одолевало прямо-таки философское сомнение, когда дело доходило до чая или кофе. Первый не имел ни аромата, ни вкуса, ни сладости – лишь некоторый цвет, похожий на кожу человека, болевшего желтухой. А кофе, который принято пить маленькими чашечками, приносилось в пирожковую эмалированными ведрами, из чего я сделал вывод, что варят его цистернами.

И весь день я поглядывал на часы. В половине шестого стало очевидным, что Леденцов не явится и не позвонит.

Я начал собираться домой. Убрал в сейф первый том, который теперь знал, как свой письменный стол, сделав к нему тридцать страниц одних выписок. Позакрывал замки и погасил настольную лампу...

Но без четверти шесть в кабинет вошел человек среднестатистического вида: средний рост, средний возраст, ширпотребовская куртка, синтетическая шляпка и банальные усики. Правда, не очень банального песочного цвета и висевшие не банально, рыжей бахромкой.

– Молодец, – удивился я.

Леденцов устало сел к столу, снял шляпу и вытянул тяжелые ноги. Я включил лампу.

– Сергей Георгиевич, пишите...

Если оперуполномоченный уголовного розыска просит записать, то надо записывать.

– Черемуховый бульвар, дом 10, квартира 37. Там живет женщина по имени...

– Татьяна? – вспомнил я чепиноговскую «Танюху».

– Татьяна Ивановна. И фамилию угадаете?

– Чепинога?

– Нет.

– Зуева?

– Да, Татьяна Ивановна Зуева.

– Жена?

– Сестра.

– Ну и что? – уже наглея, потребовал я еще информации.

– Она не только сестра Зуева, но и любовница Чепиноги. Станут ли они говорить про нее правду?

– Как узнал... что любовница?

– Об этом в Лесоповальном каждый лесоруб знает.

Я пробежался по кабинету, поднятый нервной силой, мгновенно образовавшейся во мне. Первая самая очевидная версия заканчивалась логично, даже красиво, как шахматная партия у гроссмейстера.

– Боря, еще не ночь, – сказал я к тому, что допрашивать еще можно.

– Еще не вечер, – согласился он.

– Устал?

– Я каждый день устаю.

– Ты на колесах?

Леденцов, не ответил, надев шляпу и превратившись в среднестатистическую личность. И вышел, разумеется, среднестатистическим шагом.

Более часа просидел я в кабинете, испытывая некоторое напряжение или, как теперь говорится, душевный дискомфорт. Когда пишут о следователях, то непременно упоминают поиск истины. Правильно. Но ведь не только ищем мы истину. Следственная работа многогранна, как и жизнь. Взять хотя бы информационный бум. Человечество эйфористически захлебывается потоками разнородных сведений, и уже поговаривают об информационном обществе. По-моему, тяга людей к информации естественна, даже инстинктивна. Иначе она зовется утолением любопытства. Но что такое следственная работа, как не сбор информации? По-моему, хороший следователь – это прежде всего любознательный человек.

К чему говорю? К тому, что я ждал появления Татьяны Ивановны Зуевой с торопливым интересом, который был не только криминальным – она или не она? – а человеческим: кто же сейчас ко мне придет? Сестра, любовница, преступница? Жила ли во мне уверенность, что ребенок ее? По логике – да. По моему жизненному опыту – нет, ибо выходило слишком сложно и неразумно; выходило, что она поручила шоферам положить ребенка в колею и самим вызвать милицию. Впрочем, мог быть совсем-совсем иной зигзаг, который не предугадала даже моя интуиция.

Вошли они шумно: женщина впереди, оперуполномоченный сзади.

– Я подожду в коридоре, – сказал Леденцов, пропав за дверью.

Такое пренебрежение допросом было худым признаком, но сейчас все мое внимание заняла женщина.

– Может быть, разденетесь? – предложил я.

Не ответив и не сняв плаща, она села на стул с такой пружинистой энергией, что моя авторучка вздрогнула и перекатилась через чистый бланк протокола.

– Вы с ума тут посходили? – зычно спросила она.

– Здравствуйте, – отозвался я.

– Здравствуйте! Вы с ума все сошли?

– Ваш паспорт, пожалуйста.

Она бросила его на стол, и паспорт припечатался с каким-то влажным шлепком, как лягушка. Я начал заполнять справочный лист протокола, надеясь, что женщина остынет. Но почему в ней такая злость?

– Татьяна Ивановна, где вы работаете?

– Бухгалтером на «Фармацевте». Нет, ответьте: вы с ума не посходили?

– Гражданка Зуева, прочтите текст, что вы предупреждаетесь об ответственности за дачу ложных показаний, и распишитесь.

