Ордубади Мамед Саид

Подпольный Баку

I

В мастерских нефтепромыслового оборудования концессионной компании братьев Нобель закончился короткий обеденный перерыв. Отзвучал гудок, призывающий к возобновлению работы.

Хочешь не хочешь — иди к своему месту. Замешкаешься, — попадешься на глаза главному механику Челману. Внесет он твое имя в записную книжку для штрафников, в «каинову библию», как прозвали ее рабочие, и в день получки не досчитаешься двух-трех полтинников.

В кузнечном цехе звонко, на все лады застучали молоты.

Четверка закадычных друзей — Айрапет, Аскер, Мамед и Павел — не спеша возвращалась к своим наковальням. В их медлительных походках чувствовалась нарочитость. Уж такова молодость: при удобном случае норовит подчеркнуть свое удальство и независимость. Мол, что нам Челман?! Плевать на его «библию»! Впервые что ли попадать под штраф?!

К ним подошел Василий Прохоров.

— Ребята, — шепнул он, — из Тифлиса привезли свежий номер газеты «Квали».

Лицо Павла оживилось.

— Газета при тебе?

Василий хлопнул рукой по нагрудному карману пиджака.

— Здесь. — Он озорно улыбнулся.

— А где ты был раньше? Могли бы в перерыв почитать на заднем дворе.

— В перерыв я ходил за газетой.

— Куда?

— Неважно. Главное — газета есть.

Аскер предложил:

— Встретимся сегодня после работы.

— Иного ничего не остается, — согласился Василий. — Говорят, газетка интересная.

Павел подошел к своей наковальне и, взяв большие щипцы, начал помешивать угли в горне.

Ему было невдомек, что через дырку в пыльном, закопченном окне за ним наблюдает главный механик мастерских Челман.

В последнее время владелец «каиновой библии» проявлял особый интерес к молодому рабочему и ко всем тем, с кем он общался.

Вынув из кармана злополучную записную книжку, Челман аккуратным мелким почерком занес в нее имена рабочих, с которыми Павел только что разговаривал.

Сегодня в «каиновой библии» было записано:

«Мое мнение оправдывается: Павел Плотников — человек своенравный и заносчивый. Остер на язык, дерзок. Однако рабочие почему-то любят его. Влияние Плотникова на них велико. Они готовы слушаться его во всем. Сегодня после обеденного перерыва, после гудка, Айрапет Айвазян, Аскер Дадашев, Мамед Сеид-оглы и Василий Прохоров опять подходили к нему и долго шептались. Со стороны это выглядело довольно подозрительно. Убежден, они говорили крамольные слова, что можно было заключить по их настороженному виду: настоящие заговорщики. Я считаю: эту компанию необходимо разогнать. Они будоражат и сбивают с толку рабочих мастерских…»

Через минуту Челман стоял возле Павла.

— Сделай одолжение, молодец, обрати на меня свой взор, — начал он язвительно. — Не забывай, ты работаешь в мастерских всемирно известной компании, где не место бунтарским мыслям и всяким секретным разговорам. Заруби это на носу и помни: мне ничего не стоит в любую минуту рассчитать и вышвырнуть на улицу сотни таких, как ты, весь ваш кузнечный цех, всех моих рабочих. Фирма Нобель не пострадает от этого, — в Баку рабочих рук хоть отбавляй. Ты должен знать, что ремонтные мастерские компании братьев Нобель в Черном городе являются образцовыми. Здесь прежде всего ценятся дисциплина и умелые рабочие руки. И в этом моя немалая заслуга. Образцовый порядок, который царит здесь, — дело моих рук. Не забывай, главного механика в этих мастерских зовут Челманом. Тебе известно это имя? Челман — это я!

Павла было трудно запугать, даже смутить подобными угрозами. Выхватив массивными щипцами из горна раскаленный добела кусок железа, он бросил его на наковальню и начал сплющивать молотом.

— Вас, господин Челман, я знаю хорошо, — сказал он громко, размахивая молотом. — Но и вы, кажется, знаете меня неплохо. В Черном городе все зовут меня Павлушей-кузнецом. Вы считаете себя знаменитым механиком нобелевских мастерских в Черном городе, а я — знаменитый на многих бакинских заводах кузнец Павлуша. Выходит, мы с вами вроде как бы братья. — Павел озорно сверкнул глазами, не переставая работать. — Наша с вами матерь — слава. Уверяю вас, в Баку Павлуша-кузнец только один. Возможно, где-то есть кузнец по имени Павел или кузнец по имени Павка, или по имени Павло, или Павлик, но Павлуша-кузнец только один. Не ищите другого, господин Челман! Напрасный труд. Примите мой добрый совет, господин Челман: изучая мой характер, старайтесь не ошибиться. Чем лучше узнаете меня, тем лучше это будет для вас. Я повседневно чувствую ваше внимание к моей персоне. Возможно, вы даже влюблены в меня, ибо не спускаете с меня глаз. И все-таки, по-моему, вы еще недостаточно хорошо знаете меня. В этом смысле вы, мой дорогой господин Челман, можно сказать, настоящий невежда.

Павел пальцами левой руки стряхнул со лба обильный пот; капли, упав на раскаленный кусок железа, мгновенно испарились. Кузнец ловким, привычным жестом подцепил щипцами остывший металл и сунул его в горн, взял вторую железную болванку, багрово-красную, похожую на буйволиный язык, положил на наковальню и вновь замахал молотом, придавая куску железа нужную форму.

Рабочие кузнечного цеха с интересом вслушивались в спор между Челманом и своим любимцем Павлушей. Некоторые даже прекратили работать, в их глазах было тревожное ожидание.

В эту минуту главного механика можно было уподобить дворняжке с недобрым норовом, которая неожиданно получила удар камнем из-за угла.

Что он слышит?! Простой кузнец, какой-то мальчишка дерзит ему! Или он ослышался?! Невероятно!

Челману хотелось подойти ближе, чтобы достойно ответить этому болтливому наглецу, но из-под молота Павла во все стороны летели золотые мотыльки и мешали главному механику приблизиться.

— Послушай, парень, тебе говорят: перестань махать молотом! — крикнул он.

Павел кинул в горн остывший кусок железа, потряс головой, избавляясь от обильного пота.

— Теперь — милости прошу, слушаю вас, господин Челман.

Главный механик подпер короткими руками толстые бока, зло прищурился.

— Не хвастайся, Плотников, не кичись своей славой. Цена твоей славе грошовая. Когда тебя вышвырнут отсюда, никто из твоих голоштанных дружков не придет тебе на помощь, ни один не посмеет попросить: «Господин Челман, мы давно знаем этого Павла Плотникова, простите его великодушно, примите вновь на работу!» А если и найдется какой-нибудь глупец, который заступится за тебя, обратившись ко мне с подобной просьбой, я отвечу ему: «Катитесь к чертям собачьим — и ты и твой дружок Павел!» Ты понял меня? Или забыл, в каком году мы живем?

— Почему забыл?.. Сегодня с утра был 1897 год. Может, я запамятовал? Тогда поправьте меня, господин главный механик. Однако, мне кажется, я не ошибаюсь.

— На этот раз ты не ошибся. Сейчас действительно 1897 год. Именно поэтому ты сегодня же получишь расчет. Вам всем хорошо известно, что голод и безработица гонят тысячи людей, жителей Поволжья — от Казани до Астрахани — в Баку. Голодные, нищие россияне плывут вниз по Волге, мечтая добраться до нашего города. Баку им представляется райским уголком. Среди них сотни умелых кузнецов. Есть такие, кто без труда заткнет тебя за пояс в работе. Думаешь искуснее твоих рук нет на свете? Дудки! В своей жизни я видел работяг, по сравнению с которыми ты — что пень перед дубом. Или ты не знаешь, что ежедневно ко мне приходят десятки переселенцев — русские, татары, азербайджанцы из Ирана?… Приходят и валяются у меня в ногах, упрашивая взять на работу.

Павел нахмурился. Видно было, слова Челмана задели его. Он взял коробку с махоркой, лежавшую рядом с кузнечными мехами, скрутил козью ножку, щипцами достал из горна уголек, закурил.

— Ваша песенка, господин Челман, не про меня, — сказал он угрюмо. — Я не из тех, кто валяется в господских ногах. Мы с вами разные люди и говорим на несходных языках. Одного лишь не могу взять в толк: в чем причина вашего особого отношения ко мне. Может, объясните?

Челман извлек из кармана брюк коробку дорогих папирос, важно закурил.

— Пока ты не работал у нас, ни один рабочий не смел явиться к нашему управляющему с жалобой. Никто не роптал, никто не сетовал — ни на меня, ни на свое житье. Я хочу спросить тебя: зачем ты подучиваешь местных рабочих азербайджанцев и тех, кто приехал в Баку из Иранского Азербайджана, жаловаться управляющему? Ты — русский, они — мусульмане. Ты — православной веры, они — магометане. Пока ты не работал в наших мастерских, они были кротки, как овцы, которые мирно пасутся на лугу, не поднимая голов от земли. Ты возмутил их покой! Теперь из-за твоих крамольных наущений они начали поднимать головы, пустились в рассуждения о продолжительности рабочего дня, о низких заработках.

— Я никого не наущаю и не подбиваю рабочих идти к управляющему с жалобами. Кто может запретить людям думать о том, как они живут, мечтать о лучшей доле? По-моему, нет ничего удивительного, что прежде рабочие трудились покорно, как овцы, понурив головы, страшась роптать открыто на свою судьбу, а теперь их языки развязались, и они не боятся жаловаться. На это есть две причины: первая — мышление рабочих изменяется, у них появляется желание жить по-человечески; вторая — ухудшаются условия труда. Работать стало настолько тяжело, а условия жизни сделались столь невыносимыми, что даже «овцы» начали роптать. При чем здесь я или кто-нибудь другой? Вы, господин Челман, как говорится, в чужом глазу соломинку видите, а в своем — бревна не замечаете. Что же касается вашего замечания относительно моей принадлежности к православной вере, а моих товарищей — к магометанской, отвечу: неумная, подленькая мыслишка, призванная посеять вражду между рабочими! Некоторые, наверное, не знают, зачем и откуда она взялась, кому полезна. Но для меня она не представляет загадки. На каком бы языке ни говорили люди, которые трудятся здесь, какую бы веру они ни исповедовали, они равны друг перед другом, равны правом, полученным от хозяев, горьким правом не жить, а существовать. В этом смысле православные и мусульмане — братья.

Челман зло усмехнулся.

— Ах, вот оно что!.. Теперь мне все ясно. Об этом вы и шепчетесь с утра до вечера. А ты — зачинщик. У меня и свидетели есть…

Никто не заметил, как в кузнечный цех вошел управляющий мастерскими Якобсон. Челман первым увидел его.

— Очень кстати, господин управляющий, что вы изволили пожаловать сюда. Все знают, вы, господин Якобсон, спрашиваете работу с меня, а я — с них. Челман обернулся к Павлу. — А что делаешь ты? Подучаешь рабочих жаловаться на наши порядки?! Таких заносчивых и строптивых, как ты, надо поискать! Сам такой — и других пытаешься сделать похожими на себя?!

Управляющий, поздоровавшись с Челманом за руку, достал из кармана черного пиджака серебряный портсигар и, рисуясь, извлек из него тонкую папиросу с длинным мундштуком.

Челман выхватил из кармана жилетки спички, угодливо протянул их управляющему, который в упор рассматривал Павла.

— Слышал о тебе, Плотников, слышал, — заговорил Якобсон ровным, скучным голосом. — Каждый человек нуждается в работе. Я даю ее вам и плачу за нее. Взамен каждый из вас обязан трудиться здесь десять часов честно, добросовестно, не ленясь. Если бы вы, господа рабочие, знали, какой ущерб, какие издержки несут хозяева-предприниматели, если бы вам было известно о тех распоряжениях, которые поступают в адрес нашей компании из центрального управления, требующего увеличения рабочего дня и снижения на десять процентов заработной платы рабочих… И если бы вам было известно о моих протестах в ответ на эти распоряжения, о протестах, к которым меня вынуждают условия вашей жизни. Я уверен, если бы вы знали все это, вы не допустили бы безобразия, свидетелем которого я только что стал. Ты, Плотников, умелый, работящий кузнец. Это истина, которую не опровергнешь. Но твой задиристый нрав, твой беспокойный характер мешают тебе работать еще лучше. Будь твой характер столь же прилежен, как и твои руки, тебе никогда бы не грозило увольнение. Не забывай, над тобой нависла угроза быть выброшенным за ворота этого предприятия братьев Нобель. Очень прискорбно, что ты прямо-таки спешишь быть вышвырнутым отсюда, причем изгнанным с позором, без малейшей надежды получить где-либо работу.

Павел вновь провел рукой по лбу, утирая пот; лицо его было сосредоточенным, глаза смотрели на управляющего пристально и бесстрашно.

Работа в цеху приостановилась. Не слышно было ни перестука молотов, ни тяжелого дыхания кузнечных мехов. Рабочие, притихнув, ждали, чем кончится этот словесный поединок.

— Я человек прямой и привык говорить откровенно то, что думаю, сказал негромко Павел. — Иным и не хотел бы быть. Я живу своим умом, не беря в долг разума у других. Трудно не выразить сожаления, глядя, как вы, господин управляющий, стараетесь скрыть истинные причины жалоб рабочих и взвалить ответственность за это на других. Но ведь вы сами являетесь причиной всех этих жалоб. Ответьте мне, господин Якобсон, кто виновен в том, что рабочий, которому негде спать и жить, приходит к вам и просит у вас жилье? Кто виноват, что на заводе нет воды, чтобы умыться после работы, и рабочий просит вас поставить в цехе рукомойник? Когда рабочий заболевает, его выбрасывают на улицу и выгоняют с работы. И он вынужден умирать под забором. Его товарищи, видя это, возмущаются и протестуют. Кто же виновен?! Если рабочий, трудясь по десять часов в день, не может заработать на хлеб своей семье и начинает роптать, неужели в этом виновен я, Павел Плотников?! Когда главный механик Челман в течение дня раз сто обругает рабочего, не как-нибудь, а упомянув непременно при этом его отца и мать, то есть, попросту говоря, оскорбит его самолюбие, унизит его человеческое достоинство, — кто виновен в этом?! Когда Челман без конца раздает зуботычины бессловесным, забитым иранцам и волжским татарам, — кто виновен в этом?! Скажу откровенно, я против того, чтобы рабочие ходили жаловаться к вам, управляющему, ибо жалобы эти мало что изменят.

Лицо у Якобсона позеленело от злости. Откусив край папиросного мундштука, он выплюнул его на землю.

Челман поспешил вмешаться:

— Сами изволите видеть, господин управляющий, как мне трудно руководить мастерскими. Этот смутьян Плотников верховодит здесь. Обратите внимание на мастеровых: все побросали работу. Вон Айрапет Айвазян, вон Аскер Дадашев, вон Мамед Сеид-оглы, который прежде походил на ягненка, все они смотрят этому смутьяну в рот, боясь пропустить одно его слово. Взять к примеру вон того, Аскера… Эй, Дадашев, подойди ближе, тебе говорят?.. Так вот, этот самый Аскер, господин управляющий, скажу в лицо ему, очень ловкий кузнец. Но раньше это был простодушный, покладистый мусульманин. А сейчас?.. Пропащий человек! Вбил себе в голову те же бредовые мысли, с которыми носится Плотников. Да разве только Аскер Дадашев стал таким?! Все, кто здесь работает, — армяне, русские, мусульмане, заражены вредными речами этого Павлушки. Даже подручный Айрапета, вон тот, мальчишка Эйбат, высказывает всякие недозволенные мысли… Управляющий резко повернулся и пошел к выходу. В дверях он остановился.

— Советую всем рабочим, — сказал он жестко, — образумиться и вести себя благопристойно. Вольнодумные речи Аскера Дадашева и Павла Плотникова могут сбить вас с верного пути. В наказание за крамолу и неповиновение властям сюда, в Баку, из центральной России, Ярославля и других городов сосланы сотни людей. Мне жаль вас, господа рабочие! Подумайте о ваших семьях, о женах и детишках! На место каждого из вас найдется десяток желающих.

Аскер сделал несколько шагов навстречу управляющему:

— Будь механик Челман справедливым человеком, он прежде всего сказал бы, что мы добросовестно трудимся. Челман следит за каждым нашим шагом, подслушивает наши разговоры, словом, ведет себя, как настоящий сыщик. Но и сыщик должен делать свое дело добросовестно, а не передавать хозяевам ложных сведений. Мы никого не подучаем ходить к вам, господин управляющий, с жалобами. Что же касается ваших слов о том, что на место каждого из нас найдется много желающих, — это бесспорно. Увы, господин

Якобсон, вы правы. Нам хорошо известно, что голодные рабочие обивают пороги хозяйских контор, мечтая заработать на кусок хлеба. Очевидно, это радует механика Челмана. Но если он, видя такое положение, считает десятичасовой рабочий день недостаточным для нас, пусть откровенно скажет об этом… Только что вы, господин управляющий, упрекнули нас в связях с рабочими. Я хочу задать вам вопрос: можно ли эти связи оборвать? Никогда! Потому что люди, работающие под этой крышей, одинаково подвергаются оскорблениям, побоям, нищенствуют, страдают. У нас у всех одно горе, мы все равны в своей беде!

К Аскеру подскочили Гюльбала и Курбан, всегда выступавшие на стороне хозяев, схватили его за руки, оттащили назад.

— Каждый должен знать свое место! Нечего задирать нос выше своей головы! — выкрикнул Гюльбала. — Да пошлет аллах долгой жизни нашему господину управляющему! Ступай на свое место, Аскер, тебе говорят!.. Не позорь нас перед господином Якобсоном, не то я так опозорю тебя, что ты не посмеешь показываться на глаза людям.

Подручный Айрапета, Эйбат, порывистый, горячий юноша, почти подросток, поспешил на выручку Аскеру, встал между ним и его обидчиком, крикнул:

— Попробуйте только тронуть его! Или есть смельчак, кто мог бы обидеть нашего Аскера?.. Хозяйские холуи!.. Откройте пошире свои глаза! — Он кивнул в сторону Челмана. — Что хорошего сделали для вас эти люди? Предупреждаю: кто тронет пальцем Аскера, будет иметь дело со мной!..

Послышались возгласы:

— Молодец, Эйбат!…

— Да наградит тебя аллах, сынок!

Айрапет, который всегда сердился, когда его подручный встревал в разговоры старших, подошел к пареньку, схватил его за руку.

— Иди работай! Не суй нос не в свои дела, мальчишка! Что ты смыслишь в делах взрослых?!

В цехе началась перебранка между сторонниками хозяев и теми, кто поддержал Павла и его друзей.

Управляющий Якобсон поспешил ретироваться. Челман, покидая кузнечный цех, сердито выкрикнул:

— Я заставлю вас прикусить языки! У меня есть убеждения, которым я никогда не изменю: работу следует давать лишь скромным, достойным людям. Вы же — бунтари и не заслуживаете доброго отношения. Я вовсе не сыщик! Хозяева платят мне, и я отстаиваю их интересы. Мне искренне жаль, что из-за кучки строптивых вольнодумцев с работы будут уволены многие другие, которые ради куска хлеба проделали долгий путь из Ирана в Баку. Пусть я не буду Челманом, если не выброшу вас за ворота мастерских, как поступают с рабочими в Ярославле и Иваново-Вознесенске! Не быть мне здесь главным механиком, если я не сделаю вас уличными бродягами! Не забывайте, что мы живем по соседству с Ираном. Баку — ворота Востока, голодного, нищего, бескультурного. Стоит мне пожелать — и из Ирана в Баку побредут, как гурты баранов, тысячи крестьян. Они с радостью будут работать с утра до вечера за фунт хлеба. Иранцы не знают, что такое рабочий день и условия труда, не думают о большом заработке. Они затемно, рано утром, идут на работу и возвращаются домой ночью. И довольны своей жизнью.

Наступило воскресенье.

Заводские гудки не тревожили, как всегда, рабочих на заре, когда на небе еще не погасли звезды.

Не видно было облаков дыма, которые в обычные дни черной чадрой закрывали светлый солнечный лик.

Заводские и фабричные трубы, устремившиеся в голубое небо, казались в этот день безмолвными свидетелями неприглядного житья рабочих Черного города.

Павел, Аскер и Айрапет встретились рано в условленном месте и разыскали Мамеда. Друзья начали прикидывать — куда пойти поговорить, где бы никто не мешал.

Каждый предлагал свой план: один — отправиться на Баилов, другой двинуться в сторону Кишлов, где можно спрятаться в каком-нибудь овраге и спокойно побеседовать о наболевшем.

Последним внес предложение Павел:

— У меня есть несколько медяков, поэтому предлагаю пойти в трактир. Самое безопасное место. Мне кажется, только там мы сможем спокойно поговорить обо всем. Пошли в трактир, ребята! Каждый, у кого есть лишняя копейка, имеет право заглянуть туда. В трактире, если даже кто и услышит от другого «вредное», крамольное словечко, особого значения не придаст, решит: «Подвыпил!» Подобные питейные заведения обладают еще одной небесполезной для нас особенностью: там все только говорят, и редко кто кого слушает. Это нам на руку. Смешно и грустно, друзья, но, увы, пока что это так: для рабочего дорога свободна только в трактир. Словом, пошли: там мы спокойно посидим часок-другой.

Айрапет поддержал:

— Неплохо придумано. В трактир — так в трактир. Скверно только, что ни я, ни Аскер не пьем. У меня, как вы знаете, больные легкие. Даже после маленькой рюмки водки мне плохо. А Аскер вообще в рот не берет этого зелья, не любит. И очень хорошо, пусть не привыкает. Хозяевам на пользу, когда у рабочего есть этот грешок — водка. Только не будет ли это выглядеть странно — рабочие пришли в трактир и не пьют? Как вы считаете?

Павел дружески хлопнул по плечу Айрапета.

— Уверяю вас, никто ничего не заподозрит. Ты, Айрапет, говоришь: пить плохо. Бесспорная истина!.. Но сегодня я не прочь пропустить рюмку-другую. Пойми, душа ноет, болит сердце! Не могу успокоиться после вчерашней стычки с Челманом. Говоришь, вы непьющие?.. Это ничего. Я расправлюсь и с теми рюмками, которые будут стоять перед вами, выпью их за ваше здоровье.

Мамед с сожалением вздохнул.

— Жаль, друзья, я не могу пойти с вами. Пошел бы — все равно ничего не пил бы, но разве соседи и родственники поверят этому?.. У нас в квартале, можно сказать, живут одни духовные лица, сеиды да моллы. Если какой-нибудь болтун донесет им, что Мамед заходил в трактир, они не дадут житья: ни мне, ни моим родственникам. Ох, худо нам придется!

Айрапет понимающе кивнул головой:

— Ты прав, тебе нельзя идти с нами.

Мамед распрощался с друзьями.

Подходя к трактиру, Айрапет, Павел и Аскер услышали голоса «гуляющего» рабочего люда:

— Эх, житуха проклятая!..

— Забыться бы, забыться!..

— Катись ты к чертям собачьим!..

— Все подохнем с голоду!..

— Не жизнь — каторга!..

— Неужто мы только для того и родились, чтобы страдать?!

— Куда господь-то смотрит?..

— Завтра я пристукну этого сукиного сына управляющего, заставлю его матушку слезы лить!..

— Не дают людям жить по-человечески!..

— Эй, хозяин, еще водки!.. Гулять — так гулять!.. Плевать на все!..

— А закусывать-то чем?.. Кто-то выводил плаксиво:

Промелькнула чудо-ночка,

Эх, судьбина, злая квочка!

— Но ведь хозяина не уломать. Разве перешибешь обух плетью?

— Ах, душка моя, Наташечка! Милее тебя нет никого на свете… Знаю, и я тебе люб. Но что ты в сердечке-то своем носишь — скажи!..

На пороге трактира Аскер предупредил Павла:

— Только не напиваться. Мы должны быть трезвыми.

Павел широко улыбнулся.

— Проходи, проходи, дружище! Или мы пьянчуги?! Водка — не наш брат. Будь мы выпивалы, управляющий Якобсон и механик Челман души не чаяли бы в нас. Пойми, для того чтобы сидеть за столом, мы должны заказать что-нибудь.

Мимо распахнутых дверей трактира прохаживался усатый городовой.

В трактире друзья увидели много знакомых, которые сразу же заметили их, начали подзывать:

— Ба, кого мы видим!..

— Подсаживайтесь к нам, ребята, кутнем малость!..

— Тяпнем, братишки!..

— Выпей с нами, Павлуша!..

— Аскер, умоляю, рюмочку!..

Они не подсели ни к кому, устроились за столиком вблизи железной печки, которую не убрали с зимы.

Павел подмигнул товарищам:

— Здесь будет удобно, лучшего места не сыскать. От других столиков далеко. Как раз то, что нам нужно. Говори, сколько твоей душе угодно никто ничего не услышит, а услышит — не поймет.

Они заказали бутылку красного вина.

Павел, пригубив стакан, сказал:

— Обратите внимание, ребята, на убогость кабачка. Это заведение не для богатеев, специально для нас, рабочего брата, кто отрывает от семьи последние гроши, чтобы заглушить здесь свое горе. Взгляните на столы, они не чище наших рубах. И все, кто здесь сидит, похожи друг на друга. На каждом синяя сатиновая куртка с плечами и рукавами, почерневшими от копоти и пота. Приглядитесь получше к лицам тех, кто сидит за этими столами. Взгляните на руки, которые сжимают стаканы. Руки тоже у всех похожи трудовые, рабочие, мозолистые. Посмотрите на головы этих работяг! Их волосы разных цветов и оттенков, но они схожи между собой. Кажется, будто они никогда и гребня не знали. А эти шеи! Одни жилы да кожа!.. Нет. Эти люди несут на своих плечах тяжесть всего рода человеческого, а хозяева и богатеи считают их презренным племенем. Сидящие здесь — наши товарищи, братья. Однако мы можем видеть друг друга и разговаривать только в трактирах, потому что в другие места нас не пускают.

Аскер слушал Павла внимательно. Он еще не понимал, к чему тот клонит.

Айрапет, напротив, как всегда, угадывал мысли Павла с полуслова. Махнув рукой на болезнь, он залпом осушил стакан и шумно выдохнул воздух.

— Да, Павлуша, трудно не видеть того, о чем ты говоришь. Отлично понимаю, что тебя волнует…

Глаза у Павла погрустнели. Он опять пригубил стакан и отбросил рукой упавшие на лоб русые волосы, ставшие сероватыми от сажи, которой всегда было достаточно в кузнечном цехе.

— Раз ты понимаешь меня, Айрапет, раз тебе близки горести этих людей, ты должен стремиться узнать причины, которые вынуждают их идти в кабак, причины их скотской жизни. Мы должны бороться за иную жизнь.

— С кем бороться? — прервал его Айрапет. — Против кого?.. Как?.. Я считаю, пока не определены пути борьбы, пока не ясно, кто чьим врагом является, нельзя говорить о самой борьбе.

Павел нетерпеливо поморщился.

— Пути борьбы мы должны определить сами. Советую тебе только не высказывать среди рабочих своих сомнений о методах и путях борьбы. Дорогой дружище, или ты не знаешь, что давно уже определено, кто кому противостоит? Вспомни вчерашнюю стычку с Челманом и управляющим. Разве тебе не ясно, кто враждующие стороны? Уже во время этого, казалось бы пустячного, происшествия было видно, что два враждебных мира противостоят один другому. А ты все спрашиваешь, кто они, эти враждующие стороны?

Айрапет не успел ответить, — сухой надрывистый кашель сотряс его тело.

Аскер невесело сказал Павлу:

— Допустим, все, что ты говоришь, правда. Но что мы можем поделать? Нас — маленькая горсточка в Черном городе: ты, я, Айрапет, Мамед, Газар. Ну, пусть наберется еще человек пять наших единомышленников. Ведь этого очень мало. Как говорится, один в поле не воин…

Павел хитро усмехнулся.

— Браво, Аскер! Вот мы и добрались до главного вопроса. Именно об этом я и хочу сказать: мы не должны оставаться маленькой кучкой. Пять-десять человек погоды не сделают. Надо обретать единомышленников, а к этому один путь — вести разъяснительную работу среди пролетариев, изменять их сознание, вытравлять из их сердец робость. Так мы увеличим и укрепим нашу группу. Да, пока нас в Черном городе человек десять, не больше, — тех, кто хотел бы изменить жизнь тружеников, — но ведь наши единомышленники есть и в других рабочих районах — Балахано-Сабунчинском, в Белом городе, на Баилове, Биби-Эйбате. Мы должны стараться обрести друзей и там. Я уверен, люди, думающие, как мы, есть везде. Кто знает, возможно, мы встретим таких товарищей, которые научат нас лучше понимать жизнь и бороться с бесправием, которое окружает нас. Ведь есть же и кроме нас люди, кто остро чувствует несправедливость устройства нашей жизни, кто видит, что эксплуатация рабочих хозяевами достигла крайнего предела, что условия труда стали нечеловеческими, кто, как и мы, не может равнодушно слышать вопли и стоны из сырых подвалов рабочих. Надо найти этих людей, познакомиться и подружиться с ними. Пролетарии должны поверять свои горести не водочным бутылкам в грязных трактирах, а братьям по классу, и все вместе, сообща, искать лекарство против своих бед. Будет больше толку, если рабочие начнут высказывать свои сокровенные мысли не в пьяном угаре в трактирах и кабачках, а ясно, четко, разумно — хозяевам и управляющим. Разве это метод борьбы с капиталистами — нажраться водки и под действием ее паров изливать душу собутыльнику?! Мы, рабочие, должны встречаться не в питейных заведениях. От того, что мы будем плакаться друг другу в жилетки, проку не будет. Надо изменять образ мыслей рабочих, направлять их на верный путь борьбы с хозяевами. Стихийный, неорганизованный протест десятка горячих голов положения не изменит. Хозяевам необходимо предъявить общие, массовые требования. Мы, бакинцы, не должны отставать от пролетариата других городов Закавказья. Например, о Тифлисе уже несколько лет выходят революционные газеты. Среди тифлисских рабочих ведется активная пропаганда марксистского учения. Революционная борьба ширится, и уже определены виды оружия, необходимые в этой борьбе. У меня есть несколько революционных брошюр. Если хотите, можем почитать их вместе. Вы сами поймете, что и мы, бакинцы, способны здесь сделать кое-что, а именно — объединить идейно бакинский пролетариат.

Аскер пылко пожал руку Павла.

— Рад слышать от тебя все эти слова…

Глаза Павла еще больше оживились.

— А я ждал их от тебя, Аскер, и от всех вас, ребята. По-моему, прежде всего надо начать разъяснительную работу среди местных рабочих-мусульман и выходцев из Ирана, которые более темны и отсталы в своем сознании, чем русские и армяне. Хозяевам легко обманывать их и перетягивать на свою сторону. Часто эти люди невольно становятся предателями своего же брата, рабочего.

В трактир ввалилась большая компания подгулявших рабочих. Начались поцелуи, горячие приветствия. Зазвучали песни. На стойку со звоном посыпались рабочие копейки.

Трактирщик Никон ликовал.

— Привет, Павлуша! — окликнул Плотникова кузнец с завода Манташева. Законы нарушаешь, братец! Или не знаешь, что сидеть в трактире трезвым грешнее, чем войти пьяным в церковь?

Павел приветливо улыбнулся.

— А, это ты, Петр Белоусов! Вижу, в веселом настроении. Раненько! Скажи-ка, дружище, какая разница между тем, кто трезвым входит в трактир выходит пьяным, и тем, кто умным входит в церковь — выходит дураком?

Шутка была встречена дружным смехом подвыпивших рабочих.

Павел, понизив голос, продолжал:

— Особенно следует подчеркнуть то обстоятельство, что поодиночке нас легко перещелкать, а на общие, совместные требования рабочих хозяева будут вынуждены непременно ответить. Словом, как бы там ни было, мы должны искать единомышленников. Надо налаживать связи с наиболее передовыми рабочими других районов Баку.

— Да, единство рабочих — это сила, — задумчиво сказал Айрапет.

— Надо действовать, бороться за это единение, — взволнованным шепотом подхватил Аскер. — Слышите, действовать!

— Это ваше желание? — многозначительно спросил Павел.

— Да, мы все согласны с тобой, так же тихо ответил Айрапет.

— Согласны, — повторил Аскер.

Павел с минуту испытующе смотрел на товарищей.

— Ну, коли так, поднимайтесь, пошли. Я познакомлю вас с товарищами, которые разделяют наши взгляды. Они ждут нас.

Друзья рассчитались с трактирщиком и вышли.

В доме на окраине рабочего поселка, куда Павел привел своих товарищей, их встретили тепло и радушно. Здесь Айрапет и Аскер познакомились с рабочими Ларионовым, Конишфе, Ульяновым, Мазилкиным и другими.

— Товарищи! — обратился Павел к присутствующим. — Сегодня, можно сказать, мы впервые так громко произносим это слово — товарищи! Условия жизни рабочих в царской России толкают нас к сплочению. Мы живем в трудное время. В Польше и других районах России ширится движение рабочих против царского самодержавия и тяжелых условий труда, В ответ царизм пускает в ход ружья и пушки. Участников восстаний отправляют на каторгу. Ухудшилось положение и бакинского пролетариата. Растет число безработных. В Баку из центральной России, с берегов Волги стекаются обездоленные люди в поисках заработка. Обилие рабочих рук дает возможность бакинским предпринимателям и нефтепромышленникам срезать заработную плату рабочих, увеличивать трудовой день. Рабочие, сломленные нищетой и безработицей, вынуждены покорно сносить эти несправедливости. Все, кто здесь присутствует, из личного опыта знают, о чем я говорю. Каждому из нас известно, что точно в таком положении находятся многие другие наши товарищи. Условия нашего труда, нашей жизни нечеловеческие и не под силу нам, людям, сделанным не из бездушного железа, а из живой плоти. Но разве мы можем пойти и пожаловаться кому-нибудь!? Можем, да что толку! Беда в том, что мы разобщены и неорганизованы. Более того, иногда тело рабочего класса разъедают язвы, именуемые национальной рознью. Буржуазия пользуется этим для извлечения еще больших выгод и прибылей. Рабочие не имеют возможности делиться друг с другом своими бедами, ибо они не объединены в единую рабочую организацию и у них еще не развито политическое сознание. Я спрашиваю вас: где рабочие могут встретиться и поговорить? Только в трактирах, только в кабаках, где они оставляют последние копейки. От этого страдают их семьи, которым некуда больше нищать. Товарищи! Вследствие такого положения из наших братьев и сыновей вырастают рабы капитала, а из наших сестер и дочерей — служанки для буржуйских семей. Дочери рабочих пополняют публичные дома, становясь живым товаром. Хозяйские холуи, такие, как механик Челман в нашей мастерской, пользуясь нашей неорганизованностью, творят свое грязное дело. «Мы должны бороться за сплоченность рабочих. У нас в Баку пока еще нет социал-демократических рабочих кружков, которые уже созданы в Тифлисе. Но в нашем городе живет много политически грамотных людей, высланных из центральной России. У нас имеется возможность наладить подпольную связь с Тифлисом. Оттуда мы сможем получать запрещенную литературу. Товарищи, будем считать, что все присутствующие здесь сегодня являются членами первого рабочего кружка в Баку. Повторяю: мы наладим связь с тифлисскими революционерами и развернем работу среди бакинского пролетариата. Итак, кто за то, чтобы нашу сегодняшнюю встречу считать основой первого рабочего кружка в Баку?

Предложение Павла было принято единодушно.

II

Спустя несколько дней Павел условился встретиться с друзьями утром перед армянской церковью. Было решено, что они пойдут за запрещенной литературой, привезенной из Тифлиса, и познакомятся с приехавшими оттуда товарищами.

Первыми к условному месту пришли Павел и Аскер. Пока они ждали Айрапета и Мамеда, к ним дважды подходил городовой, разгуливающий по Парапету.

— Что вам здесь надо, голодранцы?!. Убирайтесь подобру-поздорову! обругал он их.

Заметив вдали товарищей, Павел и Аскер пошли навстречу им. Кроме того, было неблагоразумно встречаться на глазах. радетельного стража порядка.

Только Павлу был известен адрес, по которому они должны были пойти за привезенной из Тифлиса литературой.

Аскер выказывал нетерпение:

— Объясни, куда мы идем? — спросил он Павла. — В типографию газеты «Каспий». Там мы встретимся с товарищем Козеренко.

— Он из Тифлиса?

— Нет, Козеренко местный, но он-то и познакомит нас с товарищами, приехавшими из Тифлиса,

— А не покажется ли подозрительным, если мы все четверо придем в типографию?

— Да, пожалуй, это будет неосторожно. Сделаем так: вы подождете меня у ворот типографии, а я найду Козеренко и поговорю с ним. Если он сочтет нужным, я позову и вас. Хотя, я почти уверен, он назначит нам встречу где-нибудь в другом месте.

Павел вошел в ворота типографии. Навстречу ему попался тучный азербайджанец с пышными усами и хитрыми, какими-то маслянистыми глазами. Оглядев Павла с головы до ног, он спросил вкрадчивым голосом:

— Кого ищешь, красавчик?

Необычное обращение заставило Павла насторожиться. После минутного колебания, он спросил:

— Скажите, вы здесь работаете?

— Я хозяин этой типографии, красавчик. Тебе нужна работа? Могу помочь. Мне как раз требуется рабочий для чистки печатных станков.

— Спасибо, я в работе не нуждаюсь. Окажите любезность, скажите, работает ли здесь человек по фамилии Козеренко?

— Работает.

— Как его увидеть?

— К сожалению, сейчас его нет. Он придет в типографию в четыре часа, так как нефтяные и биржевые новости начинают поступать к нам из редакции во второй половине дня.

— В таком случае прошу извинить за беспокойство.

— Не стоит извиняться, красавчик. Мне было приятно поболтать с таким симпатичным пареньком.

Павел был уже у ворот, когда хозяин типографии окликнул его:

— Может, ты скажешь мне, что у тебя за дело к Козеренко? Я увижу его вечером и все передам, а ты утром придешь за ответом.

— Благодарю вас за любезность, просто я хотел повидать земляка. Никаких дел у меня к нему нет.

— А почему ты не хочешь поработать у меня, красавчик?

— Я же сказал: есть у меня работа. Или я двужильный!?

С трудом отделавшись от словоохотливого толстяка, Павел вышел на улицу.

— Козеренко работает во второй смене, — сообщил он товарищам. — Что будем делать?

Посоветовавшись, решили пойти домой к Козеренко.

На их счастье тот оказался дома. Он рассказал, что приехавшие из Тифлиса товарищи, опасаясь слежки бакинской полиции, день тому назад были вынуждены покинуть город.

В доме Козеренко они познакомились с механиком завода Бенкендорфа Куклаевым и рабочими табачной фабрики Мирзабекянца — Татуташвили и Хачу.

Для Павла и его друзей это знакомство было очень кстати, ибо их политическому кружку нужны были грамотные, сознательные рабочие. Они поделились с новыми товарищами своими мыслями и планами.

Разговаривали долго. На прощание Козеренко передал Павлу две политические брошюры.

На улице Павел спросил друзей:

— Куда бы нам пойти, чтобы почитать это? У меня собираться нельзя, так как мой сосед по комнате не из тех, кто может держать язык за зубами. Образно говоря, он за тысячу рублей купит тайну и тут же перепродаст ее за три копейки, да и то не наличными, а в кредит.

Мамед уныло покачал головой.

— У меня тоже нельзя посидеть. Сами знаете, семья большая. Не дадут спокойно поговорить.

Айрапет предложил:

— Можно пойти к нам, но у нас небезопасно. Чуть ли не через день приходят с обыском полицейские. Дело в том, что в нашем дворе живут дашнаки, — из-за них приходится страдать всем соседям.

Аскер смотрел на друзей, хитро прищурившись и легонько ударяя себя пальцем по ноздре.

— Эх вы, заговорщики! — бросил он. — Чего носы повесили? Я знаю, куда пойти. Нам нужно спокойное местечко, где бы можно было без помех почитать, поговорить, поспорить. Такое место трудно найти в городе. Здесь даже уличные люки и окна домов смахивают на глаза полицейских. Но есть один дом, куда я и хочу повести вас. Там мы спокойно почитаем наши брошюрки и поспорим. В этом доме живут интересные люди.

— Кажется, ты опять хочешь пригласить нас в гости к себе в Маштаги? спросил Павел.

— Нет, Павлуша, в Маштаги я не собираюсь везти вас. Если бы мы сегодня поехали туда, то не успели бы вернуться к завтрашнему дню на работу.

— Куда же тогда?

— Я отвезу вас в Сабунчи. Там живет мой хороший знакомый, некто Сергей Васильевич, старый рабочий. И мысли его очень похожи на наши. Живет с женой и дочерью на тихой улочке. Познакомлю пас с этой семьей. К старику ходит много рабочих, читают такие же запрещенные книжки, какие я видел у тебя.

Предложение Аскера было принято. Но тут возникло новое препятствие: у них недоставало денег на поездку в Сабунчи и обратно.

Друзья решили, что Мамеду и Павлу придется возвратиться в город пешком или они займут немного денег на обратный путь у кого-нибудь из знакомых в Сабунчах.

У остановки конки на Телефонной улице собралась большая толпа, которая ежеминутно продолжала расти. В те годы в Баку вагоны конки ходили с большими перерывами.

В толпе были люди различных социальных прослоек и профессий, о чем красноречиво говорили их одежда и манера держаться. Стояли небольшими группами и оживленно разговаривали.

Высокий русский старик в соломенной, видавшей виды шляпе, в пикейной рубахе далеко не первой свежести, из разговора которого можно было заключить, что он работает в городской думе, вел беседу с тучным азербайджанцем в черной чухе и невысокой, приплюснутой папахе. Достав из кармана табакерку, он обильно набил серовато-зеленым порошком обе ноздри, чихнул несколько раз и снова обернулся к собеседнику:

— Теперь-то их хорошо приструнили!.. Это я вам говорю не от себя, слышал лично от городского головы. В центральной России и Польше бунтарям-рабочим всыпали как следует, натрепали уши так, что надолго запомнят. Уверяю вас, здесь они не посмеют выступить!..

Полный азербайджанец закурил чубук и, приблизив ухо чуть ли не к самому носу русского, спросил:

— А что пишет по этому поводу «Каспий»?

— Даю вам слово, я повторяю только то, что слышал лично от самого господина городского головы. Многие стачечники расстреляны, восемьсот человек отправлены в ссылку.

Толстый азербайджанец заметил:

— Надо бы наказать этому ублюдку, рябому Кадыру, читать мне каждый день газету «Каспий». Пятак — деньги немаленькие, зато человек благодаря газете узнает много интересных новостей. Вчера этот болван Кадыр является ко мне и говорит: «Хозяин, вот уже год, как мое жалованье стоит на месте!» Можно подумать, у жалованья есть колеса, или это — осел, который бредет по солнцепеку, а затем вдруг остановится.

Русский, пожав плечами, дал совет:

— В подобных случаях смутьянов надо тащить к приставу. Он их научит, как должно разговаривать с хозяином.

Другой русский, по виду почтовый чиновник, спрашивал у армянина, владельца мануфактурной лавочки:

— Ты слыхал о расстреле в Иваново-Вознесенске рабочей толпы в две тысячи человек?

— Понятия не имею. Я газет не читаю. Неужели в рабочих стреляли?.. Может, это сплетни?

— Достоверное известие! Мой сынок учится в Петербурге, Вчера получил от него письмо, оно и сейчас при мне.

О чем только ни говорили в толпе!

— Оба известные головорезы!.. Первый — Керим, сын иранского азербайджанца, второй — бакинец, из рода Ашурбековых. Сегодня они будут стреляться. Эх, красавцы-ребята, да сохранит их аллах от дурного глаза! Плохо будет тому, кто встанет на их пути…

— Возможно, они начали перестрелку вблизи конки, кондуктор бросил лошадей и сбежал…

— Однако хочу заметить дорогому братцу: дуэль Теймурбека тоже достойна восхищения. Клянусь могилой святого Гаджи Эйбата, он так ловко палил залюбоваться можно было…

— Вагон конки опять сошел с рельс. Не верю, чтобы его сегодня подняли.

— Не лошади, а клячи, сплошь покрыты струпьями, от них такая вонь, словно из нужника!…

— В Баку все может наладиться, только не конка. Члены городской думы нашли хороший способ набивать карманы.

— Э-э-эх! Каждый болтает то, что ему вздумается.

— Скажите, какой заступник нашелся! Все члены городской думы мошенники.

— Он потому защищает, что муж его тетки член городской думы.

— Ну, и что с того?… Подумаешь!… Член городской думы!… Невидаль какая!… На что он способен — этот твой член городской думы?!. Что он нам может сделать?!

— Да все что угодно! Даже жизнь отнять.

— Что?1. А ну, отойдите все!… Я всажу ему пулю в живот!…

— Городовой!… Городовой!…

Послышалось щелканье кнута, возвещающее о приближении вагона конки. У остановки начали налаживать очередь. Люди повеселели, оживились.

Наконец вдали показались лошади. Разговоры приняли иное направление:

— Что навалился на меня, некрещенный дьявол?

— Прадед твой был дьяволом!

— Гнусный тип!

— Заткнись, собачий сын!

— Пошел прочь! Это вы распяли Христа!

— Будьте воспитаны! Ведь я не задеваю вас.

— И не имеешь права!

— Эй, ты, соленый ублюдок!

— Сам ублюдок! Хочешь, чтобы я фонарь подвесил под глаз тебе? Держи язык за зубами, я тебе не какой-нибудь персюк!

— Городовой, городовой!…

Подъехал вагон конки. Толпа начала штурмовать его, толкая выходивших пассажиров.

Один из пайщиков акционерного общества по эксплуатации конки Гаджи Салман передвигался по подножке вдоль вагона, контролируя кондуктора и мешая ему провозить бесплатно своих родственников, а когда изможденные лошади отказывались тянуть вагон, соскакивал на мостовую и подпирал вагон плечом, помогая клячам. Если народу набивалось больше нормы, он, подобрав полы чухи, бежал сбоку вагона, стаскивая с подножки лишних пассажиров кого за полы одежды, кого за руку.

Вот он уцепился за полу чухи крестьянина из Маштагов, когда тот стал карабкаться на подножку конки, и стащил его на землю. Упорный крестьянин лягнул Гаджи Салмана ногой в грудь и свалил на булыжную мостовую. Чубук Гаджи Салмана полетел вправо, папаха — влево, а сам он с минуту лежал на спине, тараща глаза в небо, затем поднялся с земли и завопил истошным голосом:

— Вылазьте все из вагона, бессовестные!… Завтра же я оставлю Баку без цивилизации, разломаю вагоны, а лошадей пристрелю. Мы создаем для вас, дикарей, удобства, насаждаем цивилизацию, а вы, скоты, не стоите даже вот этих паршивых кляч. Ежедневно у нас подыхает несколько лошадей!… Не нужны мне ваши копейки!… Вылазьте вон!… Сейчас овес и сено дороже золота!… Я разорился, покупая без конца лошадей и корм для них. Ежедневно я терплю убыток — пятнадцать рублей — и все мои компаньоны — тоже. Всего полчаса назад околела моя лучшая лошадь, резвая, как птица!.. Вылазьте все, иначе я сегодня же превращу весь Баку в руины!…

Никто не обращал внимания на брань Гаджи Салмана, так как подобные сцены случались часто.