– Нет, все тут спятили, – буркнула она тише, расписываясь.

– Вот теперь я отвечу на ваш вопрос, Татьяна Ивановна, о моем психическом состоянии. Я здоров. Вызвал же вас в качестве свидетеля не по личной прихоти, а по служебной необходимости.

Видимо, в моем голосе была некоторая толика металла, которая Зуеву умиротворила; по крайней мере, из ее голоса этот металл теперь исчез. Она глубоко вздохнула, поправила коричневый берет, глянула из-под него большими, тоже карими глазами, и спросила на этом казавшемся бесконечным вдохе-выдохе:

– Ну откуда у них ребенок, откуда?

Вот почему злость... Она уже все знала. Но как? Леденцов сказать не мог. Я чуть не усмехнулся, вспомнив, что живем мы в информационном обществе. Есть же телефон, по которому водители позвонили ей из гостиницы. Допрос, лишенный внезапности, потерял для меня следственный интерес.

– Татьяна Ивановна, Зуев вам кто?

– Брат.

– А Чепинога?

– Любовник, – почти с вызовом бросила она, не отводя взгляда.

– Любовник так любовник, – примирительно согласился я.

– Не любовник, а вроде фактического мужа, – заговорила она уже другим голосом, с какой-то долей горечи. – С супругой Афанасий живет лишь на бумажке, по штампу в паспорте. Дети взрослые. И все шесть лет, что он ездит в Лесоповальный, я жена ему.

– А ваша семья?

– Муж умер, сын в армии... Одна в квартире.

– Значит, грудного ребенка у вас нет и не было?

– Господи, мне сорок семь! Да разве роды и грудного от людей скроешь? И у меня нет ни одной знакомой с младенцем. Можете проверить.

Думаю, Леденцов это уже сделал, отчего и дремлет в коридоре. Женщина права в одном: пятимесячного ребенка не скроешь и подпольно не вырастишь.

– Позавчера водители были у вас?

– Да, приехали днем, часов в одиннадцать. Пообедали, выпили по бутылке пива, в ванне полежали, поспали, ну, время и пролетело. Уехали уже после двенадцати ночи.

Теперь я знал, почему Чепинога свеженько выбрит, пах мужественным одеколоном и распирающим дыханием массировал живот для сохранения фигуры. Я только не знал, откуда взялся младенец.

– Татьяна Ивановна, они вам звонили... О чем был разговор?

– Ребята чуть не плакали! Нашли в колее ребеночка, а им не верят...

– А вы поверили?

– Да не сами же они родили! Или вы думаете, что я родила, несколько месяцев его выхаживала, а потом велела отцу ребенка и своему брату бросить малыша под колеса?

Я промолчал, потому что, откровенно говоря, ничего уже не думал.

Бесспорной для меня оставалась интуиция, указавшая на то, что водители не могли видеть младенца в колее, да их ложные показания, в чем я не сомневался. Допустим, плюну я на интуицию, как на штуку ненаучную и процессуальным кодексом не предусмотренную, но ложные-то показания отбросить нельзя – они кодексом предусмотрены.

– У нас в бухгалтерии и то компьютер поставили.

– Это... к чему? – удивился я.

– Неужели у вас нет такой техники, чтобы правду определяла?

– Я и без техники знаю, что оба водителя говорят неправду.

– А почему?

– Это я вас должен спросить.

– И отвечу! День-то они у меня пробыли, прогул – раз. Афанасий боится, что у него дома про меня узнают, – два. Вот и показалось вам, что они про младенца чего-то таят.

Зуева начинала мне нравиться. Тем, что пеклась о правде. Тем, что верно объяснила возможную причину лжи водителей. Мне пришла на память женщина, которая фальшиво поводила глазами, ерзала и жмурилась, отчего я не поверил ей ни на йоту; она же говорила чистую правду, но ей казалось, что дома забыла выключить утюг. Нравилась мне Зуева и смелостью, прямым взглядом и крепкой моложавостью лица. Пожалуй, не хватало только прически, пропавшей под тугим плоским беретом, а для меня женщина без зримых волос, что ощипанный цветок.

– Татьяна Ивановна, вы можете дать честное слово, что водители ничего не утаили?

Я ждал быстрых и жарких заверений. Но Зуева неожиданно вскинула подбородок, как это делают школьницы со словами: «Еще чего!» И отвернулась. Ни смелости, ни прямого взгляда – лишь часть лица да плоский берет, походивший на игрушечную взлетную площадку.

– Так, не можете, – с некоторым злорадством констатировал я.

– Честное слово, что ребенка они нашли!