Папаху Гаджи Салмана отряхнули от пыли и водрузили на голову хозяина. Мундштук чубука оказался сломанным. Конка тронулась.

Совладелец конки продолжал сквернословить, понося конновожатого.

— Эй, Мазан, да перевернется в могиле твой дед рыболов Курбан!… Не гони лошадей, останови конку!… Говорят тебе, останови!… Ублюдок!… Сукин сын!… Пусть мое паломничество в Мекку не зачтется мне во благо, если я не вычту из твоей получки деньги за околевшую сегодня лошадь!

Гаджи Салман снова спустился на подножку вагона конки, желая, очевидно, поколотить Мазана, но запутался в длиннополой чухе и опять свалился на мостовую.

Мазан не остановил лошадей, напротив, погнал их еще быстрее.

Гаджи Салман, вскочив на ноги, бесновался:

— Не погоняй, сукин сын!… Остановись!

Конновожатый остановил лошадей, швырнул кнут на пол вагона и выкрикнул со злостью:

— Если так, бери сам вожжи!… Плевал я на вас и на вашу конку!

Пассажиры заволновались:

— Безобразие!…

— Когда городская дума положит конец этому?!

— Если бы наши богачи были порядочными людьми, в Баку давно бы ходил трамвай!…

— Во всем виновата городская дума, — кто же еще?! И удивляться тут нечему. Полсотни бездарных людишек, которым грош цена, собрались и вздумали организовать акционерное общество по эксплуатации конки!..Смехота!..

— А разве сама городская дума не принимает участия в этих махинациях?

Гаджи Салман, видя, что обозленный конновожатый Мазан ушел, сунул сломанный чубук за пояс и полез на его место.

Вагон опять тронулся.

Павел и его товарищи с интересом наблюдали всю эту сцену.

Неожиданно они услышали чьи-то всхлипывания. Печальный девичий голос протянул:

— Не разрешили!…

Обернувшись, они увидели девушку лет семнадцати-восемнадцати, высокую, стройную, светловолосую, голубоглазую, словом, пригожую русскую дивчину. Рядом с ней, боком к ним, стоял старик, с виду рабочий. По вспаханному глубокими морщинами лицу нетрудно было понять: за его плечами нелегкая трудовая жизнь. Он был худ и костляв, большие руки с узловатыми пальцами, жилистые и черные, выдавали в нем рабочего, которому приходится иметь дело с мазутом. Пиджак и штаны пестрели заплатами.

— Не разрешили!… - повторила девушка.

Редкие прохожие обращали внимание на плачущую девушку, — людское горе было обычным явлением для Баку, города разительных контрастов, города миллионеров и нищих, где у одних было все, у других ничего, — подчас даже куска хлеба, чтобы утолить голод. Да, в те годы слезы на улицах этого солнечного южного города не были редкостью.

Старик повернулся к плачущей девушке, провел рукой по ее волосам.

— Женичка, ведь ты у меня умница, возьми себя в руки. В том, что произошло, нет ничего удивительного. Скажу откровенно, я заранее предвидел неудачу.

Голос старика показался Аскеру знакомым. Он шагнул навстречу спутнику девушки.

— Ба, да это ты, Сергей Васильевич!… А мы собрались как раз к тебе. Хорошо, что встретились здесь. Только бы напрасно потеряли время. До Сабунчей путь немалый. Как я сразу не узнал Женю?! Отчего она в слезах? Что произошло?

Аскер и Сергей Васильевич обменялись рукопожатиями, затем Аскер познакомил старика со своими товарищами.

Заметно было, Сергей Васильевич обрадовался этой встрече. Посоветовавшись, они решили ехать в Сабунчи.

Сергей Васильевич продолжал утешать Женю:

— Ведь ты сама, дочка, не верила, что тебе разрешат сдать экзамены на аттестат зрелости экстерном. Так и случилось. И знаешь почему? Потому что ты дочь рабочего. Ведь кто учится в гимназиях? Сынки богатеев, чиновников, купчишек. Разве мы ровня им?… Ты им чужая. Им чужды и твой отец, и наша простая фамилия, и платье, которое ты носишь, и класс, к которому ты принадлежишь, и твои мысли. Люди из высшего общества, чьи сынки и дочери учатся в гимназиях, смотрят на нас с презрением. Ведь это оскорбление для них — дочь рабочего хочет сдать экстерном все экзамены! Нет, нынешний режим и порядки не могут допустить, чтобы аристократию оскорбляли!

Сергей Васильевич незлобно усмехнулся. Это была усмешка умудренного жизненным опытом человека, который умеет не только возмущаться, но и понимает силу не всегда зависящих от людей обстоятельств.

Погрустневший Аскер с сожалением смотрел на девушку!

— Надо терпеть, Женя, не унывай. То, что произошло с тобой — самая обычная для нашего времени вещь. С несправедливостью мы сталкиваемся ежедневно. Ты спросишь, может, мы привыкли к ней? Нет, к несправедливости и оскорблениям привыкнуть нельзя.

Женя молчала, с трудом сдерживая слезы. Успокоившись немного, она поправила волосы и сказала:

— Не разрешили — ну и пусть.

Павел с интересом разглядывал девушку. Платье на ней было недорогое, но чистенькое и красиво сшитое. Лицо — умное, серьезное.

Женя, заметив, что Павел пристально смотрит на нее, обратилась к нему:

— Извините меня, пожалуйста. Думаю, вы понимаете мое состояние и мою обиду. Я даже не помню, мы уже познакомились с вами или еще нет? Меня зовут Женей.

Павел приветливо улыбнулся.

— А меня Павлом. Советую вам, Женя, не расстраиваться. Что поделаешь? Так уж мы живем — в окружении несправедливости и оскорблений. Скажу вам по секрету: рано или поздно этому придет конец.

Лицо Жени посветлело, глаза улыбнулись. Возможно, она посчитала слова Павла за шутку или приняла всерьез, только было видно: ей понравились и Павел, и его слова. Она улыбнулась, уже совсем весело и дружески пожала Павлу руку.

Подъехал вагон конки, и сцена, которую друзья наблюдали десять минут назад, повторилась, только на сей раз без участия Гаджи Салмана.

Они с трудом протиснулись в вагон. Пассажиры сторонились Сергея Васильевича, боясь испачкаться о его одежду, ворчали:

— Как он смеет ехать с нами в одном вагоне?..

— Этого типа надо высадить!

— Бессовестный! Разве можно в такой замызганной одежде появляться среди людей?!

— Чумазый оборванец

— Пошел прочь, слышишь?!

Больше других возмущался господин в светлом чесучовом костюме. Кто-то начал даже звать городового, но тут конка тронулась, и публика стала постепенно успокаиваться.

Не хотел униматься лишь господин в чесучовом костюме, понося Сергея Васильевича обидными словами.

Женя была сконфужена, но чем она могла помочь отцу

Павел сделал попытку осадить сквернослова, но Айрапет многозначительно сжал рукой его локоть, призывая сохранять спокойствие, так как вмешательство полиции могло привести к обнаружению у них запрещенной литературы.

Павлу каким-то образом удалось сесть на освободившееся место. Он потеснился, и Сергей Васильевич сел рядом с ним.

Чиновник в чесучовом костюме все не хотел утихомириться:

— Не верю, чтобы этих скотов когда-нибудь выдрессировали!

Сергей Васильевич, видя смущение дочери, сказал:

— Успокойся, Женя. Неужели все это в диковинку тебе? Разве ты не привыкла?… Допустим, моя одежда в заплатах и не ахти какая чистая, но лучше ходить в грязной одежде, чем с грязной душой. Грязная душа тоже сразу заметна! — Он бросил выразительный взгляд на господина в чесучовом костюме.

Оскорбленный этой колкостью, чиновник вскочил со своего места и замахнулся на старика, но Аскер поймал в воздухе его руку.

— Сядь на свое место, цепной пес! Уже десять минут твой зловонный рот извергает оскорбительную брань, а этот старик даже пальцем тебя не трогает. Как же ты смеешь поднимать на него руку! Честное слово, сейчас я так дам тебе, что ты зубы выплюнешь!

Чиновник в чесучовом костюме завопил во всю силу своих легких:

— Городовой!…

Однако этот призыв не дал результата, так как конка уже остановилась перед Сабунчинским вокзалом. Воспользовавшись суматохой, Сергей Васильевич, Женя и их друзья благополучно выбрались из вагона. Они поднимались по ступенькам вокзала, а сзади все еще раздавались истерические возгласы:

— Скоты!… Голодранцы!… Азиаты!… Тунеядцы!… Ублюдки!… Чумазая шантрапа!…

Как повелось, поезд, ходивший по Сабунчинско-Сураханской железнодорожной ветке, опаздывал. А это значит — надо было запастись терпением. Порой бакинцам приходилось ждать «Сабунчинку» часами.

На Сабунчинском вокзале всегда было много жандармов, которые задерживали и обыскивали подозрительных людей.

Павел немного волновался. Как-никак в кармане его пиджака лежали запрещенные брошюрки.

Сергей Васильевич достал кисет с махоркой, свернул козью ножку и закурил.

— Сейчас на свете, по мнению господ-хозяев и их прихлебателей, нет людей презреннее, чем мы, рабочие, — сказал он тихо. — Если бы тому типу, который взъелся на меня в конке, встретилась на улице паршивая собачонка, какой-нибудь облезлый щенок, — уверен, ему стало бы жаль его. Но разве он испытывал жалость ко мне, старому, бедному человеку?! Я обращаю ваше внимание, ребята, на этот случай. Помните его всегда. Есть вещи, которые полезно держать в памяти. От этого ваши сердца будут злыми и крепкими, воля — несгибаемой. Такие обиды прощать нельзя. Чувство обиды всегда пригодится вам в драке с царскими псами.

Молодые рабочие внимательно слушали старика.

— Да, такие-то дела, ребятишки, — продолжал он. — Нашему брату непросто избавиться от клички — презренный! Надо драться, драться не на жизнь, а на смерть. Жаль, я уже стар, а злая сила, с которой нам предстоит сражаться, — велика. Нашим врагам помогает то, что мы, рабочие, темны, неграмотны, разобщены, неорганизованны. Способствовать пробуждению рабочего сознания, сплачивать рабочих — значит оттачивать оружие, которое дает нам возможность бороться против наших смертельных врагов.

— Верно, старик, верно, — тихо, почти шепотом сказал Павел. — Но об этих делах надо говорить не так громко, и не здесь. Вот доберемся до вас потолкуем обо всем.

Наконец подошел поезд. Приехавшие не успели выйти из вагонов, как нетерпеливая толпа начала посадку. Люди лезли в вагоны даже через окна.

Павел и Аскер, протиснувшись в вагон одними из первых, заняли места для всех.

Поезд тронулся.

Женя опять приуныла, сидела молча, не поднимая глаз. Было видно: она все еще не может пережить своей неудачи.

Сергей Васильевич обнял ее за плечи, привлек к себе.

— Моя Женя — человек трудовой и разумный. Она — наш единомышленник, и это радует меня. Любит читать, хорошо разбирается в политических вопросах. Для меня большое счастье, что моя дочь думает так же, как и я.

Пассажиры вагона вели любопытные разговоры:

— Сам русский царь является должником бакинского богача Гаджи Зейналабдина Тагиева!

— Ив этом нет ничего удивительного, ведь Тагиев наполовину царь.

— Гаджи Гаджиага богаче Гаджи Тагиева.

— Глупости! Гаджи Тагиев самый богатый человек на свете.

— Он не смог бы сколотить такого богатства, если бы жил как все люди. Скаредный человек!

— Что ты смыслишь в этих делах, осел?! Сам Насреддин-шах прислал нашему Гаджи письмо.

— Верно! Рассказать, как Гаджи разбогател? Во сне к нему явился святой Али и подарил золотой. Гаджи вскочил спросонок, чувствует, в руке что-то есть. Он быстро зажег лампу и увидел на своей ладони золотую монету, подарок святого Али. На одной стороне монеты было выбито: «Во имя аллаха!», на другой стороне: «Да исполнится воля всевышнего!»

Несколько человек, из тех, кто слушал эти россказни, воскликнули:

— Слава великому пророку Мухаммеду!…

— Хвала всевышнему!…

— Да святится имя нашего пророка!…

— Слава Мухаммеду, сыну аллаха!…

Рассказчик продолжал:

— Гаджи присоединил этот золотой к своему богатству, после чего оно начало расти еще больше. Сколько бы Гаджи ни тратил, его деньгам не будет конца. Утром и днем он берет и берет из своего сундука, а вечером приходит и видит: сундук снова полон. Разве это не великое чудо?!

— Действительно! Моя покойная бабушка ходила в дом Гаджи, готовила ему еду. Однажды покойная жена Гаджи пришла на кухню и говорит: «Эй, женщины, совершите омовение, я покажу вам золотой, который святой Али подарил во сне Гаджи». Покойница бабушка рассказывала, что, когда жена Гаджи вынула из шелкового кошелька волшебный золотой, всем показалось, будто в кухне засияло солнце.

Рябой старик-азербайджанец, сидевший напротив рассказчика, громко заплакал при этих словах:

— Да будет благословен наш святой Гаджи, снискавший милость пророка Али!

На соседней скамье двое мужчин также вели богоугодный разговор.

— В тот вечер, — рассказывал один, — наши души получили неизъяснимое наслаждение. Молла Гади, которого можно считать океаном мудрости, и молла Али начали богословский спор. Это было на похоронах мастера Хейруллы, после заупокойной молитвы. Молла Гади удивил нас странным вопросом, обращенным к молле Али: «Ответь мне, являются ли испражнения имама чистыми или нет?» Клянусь всеми вами, молла Али не знал, что ответить, и прямо оцепенел от недоумения. Тогда молла Гади усмехнулся и сказал: «Не ломай голову, молла Али. У имамов нет испражнений. Пища, съеденная имамом, становится потом и выходит наружу через кожу».

Опять несколько человек громко восславили пророка Мухаммеда.

Мамед сказал, обращаясь к Айрапету:

— Темный народ. Кто и когда их перевоспитает?!

Разговоры среди пассажиров продолжались:

— Если кто настоящий человек, так это богач Манташев.

— Все они подлецы!

— Этой ночью на промыслах Манташева кто-то повредил нефтепроводную трубу. До самого утра нефть вытекала па землю.

— Чьих рук это дело?

— Людей Беширбека.

— Гаджи Тагиев — последователь святого Аббаса.

— Поэтому аллах так щедр к нему!

— Святой Аббас тоже пил кровь рабочих.

— Упаси аллах!

— Гаджи женил своего сына на дочери эмира бухарского.

— А старшему сыну взял в жены двоюродную сестру Насреддин-шаха.

— Воистину, это так! А среднего сына он женил на дочери одного из князей Дагестана.

— Кочи Агакерим, этот убийца-наймит, телохранитель, так ловко всадил в него пулю, что она вошла в затылок, а вышла через лоб.

— Теймурбек — это не соперник…

— А что ты скажешь про головореза Беширбека?

— Скажу без преувеличения: он — гордость и защита сабунчинцев.

— А ну, сыграй нам на кеманче!

— К дьяволу вашу кеманчу, дайте спокойно посидеть.

— Ивану кеманча не нравится, ему подавай гармошку!

— Прошу, сыграй песенку «В том цветнике нет розы на тебя похожей…»

— Играй, не бойся. Уверяю тебя, даже Ивану понравится.

— Как тебе удалось избежать суда?

— Одну сотню сунули судье, другую — приставу, вот и все дело.

— А что сказал иранский консул?

— Двадцать пять рублей дали и ему. Мирза Габибхан свой человек.

— В этом нет ничего удивительного. Подумаешь, четыре иранских азербайджанца задохнулись от газа в колодце, добывая нефть!

На станции поселка Сабунчи Сергей Васильевич и его спутники вышли из вагона. К дому Сергея Васильевича шли разными дорогами, разбившись на пары: отец с дочерью, Павел с Аскером, Мамед с Айрапетом.

Лес нефтяных вышек постепенно окутывался вечерними сумерками.

Усталые рабочие медленно плелись по домам. Их одежда, лица, сумки в руках были испачканы нефтью. Многие здоровались с Сергеем Васильевичем, голосами утомленными, глухими, будто стариковскими.

Заводские гудки возвещали начало вечерней смены.

На грязных улочках поселка, по которым кое-где текла сернистая вода с неприятным запахом или стояли нефтяные лужи, шаги сотен усталых ног звучали унылым маршем. Это был марш армии пролетариев, обездоленных тружеников, покорно шедших на ночную смену, чтобы отдать хозяевам накопленную за день энергию своего тела.

Рабочие кварталы являли собой унылую картину: низенькие лачуги с крошечными кособокими оконцами, из которых на улицу падал неяркий, желтоватый свет. Окна напоминали тусклые человеческие глаза. Каменные заборы возле домов то были низкие, чуть ли не на уровне земли, то вдруг сменялись высокими, глухими стенами, выложенными из неотесанного известняка. Стены всех плоскокрыших домов, которые то и дело попадались на глаза, казались черными и будто вросли в землю.

Рядом с нефтяными вышками и заводскими трубами приземистые дома рабочих выглядели особенно невзрачными, если не сказать — убогими.

На порогах этих домов стояли женщины с изможденными безразличными лицами в ожидании своих кормильцев. Тут же у лачуг бегали или копались в земле дети — полуголые, рахитичные, худые — кожа да кости.

Шагая по улице поселка, Павел думал: «Нет, не случайно рабочие поднимаются на борьбу с хозяевами. Им есть за что бороться. К тому же они не рискуют ничего потерять!»

У дома Сергея Васильевича Аскер сказал Павлу:

— Здесь живет человек, который с восемнадцатилетнего возраста, в течение сорока лет отдает силу своих рук ненасытным хозяевам. Положение этой семьи может служить как бы зеркалом, в котором отражается судьба любой рабочей семьи. Это и наше будущее, Павел, — нищета, голод, безысходность!…

Отворив калитку, они вошли в небольшой дворик, огороженный старыми проржавевшими до дыр листами железа.

Несмотря на вечерние сумерки, Павел разглядел в глубине двора несколько желтоватых подсолнухов.

В сарайчике, сколоченном из фанеры и досок, находилось немудреное хозяйство Сергея Васильевича.

Анна Дмитриевна, его жена, только что вернулась домой — она помогала своей подруге, работавшей кухаркой в особняке управляющего нефтепромыслов Манташева.

Приход гостей заставил хозяев дома отвлечься от невеселых мыслей, вызванных отказом дирекции женской гимназии удовлетворить просьбу Жени, мечтавшей сдать экстерном экзамены на аттестат зрелости.

Женя покрыла стол старенькой, протертой во многих местах клеенкой, принесла закипевший самовар.

Стаканов было только три, поэтому пить чай пришлось по очереди. Не хватило для всех и стульев. Аскер и Айрапет примостились на сундуке.

Павел, извлекая из-за пазухи брошюру, которую они намеревались прочесть, бросил взгляд на Женю, затем вопросительно посмотрел на хозяина дома.

Сергей Васильевич понял: молодой рабочий колеблется, можно ли читать при Жене.

— Не беспокойся, — сказал он. — Моей дочери приходится часто читать запрещенную литературу. Все это интересно ей.

— Тогда начнем, — улыбнулся Павел. — Книжка называется «Кто чем живет?»

Когда брошюра была прочитана, Сергей Васильевич сказал:

— У нас в Балахано-Сабунчинском районе проживает много революционно настроенных рабочих. Мне бы хотелось прямо сейчас пригласить сюда некоторых из них. Ребята познакомятся с вами, а вы их познакомите с интересной литературой.

Гости одобрили предложение Сергея Васильевича.

— Женя, — обратился он к дочери, — сходи, пожалуйста, к Заркярову, Брагину и Андрею, попроси их зайти к нам. А если не испугаешься долгого пути, добеги до Кудрата и Насира, пусть и они придут. — Затем, обернувшись к Павлу, добавил: — Заркяров работает у Манташева, Андрей — у братьев Нобель, а Брагин — на «Молоте».

Женя, набросив на плечи платок, вышла.

Сергей Васильевич подсел к столу, ближе к гостям, и заговорил:

— Сейчас мы, бакинские рабочие, не представляем собой значительной силы, ибо разобщены. Однако я уверен, пройдет немного времени, и пролетариат Закавказья станет мощной, сплоченной организацией. Вы, ребята, народ молодой и энергичный. Но и вам трудно. Вы, как и все, тащите на себе ярмо эксплуатации, гнета. Конечно, молодым легче сносить трудности, чем нам, старикам. Вижу, борьба не страшит вас. Решительность — ценная черта характера, но рассудительность и осторожность не менее полезны. Я живу в Баку с 1867 года. В молодости был крепким, сильным парнем. В то время машин совсем не было. Нефть добывали вручную, из глубоких колодцев. Хозяин, принимая рабочего колодезным, устраивал ему своеобразный экзамен: если рабочий в течение десяти часов без передышки поднимал из колодца тяжелые ведра с нефтью, его на работу брали. Спустя два года после моего приезда в Баку здесь начали появляться иностранные концессии. Нефть стали добывать новым способом, так, как это делается сейчас. Прежде нефтяные хозяева платили рабочему, когда им вздумается. Не хотели — и вовсе не платили. Случалось, рабочие по полгода не получали заработной платы. На нефтепромыслах были особые лавочки, в которых мы покупали по талонам черный хлеб. Бакинские рабочие протестовали против таких порядков, происходили частые столкновения с хозяевами. Те, видя такое положение, начали увольнять местных рабочих, и брать вместо них переселенцев из Ирана и России, которые были более покорны. Этим и объясняется то, что сейчас в Баку среди рабочих много русских и армян. Переселенцы из России, Ирана и Армении вынуждены были сносить издевательства хозяев. Голодая, они молчали из боязни остаться без работы, — для них это означало смерть. Для местных жителей, особенно для крестьян, потеря заработка не была столь страшна, ибо многие из них могли пойти работать на свой земельный участок, в свое хозяйство. Труд переселенцев был выгоден хозяевам во всех отношениях. К примеру, рабочего из Ирана, который начинал протестовать против несвоевременной выдачи заработной платы, можно было убить в нефтяном колодце руками наемного палача — кочи, и никто не разыскивал убийцу. Расправиться же с местным рабочим подобным образом было труднее и опаснее, так как его родственники начинали тяжбу против хозяина.

Пришли Заркяров, Брагин и Андрей, Сергей Васильевич познакомил их со своими гостями.

Вначале разговор шел о всяких пустяках, постепенно заговорили о рабочем движении.

— Бесспорно одно, — сказал Павел, — Баку можно считать рабочим центром на Кавказе. Однако, несмотря на это, рабочая организация Тифлиса гораздо сплоченнее нашей. Безрезультатность наших стихийных выступлений, которые неизменно заканчиваются победой хозяев, — есть следствие нашей неорганизованности и отсутствия руководящего рабочего ядра. До тех пор, пока рабочие не будут объединены, пока в наших словах, мыслях и делах не будет единства, мы не сможем достигнуть того, чего желаем. Неорганизованность, стихийные выступления способствуют еще большему закабалению рабочих хозяевами. Кто не знает, что бакинские рабочие в своем большинстве — это разорившиеся крестьяне, пришедшие в город на заработки, выходцы из Ирана, бежавшие от гнета своих ханов, армяне, не вынесшие произвола помещиков, это татары и русские, приехавшие в Баку с берегов Волги, из Саратова, Симбирска и других городов России? Наиболее отсталые среди бакинских рабочих — это татары и иранцы. Приехав в Баку, они продают свой труд почти за бесценок. Нефтяные хозяева, пользуясь отсталостью рабочих, разжигают среди них религиозную и национальную вражду и тем самым еще больше разрушают их единство. В Баку, как и в других местах Закавказья, религиозный фанатизм является наипервейшей преградой на пути сплочения рабочих. Для того чтобы объединить рабочих, нужно создавать социал-демократические кружки. В них надо вовлекать по возможности больше рабочих — азербайджанцев, татар, иранцев…

Когда Павел умолк, в комнате с минуту царило молчание.

— Сможем ли мы сплотить тысячи рабочих в единую организацию? — спросил Андрей. — Создание политических кружков — дело нелегкое.

Женя перебила Андрея:

— Если все присутствующие здесь, а также все остальные наши друзья, будут едины в своих мыслях и действиях, уверена, нам удастся привлечь на свою сторону многих бакинских рабочих.

Сергей Васильевич одобрительно улыбнулся дочери:

— Верно, Женя, верно. Надо действовать! Говорят, под лежачий камень вода не течет. За моими плечами большой жизненный и рабочий опыт. Я хорошо знаю душу рабочего человека. Каким бы неорганизованным он ни был, в сердце он все-таки стоит за определенный порядок, за дисциплину. Рабочие заинтересованы в сплоченности. Такая форма рабочей организации, как политический кружок, явится для трудового человека приятной новинкой. Рабочим осточертела скотская жизнь. Они всей душой будут приветствовать создание подпольных политических кружков — основу крепкой социал-демократической организации. Усиление эксплуатации, безграничная жадность хозяев, которые обнаглели до предела, помогают пробуждению политического сознания даже у самых отсталых и темных рабочих. Поверьте мне, товарищи, на каждом заводе и нефтепромысле, в каждом рабочем коллективе мы найдем единомышленников и сторонников. Однако не следует забывать: капиталисты ищут предателей в рабочей среде. С помощью обмана они вербуют среди отсталых рабочих провокаторов и шпионов. Поэтому, привлекая того или иного рабочего на свою сторону, мы должны хорошо проверить его, быть уверенными в нем!

III

Конфликт Павла с управляющим мастерских Якобсоном и механиком Челманом обострялся.

Челман отлично знал, что Павел, Аскер и Айрапет тайком будоражат рабочих, однако у него не было достаточных оснований для их увольнения. Он побаивался протеста рабочих, в действиях которых все чаще чувствовались солидарность и взаимопонимание.

Но вот наушники Челмана донесли, что Павла и его друзей дважды за последнее время видели в трактире. Этот донос дал Челману повод для увольнения из мастерских «беспокойной четверки». В «уставе», выработанном братьями Нобель для своих предприятий, имелась статья, в которой говорилось, что рабочие, пристрастившиеся к пьянству, подлежат немедленному увольнению. Хотя Павел и его товарищи ни разу не пришли на работу навеселе, тем не менее участь их была решена.

Павла перевели на нефтепромысел в Балаханах, принадлежащий тому же товариществу братьев Нобель, а Мамеда, Аскера и Айрапета уволили вовсе. Те сделали попытку обратиться в суд с жалобой на незаконное увольнение, однако судья не стал на их сторону.

Друзья Сергея Васильевича вскоре помогли им устроиться на работу в железнодорожные мастерские.

В жизни неразлучной четверки произошли изменения, но их дружба не стала от этого слабее. Они продолжали встречаться, вместе посещали рабочий кружок.

Начав работать на новом месте, Павел был вынужден подыскивать для себя и новое жилье. Сергей Васильевич предложил ему поселиться у них. Павел с радостью согласился.

Вскоре он и Женя сделались большими друзьями, проводили вместе свободное время, спорили, читали, обсуждали прочитанное.

Павел помогал Жене разбираться в политических вопросах, а она знакомила его с художественной литературой. Они читали вслух Пушкина, Лермонтова, Чехова, Тургенева и других русских писателей.

Словом, в жизни обитателей маленького домика на окраине рабочего поселка в Сабунчах произошла перемена.

Сергей Васильевич и Анна Дмитриевна радовались:

«У нас теперь есть не только дочь, но и сын», — говорили они соседям.

Время шло.

Однажды молодые люди засиделись до полуночи в комнате Павла. Павел читал вслух брошюру о заслугах Маркса в области политической экономии. Женя внимательно слушала, изредка спрашивая о том, что было непонятно. Случалось, Павел сам начинал объяснять что-либо Жене. «Читай, читай, здесь мне все ясно!» — говорила девушка. Но вот ее голос начал раздаваться все реже и наконец совсем смолк. Глаза Жени закрылись, она уткнулась головой в плечо Павла и заснула.

Павел, боясь разбудить Женю, умолк. Прошло более получаса. Наконец Женя открыла глаза и, тронув книгу рукой, сказала:

— Читай, читай, Павел, здесь мне все ясно.

Он улыбнулся, переводя взгляд на часы.

— Я давно жду, когда ты изволишь проснуться, и уже второй раз перечитываю страницу.

Девушка зарделась.

— Извини, Павлуша, наверное, твое плечо онемело. Если бы ты знал, как сладко мне спалось.

— Напрасно извиняешься, Женя. Не за что.

— А плечо не болит?

— У меня, пока ты спала, так стучало сердце, что я и забыл про плечо.

— Как это понимать? Отчего твое сердце стучало?

Павел смутился, не находя в себе смелости открыто сказать Жене о своем чувстве.

Девушка еще больше покраснела и, пожелав Павлу спокойной ночи, ушла в комнату родителей, где она спала.

В ту ночь Павел долго не мог сомкнуть глаз. Слова Жени в ответ на его попытку открыть ей сердце, трудно было истолковать как-то определенно.

Мысли у Павла запутались. Что принесет ему семейная жизнь?… Счастье? Или, напротив, заботы, тревоги, разочарование? Можно ли мечтать о счастливой жизни в такое время?…

О чем бы он ни начинал думать, все его мысли неизменно были связаны с Женей.

«Разве мне не нужен верный друг? — задавал он себе вопрос и сам же отвечал: — Нужен! Но думает ли Женя обо мне, как я о ней? Должен ли я спросить ее об этом?…»

Размышляя таким образом, Павел уснул.

Поздно вечером Женя и Павел вернулись с собрания рабочего кружка.

— Откровенно говоря, мне не все ясно из того, о чем сегодня говорил товарищ Ладо, — заметила девушка.

Павел повесил на вешалку пиджак, фуражку и подсел к столу.

— Сядь рядом, Женя, — сказал он, хлопнув рукой по табуретке.

Женя села, совсем как ученица, положив руки на стол. Павел прикрыл их сверху своей широкой ладонью.

— Товарищ Ладо Кецховели говорил очень правильно. Скажу прямо, есть вопросы, Женя, в которых ты еще не достаточно хорошо разбираешься. По-моему, ты не ясно представляешь себе сущность капитализма.

— Вот тебе на! Напрасно ты так думаешь. Просто я считаю, что есть большая разница между местной буржуазией и той, которая представляет иностранный капитал.

— Необоснованное, даже смешное утверждение.

— Почему же смешное? Очевидно, ты не читаешь газет.

— Как это не читаю? Дня не могу прожить без газеты. Можно ли революционеру не читать газет?

— В таком случае, как это ты пропустил сообщение о съезде нефтепромышленников? В сегодняшней газете написано, что иностранные концессионеры предложили сократить рабочий день, а местный нефтепромышленник Манташев воспротивился этому. Мне кажется, мы должны подбивать рабочих устраиваться на работу к иностранным концессионерам, так как они более цивилизованные.

Слова девушки вызвали у Павла громкий смех.

— Женечка, друг мой дорогой, спешу сказать тебе, что нам предстоит обстоятельно поговорить в нашем кружке о сущности буржуазии! Мы пока что мало говорили на эту тему, точнее, еще не дошли до этого. Тем не менее хочу напомнить тебе слова товарища Ладо о так называемых цивилизованных капиталистах. Их цивилизация — это только форма, внешний лоск. Как видно, фокусничество нашей буржуазии на съезде нефтяных магнатов сбило тебя с толку. Методы эксплуатации рабочих капиталистами порой могут отличаться друг от друга, но цель у капиталистов всегда одна — выжать из рабочего по возможности больше. К примеру, компания Бенкендорфа выдвинула предложение сократить рабочий день. Зачем она сделала это? Может, хозяева полюбили рабочих? Отнюдь нет! Они были вынуждены предложить это. Часто буржуазия, идя на мелкие уступки рабочим, старается тем самым извлечь побольше выгоды для себя. Отбрось всякие иллюзии в отношении буржуев. На съезде они ведут друг с другом азартную игру, стремясь в то же время обмануть рабочих, запорошить им глаза песком хитрости, предотвратить ожидаемые в ближайшее время стачки, обманом завоевать доверие рабочих. Но от этого сущность эксплуатации не меняется. Буржуй может быть культурным или некультурным от этого улучшений в жизни рабочего класса не произойдет. Цивилизованные хищники режут ножом, нецивилизованные волки раздирают тела своих жертв клыками. И в том, и в другом случае результат один — обнищание народных масс, гибель рабочего. Есть и другая сторона у этой азартной игры. Не следует забывать, что иностранные концессионеры конкурируют с местными нефтяными хозяевами. Выдвигая требование о сокращении рабочего дня, они стремятся прибрать к своим рукам нефть бакинских капиталистов, добиваются их банкротства. Болтая об укороченном рабочем дне, иностранные концессионеры хотят привлечь на свою сторону бакинских рабочих, иными словами, заигрывают с пролетариатом. Тебе, наверное, известно о том, что на службе у местных нефтяных заправил состоят десятки платных убийц, которые защищают интересы своих хозяев. К услугам местных богачей и полиция, которая силой оружия заставляет рабочих покоряться. У иностранных концессионеров же таких возможностей нет. Конкурируя с местными капиталистами, они стремятся привлечь на свою сторону рабочих, а для этого вынуждены идти на различные мелкие уступки.

Слушая Павла, Женя водила карандашом по бумаге. Он кончил говорить, а она все продолжала рисовать что-то.

Павел протянул руку, схватил листок. На нем был изображен молодой парень: ворот рубахи расстегнут, густые волосы растрепались, правой рукой он облокотился на стол, левая — жестикулирует.

— Да ведь это же я! — удивился Павел. — Не знал, оказывается, ты хорошо рисуешь. Здесь я как живой!

— Ты не дал мне докончить, — смущенно улыбнулась. Женя. — Могло бы получиться лучше. Что тебе стоило потерпеть? Думаю, я смогла бы передать все черты твоего лица, даже самые тонкие детали.

Павел прищурился.

— О каких это деталях ты говоришь? Скажи.

Женя лукаво отвела взгляд.

— О каких деталях? Я не точно выразилась. Я имею в виду твое сердце. Не смейся, да, я постаралась бы нарисовать на бумаге твое сердце!

Он, шутливо сдвинув брови, стал приглядываться к рисунку Жени.

— Значит, ты решила, что смогла бы прочесть то, что у меня на сердце?

Женя кивнула головой.

— По-моему, это не так трудно. Чтобы прочесть сердце юноши, надо видеть его глаза. Впрочем не только глаза, но и все лицо, лоб. По ним тоже можно угадать, что происходит в душе человека. Учитель рисования в нашей школе был настоящим художником и многому научил меня.

Морщины на лбу Павла разгладились.

— Это очень любопытно. А не могла бы ты сказать мне прямо сейчас, что у меня на сердце? Отгадай-ка…

Женя, совсем смутившись, ответила негромко:

— Нетрудно догадаться… Твое сердце полно сомнении и неясных предчувствий. Тобой владеют мечты о будущем, но они пока лишены определенности, часто меняют свое направление и поэтому не дают тебе возможности прийти к определенному решению.

Густая краска залила лицо Павла. Стараясь побороть смущение, он отбросил рукой упавшую на лоб непокорную прядь.

— А не могла бы ты., Женя, назвать причину того, что творится в моем сердце?

Он взял в свои руки руку Жени. Девушка заметно волновалась.

— Мне известна эта причина, Павлуша, — тихо сказала она. — Но неужели все надо непременно объяснять словами?… Ведь есть много человеческих мыслей и чувств, о которых можно узнать по глазам…

Она вдруг умолкла, понурив голову.

Наступило неловкое молчание.

Павел в задумчивости протянул руку к стакану с остывшим чаем, сделал глоток.

Женя поднялась со стула.

— Павлуша, может, налить тебе чаю погорячее? — спросила она, и, не дожидаясь ответа, прошла в соседнюю комнату, где на маленькой железной печурке стоял чайник.

Павел проводил девушку долгим взглядом, затем оглядел Небогатое убранство комнаты.

«Сколь малым может довольствоваться человек! — подумал он. — Что есть у этой рабочей семьи? Одно корыто, стул, три табуретки, две деревянные кровати, самовар, три стакана, чугунок для варки щей и картошки, три старенькие тарелки. Живет ли кто в Баку беднее, чем Сергей Васильевич? Впрочем, разве я не беднее его? Ведь эта семья приютила меня, человека, у которого вовсе нет ничего — ни кола, ни двора, как говорится. И с моим приходом этот дом не стал богаче».

Павел печально усмехнулся.

В комнату вошла Женя, поставила перед ним стакан горячего чаю. Он встретился взглядом с ее глазами, и они будто согрели его.

«Нет, как я мог подумать о бедности этого дома? — мысленно сказал он себе. — Разве это чудное лицо, эти серые глаза, эти светлые волосы — не самые прекрасные в мире драгоценности?!»

В 1901 году из Тифлиса в Баку приехал Ладо Кецховели, которому было поручено создать в этом городе подпольную типографию и наладить выход нелегальной газеты.

Подыскали подходящее место для будущей типографии, после чего Ладо хотел поехать в Тифлис за деньгами и типографским оборудованием. В этот момент из-за границы в Баку прибыл портативный гектограф, на котором можно было печатать прокламации и запрещенную литературу, столь необходимую для нелегальных рабочих кружков.

Один из самых деятельных помощников Ладо Кецховели рабочий Трафченко наладил гектограф, и в Сабунчах, в доме плотника Гияса, закипело дело.

Женя с головой ушла в работу, все дни проводила у гектографа. Ей приходилось и печатать листовки, и разносить их по конспиративным адресам, тайком передавать доверенным товарищам.

Однажды, когда она работала на гектографе, товарищ, стоявший на часах, крикнул в дверь:

— На улице жандармы! Идут прямо сюда… — И он перемахнул через забор в соседний двор.

Кроме Жени в комнате находился еще один подпольщик, рабочий Симон. Они не растерялись. Женя быстро спрятала на груди под платьем пачку отпечатанных листовок, а Симон навалил на гектограф груду тряпья, приготовленного заранее. Поверх этой груды положил веник. Затем Женя сунула в ведро с водой пузырьки с краской, схватила тряпку и начала мыть пол.

Спустя несколько минут в комнату ворвались трое полицейских во главе с жандармским офицером.

Видя, что в комнате идет уборка, они сели на скамью у двери в ожидании, когда девушка закончит мыть пол. Блюстители порядка были убеждены, что поймали рабочего-подпольщика, скрывающего у себя тот самый гектограф, за которым полиция давно охотилась.

Женя как ни в чем не бывало продолжала мыть пол. не обращая внимания на полицейских и Симона. Окончив уборку, она подняла с пола прикрытый тряпьем гектограф и вынесла его во двор. Вернулась, швырнула в ведро мокрую тряпку и вынесла также его. Опять вернулась, спросила Симона:

— Что еще надо делать, хозяин?

Симон даже глазом не моргнул.

— Это все, — ответил он. — Можешь идти. Вот тебе двугривенный за работу, больше нет мелочи.

Женя сунула монету в карман платья.

— Очень вам благодарна, хозяин, — и вышла из комнаты.

Один из полицейских подмигнул другому.

— Недурна!

Второй полицейский осклабился:

— Да, ничего не скажешь!

Жандармский офицер подошел к Симону:

— Твоя комната?

— Моя.

— Мы обыщем ее, голубок. Может, ты облегчишь наш труд и сразу отдашь гектограф, на котором вы печатаете ваши бунтарские прокламации?

Симон пожал плечами.

— Глубоко сожалею, господин офицер, но вы напрасно затруднили себя приходом ко мне. И все-таки прошу вас приступить к обыску, дабы у вас не осталось сомнений относительно достоверности моих слов.

Обыск начался. Через несколько минут в комнате все было перевернуто вверх дном. То и дело полицейские бросали друг на друга вопросительные взгляды. Чувствовалось: они были убеждены, что в этой комнате печатаются запрещенные прокламации. Полицейские вели себя так, будто уже видели здесь эти прокламации своими собственными глазами.

«Среди нас есть провокатор! Кто это?» — тревожно думал Симон.

Обыск ничего не обнаружил. Одеяла и матрацы были распороты. Полицейские старательно ощупали всю одежду, какая имелась в комнате, заглянули в печь, оторвали несколько половиц. Но гектографа нигде не оказалось.

Жандармский офицер, сев на стул, задумался. Один из полицейских примостился на табуретке у дверей и тотчас задремал. Назойливая муха то и дело садилась на его мясистую родинку у носа. Он отмахивался от нее рукой и вновь погружался в дрему.

Вдруг жандармский офицер хлопнул себя рукой по колену.

— Чертова девчонка! — воскликнул он. — Да ведь она провела нас, вынесла из комнаты на наших глазах то, что нам было нужно!

Полицейский у дверей проснулся и, тараща глаза, принялся разглаживать усы.

IV

Было созвано собрание актива революционной социал-демократии. На нем Ладо Кецховели должен был сделать сообщение о созданной в Баку подпольной типографии. Пришедшие на собрание рабочие-революционеры с нетерпением ждали прихода всеобщего любимца Ладо. Когда он в сопровождении Александра Цулукидзе вошел в комнату, все тепло приветствовали его.

— Товарищи, — сказал Ладо, — сентябрь 1901 года был счастливым месяцем для бакинского пролетариата. Можно считать, что в сентябре наша революционная организация вышла из зачаточного состояния и сейчас становится сплоченной, боевой силой. В настоящее время рабочий класс Баку насчитывает в своих рядах более пятидесяти тысяч человек. Такое количество людей невозможно обеспечить революционной литературой с помощью одного примитивного гектографа. Между тем доставлять из-за границы политическую литературу с каждым днем все труднее. Царские власти, стремясь любыми средствами задушить рабочее движение, посылают в Баку опытнейших жандармов и полицейских начальников. Принимая во внимание то обстоятельство, что выпускаемая в Тифлисе с ведома царских властей так называемая легальная марксистская литература не способна привить рабочим революционного сознания, мы решили наладить печатание подлинно марксистской, революционной литературы здесь, в Баку, который, по нашему мнению, во всех отношениях является местом, наиболее подходящим для этого. По совету товарища Ленина мы создали в Баку подпольную типографию и налаживаем широкий выпуск революционной литературы. Товарищи, мы будем перепечатывать здесь ленинскую газету «Искра»… Следует всем, засучив рукава, взяться за дело. На днях вышел первый номер рабочей газеты «Брдзола» на грузинском языке. Мы должны стараться обеспечить подпольной литературой не только бакинский пролетариат, но и рабочих всего Закавказья, а также России.

После Ладо выступали другие товарищи. Собрание закончилось поздно ночью.

Жене и Павлу пришлось возвращаться в Сабунчи пешком.

Уже подходя к дому, Павел взял девушку под руку.

— Ты должна быть осторожна, Женя.

— О чем ты, Павел? — спросила она.

— Я не советую тебе работать в типографии и заниматься распространением подпольной литературы. Попроси для себя в организации другую работу.

— Объясни мне, почему я не должна делать этого?

— Неужели не понимаешь, Женя? Ты же знаешь, полиция следит за тобой. В любой момент могут арестовать.

— В нашем деле нельзя без риска, Павел. Те, кому страшно, не могут по-настоящему бороться с самодержавием. Мой тебе совет, Павел: если не можешь побороть в себе чувство страха, уйди с революционного пути…

— Пойми же, я боюсь не за себя, а за тебя, Женя.

— За меня бояться нечего. Я действую осторожно, расчетливо, остерегаясь. И потом, я давно хотела сказать тебе: не вмешивайся в мои дела, если не хочешь, чтобы нашей дружбе пришел конец. Я выполняю поручения Бакинского комитета, и освободить меня от них может только комитет.

— Почему ты вчера попросила меня сопровождать тебя из Сабунчей не до города, а до Кишлов?

— Если бы ты задал мне этот вопрос вчера, я все равно избрала бы путь через Кишлы, так как накануне мне стало известно, что жандарм, дежуривший на станции Сабунчи, сообщил в Баку: «Девушка, которая занимается распространением запрещенной литературы, направляется в город». Бакинская полиция знает, что в Баку печатается революционная литература, но где, на какой улице находится типография, кто именно печатает прокламации и запрещенные брошюры полиция не знает. Я уже передала Красину, Козеренко и другим товарищам о том, что меня выслеживают. Поэтому ты можешь не тревожиться за меня. Слышишь, Павлуша?… По моим следам каждый день ходят шпики. Я вожу их по всему городу до тех пор, пока они языки не высунут от усталости. Когда им надоедает бегать за мной и они оставляют меня в покое, или когда мне удается ускользнуть от них, я иду по своим делам.

— Полицейские хитры, как лисы, Женя. Не считай их такими глупенькими.

— А я и не считаю. В последние дни я чувствую: полиция решила взяться за меня всерьез. Вчера едва я приехала из Сабунчей в город и стала спускаться по вокзальной лестнице, как вдруг вижу: какой-то тип с фотоаппаратом в руках хочет сфотографировать меня…

— Ну и что?… Сфотографировал?… — заволновался Павел.

— Сфотографировал… мой чемоданчик, которым я успела прикрыть лицо.

— Вот видишь, Женя, а ты еще рассердилась на меня, когда я сказал, что ты не должна работать в типографии. Если тебя арестуют, полиции могут стать известны все наши тайны!

— Предположим, меня арестуют, но кто тогда сообщит полиции о системе нашей конспирации?

— Тебя вынудят, Женя… Ты еще не знаешь, какие это мерзавцы — царские жандармы.

Разговор оборвался.

Павлу показалось, что в отношении Жени к нему произошла перемена.

Придя домой, молодые люди решили, прежде чем лечь спать, выпить по стакану чая.

— Скажи мне, Женя, — обратился Павел к девушке, о чем ты говорила сегодня с товарищем Ладо?

— По-моему, ты сам отлично слышал все. Я предупредила товарища Ладо о том, что несколько дней не буду появляться в типографии, так как нахожусь на подозрении у полиции. Мое частое появление на Воронцовской улице, в типографии, ставит ее под угрозу.

— Вот видишь!… Теперь ты сама боишься.

— Неужели ты не видишь разницы между чувством страха и необходимостью соблюдать осторожность?

— Но ведь чувство страха и заставляет нас прибегать к осторожности.

— А излишняя, неоправданная смелость, Павел, нередко является результатом бездумья, неумелости. Не считай, будто я оставляю на время работу в типографии из-за твоих советов. Будь это так, я отказалась бы от этой работы уже несколько месяцев назад. Ты знаешь, я не сделала этого. Просто мне стало известно, что жандармерия пустила по моим следам своих псов-сыщиков.

— Как ты узнала об этом?

Женя невесело усмехнулась.

— Уже несколько дней за мной неотступно ходит хорошо одетый молодой человек. Убеждена, это шпик.

— А если ты ошибаешься? Если это какой-нибудь бакинский кутила, мечтающий поухаживать за симпатичной девушкой? Отчитай его разок хорошенько — увидишь, отстанет.