– Но это же не вся правда!?

– Не вся, – тихо подтвердила она.

– Расскажите всю.

– Пусть они сами рассказывают.

– А они намерены?

– Нет.

– Почему?

– Это их дело.

– Зуева, за сокрытие фактов закон предусматривает уголовную ответственность.

– За те факты, которые скрываю я, закон ничего не предусматривает.

– Они не имеют отношения к ребенку?

– Имеют.

– Тогда в чем же дело?

– Они... не факты.

Утром следующего дня я вызвал водителей по телефону и ждал их, раздумывая над словами Зуевой. Что же это за факты, которые имеют отношение к ребенку, но в то же время не факты?

По-моему, молодость интересна отсутствием стереотипов поведения; юный человек их только ищет, чем и любопытен. Потом эти стереотипы выбираются и закрепляются. А нет ли зависимости между интеллектом и стереотипами? Чем больше стереотипов, тем глубже интеллект? Или наоборот: глубина интеллекта зависит от способности человека менять эти стереотипы?

Вот и думаю: не замонолител ли мой интеллект на этих стереотипах, как раствор на арматуре? Я всегда боялся, что годы работы отупят любопытствующую жилку, питающую разум. Для следователя это смертельно. Впрочем, и для личности.

От Зуевой я ничего не добился. Это бывает. Но я и не понял ее. На допросах оскорбляли, говорили неправду, умалчивали, грозили, даже нападали... Все это мною воспринималось как специфика следственной работы. Собственная же глухота оставляла тяжкий осадок, чуть ли не поскрипывающий на зубах. В таких случаях меня даже пустяки расстраивают.

Допрашивал как-то парня, поговорили мирно и толково, подписал он протокол, а у двери расхохотался и ушел. Я помчался в туалет, к зеркалу, и долго обозревал себя в поисках того, что рассмешило свидетеля.

Или разбирался я с одной девицей – даже фамилию помню, Шмелькина, – которая два раза вешалась и раз травилась, избила до больничной койки мать, растратила полторы тысячи казенных денег, тайно родила девочку и в сумке «Адидас» подбросила ее семидесятилетней старушке... Все это она сделала ради самца-культуриста по прозвищу Бицепс. Так вот, когда подобная Шмелькина на все мои упреки и вопросы гордо бросит: «Вы ничего не понимаете в любви!» – то невольно задумаешься. Черт ее знает, а вдруг и верно замшел в свои пятьдесят лет и уже не способен ни повеситься ради любви, ни кассу присвоить...

Я нервно и бессмысленно хлопнул дверцей сейфа – нервно, потому что три дня, в сущности, не брался за дела, лежавшие в нем; бессмысленно, потому что и сейчас ни одного дела не взял. Там утекали сроки расследования, тут не давались загадочные факты.

Дверь открылась по-свойски. Леденцов, не ожидаемый мною, протянул руку с невозмутимым, разумеется, среднестатистическим лицом. Однако сегодня по этому лицу растеклась бессонная усталость.

– Не спал?

– С неформалами разбирался.

– С какими неформалами?

– Объединение «Пацаны».

– Рок-группа, что ли?

– Всего помаленьку. Играют, поют, дискутируют...

– Ну и пусть.

– В своем подвале учинили пожар. Кстати, там обнаружена примерно тонна пустых винных бутылок. И еще, кстати: из одиннадцати девиц две беременны. Одной пятнадцать лет, второй шестнадцать.

– А потом находим младенцев в колеях, – вздохнул я.

Что там младенцы в колеях – сотни тысяч детей в приютах при живых родителях. Вот и наш ребенок – я теперь звал его нашим – определится туда же.

– Ты пришел рассказать об этих «Пацанах»?

– Нет, поговорить об интуиции.

Это значило, что Леденцова мучила какая-то оперативная заноза. В разговорах об интуиции мы с ним не раз их вытаскивали. Правда, сейчас бы ему следовало разгадывать только одну задачку, с младенцем, и работать по другой, параллельной версии о преступнике, не связанном с водителями; правда и то, что моя, первая, версия как бы вытеснила эту вторую.

– Сергей Георгиевич, как вы догадались, что ребенка из кабины не видно?

– Она, интуиция, – улыбнулся я.

– Когда осматривали дорогу в первый раз, то заметили какое-то несоответствие, что позже оформилось в мысль.

– Возможно, и так.

– Я до сих пор не понимаю, что вы зовете интуицией.

По его бесстрастному лицу шмыгнула хитрость так неприметно, что разглядеть ее смог бы не каждый. Обычный подходец Леденцова.

– Боря, потому что я сам не знаю.