— Этого делать нельзя. Надо выяснить, кто он. Если сыщик — проучить.

Павел нахмурился.

— Кажется, ты непрочь погулять с ним?… Тогда другое дело!

— Не веришь мне?

— Верю.

— Тогда, почему же… ревнуешь?

— Я верю тебе так же, как ты — мне.

— А если я перестану тебе верить, ты мне — тоже?

— Доверие должно быть взаимным.

— Давай говорить напрямик. Ты станешь ревновать, если встретишь меня на улице с этим парнем?

— А у меня есть на это право?

Женя смутилась.

— Я дала тебе это право давно. Не думала я, Павел, что ты настолько несообразительный, что до сих пор ничего не мог почувствовать и понять. Слушай меня внимательно. Оставим дипломатию в покое. Будь со мной искренним и откровенным!

Павел пристально посмотрел в глаза Жени.

— Я хочу, чтобы ты знала: я никогда и ни к кому не стану ревновать тебя. Говорят, ревность — признак невежества. Не сердись на меня, Женя, однако мне кажется: как бы женщина ни была культурна и образованна, она все же гораздо ревнивее мужчины. Ведь женщины никогда не верят нам.

Глаза Жени выражали недовольство.

— Если бы ты не произнес этих слов — культурная, образованная, я, возможно, не стала бы осуждать ошибочности твоих суждений о нас, женщинах. Скажу прямо: глупости ты болтаешь, Павел. Не будем сейчас разводить философию по поводу ревности. Я хотела бы только поговорить с тобой об этом парне, который преследует меня.

— Вот и отлично, — обиженно бросил Павел. — Что же ты хотела сказать мне?

Женя строго посмотрела на него.

— Не злись! Парень, который ходит за мной, хорошо одет. Внешность выдает в нем человека из знатной семьи. Тем не менее, я убеждена: это сыщик, подосланный полицией, которой нужен повод для моего ареста. Он ходит за мной, как тень. Он шпик — это бесспорно, только неопытный шпик. Получил задание завязать знакомство со мной, но не знает, как это сделать. Я первая подойду к нему и в дальнейшем постараюсь провести его. Вот почему я хочу попросить тебя, Павел: не ревнуй меня к этому прохвосту, если увидишь нас вместе.

Павел едва заметно вздохнул.

— Хорошо, не буду ревновать. Но еще раз прошу тебя. Женя, будь осторожна с этим человеком, ибо шпики — коварное племя. Одна из их хитростей состоит в том, что они умеют прикидываться глупенькими простачками. Ты приметная, красивая девушка и находишься на подозрении у бакинской полиции. С тобой могут жестоко расправиться. Не забывай и того, что часто судьбу красивых девушек решают богатые, модно одетые молодые люди. По-моему, царской полиции этот прием тоже известен.

Женя не сдержала улыбки.

— Ах, Павел, Павел, ведь ты хорошо знаешь меня и все-таки говоришь подобную ересь. И не стыдно тебе? Полиция задумала какую-то ловушку. Молодому шалопаю поручили заманить меня в нее. Увидишь, я выйду победительницей из этого поединка со шпиком!

Глаза у Павла насмешливо сверкнули.

— Твой отец часто говорит, что мы с тобой еще слишком молоды и во многом можем ошибаться. Я согласен с ним. Ни ты, ни я не застрахованы от опрометчивых суждений и от ошибок. Но есть одна истина, которая не подлежит сомнению.

— А именно?

— Побежденный — тот, кто спешил стать победителем, обманутые — те, кто стремился обмануть. Прошу тебя, Женя, не знакомься с этим молодым человеком. Взвесь все хорошенько. Подумай, ведь ты же революционерка, подпольщица. К чему тебе изучать повадки шпионов как раз тогда, когда они сами хотят уличить тебя в антиправительственной деятельности?!

Телефонная улица жила своей обычной кипучей жизнью. По направлению к Черному городу мчались фаэтоны, в которых восседали хозяева фабрик, заводов, нефтяных промыслов. Со звоном и скрежетом катились конки. Громко кричали, зазывая покупателей, торговцы. Дворовые собаки злобным лаем встречали нищих. Дворники не менее злобными выкриками усмиряли псов. Домашние хозяйки на балконах домов энергично выбивали половики и коврики, пыль от которых летела вниз, прямо на головы прохожих. Из окон на тротуары выплескивался спитой чай. Прохожие разражались проклятиями. Владельцы балконов и окон, не желая оставаться в долгу, отвечали тем же:

— Эй ты, лягушка, выпрыгнувшая из мазута!… Помалкивай!…

— Оборванец!… Не дери глотку!

— Чумазый!…

— Ах ты, проклятый небом!…

Прохожие грозили пальцами:

— Сбросить бы вас оттуда, сверху!…

Обитатели балконов призывали на помощь стоявшего на перекрестке городового:

— Отведи этих нахалов в полицию!

Прибытие из Сабунчей пригородного поезда мгновенно преобразило жизнь прилегавших к вокзалу улиц. Приехавшие из Сураханов кочи, эти наемные убийцы, охранявшие бакинских миллионеров, завязали перестрелку с городскими кочи, поджидавшими своих загородных «коллег» в засаде.

Женя, выйдя из аптеки, увидела, как вскрикнул и упал шагавший ей навстречу человек с холщовой сумкой в руках, по виду — рабочий доков. Очевидно, шальная пуля пробила ему сонную артерию, так как кровь тугой струей хлестала из раны на шее.

При виде крови у Жени закружилась голова, она остановилась и, пошатнувашсь, привалилась к стене. Это был минутный обморок.

Открыв глаза, девушка увидела близко перед собой лицо молодого человека, того самого, который уже несколько дней ходил за ней по пятам.

Юноша достал из кармана пахнущий дорогими духами платок и вытер ее потный лоб. Их взгляды встретились. Женя, будто застыдившись, опустила веки.

Молодой человек робко и нежно гладил руки и волосы Жени.

Перестрелка на Телефонной прекратилась столь же внезапно, как и началась. Кочи решили куда-то переместиться.

Спрятавшиеся в подворотнях городовые возвратились на свои посты.

Женя окончательно пришла в себя, поправила сбившийся на шею платок, одернула платье.

— Я так благодарна вам за помощь, — сказала она. — Вы очень любезны.

Молодой человек приветливо улыбнулся:

— Как вы себя чувствуете?

— Много лучше. Обморок не был случайным, иногда со мной бывает такое…

Глаза молодого человека преданно смотрели на Женю.

— Позвольте мне проводить вас, — попросил он.

Женя кивнула головой. Во взгляде ее была усталость.

— Если это не затруднит вас. Я сама хотела обратиться к вам с такой просьбой.

Они вошли в кафе «Париж» на Торговой улице, сели за столик.

Юноша протянул Жене руку.

— Мы должны познакомиться.

Женя, зная о том, что ее имя и фамилия отлично известны полиции, не сочла нужным вводить в заблуждение своего нового знакомого.

— Евгения Сергеевна, — представилась она. — Можно просто: Женя.

— Константин Иванович, — назвался молодой человек и, улыбнувшись, добавил: — Для вас — Костя.

Почему-то Женя подумала: — «Наверное его так и зовут».

— Я убежден: вы служите в какой-нибудь солидной фирме, — сказал он.

Женя уловила в голосе молодого человека фальшь.

— Увы, нет.

— Где же вы работаете?

— Пока нигде. Сейчас очень трудно устроиться. Я прилагаю много усилий, но пока хожу без работы.

— Если у вас есть желание устроиться на хорошо оплачиваемую работу, могу вам помочь.

— Чтобы устроиться в Баку на хорошую работу, нужны влиятельные покровители, протекция.

— Вы сами можете составить себе протекцию. Хозяева и предприниматели благосклонно относятся к хорошеньким, воспитанным работницам.

Женя покраснела.

— Это мне известно, — с горечью сказала она. — Возможность устроиться на хорошо оплачиваемое место представлялась мне не раз, но ведь за это надо было платить своей честью. Это не для меня. Я не из тех, кто становится игрушкой сластолюбцев, принимающих девушку на работу за ее привлекательную внешность.

Было заметно, что ответ Жени понравился молодому человеку.

— Какое у вас образование? Где вы учились?

— Окончила школу в Балаханах. В гимназию поступить не удалось. В этом году хотела сдавать экстерном на аттестат зрелости, — дирекция женской гимназии отклонила мою просьбу.

Женя удрученно вздохнула.

Молодой человек сочувственно улыбнулся.

— Я помогу вам устроиться на работу и окажу протекцию при поступлении в гимназию. Требуется только одно — ваше желание. Распоряжайтесь мной. Я посоветовал бы вам выбрать второе — аттестат зрелости.

— И отец мой говорит то же. Но, вы понимаете, есть обстоятельства, более сильные, чем личные желания человека и те советы, которые он получает от родных и близких. Мой отец в преклонном возрасте и серьезно болен. Страшно подумать и говорить об этом, но я боюсь, что скоро наша семья останется без кормильца…

— Велика ли ваша семья?

— Нас трое.

— Не много. Содержание семьи из трех человек не требует больших расходов.

— Вы правы. Однако в бедняцких семьях даже самая, казалось бы, незначительная нужда часто становится большой бедой.

— Простите за нескромный вопрос: у вас есть жених? Вы обручены с кем-нибудь?

На щеках у молодого человека заиграл стыдливый румянец.

«Ловко прикидывается, — додумала Женя. — Прямо актер».

— У меня нет жениха. Я еще не думаю о замужестве.

— Почему же?

— Богатый человек на бедной девушке не женится. А соединение двух неимущих — соединение двух бед. Что хорошего можно ждать от брака бедняков?

— Ваши слова свидетельствуют о вашем благоразумии. Однако к вам эта философия не относится. Вы настолько привлекательны, больше того, — красивы и воспитаны, что можете оказать честь любой благородной семье.

— Красоты и воспитанности недостаточно для того, чтобы иметь возможность породниться с благородной семьей. Для этого надо быть прежде всего богатой и также благородной.

Константин Иванович дружелюбно усмехнулся.

— Мне приятно слушать ваши рассуждения, многоуважаемая Женя, но они ничем не обоснованы и, мне кажется, сродни фантазии.

— Я вижу, вы не читаете газет.

— Да, не читаю, вы угадали.

— Но почему же?

— Газеты уделяют внимание главным образом злободневным темам, быстро утрачивающим свое значение и поэтому отрицательно влияющим на общее мировоззрение человека.

— Пожалуй, я соглашусь с вами. Вы правы. В газетах трудно прочесть такое, что могло бы послужить духовной пищей для человека.

— Если вы такая любительница газетного чтения, я могу доставать для вас иностранные газеты.

Женя, чувствуя, что молодой человек неспроста интересуется ее отношением к газетам, внутренне насторожилась, хотя виду не подала.

— Откровенно говоря, газеты и меня не очень интересуют, — сказала она, — особенно иностранные. Романы, беллетристика — это другое дело. Книги рассказывают, что происходит на свете, учат жить. Кроме того, они помогают людям подмечать свои недостатки и исправлять их.

Константин Иванович вежливо возразил:

— Простите, я не согласен с вами.

— Почему же?

— Я убежден: романы порождают в человеке мечтательвость, отнимают у него способность объективно оценивать жизнь и ее явления. Романтическое восприятие действительности не дает возможности человеку объективно оценивать исторические события, уводит от правильного понимания истины. Склонность к мечтательности, излишняя впечатлительность могут привести к тому, что объективная оценка действительности и трезвое миропонимание подменяются романтической философией, которая противостоит человеческой воле, ослабляет в человеке стремление к жизнедеятельности. Женя запротестовала.

— Я не согласна с вами, Костя. Настоящая литература, пусть это будет даже романтическая литература, не искажает ни жизни, ни исторической действительности, напротив, еще ярче и вернее передает их в художественной форме. Конечно, есть немало писателей, романистов, чье мировоззрение и творчество содержат ошибки, заблуждения. Об этих литераторах мы не будем говорить. Я убеждена: способность понимать и чувствовать жизнь, людей у настоящего писателя во много раз острее, чем у рядового человека. Истинный художник способен чувствовать и передавать такие тонкости, которые простые смертные порой не замечают. Если писатель рассказывает о жизни в интересной художественной форме доступной для понимания читателей, он способен обогащать духовный мир людей, изменять их мировоззрение, прививать им чувство истинной красоты. Настоящая, большая литература облегчает человеку миропонимание, открывает ему глаза на истину, учит, обогащает духовно.

— Вы говорите очень убедительно, Женя. Вам трудно возражать, — заметил Константин Иванович.

Женя решила про себя: «Поддакивает. Соглашается со мной только потому, что хочет угодить».

— Отрадно отметить, что кое в чем мы с вами единомышленники, — шутливо сказала она.

— Я чувствую, Женя, наши взгляды на многие вещи совпадают. Добавлю к этому: у меня есть много книг, главным образом, романов, которые, по-моему, вы не читали — похвастался Константин Иванович.

— Какие, например? Назовите.

— Названия некоторых книг я помню: «Первое свидание», «Поцелуй в лунную ночь», «Необычные ласки», «Строптивая Девушка», «Русые локоны», «Самоубийство и тщеславие». Вы Должны непременно прочесть эти книги. Они интересны и мучительны, написаны в отличном стиле, очаровывают читателей поэтическими описаниями природы, рассказывают о святых порывах юных сердец, об источниках, питающих любовь, о горестях разлуки и о блаженстве соединения, о муках добровольной кончины. Подобные книги помогают молодым людям избрать верный жизненный путь. Такие романы — единственная отрада для молодой души. Они очищают наши сердца от пыли, повседневной суеты, делают человека возвышенным, благородным, добродетельным. Признаюсь чистосердечно, когда я читаю подобные романы, во мне пробуждается желание совершить что-нибудь героическое, мне начинает казаться, что я — вершина вселенной, творец мироздания. Когда я сижу с такой книгой в руках, я вдруг начинаю мечтать о кругосветном путешествии, о фантастических приключениях, об абсолютном идеале красоты. Порой эти романы наводят меня на мысль о необходимости уединенной, отшельнической жизни, вдали от людской суеты, когда ты, если даже не влюблен, то полон грез о будущей чистой любви, которая вот-вот должна прийти к тебе. Заметили, Женя, вы располагаете меня к искренней беседе, к большой откровенности? Слушайте же дальше… Несколько дней назад я сидел на Баиловском холме, любуясь открывшимся моему взору видом моря. Оно настроило меня на поэтический лад. В душе я романтик. Меня окружали живые образы, перед взором моим представали причудливые волшебные картины. Солнце клонилось к закату, низкие облака на горизонте казались мне обнаженными красавицами с мраморными телами, которые собрались купаться и уже сбросили с себя легкие покрывала из голубоватой дымки. Ах, это было так прекрасно! Я сидел, как завороженный, и смотрел. Вскоре окончательно смерклось, взошла луна и залила вселенную серебристо-матовым светом. Я сидел и осознавал, что теперь, понимаю, откуда поэты черпают вдохновение для своего творчества. Лунный лик представлялся мне девичьим лицом, чуть припудренным, непередаваемо обворожительным. А вчера поздно вечером я гулял по морскому берегу, наслаждаясь пляской волн, ласкаемых призрачными лучами луны. Временами мне казалось, что это не волны, а юные русалки выплыли из глубины моря порезвиться под ночным небом. Я сравнивал огонь маяка со взором чувственного юноши, который подкрался к забору и подглядывает за плескающимися в бассейне нагими прелестницами, — Константин Иванович умолк и задумался.

— Ваша романтичность не кажется мне столь уж удивительной, — сказала Женя. — Причина ее мне ясна. Романы, названные вами, способны увлечь любого впечатлительного человека, который их прочтет. Чувства и ощущения, порождаемые этими книгами, туманны, неопределенны, нежизненны. Эти романы лишены простоты, жизненной естественности. Их образы воспринимаются читателями по-разному. Одного они завлекают, в другом вызывают неприязнь. Эти образы идут не от жизненной правды, а от анархичности души, от сумбурного миропонимания сочинителя. Вчера, читая стихи одного молодого поэта, я не могла удержаться от смеха, который вызвала во мне его манера создавать образы. Небо он сравнивает с ветхой простыней в заплатах облаков, а луну — с колечком колбасы. Для вас же, Костя, луна — напудренное девичье лицо. Я хотела бы говорить с вами откровенно, — вы не обидетесь?

Молодой человек рассмеялся.

— Нисколько! Прошу вас, Женя, будьте со мной всегда искренни и чистосердечны. Я рад, что вы оказались очень интересной собеседницей. Наша встреча — большая удача.

Женя продолжала:

— Естественно, когда человек смотрит на луну, которая кажется ему напудренным девичьим липом, в его воображении рождается образ любимой. Но, если бы в тот момент, когда вы смотрели на луну, ваши мысли были заняты неприятным человеком, вам представилась бы не напудренная красивая девушка, а отвратительная рябая физиономия. Разве я не права?

— Пожалуй, правы, — согласился Константин Иванович.

— Что касается молодого поэта, сравнившего луну с колечком колбасы, я убеждена: в этот момент его желудок был пуст, а мысли были заняты колбасой. Он был близок к тому, чтобы сравнить луну с круглым блюдом плова или даже с арбузом.

От этих слов Константин Иванович разразился громким смехом, затем попросил официантку заменить их остывший кофе.

— Дорогая Женя, — сказал он, — эта встреча, этот разговор о литературе, об истинной красоте наполняют меня верой в то, что наше знакомство будет отмечено чем-то особенным, прекрасным…

Женя приветливо взглянула на собеседника. Тот продолжал:

— Наши будущие отношения зависят от нас самих. Со своей стороны постараюсь сделать все, чтобы наше знакомство не было бесплодным и скучным. Как бы там ни было, вам всегда будет приятно поговорить со мной.

— В одном лишь я не убеждена — в долговечности нашего знакомства. Я вижу, вы из богатой семьи, очевидно, дворянин, а мои родители простые люди. Боюсь, общение со мной скоро наскучит вам. Была бы весьма рада, если бы наша дружба продолжалась всегда. Однако я не верю в это.

Константин Иванович перебил девушку:

— Вы не должны так думать. Я не завишу от воли моих родителей и сам распоряжаюсь своей судьбой. Советую и вам всегда поступать в жизни самостоятельно.

— Я не считаю себя достойной вашего внимания. Я из бедной семьи, да и по образованию, наверное, не ровня вам. К тому же мы совсем не знаем друг друга, ведь мы только сегодня познакомились. От обычного знакомства до большого сердечного чувства расстояние столь же велико, как от Земли до Луны. И мы не имеем права искусственно сокращать это расстояние. В наших отношениях мы должны избегать фальши и лицемерия. Они разрушают дружбу.

Молодые люди просидели в кафе до сумерек.

Костя проводил Женю до Сабунчинского вокзала, где они расстались, условившись встретиться на следующий день здесь же.

V

Спустя неделю, поздно вечером Женя и Павел подходили к Сабунчинскому вокзалу. Часы на здании вокзала пробили десять.

Неожиданно Павел увидел: какой-то молодой человек, приподняв котелок, дружески поздоровался с Женей. Но к ним не подошел. Женя в ответ помахала рукой.

Павлу сделалось не по себе. Тревожно сжалось сердце.

Когда они сели в вагон, Павел долго молчал.

Час был поздний. Кроме них, в вагоне не было ни души. Огарок свечи в фонаре с разбитым, закопченным стеклом готов был вот-вот погаснуть.

За окном царила темная южная ночь.

Поезд двигался медленно, как черепаха.

Низкорослый рябой кондуктор подмел вагон, поднял широкой доской с пола мусор — огрызки яблок, арбузные корки, папиросные окурки — и вышвырнул в окно.

Сердитый ветер, не приняв этого дара, возвратил кондуктору часть мусора, швырнув его в соседнее окно, лишенное, как и все остальные, стекол.

Женя не спускала глаз с догорающей свечи. Вот она погасла. Девушка начала смотреть в темное окно.

Ветер набирал силу, неся с собой песок и уныние.

Павел молчал. Он верил своей спутнице, знал, что она честный, искренний друг и все-таки не мог побороть чувства ревности, заговорившее в нем, когда он увидел на вокзале вздыхателя Жени, о котором она не так давно рассказывала ему.

Павел очень хотел заговорить с ней, но не знал, как это сделать. Что он должен сказать? Как начать разговор?

Наконец он превозмог себя, спросил:

— Ты не спишь, Женя?

— Не сплю.

— Этот парень, как и я, молод, но он не похож на меня ни внешностью, ни, наверное, душой. Да, мы с ним совсем разные люди. Живем своими, несхожими мыслями, идем разними дорогами. Интересно все-таки узнать досконально, что он за человек. Жаль, нет такой науки и таких машин, которые могли бы сразу безошибочно угадывать душевные качества человека. Пока что приходится по одному только внешнему виду и по характеру речи судить о внутреннем содержании человека. Вернее, судить можно, да что толку?… Недаром говорят: по одежке встречают, по уму провожают.

Женя повернулась к Павлу:

— К чему ты клонишь, не понимаю?

— Я уверен, этот парень не сыщик.

— У тебя есть доказательства этого?

— Только мое внутреннее чутье.

— Чутье еще не доказательство.

— У каждого из нас на плечах голова…

— Ты только сейчас заметил это? — пошутила Женя. — Ну хорошо, ты прав, у каждого из нас есть голова на плечах — дальше что?

— Голова обязывает человека мыслить. Если бы этот парень был сыщик, возможно, ты сейчас не сидела бы рядом со мной. Иными словами, соглядатай давно бы выдал тебя полиции.

— Это случилось бы, если бы я дала ему такую возможность.

Павел вздохнул:

— Он влюблен в тебя, Женя. Если бы не любил, не тратил бы деньги на тебя. Подобных поклонников девичьей красоты в Баку много. Я встречал и встречаю шалопаев, которые с готовностью сорят деньгами направо и налево, стремясь добиться благосклонности красивых девушек. Бакинские донжуаны не скупятся на деньги. Разве ты, дорогая Женя, не являешься сейчас дичью, которую хотят загнать в силки? Что ты знаешь об этом человеке? Ровным счетом ничего. Кто он? Тебе неизвестно. Ты не знаешь даже, из какой он семьи. Признаюсь, Женя, мне не дает покоя одна только мысль. Будь откровенна. Может быть, ты увлеклась им?

— Что ты имеешь в виду, Павел?

— Я говорю, может не только он тебя любит, но и ты его? Если так, какой смысл таиться от меня? Влюбленной девушке не очень-то хочется беспокоиться об отвергнутом юноше. Стоит ли жалеть его? И все-таки, Женя, я хочу предостеречь тебя от дружбы с этим человеком. Ведь мы ничего толком о нем не знаем.

Павел не следил за выражением липа Жени. И напрасно: оно передало бы ему, как глубоко обидели девушку его слова. Павел попытался взять Женю за руку, но она воспротивилась этому.

— Оставь меня в покое, Павел. Я начинаю разочаровываться в тебе. Неужели ты не такой верный друг, как я думала?! До сих пор мне еще не представлялась возможность по-настоящему испытать твою преданность. Но то, что я сейчас услыхала, вынуждает меня взять под сомнение твои уверения в преданности и дружбе. Ты не должен ревновать меня к этому человеку, так как я поддерживаю с ним знакомство исключительно в интересах нашей подпольной организации. Об этом знают и Ладо и Козеренко. Никто из них не говорил мне ничего подобного, так как они относятся к этому моему знакомству с точки зрения интересов нашего дела. Ты же думаешь иначе. Тобой движет только ревность… Однажды мы уже говорили об этом, но ты по-прежнему продолжаешь вести себя, как некультурный, отсталый человек. Мы связаны с тобой, Павел, не только интересами общего дела, но и узами личной дружбы. Клянусь и тем, и другим, я не из тех, кто продает свое сердце или вытесняет из него то, чем оно живет. Я не обязана клясться тебе и давать отчет в моих поступках, ибо ты — не мой муж, а я — не твоя жена. И все-таки я повторяю, что не давала тебе ни малейшего повода думать, будто я изменяю нашей дружбе. Тебе следовало бы помогать мне, а не оскорблять упреками. Если ты считаешь мои действия, мое поведение неверными, предосудительными, можешь обратиться к нашим руководителям. Пусть организация обсудит мое поведение и накажет, если я в чем-либо виновата.

Павел сидел удрученный, не смея сказать ни слова.

В одиннадцать часов ночи поезд, тяжело дыша, остановился на станции Сабунчи.

Женя и Павел вышли из вагона. От станции до дома надо было идти минут двадцать. На этот раз они шли врозь: Женя по правой стороне дороги, Павел по левой.

Он остановился и окликнул девушку:

— Женя, пошли короткой дорогой. Она извилистая, но мы выиграем во времени.

Женя холодно ответила:

— Идущие извилистой дорогой поздно приходят к цели.

Павел сделал еще несколько попыток заговорить и помириться, но девушка была непреклонна. Свернув в переулок, она направилась к дому другой дорогой. Павел, не желая оставлять ее одну, повернул следом.

Неугомонный ветер трепал волосы девушки.

Несмотря на поздний час, вокруг кипела работа.

В котлованы, вырытые в земле и обитые досками, десятки рабочих рук выливали из ведер нефть. Ее подносили из двух вышек, где время от времени из устья скважин появлялись доверху наполненные нефтью толстые, продолговатые желонки.

Всплески нефти чем-то напомнили Жене журчание и грохот воды в веселых стремительных горных речках.

Монотонно шумели маховики паровиков, приводимые в движение широкими приводными ремнями.

То и дело раздавались пронзительные свистки караульных, зорко следивших за тем, чтобы к нефтяным амбарам не подходили с ведрами посторонние.

Дежурный пожарник громко пел заунывную песню, не спуская глаз с неподвижных рычагов пожарной помпы.

Скрипели барабаны подъемных механизмов нефтяных вышек.

То тут, то там слышались перекликающиеся голоса нефтяников, заступивших на ночную вахту.

Причудливым блеском отливали нефтяные лужи по краям дороги; отраженные в них тусклые, забрызганные грязью и нефтью электрические лампочки казались сереброкрылыми птицами, которые спустились с неба отдохнуть после долгого перелета.

Вверху — будто окаменевшее агатовое небо, внизу, по земле, разгуливает ветер. То и дело налетая на струящуюся из труб нефть, он выхватывает из нее тяжелые, жирные капли горючей влаги и швыряет их в запоздалых прохожих.

Женя ускорила шаги.

Павел, идущий следом, сказал:

— Если бы ты послушалась меня и пошла сокращенной дорогой, — я о ней говорил, — твое платье не было бы в пятнах мазута.

Женя в карман за словом не лезла:

— Мазутные пятна смыть нетрудно. Пятна на совести страшнее, их керосином не выведешь.

Ответить Павел не успел. Они были уже у самого дома.

VI

На собрании революционного актива обсуждался вопрос огромной важности: как доставляется из-за границы и распространяется в России запрещенная литература.

Выступал Ладо Кецховели.

— До сих пор почти всю революционную литературу мы получали от ваших товарищей, живущих за границей. Особенно важной для нашей партии является ленинская «Искра». До недавнего времени мы получали из-за границы матрицы этой газеты и здесь печатали. Матрицы присылались из Лондона, в посылках на имя бакинского зубного врача Софьи Гинзбург. Несколько дней назад на таможне случайно была раздавлена посланная нам посылка. Матрицы попали в руки жандармов. Софью Гинзбург арестовали, начали допрашивать. Она держалась стойко, заявила, что знать ничего не знает о матрицах. Уверен, товарищ Гинзбург не выдаст революционной тайны. Мы сообщили о случившемся за границу, товарищам, которые отправляли нам посылки. Они советуют временно приостановить активную революционную деятельность в Баку, уйти в глубокое подполье и подыскать новые возможности для конспиративной транспортировки революционной литературы. Сегодня мы получили известие из Батуми: на пароходе компании «Паге», который курсирует по маршруту «Марсель-Батум», для нас имеется посылка с марксистской литературой. Передать ее нам должен корабельный кок. Перед нами стоит задача — доставить из Баку в Батум отпечатанные нашей подпольной типографией прокламации, а из Батума в Баку — литературу, которая прибудет из Марсели. Я считаю: надо немедленно послать в Батум одного из наших самых доверенных и умелых товарищей.

Ладо умолк, обводя присутствующих проницательным взглядом.

Царской жандармерии было кое-что известно о связях бакинских и батумских революционеров; поезда, курсирующие между двумя городами, кишели шпиками; тщательный обыск подозреваемых пассажиров, аресты стали обычным явлением. В последнее время сделалось невозможным вывезти без риска из Баку даже клочок бумаги.

Поднялась Женя:

— Если доверите, я беру на себя это поручение…

— Каким образом ты намереваешься выполнить его? — спросил Павел, и в тоне его послышалась насмешка.

Девушка строго взглянула на парня:

— Это уж мое дело. Если задание будет поручено мне, я изложу свой план.

VII

Знакомство Жени с молодым человеком, назвавшимся Константином Ивановичем, шло своим чередом.

Однажды под вечер они сидели в открытом кафе на приморском бульваре. Женя была равнодушна к вкусным закускам на столе. Глаза ее выражали печаль и усталость. Она то и дело прикладывала ладони к вискам.

Константин Иванович, не понимая, что происходит с девушкой, строил всякие предположения:

— Куда устремлены ваши мысли, мой дорогой друг? — спросил он. — О чем вы думаете, Женечка? Вы похожи на человека, удрученного серьезными жизненными невзгодами.

Женя подняла глаза на своего собеседника.

— Вы правы, — сказала она. — Жизнь утомляет человека, особенно, когда она однообразна. Каждый день — одно и то же, нет ни радостей, ни смены впечатлений. Дни мои похожи одни на другой, как капли воды, стекающие с карниза крыши в ненастный осенний день. Что ожидает меня в будущем?

Увы, ничего хорошего. Наверное, впереди одна только смерть. Ах, в моей жизни столько печального!… Вы, Костя, живете в центре города, удобно и весело, а я родилась в грязных, черных от сажи Сабунчах, там же выросла, училась, там и окончу свои дни. Я похожа на птицу, запертую в клетке. У меня есть крылья, но что мне в них, если я не могу взлететь. Я чувствую себя узницей. Мне не подняться ни к небу, ни к солнцу. Утомительная, однообразная жизнь — удел не только мой. Подобной жизнью живут тысячи, десятки и сотни тысяч людей. Разве есть у меня возможность куда-нибудь поехать или чем-нибудь развлечься?! Я уже не говорю о дальних расстояниях. Я лишена возможности отъехать от Баку даже за сто-двести километров.

Слова Жени заставили Константина Ивановича насторожиться.

«Кажется, она собирается куда-то ехать и подготавливает меня к этому, — смекнул он. — Интересно, куда же?»

— Вас утомила жизнь в нашем богатом, цивилизованном Баку? — спросил он вкрадчиво.

Женя вздохнула.

— Девушки и молодые женщины, которые не стоят и моего мизинца, живут счастливой, беспечной жизнью на собственных дачах, курортах, на берегу моря, путешествуют по Европе, а я вынуждена прозябать, губить свою молодость в этих жалких, промазученных Сабунчах. Справедливо ли это?

Вполне соглашаясь с Женей, Константин Иванович кивнул головой.

— Вы мечтаете о путешествии?

Девушка грустно улыбнулась.

— Да, мне кажется, попутешествовать было бы очень интересно. Я давно мечтала побывать на черноморском побережье.

— Но ведь это очень просто устроить, Женя.

— Увы, только не мне…

— Беру на себя организацию вашего путешествия.

— Вы действительно любите меня, Костя?

— Клянусь вам, моя любовь — необычное чувство. Оно не временное, не проходящее. Готов спорить с теми, кто утверждает: «Любовь не может жить долго, это факел, который вспыхивает лишь на мгновение». Я убежден, истинная любовь живет вечно. Месяц назад я встретил вас, Женя, девушку, которую я не знал, не видел со дня моего рождения. Я даже не подозревал о вашем существовании. И вот теперь каждый день, каждый час я думаю о вас, Женечка… Я чувствую, так будет продолжаться всегда, до тех пор, пока бьется сердце вот в этой груди.

Глаза у Жени потеплели.

— Я верю вам, Костя, — сказала она, — верю в ваше чувство ко мне. Теперь я убеждена, в жизни существует взаимная любовь. Прежде я думала иначе. Вы утверждаете, что истинная любовь предопределяется какими-то внешними силами и не поддается объяснению. Я с вами не согласна. И сердечное чувство и причины его возникновения — все может быть объяснено. Душевное родство порождает взаимную любовь, то есть, то состояние, когда влюбленные не могут жить друг без друга.

Константин Иванович слушал Женю в глубокой задумчивости. Он испытывал в душе противоречивые чувства. Он словно находился на распутьи. Константин Иванович размышлял о судьбе Жени и о собственной судьбе. В душе его действительно пробудилось какое-то нежное чувство к этой умной красивой девушке, и в то же время чувство это явно страшило его. Ему казалось, что между его сердечным влечением и служебными обязанностями, возложенными на него царской охранкой, лежала большая пропасть. Если бы он искал знакомства с Женей просто как с красивой, понравившейся девушкой, для него не существовало бы ничего в жизни, кроме этого возникшего чувства. Женя с каждой новой встречей все больше влекла его. И, кто знает, представься ему случай, он, возможно, с большой радостью освободился бы от своей предательской роли, лишь бы Женя всегда была рядом с ним.

Собеседник Жени в смятении. Неужели он должен способствовать аресту любимого человека, должен выдать ее жандармам?! Неужели, благодаря ему, девушке придется страдать в ссылке, заживо гнить в тюрьме?!

Но вот сознанием Константина Ивановича постепенно начали овладевать и иные рассуждения. «О чем ты думаешь, что тебя терзает, глупец? — спрашивал он себя. — Если ты достигнешь успеха в своей тайной деятельности, тебе будет предоставлена возможность обладать не одной, а десятками таких красивых девушек, как эта».

Тем временем Женя находилась во власти своих мыслей.

«Я должна непременно наказать этого юного предателя. Он хитер и лезет из кожи, чтобы выслужиться перед царской охранкой, однако наградой ему за эти его старания будет жестокая кара. Я не имею права совлекать его с его предательского пути, для этого у меня нет ни времени, ни полномочий. Он, как и многие другие, подобные ему, служит лишь мерзким орудием в руках царской охранки».

У собеседника же Жени мысли получили вдруг совершенно неожиданное направление.

«А что, если приобщить девушку к работе в полиции? Сделать ее своим помощником? О, это было бы превосходно. Да, если бы она согласилась работать со мной, я наверное достиг бы очень многого»

Константин Иванович первым нарушил молчание:

— Обещаю вам, дорогая Женя, вы будете путешествовать по черноморскому побережью. Вот увидите, дорогая.

VIII

Молодой предатель был на седьмом небе от радости, и не без основания. Представлялась возможность убить одним выстрелом двух зайцев: отдать в руки царской охранки активного подпольного революционера Женю вместе с запрещенной литературой, которую — он не сомневался в этом — девушка должна была доставить в Батум, и, кроме того, выявить главарей рабочего движения Батума и также выдать их жандармскому управлению.

Наступил день их отъезда. Билеты были куплены заранее. Носильщик принес их чемоданы в купе вагона первого класса.

У них оказалось двое попутчиков: первый — мужчина средних лет, представившийся московским купцом и заявивший, что едет в Чакву для закупки большой партии чая; второй — пожилой священник-армянин, который держал путь в Одессу по приглашению сына, праздновавшего свадьбу.

Константин Иванович не спускал глаз с чемодана Жени, который лежал на багажной полке рядом с чемоданом московского купца.

«Как бы этот торговец чаем не перепутал чемоданы!» — тревожился молодой сыщик.

Когда поезд тронулся, московский купец взял в руки толстую книгу в сером кожаном переплете и углубился в чтение.

Константин Иванович верил, что от содержимого чемодана Жени зависит его будущее, его счастье, вся его жизнь. Он был убежден, что поезд везет его не просто в какой-то курортный черноморский городок, но к большой, заслуженной победе, которая откроет перед ним немалые возможности. От всех этих мыслей у него было весело на душе. Он улыбался, напевал, забавлял Женю всевозможными шутками и анекдотами.

Женя в ответ тоже улыбалась, и на его остроты в свою очередь отвечала шутками. Словом, и у него, и у нее настроение было безмятежное, радужное.

Часы дороги промелькнули незаметно.

До Батума осталось уже совсем немного.

В Чакве московский купец распрощался с попутчиками и сошел.

Армянин-священник, как и молодые люди, с нетерпением ждал, когда же, наконец, покажется море.

Женя тихо, почти шепотом, говорила Константину Ивановичу, игриво поблескивая глазами:

— Мой добрый друг, я никогда не забуду вас, никогда не отвергну вашего искреннего чувства. Вы доставили мне необычайную радость, какую я до сих пор еще не испытывала. Я почти не сожалею о своей бедной, неприглядной жизни, которая много лет была моим уделом. Но почему, почему вы не встретились мне раньше?..

Константин Иванович блаженно улыбался.

— Моя близость доставит вам непередаваемое словами наслаждение, сказал он, осмелев. — Только после нашего соединения вы узнаете, что такое подлинное счастье, подлинная жизнь.

Миновав длинный туннель, поезд шел по субтропическому лесу, открывшему взорам путников богатейшую панораму. Начался подъем. Паровоз тяжело задышал, выпуская из трубы широкую темно-серую струю дыма.

Вот наконец и Черное море.

Был ранний час. Солнце поднялось над горизонтом еще невысоко, серебря неоглядные водяные просторы.

Пассажиры поезда приникли к окнам, любуясь неповторимой природой Аджарии.

Женя стояла у окна словно зачарованная.

Справа, в нескольких десятках метров от железнодорожного пути, небольшие прозрачно-голубые волны накатывались на чистую белую гальку; слева — стена вечнозеленых деревьев. Настоящий рай! Девушка смотрела и не могла наглядеться.

Что касается Константина Ивановича, то он, казалось, не мог наглядеться на чемодан Жени.

Вдали из-за поворота открылся Батум, словно окутанный тонким прозрачным покрывалом — светло-розовой утренней дымкой. Высокие магнолиевые деревья, чуть шевеля ветвями, будто приветствовали поезд.

Пароходы, шаланды, лодки в батумском порту походили издали на игрушечные.

Мысли Жени вернулись к товарищам, с которыми она должна была встретиться в этом городе.

Константин Иванович, глядя на девушку, украдкой вздыхал: «Неужели нам предстоит расстаться в этом городе навсегда?.. Жаль! Но, увы, это неминуемо. Попасть в жандармское управление легко, выйти оттуда — сложно, почти невозможно. Успех всегда радует, но сегодня я буду искренне грустить, вспоминая милое девичье лицо и глаза, в которые я так люблю заглядывать».

Женя прервала его размышления:

— Где мы остановимся?

Константин Иванович пристально и грустно смотрел на нее.

— В гостинице.

— У меня есть в Батуме знакомые. Мы могли бы остановиться у них.

— Не советую. У ваших знакомых нам будет, наверное, не так удобно. Что может быть лучше первоклассной гостиницы «Ялта»? Чисто, уютно, красиво.

Женю не пришлось уговаривать.

— Что ж, я согласна! Но видно ли из гостиницы море? Я так хотела бы!…

— В Батуме море видно отовсюду. Отель «Ялта» расположен рядом с приморским бульваром. Отныне море принадлежит только вам, Женечка! Оно — у ваших ног.

Поезд остановился на станции, к которой со всех сторон подступали пышные, развесистые пальмы.

На перроне приехавших встречали не только родные и знакомые, но и жандармские чины. Всех подозрительных они забирали с собой вместе с их чемоданами.

На Женю и Константина Ивановича, равно как и на их чемоданы, никто не обратил внимания.

Женя подумала: «Очевидно, батумской полиции уже известно, что этим поездом из Баку прибыли молодой шпик и с ним „жирная добыча“, какой считают меня».

Выйдя из вокзала, молодые люди сели в фаэтон и скоро добрались до гостиницы «Ялта».

Им отвели просторный номер из двух комнат, на втором этаже, с видом на море.

Женя и Константин Иванович были в приподнятом настроении. Но каждый радовался своему: она — что перехитрила охранку и благополучно добралась до Батума, он — что все складывается так, как он того хотел.

«Спустя час, — думал он, — этот чемодан, наверное до отказа набитый крамольной литературой, окажется в полиции».

Будучи не в состоянии сдержать своего восторга, он привлек Женю к себе, пытаясь поцеловать в губы.

Девушка отпрянула, отступила к окну и, кокетливо улыбаясь, сказала:

— Сначала — свадьба!

Константин Иванович, любуясь ее стройной фигурой, ответил:

— Свадьба?! Ну, конечно же, сначала — свадьба! Да, да, как можно без свадьбы?… — Затем, изменив голос, добавил: — Но до свадьбы у нас есть еще время, Женя…

— Я хочу умыться с дороги, — перебила его девушка. — Нам сказали, туалет в конце коридора. Как странно! Почему не в номере? Я сейчас вернусь.

Едва спутница вышла, Константин Иванович бросился к ее чемодану, дрожащими руками открыл его и… остолбенел. В нем не было ничего похожего на то, что он ожидал. Он увидел всякие женские вещи и два романа из тех, которые сам же рекомендовал Жене прочесть.

Чувства, охватившие Константина Ивановича, можно было передать словами: отчаяние и растерянность.

«Что же теперь будет?… Все мои труды, все мои надежды оказались тщетными. Я растратил столько служебных денег, ввел в заблуждение ответственных лиц, а девушка, оказывается, вовсе не революционерка. Она просто водила меня за нос. Захотела легкой жизни, прогулок, дорогостоящих путешествий и поэтому сблизилась со мной. От самого Баку до Батума я не спускал с нее глаз… Выходит, напрасно! Самое запретное, что есть в этом чемодане, — ее ночная рубашка! Что делать? Как оправдаться перед жандармским управлением, которое затратило на нашу поездку столько денег?!»

В номер вернулась Женя. От нее не ускользнула мгновенная перемена в настроении спутника.

— Вы чем-то огорчены, мой друг? — спросила она. — Что случилось? Не скрывайте от меня. Вам нездоровится?

Константин Иванович удрученно пробормотал:

— Да, да, мне нездоровится. Вы угадали, Женечка. Очевидно, батумский климат противопоказан мне. Говорят, здесь повышенная влажность воздуха.

Лицо Жени выразило сочувствие.

— Если так, мы не должны долго задерживаться в Батуме. Давайте вернемся назад!

Он кивнул.

— Да, пожалуй, надо возвращаться. Подождите меня здесь. Я схожу, посоветуюсь с доктором.

Константин Иванович надел пальто и направился к двери. Женя окликнула его:

— Дорогой мой, ты можешь еще простудиться…

Ему послышалась в словах девушки насмешка. Он обернулся, глаза его светились нескрываемой злобой. Он рванул на себя дверь, вышел и с силой захлопнул ее.

Женя, не удержавшись, рассмеялась. Затем вызвала горничную и попросила принести стакан чаю с бутербродом. Выпив, заказала еще один.

В этот момент дверь в номер неожиданно распахнулась.

— Кто там? — испуганно крикнула Женя.

Вошли Константин Иванович, за ним — два жандарма. Глаза у Жени изумленно округлились.

— Ах, дорогой мой, с тобой приключилась беда?!

Бледный от волнения Константин Иванович, ничего не ответив, отвернулся к окну.

Один из жандармов с холодной учтивостью обратился к девушке:

— С вашего разрешения, сударыня, мы обыщем ваш номер.

Женя пожала плечами.

— Извольте. Можете делать все, что вам угодно. Но что произошло?

Обыск в номере оказался безрезультатным. Женю и Константина Ивановича отвезли на фаэтоне в городское жандармское управление, где они неожиданно для себя увидели армянина-священника, с которым ехали в одном купе. Из глаз священнослужителя обильно текли слезы. Он то и дело крестился. По-видимому, изрядно перетрусил.

В просторном кабинете жандармский полковник спросил Женю:

— Говори правду, кто этот молодой человек?

— Константин Иванович Малышев.

— Кто он тебе?

— Жених.

— Вы давно знакомы?

— Полгода.

— Зачем приехали в Батум?

— Посмотреть город, развлечься.

— В вашем купе были еще пассажиры?

— Да, двое; армянян-священник и какой-то русский коммерсант.

— Ты революционерка?

— Боже упаси!

— А где книжки?… Где запрещенная литература?

— Все осталось в чемодане. Но почему запрещенная?!. Мои книги видел и Константин Иванович и ваши жандармы, которые обыскивали наш номер.

— А где торговец чаем?

— Не знаю. Он сошел в Чакве.

— Был ли ваш Константин Иванович прежде знаком с этим купцом?

— Не знаю. Однако, мне кажется, они познакомились при мне, в вагоне.

— Что ты можешь сообщить нам еще об этом Константине Ивановиче?

— Уверяю вас, этот молодой человек абсолютно ни в чем не виновен. Он не революционер и не имеет никакого отношения к запрещенной литературе.

— Выйди из комнаты!

Женя вышла в коридор.

Там по-прежнему слонялся из угла в угол армянин-священник. Он продолжал лить горькие слезы, не переставая крестился и призывал на помощь Иисуса Христа и самого господа бога.

Двое жандармов охраняли Женю, сверля ее злыми глазами.

Спустя несколько минут жандармский полковник вновь вызвал девушку в свой кабинет. Вслед за ней ввели и армянина-священника.

— Ты свободен, можешь уходить, — сказал полковник, обращаясь к священнослужителю. Потом продолжал: — Впрочем, подожди. Мы запросили Баку о тебе. Пока не придет ответ, тебе придется задержаться здесь.

Священник взмолился:

— Заклинаю вас, господин офицер… Заклинаю богом и святым Христом… Поверьте мне, я бедный служитель церкви. Отпустите меня, иначе я опоздаю на свадьбу сына.

Полковник рассмеялся.

— Отправь сыну телеграмму. Пусть повременит со свадьбой. Успеется. Здесь у нас свадьба поважнее.

Женя едва верила случившемуся: пустяковый допрос в жандармском управлении — и она снова на свободе.

А может, это не так? Ведь рядом шагает жандарм. Куда он ведет ее? Уж не в тюрьму ли? Кажется, нет.

Вот и гостиница «Ялта».

Женя поднялась на второй этаж, жандарм — за ней. Она открыла ключом комнату, вошла — вошел и жандарм.

Он молча забрал чемодан Константина Ивановича и вышел.

Женя присела у окна, задумалась. Надо будет непременно повидать товарищей, адреса которых ей дали в Баку. Она их не записала, хорошо запомнила.

Девушка переоделась в скромное платье и хотела спуститься вниз. Но едва открыла дверь, как носом к носу столкнулась с женой хозяина «Ялты».

— Вы уже уходите? А я хотела поговорить с вами.

Женя насторожилась.

— Со мной? О чем же? Прошу вас, пройдите в комнату.

Женщина вошла и, не дожидаясь приглашения, села в кресло у стола. Она не спускала с девушки цепкого, изучающего взгляда.

— Бедный юноша!… За что они забрали его?

— Ничего не могу вам сказать. В жандармском управлении мне не объяснили этого.