– Все-таки.

Коли он затевал игру, то и я решил поиграть, выдав ему одно из своих усложненных определений:

– Интуиция – это способность сознания расшифровывать сигналы подсознания.

– И каков процент полезного выхода?

– Высокий, Боря, высокий, – заторопился я, чтобы оперативник переходил к тому, ради чего пришел.

Леденцов снял шляпу. Время законсервировало его. Далеко за тридцать, а все такой же. Только, может быть, вздыбленная шевелюра слегка опала, да рыжинки в ней стало поменьше, да белесинки в ресницах прибавилось, да юмору в разговоре убавилось.

– Сергей Георгиевич, брал я объяснение у одного пенса. На вопрос, где он провел вечер, был ответ: в кругу друзей. С кем, по-вашему, он провел вечер?

– Пенсионер же ответил – с друзьями.

– Нет.

– Соврал?

– Тоже нет.

– Тогда не знаю.

– А интуиция, Сергей Георгиевич?

– Для нее маловато фактов.

– Пенс провел вечер в кругу друзей, телевизоров. У него их три. Включает все одновременно, но разные программы. «Время» же смотрит по всем трем сразу.

Сказано все это было без всяких интонаций и улыбок. Точно сделал научное сообщение на симпозиуме.

– Сергей Георгиевич, вчера мне сказали про пожилую женщину, мать пятерых детей, что цены ей нет. Как думаете, почему?

– Пятерых детей воспитала...

– Не потому, что воспитала, а потому, что все пятеро работают в торговле. Сергей Георгиевич, на двери квартиры висит картонка с надписью: «Миша здесь не живет». В чем, по-вашему, дело?

– Видимо, Миша выехал...

– Нет, Миша живет рядом и гонит самогон. Поэтому покупатели частенько ошибались дверьми. А вот...

– Ты меня тестируешь или спрашиваешь для дела?

– Конечно, для дела, – бесстрастно изумился Леденцов. – Вчера выезжал на склад, машину всяких суперфосфатов похитили. Что, думаете, обнаружил на месте преступления?

– Правый ботинок главаря.

– Нет, стихи. «Ищите гения посреди удобрения».

– Все? – спросил я, начиная раздражаться.

– А майор Оладько?

– Что майор Оладько?

– Классный оперативник и большой психолог. У его тещи на даче срезали цветы. Оладько поехал принять меры. Сел в засаду, в летний душ. Утром теща вышла... Цветы срезаны, а Оладько спит под летним душем.

Белесые ресницы помаргивают, рыжеватый вихор привстал чертиком, круглые глаза безмятежны до наивности.

Если бы искали человека с типичной внешностью дурака – скажем, для съемок фильма о периоде застоя, – я бы не мешкая предложил Леденцова. Если бы искали пример несовпадения формы и содержания, несовпадения ума и дурашливого вида, я бы не мешкая указал на Леденцова. Впрочем, я давно пришел к мысли, что ум мало проявляется в лице человека. Пример тому так называемый «умный взгляд»: чем меньше соображает человек, тем он больше напрягается, тем «умнее» становится взгляд. «Умный взгляд» передает не ум, а напряжение. Вот почему у собак такой разумный взгляд.

– Вместо того чтобы проверять мою интуитивность, поработал бы по второй версии, – сказал я осторожно, ибо пока так и не понял, для чего он нанизывал свои примеры.

– По какой второй?

– Автобусы ты проверил. А личный транспорт, мотоциклы, велосипеды?..

– Могли и пешком принести.

– Нет, я же говорил тогда на месте.

– Почему?

– Боря, несколько километров от города, ночь, дождь, пешком с ребенком... невозможно.

– Сергей Георгиевич, но было именно так.

Леденцов сидел поджавшись, как на приеме к врачу.

В тихой паузе подо мной скрипнул стул, эту тихую паузу образовала моя легкая обида – так инквизиторски пытать человека за ошибку...

– Сергей Георгиевич, вы же знаете, что я сторонник интеллекта, а не интуиции.

– Поэтому изголялся?

– Грех упустить такую возможность.

Но мое внимание уже переключилось на дело:

– Рассказывай.

– От сердечного приступа умерла женщина. До сих пор не похоронена, ищем родственников. А муж, стоявший на психиатрическом учете, взял ребенка и пошел... И положил в колею.

– Где муж сейчас?

– Помещен в психиатрическую больницу. Плясунов Игорь Петрович.

И Леденцов положил на стол оперативную справку со всеми необходимыми мне данными.

Так просто, так неинтересно, так страшно. И делать, в сущности, дальше нечего. Этого мужа даже допросить нельзя, оставалось лишь назначить психиатрическую экспертизу. И все.

– А водители? – недоуменно спросил я, видимо, у себя.

– Уже в коридоре.

Леденцов поднялся и пожал мне руку с интеллигентным недожимом, как бы извиняясь за свои нападки на интуицию.

– Боря, и все-таки ты не прав дважды...

– В чем?

– Во-первых, вывод о пешей транспортировке младенца за город относится не к интуиции, а к элементарной логике. Во-вторых, моя интуиция проникает в сознание здорового человека, а не душевнобольного.

Иногда я кажусь себе отчаянным, ибо придумываю законы и теории. Впрочем, не поэтому: кто их не придумывал? Отчаянность моя в том, что не только придумываю, но и верю в них.

Интуиция – это способность сознания расшифровывать сигналы подсознания. Красиво и научно. Интересно, какие же сигналы из подсознания расшифровало мое сознание относительно водителей?

Они вошли нехотя, не глядя мне в глаза. Черт возьми, типичное, виновное поведение, которое проглядывает без всякой интуиции...

Они сели. В наступившей тишине я понял, что допрашивать их не о чем, поскольку преступник известен и все противоречия в показаниях водителей теперь не имеют никакого значения. Не допрос, а пустая формальность.

– Плясунова Игоря Петровича знаете? – спросил я на всякий случай.

Они отрицательно повертели головами. Мы опять помолчали. Чепинога вздохнул. Зуев поерзал. Очевидная глупость этой минуты меня взорвала:

– Товарищи, в чем дело? Хорошо, вы не преступники... Но я же вижу, что вы утаиваете какое-то обстоятельство!

– Та нам это ни к чему, – вяло отозвался Чепинога.

– Зуев, сестра, вероятно, вам звонила... Она человек честный и сказала мне прямо, что правды вы не говорите.

– Какая там правда, – тоже вяло буркнул Зуев.

– Она сказала, что скрываемые факты касаются ребенка.

Водители разглядывали пол, словно тот был расписан известным художником. И я добавил уже с долей бессилия:

– Эх, товарищи, совести у вас нет...

Шоферы переглянулись. И сразу две опережающие друг друга мысли пронеслись у меня: они честные ребята, сейчас все расскажут.

– Тилько можно, чтобы между нами? – спросил Чепинога.

– Никого же нет, – удивился я.

– Без протоколу.

– Хорошо.

Чепинога помялся, распушая пятерней свою седеющую шевелюру:

– Не подумайте, мы горилкой не балуемся.

– И не психи, – добавил Зуев.

Я даже не ответил, заинтригованный таким вступлением.

– Петрю, давай, твои мозги помоложе.

Дробленький Зуев, похожий на сестру лишь большими карими глазами, сосредоточился, как на экзамене. Чепинога же с какой-то пытливой напряженностью уставился на Зуева, точно помогал ему взглядом.

– Дядя Афанасий, ведь сперва ты...

– Ага, сперва я. Это еще на большаке, на асфальте. Какая-то пелена. Дороги не бачу. И не пойму, на стекле или на моих очах. Думаю, никак годики знать себя дают. А и дождь моросит. Говорю Петру, чтобы сел за руль, мол, в глазах рябит.

Чепинога глянул на Зуева, передавая ему рассказ.

– Сменил я дядю Афанасия. Проехал, ну, метров пятьсот. Знаете, как белое облачко село на лобовое стекло. Сказал дяде Афанасию. Тогда и решил, что это белый дым, от города отъехали мало...

– Ты еще поправил, что это кислотные дожди.

– Ага. Ну, если обоим мешает, а очередь дяди Афанасия, то он опять сел за баранку.

Зуев глянул на Чепиногу, уступая очередь.

– Верно, я зарулил. И только мы свернули с тракту на объезд, как то белое облачко, верите ли, стало оформляться...

– Как оформляться? – не понял я.

– В лик.

– В какой лик?

– В человеческий, – приглушенно сказал Чепинога и почему-то глянул на сейф.

– В какой человеческий лик? – тупо повторил я.

– В дамский.

– В женский, – поправил Зуев.

– Ничего не понимаю, – вырвалось у меня.

– Как бы женщина заглянула в лобовое стекло, – серьезно объяснил Чепинога.

– И видели... ее лицо?

– Как ваше. У меня аж все ёкнуло. Бисово наваждение! Конечно, Петру об этом молчок. Мало ли что человеку привидится. А чего я тебе сказал?

– Что в глаза, наверное, попал этот кислотный дождик и выедает очи. Мы опять поменялись. Сколько я прорулил... Метров двести? И вдруг передо мной белое лицо. Я даже вспотел...