— Он ваш муж?

— Нет, жених. Мы собирались обвенчаться.

— Очевидно, он революционер?

— Не знаю. Не думаю.

— Что вы собираетесь делать? Есть ли у вас знакомые в Батуме?

— Кажется, есть. Впрочем, это не имеет никакого значения. Я могу вернуться в Баку одна.

— Вы пока не освобождаете номер?

— Не беспокойтесь, у меня есть деньги. За номер я заплачу.

— Я имела в виду другое. Подумала, не могу ли я помочь вам чем-нибудь?

— Очень вам благодарна. Ваша любезность меня трогает.

— Может быть, ваш друг все-таки революционер?

— Допустим, что это так. Но ведь он уже арестован. Разве мы можем помочь ему?

— Почему же нет? Помочь всегда можно. Ведь в Батуме есть революционеры, которые способны облегчить положение арестованного, прийти ему на помощь.

— Если мой жених действительно революционер, его товарищи очень скоро узнают о его аресте и примут меры.

Хозяйка гостиницы поднялась с кресла.

— Если так, не выходите сегодня в город.

— Почему же? Разве в городе что-нибудь произошло?

— Сегодня небезопасно…

— Что же все-таки случилось?

— Вчера батумская полиция арестовала пятерых рабочих завода Хачатурова. Ходят слухи, будто сегодня все батумскне рабочие выйдут на демонстрацию, требуя освобождения арестованных товарищей.

Женя обрадовалась этому известию.

— Вы говорите, демонстрация состоится сегодня?

— Да, сегодня, можете поверить мне. Поэтому-то я и советую вам: будьте осторожны, не выходите в город.

Женя молча надела пальто. Хозяйка приблизилась к ней, погладила рукой ее волосы.

— Все-таки уходите? Повторяю, будьте осторожны.

Женя вышла из гостиницы в приподнятом настроении.

«Прежде всего надо разыскать товарища Габуния», — решила она и направилась по одному из адресов, полученных в Баку.

Она столкнулась с Георгием Габуния, с которым была знакома по Баку, у ворот его дома.

— Здравствуйте, Женя, — сразу узнал он ее. — Еще минута — и вы не застали бы меня дома. Иду на завод Хачатурова.

— Я вместе с вами.

— Вот и отлично. Это недалеко.

Демонстрация была мощной и грозной. В ней приняли участие рабочие заводов Хачатурова, Ротшильда и других предприятий. Они несли плакаты с требованием освободить арестованных товарищей. Демонстранты шли по направлению к батумской тюрьме.

Женя и Георгий подошли и зашагали вместе с колонной. Георгий Габуния познакомил девушку с видными батумскими революционерами — Дархвелидзе, Михаилом Габуния, Капалейшвили.

Судя по всему, батумская полиция была заранее приведена в боевую готовность. Здание тюрьмы окружила цепь солдат батумского гарнизона. Когда демонстрация приблизилась, солдаты взяли винтовки наперевес, Капитан-Антадзе, правая рука начальника батумской полиции, крикнул демонстрантам:

— Расходись! Предупреждаю: если вы немедленно не разойдетесь, я прикажу солдатам открыть огонь.

Кое-кто из демонстрантов, оробев, остановился, но громкий, твердый голос одного из идущих впереди вселил в рабочих уверенность:

— Не расходитесь, товарищи! Пусть власти освободят наших арестованных товарищей! Будем непреклонными в наших требованиях.

— Огонь! — заорал капитан Антадзе.

Раздался залп. Несколько человек в колонне упало. Рабочие начали кидать в солдат и полицейских камни. Послышались возгласы:

— Палачи!…

— Освободите наших товарищей!

Силы были явно неравные: камни против пуль и штыков.

Грянул второй залп. Упало еще несколько демонстрантов.

Женя увидела, как шагавший рядом с ней Емельян Капалейшвили приглушенно вскрикнул и упал на землю. Девушка опустилась перед ним на колени, приподняла его голову. На губах у раненого выступила кровавая пена. Через несколько мгновений Емельян Капалейшвкли скончался.

Демонстрация была разогнана.

Женя, Георгий Габуния и рабочий завода Ротшильда Куридзе зашли в кофейню у базара.

— Вы должны поехать в деревню Барцхане, Женя, — сказал Георгий. — Это — ваш провожатый. Познакомьтесь товарищ Куридзе.

Женя и ее провожатый обменялись крепкими рукопожатиями.

В деревне Барцхане Женя встретилась со своим товарищем по Баку Владимиром Соколовым, который ехал вместе с ней в одном купе, выдавая себя за торговца чаем из Москвы, Он сошел в Чакве с чемоданом, набитым прокламациями, отпечатанными в бакинской типографии «Нина», и другой запрещенной литературой.

Соколов рассказал Жене, как он нанял в Чакве крестьянскую арбу и благополучно добрался до города, где передал «образцы чая» в надежные руки. От Соколова Женя узнала, что французский пароход компании «Паге» прибыл в порт два дня назад и уже разгружается.

Следовало подумать, каким образом получить от корабельного повара запрещенную литературу, посланную из Франции товарищем Смидовичем. Это было непросто сделать, ибо полиция, пронюхав о том, что из-за границы в Закавказье пересылают революционную литературу, стала тщательно проверять все тюки и ящики, сгружаемые с иностранных пароходов на берег.

— Давайте решать, как будем действовать? — сказал Соколов.

— Неужели повар не может перенести литературу на берег по частям? спросил Куридзе.

— Наши товарищи предложили ему сделать это, но он отказался. Опасно, говорит, полиция обыскивает всех, кто кажется ей подозрительным. Наши товарищи настаивали, но француз уперся, не хочет рисковать.

После всестороннего обсуждения выработали такой план: подыскать двух контрабандистов, сочувствующих революционерам, на их лодке подплыть к пароходу ночью, когда он отойдет на внешний рейд, и забрать с его борта ящики с запрещенной литературой.

— У нас в Барцхане живут ребята, промышляющие контрабандой, — сказал Куридзе. — Есть у меня на примете двое. Можно сейчас же поговорить с ними. Народ надежный. Я схожу за ними. А тебе, Женя, пора возвращаться в город, в гостиницу, чтобы не вызывать подозрений у хозяев, которые, я уверен, связаны с полицией.

В коридоре гостиницы Женя встретилась с хозяйкой, которая вместе с ней вошла в ее номер.

— Где ты была, девушка? Я так беспокоилась о тебе!

— Пыталась узнать что-нибудь о моем женихе. Несчастный! Где его держат, в полиции или тюрьме? Мне так не хотелось возвращаться одной в гостиницу!

— Видела демонстрацию?

— До нее ли мне было? Я находилась в другом конце города.

Женщина задала ей еще несколько вопросов, на которые девушка ответила уклончиво, сдержанно, после чего хозяйка ушла.

Женя погасила лампу и села к окну. Читать не хотелось. Она с тревогой думала: удастся ли ее товарищам забрать с парохода ящики с марксистской литературой.

А впереди еще столько трудностей! Вывезти книги с парохода — это только полдела. Главное — в целости и сохранности доставить ценный груз в Баку.

Город спал. Дремало море, укрытое покрывалом темной, безлунной ночи.

Вдали, через равные промежутки времени, загорался и гас знаменитый батумский маяк.

С верхушки минарета мечети Азизие доносился крик совы.

Порой в порту пронзительно верещали свистки полицейских.

Время от времени яркий луч прожектора, рассекая ночную мглу, высвечивал стоящие на внешнем рейде суда. В такие минуты сердце у Жени начинало взволнованно биться. Ей казалось, что она видит прыгающую на невысокой волне лодчонку, в которой сидят ее товарищи, рискуя жизнью во имя общего, святого дела.

«А вдруг их схватят? — терзалась девушка. — Неужели жандармы окажутся удачливее и ловчее нас?»

Ей не хотелось верить в это.

Небо на востоке начало светлеть. Из-за холмов, что на той стороне, где Чорух омывает два берега — турецкий и российский, выплыла ущербная луна. Однако от нее не стало светлее.

Восток все разгорался.

На улице, напротив окна, у которого сидела Женя, остановился прохожий в рабочем картузе, чиркнул спичкой, прикурил. Спичка вспыхнула и погасла. Загорелась вторая. Словно камень свалился с души Жени, — товарищи давали ей знать: литература благополучно доставлена с французского парохода и укрыта в надежном месте.

IX

Весной 1902 года бакинская жандармерия свирепствовала как никогда. Активность ее имела причины: город был наводнен «неблагонадежаыми лицами».

Кто это были? Прежде всего ссыльные, отправляемые сюда со всех концов России, затем противники самодержавия, бежавшие на Кавказ, чтобы спастись от преследований царской охранки: лица, отбывшие ссылку и приехавшие в Баку на постоянное местожительство, — прослышав о возможности неплохо заработать на нефтяных промыслах.

Именно поэтому бакинская охранка проявляла небывалую активность. По повелению «свыше» жандармское управление города Баку было укреплено опытными службистами, такими, как Лавров, прославившийся в России своей хитростью и жестокостью, а также мастер по части гнуснейших провокаций Рунич.

Число жандармов и полицейских, «обслуживающих» бакинские нефтяные промысла, увеличилось чуть ли не в десять раз.

Стало сложно выехать из Баку даже в рабочие предместья, а из рабочих предместий — в город. Полиция видела революционера в каждом бедно одетом человеке, или у кого были грубые, натруженные руки. За подозреваемыми немедленно устанавливалась слежка.

Бакинский комитет РСДРП долгое время не мог собраться для решения жизненно важных для партии вопросов.

Близился день 1 Мая. Бакинский комитет наметил организовать в этот день рабочую демонстрацию протеста против царского самодержавия.

Ладо Кецховели и его соратники считали, что первомайская демонстрация явится первым открытым, организованным протестом бакинского пролетариата против произвола власть имущих, смотром растущих революционных сил Закавказья.

Первомайской демонстрации должна была предшествовать всеобщая рабочая сходка, призванная сыграть сплачивающую, организующую роль.

Частые поездки Жени и Павла из Балахано-Сабунчинского района в город навели полицию на мысль, что всеобщая рабочая сходка состоится или в самом Баку или в районе Сабунчей.

Агентам и осведомителям охранки, работающим в рабочей среде на фабриках и заводах, а также профессиональным шпикам были даны соответствующие инструкции.

Заметно было, что и в районе Биби-Эйбата полиция приведена в боевую готовность.

Но охранка ошиблась. Всеобщая сходка рабочих состоялась не в городе и не в рабочих предместьях, а в степи, в районе станции Кишлы.

Павел и Женя одними из первых пришли к условленному месту. В ожидании товарищей они сидели на песочном бугре.

Чувство Павла к Жене после ее возвращения из Батума стало еще сильнее. Радуясь успехам девушки в подпольной работе, он не переставал тревожиться за нее.

И сейчас его воображение рисовало невеселые картины: Женю схватили жандармы, пытают, отправляют на каторгу; он добивается у властей разрешения повидаться с ней в последний раз, но в результате арестовывают и его; вот он видит Женю только из тюремного окна, посылает ей приветы кивком головы; потом наступает печальный день его отправки в Сибирь.

Да, разлука с любимым человеком самая мучительная из всех пыток!

Павел так ясно почувствовал боль расставания, что к горлу его подступил комок, зашемило сердце.

Он посмотрел на Женю.

Девушка положила голову ему на колени и водила пальцем по песку. Павел прочел: «1 Мая!»

Вскоре собрались все участники сходки.

Прежде чем приступить к основному вопросу — о проведении первомайской демонстрации, были обсуждены события последних дней и наиболее печальное из них — разгром царской охранкой Батумской организации РСДРП.

Делавший сообщение Ладо Кецховели рассказал об арестах среди батумских революционеров.

На сходке было решено провести 21 апреля на Парапете многотысячную демонстрацию рабочих. Были распределены обязанности.

21 апреля приходилось на воскресный день, что было весьма благоприятно для участников демонстрации. Большинство бакинских рабочих в этот день отдыхало. В иные дни уход рабочих с заводов и промыслов для участия в демонстрации немедленно насторожил бы полицию, и это могло бы привести к срыву демонстрации. Кроме того, большая часть горожан также отдыхала в этот день. На Парапете должно было быть многолюдно; большие группы гуляющих в этом месте — обычное явление и поэтому не возбудят подозрений полиции.

Наступило 21 апреля.

Руководители царской охранки даже не подозревали о том, что сегодня произойдет. Да и кому могло прийти в голову, что демонстрация рабочих состоится в центре города, на Парапете, под самым носом у полицейских и жандармов?

Рано утром на все лады зазвонили колокола армянской церкви, призывая верующих класть поклоны божьей матери, ее сыну Христу и многочисленным святым, изображенным на сверкающих позолотой иконах. И верующие покорно, как по команде, шли на этот призывный звон почтенные чиновники, шеи которых стягивали белые накрахмаленные воротнички; их чопорные жены в черных платьях и черных платках; девушки, едва успевшие выйти на жизненную дорогу и тотчас же оказавшиеся во власти религиозных предрассудков; молодые женщины, уповающие на милость неба, которое поможет им обрести любовь и расположение неласковых мужей, и поэтому твердившие про себя слова раскаяния в совершенных грехах; старухи, привыкшие целовать пухлую, короткопалую руку священника в надежде обрести счастье на земле и в загробном мире; супружеские пары — с мечтою выпросить у всевышнего сына-наследника; обездоленные мужчины и женщины; больные, мечтающие об исцелении; беременные и бездетные, обремененные денежными долгами и мечтающие о счастье семейной жизни; любящие и любимые и среди них те, кто избрал божий дом местом свиданий, безмолвных, но трепетных встреч; грешники, приходившие в храм замаливать грехи; праведники, старающиеся стать еще более праведными, дабы после смерти занять в раю самые лучшие места; шли нищие в надежде выпросить у верующих несколько медных грошей или кусок хлеба; шли родители, чьи сыновья томились в тюрьмах и на каторге, помолиться за их освобождение; шли те, кто всю свою жизнь прожил в сыром подвале и теперь, подавляя приступы судорожного, сухого кашля, просил у бога, равнодушного и бесстрастного, поскорее взять их к себе в небесную обитель.

Столпы армянской буржуазии появились в церкви одними из последних. Они пришли, чтобы убедиться в том, что бедняки остаются верными им, готовыми по-прежнему безропотно отдавать им свои силы.

Жены богачей были облачены в дорогие платья со шлейфами, которые волочились по асфальту и мостовой.

Но к Парапету шли также бакинские рабочие, намереваясь заявить буржуазии о своем желании жить иначе.

Два мира сошлись на Парапете: имущие и бедняки, буржуазия и пролетариат.

Красный флаг ждал своего часа на Татарской улице, в лавке купца Рухадзе, — ждал приказа Бакинской социал-демократической организации.

Окончилась воскресная служба в армянской церкви, Верующие выходили на Парапет, смешиваясь с толпой.

И вот над головами более чем двух тысяч рабочих затрепетало долгожданное красное полотнище. Толпа зашумела, наволновалась, обрела право голоса. Раздались выкрики:

— Да здравствует праздник свободы!

— Да здравствует праздник угнетенных!

Среди выходивших из церкви богачей началась паника. Разодетые женщины падали в обморок. Их спешно усаживали в фаэтоны и стремительно увозили.

Впервые бакинские богачи услыхали грозные слова:

— Товарищи, сегодня большой рабочий праздник. Сегодня мы заявляем, что начали решительную борьбу против нищеты, бесправия и обмана! Долой самодержавие! Да здравствует свобода!

Бакинцы, ставшие впервые свидетелями столь смелых речей, были ошеломлены. Распахнулись окна богатых особняков, из которых выглядывали испуганные заплывшие жиром лица, нечесаные головы, заспанные глаза.

Рабочие кричали:

— Требуем восьмичасовой рабочий день!

В воздухе замелькали листовки, на которых было написано: «Да здравствует 1 Мая!»

Полицейские и жандармы тщетно пытались помешать бакинцам, ловившим эти листовки.

Отряд жандармов пробивался к тому месту, где развевался красный флаг, — намереваясь завладеть им.

— Долой самодержавие! — кричали в толпе. — Да здравствует свобода!

Демонстранты свернули на Николаевскую улицу, где были встречены большим отрядом полиции, возглавляемым самим полицеймейстером города.

— Приказываю разойтись! — закричал полицеймейстер, багровея.

В ответ в толпе демонстрантов послышался бесстрашный, вызывающий смех. В воздух поднялись сжатые кулаки и палки. Никто не испытывал страха перед полицией.

Павел тщетно искал глазами Женю. «Неужели ее арестовали?»

Возгласы: «Да здравствует свобода!» доносились отовсюду — с крыш домов, из распахнутых окон, из-за заборов.

Полицейские пытались разогнать бакинцев, присоединившихся к демонстрантам, но и это оказалось им не под силу.

За колонной демонстрантов-мужчин шла большая группа женщин, возглавляемая широко известной среди тружениц революционеркой Пайковой.

Когда демонстрация окончилась и все стали расходиться по домам, полиция принялась арестовывать заранее взятых на заметку участников демонстрации.

Павлу, Вано Стуруа, Василию, Аскеру, Мамеду и Айрапету, прибегнувшим к хитрости, удалось избежать ареста.

Например, Вано Стуруа, который нес красный флаг, надел другой пиджак, а кепку на голове сменил барашковой папахой.

И все-таки к вечеру стало известно, что полицейские арестовали сорок три участника демонстрации.

Павел продолжал искать Женю. Тревога его возросла, когда он узнал, что Куликова и Пайкова, с которыми она шла в одном ряду, арестованы. В душу его запала страшная мысль: «Неужели Женя убита?»

Когда начало смеркаться, Павел, переодевшись в другую одежду, отправился на вокзал, намереваясь ехать в Сабунчи. На перроне он увидел закутанную в чадру мусульманку с белым узелком под мышкой. Она села в тот же вагон, что и он.

Прозвучал третий звонок, поезд тронулся.

Мусульманка в чадре сидела спиной к Павлу, положив узелок на лавку перед собой…

Среди пассажиров вагона были два жандарма.

Павел смотрел в окно. К городу стягивались казачьи части. Он не переставал думать о Жене. Что он скажет Сергею Васильевичу? Как объяснит исчезновение девушки?

Вот и его остановка — Сабунчи. Павел вышел из вагона. Мусульманка в чадре тоже вышла. Он направился к дому кратчайшей дорогой, обернулся мусульманка шла чуть поодаль, но следом за ним. Он остановился остановилась и она. Снова пошел — пошла и она.

«Подозрительно, — подумал Павел. — Или следит за мной, или хочет узнать, где я живу».

Он повернул назад. Женщина в чадре тоже изменила направление.

«Напрасно я затеял с ней игру в кошки-мышки, — решил он. — Если это слежка, надо вести себя естественно, чтобы не вызывать подозрений».

Павел свернул в ближайший переулок и снова зашагал по направлению к дому Сергея Васильевича. Женщина в чадре не отставала.

Павел вошел во двор, женщина — следом. Во дворе она обогнала его, первой подошла к двери дома, постучалась и вошла.

«Странная особа! Что ей надо в нашем доме?» — недоумевал Павел.

Он тоже вошел. «Но где же она — женщина в черной чадре? Кто это? Неужели Женя?! Бог ты мой, да как же я мог ошибиться! Ну, конечно, она самая».

Женя стояла перед небольшим зеркальцем на стене и поправляла волосы.

Сергей Васильевич лукаво усмехнулся.

— Наша Женя, как говорится, собаку съела в искусстве конспирации. Ты еще и не такое увидишь.

Девушка обернулась к Павлу.

— Арестовали наших самых деятельных товарищей. Взяли Пайкову, Богдана Кнунянца, Николадзе, Мелика Осепяна, Козеренко, Назаряна, Чикнаверяна, всех не перечтешь.

— Честно говоря, я уже думал, Женя, что и тебя схватили,

— Мне посчастливилось избежать ареста. Даже не верится, что я дома. Едва демонстрация окончилась, я забежала в проходной двор и выбралась на другую улицу. Обернулась за мной бегут четверо городовых… Я опять метнулась в какие-то ворота, выбежала на Николаевскую улицу и заскочила в караван-сарай Гаджиаги. Поднялась наверх, за дверью накинула на себя эту чадру, надела мусульманские туфли и спустилась во двор. Навстречу мне те самые четверо городовых. Один спрашивает меня по-азербайджански: «Баджи, русская барышня там?» Я им тоже в ответ по-азербайджански: «Нет!» А головой киваю, дескать: «Да, там!» и рукой показываю на лестницу. Трое из них, как псы, бросились в караван-сарай, четвертый же остался во-дворе у ворот. Я вышла на улицу, вижу: некоторых наших товарищей жандармы схватили и уводят.

— Разве в вагоне ты не могла дать мне знать, что это ты? Почему ты не открылась мне?

— Опасалась жандармов, которые ехали с нами. Разве ты их не видел?

— Я должен сегодня же вернуться в город. Товарищ Ладо ждет меня, сказал Павел. — Переночую у кого-нибудь из наших. Обо мне не тревожьтесь.

Он ушел.

Женя принялась наводить порядок в доме.

Стирая пыль с книг на столе Павла, она начала перелистывать некоторые. Из одной выпал листок бумаги. Она подняла его и прочла: «Надо порвать с Женей и сблизиться с Катей!»

Перечитала фразу несколько раз. Сердце ее взволнованно забилось.

«Неужели у Павла есть другая девушка?.. Выходит, есть. Доказательство тому — этот клочок бумаги. Он встречается с девушкой, которую звать Катей. Раз так, его нельзя считать искренним человеком. Он недостоин любви. Какая я глупая — мечтала стать его женой, построить с ним свое счастье. Не бывать этому!»

Женя терзалась ревностью.

«Почерк не Павла. Но я сделаю все, чтобы узнать, кому принадлежит эта таинственная рука, стремящаяся разлучить нас, разрушить нашу дружбу!»

Девушка хотела порвать найденную записку, но затем передумала: «Нет, она может пригодиться мне как доказательство неверности и лживости мужчин. Я сохраню эту бумажку».

Женя села за стол и, подперев лицо ладонями, отдалась течению невеселых мыслей.

«А ведь сколько раз он изливал мне свои чувства, объяснялся в любви!»

Она достала тетрадку с любимыми стихами и песнями, чтобы спрятать между страницами найденную записку. Перелистала ее. На глаза ей попалось стихотворение Лермонтова «Прощай, немытая Россия…», вписанное в ее тетрадку другом Павла Василием.