– Петро, ты же заорал.

– Заорешь... Женщина на стекле! Можно нам закурить?

Я кивнул. Водители задымили обстоятельно и как-то размышляюще. А я, грешным делом, вспомнил слова Зуевой про пиво: если пить его весь день да потом ночью работать... Вспомнил и способность нашего сознания образно запечатлевать то, что оно долго воспринимало; проговорив с человеком день, я потом видел его лицо в каждом встречном. Водители же долго зрили перед собой лицо Зуевой.

– Что дальше?

– Заглушили мотор и выскочили, – продолжал младший. – На стекле, конечно, никого. Походили вокруг, прошелся я по колее... И вижу какой-то узел. Думаю, буксовали тут или обронили чего. А узел-то как запищит. Меня от неожиданности в сторону повело. Крикнул дядю Афанасия. Вот как было все.

– Вы, кажется, пиво употребляли...

– Я же говорил, что не поверят, – угрюмо бросил Зуев.

– Шуткуете, товарищ следователь, – обиделся Чепинога.

– Разве не пили?

– Утром по бутылке. Так ведь день прошел. И ели, и спали, и мылись, и телевизор бачили. От этого пива только бутылки остались.

– Тогда что же это было? – спросил я с искренним недоумением.

– Мать свое дитятко защитила, – внушительно заверил Чепинога.

– Мать умерла.

– Ее дух, – тоже вполне серьезно поддакнул Зуев. – Не покажись она, запросто могли бы наехать на младенца.

Человеческое мышление, столкнувшись с непонятным, бросается в кладовые своей памяти за похожим, за подобным. Бывало ли в моей следственной практике иррациональное? Разумеется.

Обвиняемым или потерпевшим, особенно их женам, частенько снились тяжкие сны, которые сбывались; это можно было объяснить подспудными тревогами, всплывшими во сне. Происходили криминальные истории, которые, казалось, ничем не объяснишь, кроме вмешательства провидения, но они все-таки объяснялись элементарными совпадениями. Бывала у людей прозорливость, доходившая до ясновидения; были предсказания точнее математических расчетов; чудеса случались в отыскании трупов и в определении преступников, в розыске каких-то украденных бриллиантов или спрятанных людей – и все это можно было понять, памятуя про интуицию, про ту самую, которая есть способность сознания расшифровывать сигналы подсознания.

Но этот случай интуицией не объяснишь, которая на пустом месте все-таки не рождается, и совпадением тут не объяснишь, ибо ничего ни с чем не совпало. Если бы, скажем, попалась им на дороге женщина, остановившая машину случайно, в десяти метрах от ребенка...

– Братцы, а вы, случаем, не верующие? – спросил я с глуповатой вялостью, заранее приготовившись к их обиде или грубости.

– Бог не бог, но что-то есть, – серьезно сказал Чепинога.

– В бога не верю, а приметы сбываются, – нехотя ответил Зуев.

– Но кто она, где она, какая? – вдруг возбудился я, потому что мой здравый рассудок не принимал этой истории.

И Зуев стал объяснять заново и серьезно, точно описывал приметы реального человека:

– Сперва на ветровое стекло навалилось белое облако. Вроде тумана, сквозь который ничего не видно. Надо тормозить. А потом облако становилось лицом женщины.

– Белым-белешенько, – добавил Чепинога.

– Да, и шея была, и плечи, и она как бы наваливалась на стекло...

– Но прозрачная, – уточнил Чепинога.

– Да, сквозь нее дорогу видно, а ехать нельзя.

– Почему?

– Она же глядит прямо в душу! – Зуев непроизвольно показал расширенными глазами, как она заглядывала.

– Что же... и черты лица различили?

– Глаза, нос, рот, волосы... Но все белое-белое и прозрачное, вроде как матовое стекло.

– Я век ее не забуду, – с чувством сказал Чепинога.

– И вот интересно, – вспомнил Зуев. – Ее видит только тот, кто сидит за рулем. Я говорю дяде Афанасию, что, мол, женщина. А он – где, где?

– Товарищ следователь, вы нас извините, что сразу не рассказали. Боялись, что за дурней сочтете.

Кажется, дурнем оказался я, а если и не оказался, то непременно окажусь. Добровольно. Рациональные решения принимаются в рациональных ситуациях. А в иррациональных?

Я пододвинул телефон и набрал номер Леденцова.

– Итак? – спросил оперуполномоченный в трубку.

– Боря, подожду...

– Чего подождете, Сергей Георгиевич?

– Ты же с кем-то говоришь?

– Отнюдь. Вместо банального «аллё» сегодня говорю «итак»!

– Ага, Боря, фотографию матери, Плясуновой, можешь добыть?

– Трупа?

– Нет, живой.

– Сергей Георгиевич, есть какие-то неясности?

– Все предельно ясно, – сказал я правду, ибо следственных загадок не было.

– Тогда зачем фотография умершей?

– После объясню.

– Попробую, но только к концу дня.

Я положил трубку. Водители смотрели настороженно, давили пальцами окурки, не зная, куда их деть, и не решались попросить пепельницу.

– Товарищи, вы обедали?

– Та еще трошки рановато, – сказал Чепинога.

– Погуляйте, пообедайте. Часикам к шести приходите. И я вас сразу отпущу.

Оставшийся день я проработал вполсилы, вернее, в полсознания, ибо все делал, говорил, допрашивал, отвечал на телефонные звонки и сочинял процессуальные документы как бы одним полушарием мозга. Другая половина сознания – если только оно делится поровну, по полушариям, – жила самостоятельной жизнью, а точнее, одним вяжущим вопросом: что же это было с водителями?

Проще всего объяснить видение склонностью человеческой натуры к религиозности, мистицизму, которая у нас в подкорке. Тысячелетия сидел древний человек у костра, подрагивая от страха перед силами природы, зверьем и себе подобными. У кого этого страха трепетало больше, тот уступал, покорялся, прятался, молился и, в результате, был осторожнее. Он и выживал, генетически запомнив подобный тип поведения.

Как там сказал Чепинога... «Бог не бог, но что-то есть». А кто тайно не верует в это «что-то есть»? Зуев признает приметы. А кто их не признает? Обычные, нерелигиозные, психически здоровые ребята. Но эти нормальные ребята утверждают, что зрили дух умершей женщины...

Каждый человек ежедневно видит смерть вещей, растений, животных или себе подобных; никто и никогда не видел, чтобы погибшее растение, насекомое, животное или человек восстали и зажили второй жизнью. И все-таки большинство людей, вопреки очевидности, тайно надеется на воскрешение – хоть на какое-то, в любой форме – и еще на одну, пусть не последнюю жизнь. Наивность? Или глупость?

Пожалуй, нет. Дело в другом...

Человек – единственное существо природы, которое наделено интеллектом, а значит и духом. Тело от природы, от зверей, поэтому оно и обречено на прах и пепел. Ну а дух? Он не от зверей, ему пристала другая судьба. И человек надеется не на восприятие тела, а на вечное витание духа.

Черт возьми, а ведь гениальная штука – эта вера в загробную жизнь! Во-первых, в ней бездна оптимизма; во-вторых, безмерная красота, ибо верят в самое ценное – в человеческий дух. Не потому ли религия жива тысячи лет?

Дух, религия, загробная жизнь... Но шоферы видели своими материалистическими глазами умершую женщину на лобовом стекле «КамАЗа».

В пять часов милиционер принес от Леденцова конверт, в котором лежали две фотокарточки: одна маленькая, видимо паспортная, вторая побольше, три на четыре. Я разгреб на столе место, положил фотографии и стал рассматривать с жадным интересом – преступников так не изучал...

Молодая женщина. Обычное лицо со светлыми, зачесанными назад волосами. Что-то в нем было простецкое, даже деревенское; может, за счет курносинки или отсутствия косметики. Ни выразительных глаз, ни ярких губ, ни родинок с ямочками. Даже сережек не было. И никакой схожести с Зуевой. Впрочем, фотография схватывает лишь миг, а одним мигом человека не покажешь.

Для чего же мне эти фотографии? Для опознания или для тихого сумасшествия, что, впрочем, одно и то же.

Предусмотренное процессуальным законом опознание делается так: фотография подозреваемого наклеивается на протокол вместе с двумя карточками непричастных лиц, и все три фотографии в присутствии понятых предъявляются свидетелю.

Я надумал показать водителям карточку этой женщины среди других двух, но, конечно, без понятых, поскольку делал это не в целях расследования, а для себя. Зачем? Не знаю. Следствие для себя.

Закон – я все делал по закону, если не считать понятых, – обязует двух других лиц подбирать примерно одного возраста, одной национальности и, разумеется, одного пола. Чтобы не было ни подсказки, ни находки. В моей специальной папке накопились фотографии людей всех возрастов – и младенцы лежали на животиках; всех национальностей, кроме индейцев; да, пожалуй, и всех специальностей – даже батюшка был. Я скоро подобрал две фотографии светленьких женщин тридцати лет с простенькими лицами.

Чего же я ждал от этого опознания? Ничего. Не могли водители узнать женщину на фотографии как ту, которая легла на лобовое стекло, – это противоречило бы всему на свете.

Они пришли без пятнадцати шесть. И опять виновато, будто покорежили машину или сбили человека. Топчутся, покашливают и смотрят на меня, как на инспектора ГАИ. Но теперь я знал истоки их виновности: еще бы, вовлекли следствие в какую-то мистику.

– Чепинога, посидите, пожалуйста, в коридоре.

Я подозвал Зуева к столу, к чистому листу бумаги, на котором лежали фотографии трех женщин, ярко освещенные настольной лампой, хотя за окном дотлевал день. Я еще ничего водителю не сказал и даже рукой не повел, а он уже уперся взглядом в карточки.

Его лицо поразило меня, видимо, несоответствием того, что я ожидал в нем увидеть и что увидел, – нет, не равнодушие, не удивление, не растерянность и не усмешку...

Зуев испугался; испугался так, что не замечал ни меня, ни кабинета – ничего, кроме фотографии. Лишь дрожали ресницы, утомленные долгим немигающим взглядом.

– Ну? – спросил я.

– Правая, – хрипло выдохнул Зуев.

Справа лежала фотография умершей Плясуновой. Я подхватил водителя под руку и вывел в коридор, чтобы он не успел обмолвиться с напарником.

– Чепинога, заходите.

– Что это с Петром? – удивился он, тяжело следуя за мной.

– Ничего-ничего.

Афанасий Никитович сел к столу. Я молча стоял рядом. Чепинога выжидательно глянул на меня. Я продолжал молчать, и это не было каким-то тактическим ходом – мне просто было не выйти из того ошарашенного состояния, оставшегося после зуевского страха. Водитель перевел непонимающий взгляд на стол, на круг света, очерченный лампой...

Я видел, как безвольно распустился его живот и крупные губы задвигались, словно он что-то мелко начал жевать; я видел, как краснело хорошо мною обозреваемое сбоку левое ухо; краснело до того, что мочка стала походить на насекомое, опившееся крови...

Чепинога вынул платок, вытер лицо и неуверенно удивился:

– Так вы ее знаете?

– Какая?

– Правая она, прозрачная...

Потом я написал шоферам справку и попрощался – почти молча, в какой-то гнетущей тишине, под взглядом женщин с трех фотографий. Водители ушли. Я остался один.

За окном продолжал моросить сентябрь. Что у нас за климат? Длинная осень, длинная зима, длинная весна – и двухмесячное лето. Флоксы не успели толком распуститься, стоят в бутонах: неужели еще надеются на тепло? И мрак; половина седьмого, а темно, как в ноябре.

Из-за чего я расстроился? Потому что заглянул в непознаваемое?

Возможно, это было какое-нибудь редчайшее совпадение, вроде прошловековой истории с крупной шхуной «Томас Лоусон», которая была так названа в честь писателя Томаса Лоусона, сочинившего знаменитую книжку «Пятница – 13 число», – шхуна разломилась в море и затонула именно в пятницу и тринадцатого числа. Или явление женщины объяснялось пока еще не изученным сложнейшим преломлением света, наподобие миражей в пустыне. А возможно, произошло невероятное движение психической энергии, которое случается раз в тысячелетие, вроде воскресения Христа...

А разве нельзя допустить, что материнскую любовь выплеснуло с такой запредельной силой?

В конце концов, что мы знаем о духе? Физики, кажется, пришли к выводу, что есть нематериальные частицы. А догадались ли философы, что душа наша нематериальна?

Я склонился над фотографией Плясуновой... Из-за чуть заметной улыбки, из-за открытости и простоты ее лица мне показалось, что она смотрит на меня как на человека, которого хорошо знала и теперь вот встретила опять. Я ответил поспешной улыбкой и спрятал карточку в конверт с поручением самому себе когда-нибудь вручить ее уже выросшему человеку, которого эта женщина родила, будучи живой, и спасла от смерти, будучи мертвой.

Густая тоска подняла меня со стула и вновь увлекла к осеннему окну. Она случалась по поводу и без повода, всегда была краткой, но страшной – в эти минуты я зрил будущее свое и близких. И сейчас меня пронзило лишь одно желание... После своей смерти сделаться белым и прозрачным, чтобы Лиду с дочерью загородить от всех разнесчастий.

Content

Родионов Станислав Васильевич Прозрачная женщина (сборник)

Станислав Родионов Прозрачная женщина Повести

ТИХОЕ УБИЙСТВО

ПУРПУР ОЛЬХИНА

СОВЕСТЬ