И тут ее осенило: «Да ведь записка и стихотворение Лермонтова написаны одной рукой. Один почерк! Значит, эту фразу написал Василий. И это наш товарищ по общему делу! — На глаза Жени набежали слезы. — Почему он хочет разъединить нас? Кто такая Катя? Кем она приходится Василию? Может, она, как и я, революционерка? Возможно, красавица? Но неужели я хуже, чем она? С Павлом нас связывает многое. Он хорошо знает меня, я — его. Мы вместе выполняли опасные, сложные поручения Бакинского комитета. Я делила с ним последний кусок хлеба. И вот его ответ на мое отношение к нему. Оказывается, мужчинам нельзя верить. Поверишь — ошибешься, ответом на твою доверчивость будет обман, причиняющий душевную боль и разочарование, усиленное чувством оскорбленного самолюбия. Будь я более наивна и доверчива, не умей я вовремя взять себя в руки, я могла бы оказаться не только оскорбленной, но и опозоренной. Хорошо, что наши отношения не зашли дальше любовных объяснений. Объясняться в любви одной и в то же время встречаться с другой — как это низко! Он никогда не заслужит моего прощения. Мужчинам нравятся легкомысленные девушки, которые безропотно подчиняются всем их прихотям и необузданным желаниям. Я не была такой с Павлом, всегда держала себя в руках. Очевидно, это не устраивало его. Он поделился мыслями со своим дружком Василием, и тот стал сводником. Чего стоит мужчина, который допускает посредников в своих сердечных делах? Что можно сказать о человеке, который строит жизнь по подсказкам других, бросает любимую девушку по чьей-то прихоти? Как назвать такого? Есть одно очень подходящее слово — тряпка! Как хорошо, что наши отношения не зашли дальше нежных рукопожатий! Сложись все иначе, он, бросив меня, смеялся бы мне в лицо. Но неужели эта Катя интереснее меня? — Женя встала из-за стола, подошла к зеркалу, заглянула в него. — Разве я дурна собой? Неужели перестала нравиться ему? Наверное, так. Есть же девушки, которым не везет в любви. Очевидно, я из их числа. Я дочь рабочего, но и Павел из бедняцкой семьи, он — революционер, я — тоже… Но, оказывается, это не имеет никакого отношения к удачливости в любви. Я должна пересилить себя и вытравить из сердца чувство ревности. Раз Павел любит какую-то Катю, я не имею права препятствовать их любви. Неспроста говорят: „Насильно мил не будешь“. Я не должна думать о Павле, убиваться. Погасшее пламя не вспыхнет. Итак, наша любовь обречена. Да, мы останемся с ним просто товарищами, которые связаны общим революционным делом…»

Сама того не заметив, Женя произнесла последние слова вслух. Отец и мать, сидевшие в соседней комнате, решив, что кто-то пришел к ним в дом, появились на пороге.

— С кем ты разговаривала, дочка? — спросил отец.

Женя смутилась.

— Я готовлюсь к занятиям в рабочем кружке, — солгала она. — Сейчас буду ложиться.

Девушка погасила керосиновую лампу и легла. Но заснуть не смогла до утра. Печальные мысли терзали ее сердце.

Неожиданная перемена в Жене озадачила Павла. Что случилось с девушкой? Неужели он провинился перед ней в чем-то? Павел ломал голову, но ответа не находил.

Женя не хотела объяснять причины своей обиды. На все вопросы Павла отвечала резко, отчуждено.

Так прошла неделя.

Наконец Павел решил во что бы то ни стало выяснить причину недовольства любимой девушки.

— Ты очень холодна со мной в последнее время, — сказал он — Я хочу знать, отчего? Почему ты переменилась ко мне? Мне кажется, я не дал тебе ни малейшего повода думать обо мне плохо. Имей в виду, я могу по-своему истолковать твою обиду на меня.

Женя нахмурилась.

— Это в характере некоторых мужчин — по-своему истолковывать самые очевидные вещи.

Ответ девушки задел Павла.

— Я подозреваю, что цель твоих необоснованных обид выжить меня из этого дома. Если так, скажи откровенно, по-товарищески. Кажется, тебе неприятно мое присутствие в вашем доме?

Женя пожала плечами.

— Думай как угодно. Только, прошу тебя, впредь не заводи со мной подобных разговоров. Мы связаны с тобой общим делом — больше ничем. Не забывай этого. Хватит, мы достаточно пофилософствовали с тобой, — что толку? Наши теперешние отношения не дают нам повода к бесплодному философствованию.

Павел недоуменно смотрел на Женю.

— Какое философствование ты имеешь в виду?

— Мы оба пытались изучать, анализировать один другого. И оба ошиблись. Одно из двух: или мы плохие философы, не умеем разбираться в людях, или же наша философия — это бесплодные мечтания. Оказывается, люди очень часто бывают себе на уме. У каждого свое отношение к другому: у мужчин к женщинам — одно, у женщин к мужчинам — другое. Наша дружба оказалась некрепкой. А раз так, мы не должны много философствовать о нашем разрыве.

Лицо Павла посуровело.

— Значит, ты хочешь порвать со мной?

Женя твердо выдержала его взгляд, тряхнула головой, отбросив назад волосы.

— Да ведь мы и не были так уж близко связаны друг с другом в наших личных отношениях. Девушку, которая давала какие-то обещания, легко оправдать, если она обманулась.

Сказав это, Женя вышла из комнаты. Минуло еще несколько дней.

Отношение Жени к Павлу не переменилось. Его самолюбие было уязвлено.

Сергей Васильевич и Анна Дмитриевна, видя, что между молодыми людьми произошла размолвка, переживали. Но что они могли поделать?

Однажды Павел начал собирать свои вещи — решил перебраться жить в город.

Сергей Васильевич, Анна Дмитриевна и Женя в это время обедали. Как обычно, Павла пригласили к столу. Он вежливо отказался.

Вот и уложен чемодан.

— Счастливо оставаться! — сказал Павел. — Прошу извинить меня за доставленное беспокойству.

По щекам Анны Дмитриевны потекли слезы.

Сергей Васильевич сурово взглянул на Женю и покачал головой.

Девушка, закрыв лицо руками, выбежала из-за стола. Так Павел ушел из дома, где провел много счастливых часов и дней, ушел, так и не узнав причины обиды Жени.

X

После майской демонстрации неистовствующая бакинская полиция усилила слежку за Женей. Несколько раз жандармы производили обыск в домике Сергея Васильевича. По совету товарищей из Бакинского комитета Женя перебралась жить в город.

Бакинская полиция потеряла девушку из виду.

Женя готовилась к выполнению одного хитрого замысла Ладо Кецховели. Теперь ее можно было часто встретить в компании молодых горничных и служанок. Она гуляла с ними, вместе с ними развлекалась. Женя редко встречалась со своими прежними товарищами-революционерами: необходимо было, чтобы бакинская полиция окончательно забыла о ней.

О замысле Ладо Кецховели знало только несколько человек, члены Бакинского комитета РСДРП.

Однажды Павел встретил Женю в компании горничных в городском саду. Он не подошел к ней, а она не заметила его или прикинулась, что не видит.

Спустя несколько дней Женя в той же компании попалась на глаза Аскеру, который в тот же вечер рассказал Павлу об этой встрече.

В ближайшее воскресенье Павел приехал в Сабунчи, желая рассказать Сергею Васильевичу и Анне Дмитриевне о переменах в жизни и поведении их дочери. Павел не знал, что Женя выполняет важное партийное задание.

Родители Жени встретили Павла приветливо. Начались расспросы, вспоминали прожитые вместе дни.

Наконец Павел заговорил о причине своего приезда.

— Ваша Женя не расстается с компанией сомнительных горничных. Не знаю, чему хорошему она может научиться у них? Говорят, с кем поведешься — от того и наберешься. Девицы, с которыми она общается, могут сбить ее на дурной путь. У каждой профессии есть свои отрицательные стороны. Мне известно, что очень многие девушки-горничные дурного поведения. Боюсь, они могут нехорошо повлиять на нравственность Жени, собьют ее с честного пути. Вы — люди, умудренные жизненным опытом, и знаете: стоит только девушке попасть в дурную среду, и она уже безвозвратно пропала. В наши дни в горничные идут совращенные, падшие девушки.

Сергей Васильевич набил табаком трубку, закурил.

— Сынок, — сказал он, — а почему бы тебе самому не поговорить об этом с Женей?

Павел печально вздохнул.

— Вы же знаете, она избегает меня. Это продолжается уже несколько месяцев. Женя не хочет разговаривать со мной.

— А как ты думаешь, почему?

— Не знаю. Ведь я не могу заглянуть в ее душу.

— Это верно. Только мне кажется, ты сам виноват кое в чем.

— Нисколько. Вы же хорошо знаете Женю. Такую упрямую, норовистую только поискать!

Разговор прервался. Павел ждал, что скажет Сергей Васильевич. Старик размышлял, покуривая трубку. Заговорила Анна Дмитриевна:

— Я согласна с Павлушей. Честной девушке не пристало дружить с горничными. Они могут дурно повлиять на Женю. Не хватает нам еще позора на старости лет!

Сергей Васильевич выколотил из трубки пепел.

— Мне кажется, вы оба ошибаетесь, — сказал он. — У девушки должны быть подруги. Я не вижу ничего страшного в том, что моя дочь дружит с горничными. С кем же ей еще дружить? Уж, конечно, не с дочерьми миллионеров!

Открылась дверь, в комнату вошла Женя, которая решила навестить родителей в воскресный день.

Павел подумал: «Очень хорошо, что Женя пришла. Может, мы помиримся, и я выскажу ей то, что говорил ее родителям».

Женя, не глядя в лицо Павлу, пожала его руку, затем подсела к матери. Анна Дмитриевна обняла ее:

— Доченька, ты знаешь, о чем говорил с нами Павел?

Женя ласково смотрела на мать.

— Нет, мама, откуда же мне это знать?

— Он утверждает, будто ты проводишь время в обществе горничных и служанок, которые могут столкнуть тебя на дурной путь.

Девушка насмешливо сверкнула глазами.

— Это его доподлинные слова?

— Да. Ведь Павел не чужой нам…

— Не тревожься обо мне, мама. И ты, Павел, ошибаешься. У вас отжившие представления о вещах. Прежде всего у меня есть голова на плечах, и не Павлу с его заскорузлыми взглядами на отношения людей учить меня. Во-первых, девушки, с которыми я сейчас подружилась, из таких же неимущих семей, как и наша. Все они хорошо понимают меня. Долгое время мне пришлось общаться с мужчинами, но от этого я не стала мужчиной. Согласись, я нуждаюсь и в обществе девушек, моих сверстниц. Мне доставляет удовольствие разговаривать с ними, гулять. Разве мне пристало дружить с дочерьми богачей? Да и захотят ли они общаться со мной?!

В комнату вошли Аскер и Василий.

Павел молчал, обескураженный решительным ответом Жени.

Аскер принял сторону Жени.

— Почему ты не говоришь открыто, что у тебя на душе? — спросил он, положив руку на плечо Павла. — Я сам человек откровенный и люблю искренних людей. По-моему, твоими мыслями и поступками владеет только одно чувство ревность. Зачем скрывать это от нас, твоих друзей? Ведь ты считаешь себя революционером, а сознание твое во многом отстает. Любить парня, дружить с ним — это не значит стать его безропотной рабой. Или ты рассуждаешь иначе? Неужели Женя обязана давать- тебе во всем отчет? У тебя, Павел, отсталые представления о дружбе. Потому-то Женя и начала сторониться тебя. Скажу тебе по-дружески, дорогой Павел, ты не знаешь, что такое истинная любовь и настоящая дружба. Я не раз был свидетелем твоего нетоварищеского отношения к Жене. Она не заслуживает этого. И вот это последнее — пытаешься очернить ее сейчас в глазах родителей. Я хорошо понимаю Женю, которая стала теперь избегать тебя…

Однажды в воскресный день Женя и ее новые подруги гуляли на площади, где стояла карусель. Это был окраинный район Баку. Вскоре к ним присоединились молодые люди, знакомые новых подруг Жени. Одна из них, по имени Серафима, обратилась к ней:

— Хочешь, Женя, я познакомлю тебя с моим двоюродным братом?

Женя увидела возле Серафимы молодого солдата с погонами ефрейтора.

— С удовольствием, — сказала она, протягивая солдату руку. — Женя.

— Павлов, — представился солдат.

Новый знакомый Жени оказался простым, приветливым человеком. Купив два стакана семячек, он угостил всех девушек из компании Жени и Серафимы.

Вскоре все разбилась на пары и разбрелись по площади, затерялись в толпе гуляющих.

— Вы часто бываете здесь? — спросила Женя солдата.

— Прошу вас, не говорите мне «вы». Будем обращаться друг к другу на «ты». Я за искренность и простоту во всем. Мы — товарищи и должны следовать законам товарищества. Ты спросила, Женя, часто ли я прихожу сюда? Да, часто.

— Скажи, как тебя звать?

— С детства звали Владимиром, — пошутил солдат. — А как ты познакомилась с Серафимой?

Вопрос показался Жене странным.

— Почему ты спросил об этом?

Владимир ответил не сразу.

— Вы с Серафимой разные люди. Это очень заметно. Твое отношение к людям, беседы с ними говорят о том, что ты знающая, воспитанная, умная девушка. Серафима — совсем другая.

Женя с укоризной посмотрела на Владимира.

— У всех людей одна мать — природа, — сказала она. — Характер человека зависит не только от происхождения, но и от воспитания. Воспитание то же самое, что и одежда. Платье — дело наживное, воспитание — тоже. Серафиму можно переделать, перевоспитать. Она только-только вступает в жизнь.

Владимир задумался, даже перестал грызть семечки.

— Откуда ты родом, Володя? — спросила Женя.

— Я — крестьянин, родился в селе Деревяжкино на берегу реки Камы. Семья моя живет в Перми.

— Ты женат?

— Да. Веруха моя совсем еще девчонка. Недавно только ей стукнуло двадцать. Ребенок есть у нас, сынок. Скучаю я по ним, потому что люблю очень. Иногда такая тоска находит, словами не передашь. Да, разлука не свой брат. — Он достал из кармана небольшую фотографию, на которой были изображены молодая женщина с мальчуганом лет трех на руках. — Вот, посмотри. Это мои горемыки…

Женя взглянула на фотографию и увидела молодую, но все же выглядевшую старше своих лет русоволосую женщину, на руках у которой сидел востроносый, с живыми лукавыми глазами мальчуган.

Владимир спрятал карточку в карман и вздохнул.

Жене тоже сделалось невесело. Они помолчали.

— Не грусти, — сказала она, наконец. — Кончишь службу — вернешься к семье. Снова заживете вместе.

Владимир как-то уныло усмехнулся и махнул рукой.

— Не утешай. Сам знаю. Трудно им будет дожидаться меня. Боюсь как бы не померли.

— Ну что ты… Почему так?

— Да ведь как же… Служить мне еще не дай бог сколько. А они и сейчас уже бедствуют. Кто им поможет? Родных ни у меня, ни у жены нет. Брата моего убили в Ярославле во время стачки. Тогда на мои и отцовы плечи легла вся тяжесть забот о семье погибшего. Но это еще полбеды. После того как меня забрали в солдаты, отец не долго протянул, начался голод и старик умер. Сейчас мои кое-как перебиваются с хлеба на воду. Веруха прислугой стала работать в домах богатых и еще белье стирает на дому. Я думаю, тебе известно, как хозяева и их сынки относятся к служанкам, особенно к молодым и пригожим. Ты видела на фотографии мою Веру. Наверное знаешь, какие бесстыдники встречаются в богатых семьях. Можешь теперь представить, какая у нее жизнь? Вчера получил от нее письмо, лучше бы оно затерялось в дороге. Прочел — руки наложить на себя захотел.

Глаза у Владимира наполнились слезами.

Глядя на него, Женя сама едва не расплакалась.

Ей вспомнились слова Ладо Кецховели: «Наших единомышленников надо искать не только на заводах и фабриках, но и в солдатских казармах».

Владимир вынул из кармана свернутый вчетверо листок бумаги, протянул его Жене.

— Вот, прочти. Это Вернно письмо, в нем никаких секретов.

Женя развернула листок.

«Дорогой и любимый муж мой, Володя! — писала молодая женщина. — Я и твой сынок Витька пока живы и здоровы. Временно не пиши нам, до той поры, пока не получишь моего следующего письма, так как меня выгнали из дома, где я работала в последнее время. Сынок хозяйский не давал мне проходу, приставал. Я пожаловалась на его домогательства хозяевам. Хозяйка рассердилась на меня за это, велела убираться из ихнего дома. После соседи сказали мне, что они нарочно взяли в дом молоденькую служанку, чтобы их сынки не гуляли на стороне и не заболели дурной болезнью. Но ты, Володечка, не думай обо мне дурно. Я умру, но не встану на плохой путь. Ты пишешь, чтобы я продала твою одежду и кормила бы нашего сына Витьку. Лучше мы с голоду умрем, а твою одежду я не продам. Хочу уехать отсюда в село Пьяный Бор, к двоюродной сестре Матрене. Как-нибудь перебьюсь. Пока ютимся в церковном дворе. Сегодня поп велел дьяку позвать городового, хочет прогнать нас. Дал сроку один день. Чтобы добраться до Пьяного Бора, нужны деньги три рубля с полтиной. А у меня только полтора. Продам одну подушку и твои сапоги. Надо уезжать. Жди мое письмо.

Твоя Вера.

25 июля 1902 года».

Женя возвратила письмо Владимиру.

— Да, несладко приходится твоей Верухе. Правительству наплевать на положение солдатки. Царю нужен только солдат, а как живет его семья, что ест, где спит — это его не волнует. Я уверена, Владимир, ты кое-что слышал о забастовках, о рабочем движении в России. Причина тому — все более усиливающийся гнет самодержавия. Притесняемый народ поднимается на борьбу, чтобы легче жилось миллионам таких, как ты и твоя Вера.

Молодой солдат с нескрываемым уважением смотрел на собеседницу.

— Разумно говоришь, Женя. Я служу в бакинском гарнизоне. Случается, в наши казармы попадают прокламации. Некоторые из них побывали в моих руках. Ты интересуешься такими бумажками?

— А ты?

— Если бы не интересовался, стал бы, рискуя головой, таскать их в своих карманах?!

— Зачем же носишь их с собой?

— Почитать при случае надежным людям.

— И сейчас при тебе есть прокламации?

— Есть. Хочешь прочесть?

— Хотелось бы!

Владимир сунул руку за голенище сапога и извлек оттуда прокламацию. Это была одна их тех листовок, содержание которой Женя знала почти наизусть, так как она была отпечатана в подпольной типографии, организованной по инициативе Ладо Кецховели, где работала Женя.

Женя рассказала Ладо Кецховели и другим товарищам из Бакинского комитета о знакомстве с солдатом из местного гарнизона. Ей было сказано, как вести себя с ним.

В следующее воскресенье они снова встретились. Владимир познакомил Женю со своими товарищами по казарме. Вместе гуляли. Прощаясь, условились встретиться через неделю на Биби-Эйбате. Женя сказала, что приведет с собой некоторых своих товарищей.

Они встретились в назначенный день на горе, в условленном месте. С Женей пришли Аскер, Василий, Айрапет и Мамед.

— На нашей сходке, — сказала Женя, — присутствуют не только представители рабочего класса, но и солдаты. А кто такие солдаты? Те же крестьяне и рабочие. Всех нас связывают общие интересы — жить свободными, счастливыми. Русский пролетариат поднялся на борьбу против царизма. Наш лозунг многим известен: «Долой самодержавие!» Царское правительство понимает, какая опасность угрожает его существованию, и принимает меры, чтобы потопить в крови революционно настроенный народ. Прежде всего оно разжигает национальную рознь. Еврейские погромы — одно из средств, к которому прибегает царская полиция, чтобы помешать росту революционного движения. В революционных выступлениях в России и Польше принимают участие также и солдаты, перейдя на сторону угнетенного народа. Солдаты бакинского гарнизона тоже должны оказать поддержку выступлениям трудового народа и действовать рука об руку с революционными силами, поднимающимися против предательской политики царского правительства в Закавказье. Товарищи, только после победы революции солдаты, сыны рабочих и крестьян, смогут избавиться от оскорбительных притеснений со стороны царских офицеров — этих сынков дворян и помещиков. Только победа революции принесет свободу рабочим и крестьянам, которым уже не придется работать на капиталистов, проливать кровь и отдавать жизни во имя их интересов. Победоносная революция освободит тысячи революционеров, сосланных в Сибирь, в окраинные города и села России. Мы должны вести организованную борьбу, чтобы избавить рабочих от нечеловеческой эксплуатации, крестьян — от помещичьего гнета, солдат и их семьи — от скотской жизни и произвола царизма.

После Жени выступил Владимир, рассказал о росте в солдатской среде сочувствия революционному движению.

Солдаты, пришедшие с Владимиром, задавали вопросы, из которых стала очевидна их неискушенность в политике, в революционном движении. Они с удивлением слушали Аскера, который говорил о том, что к другим нациям надо относиться без неприязни, по-братски, выступать против царизма единой силой.

Солдаты рассказали о своем житье-бытье, об издевательствах офицеров.

Расставаясь, рабочие и солдаты условились о новой встрече.

XI

В Бакинском комитете РСДРП было решено обсудить вопрос о распространении революционных прокламаций среди казаков.

Ладо Кецховели попросил Павла найти Женю и передать: она должна присутствовать на собрании революционного актива.

Павел поехал в Сабунчи, но Жени дома не оказалось. Вернувшись в город, он встретил Василия, который сказал ему, что час назад видел Женю у вокзала, на Солдатском базаре.

— Я иду туда, — сказал Павел.

Он давно искал возможности встретиться с девушкой и поговорить.

На Солдатском базаре ему не пришлось долго высматривать Женю. Она, как обычно, была в компании горничных, которые сидели на скамейках и грызли семечки.

Павел, сделав вид, будто гуляет, несколько раз прошел мимо.

Женя догадалась, что он хочет подойти к ней, но не решается.

— Кого это ты ищешь, Павел? — окликнула она его.

Он приблизился.

— Ищу Васю и Аскера.

— Разве ты не знаешь, где они работают? В железнодорожных мастерских.

— Я был там. Сегодня ребята не вышли на работу. Я решил, что они здесь.

Женя угостила Павла семечками.

— Садись рядом. Здесь, на Солдатском базаре, интересно наблюдать людей. Кого тут только ни увидишь, — разорившихся лавочников, инвалидов войны, калек, осиротевших подростков… Здесь можно многое узнать о народной жизни, многому поучиться, если будешь внимательным. Нам надо искать единомышленников среди людей рабочих, угнетенных, обездоленных, вооружать их светлой целью, знаниями. Впрочем, люди с такими ошибочными взглядами на жизнь, как твои, не способны донести наши идеалы до широких масс. Не обижайся на меня, Павел! Сначала научись держать себя в руках и по-дружески обращаться с людьми, которые любят тебя. Ты заставил отшатнуться от себя девушку, которая долгое время жила с тобой под одной крышей, готовилась стать твоим самым близким человеком.

— Клянусь, Женя, я до сих пор не знаю, почему ты отвернулась от меня. В чем причина?

— Не будем сейчас говорить об этом, Павел. Но ты не тревожься за меня. Я никогда не пойду по дурному пути. Вся беда моего характера в том, что я с трудом забываю людей, к которым привыкла. Если у тебя есть дело ко мне, говори. Если же ты пришел, чтобы просто повидаться со мной, то на сегодня хватит. До свидания. Впредь всегда сможешь найти меня здесь. Но только знай: в моем чувстве к тебе трещина, и словами ее не заделать. Как жевательная смола не может насытить человеческий желудок, так и пустые разговоры не способны изменить направление мыслей, убеждения человека. Иди, я останусь здесь.

— Ладо велел разыскать тебя. Сегодня собирается революционный актив, будут обсуждать вопрос о проведении агитационной работы среди казаков. Ладо считает твое присутствие на активе необходимым.

К Жене подошла Серафима и шепнула ей что-то. Глаза у подошедшей тревожно сверкнули.

— Хорошо, — сказала Женя Павлу, — передай товарищам, я приду. Ступай.

Женя и Серафима быстро пошли по площади.

Павел недоумевал. Кто эта девушка? Что она сказала Жене? Куда они пошли?

Он двинулся следом.

Мимо Солдатского базара проходила группа солдат, окруженная конвоем.

Женя смотрела, нет ли среди них Владимира Павлова. Кажется, нет. От сердца отлегло. Вдруг кто-то тронул ее плечо. Обернулась — он, Владимир.

Они пошли следом за арестованными. Павел знал, что Женя проводит агитационную работу среди солдат бакинскою гарнизона. Поэтому он не увидел в этой встрече повода для своей ревности.

В доме, где находилась подпольная типография «Нина», собрался бакинский революционный актив. Был здесь и Павел. Уже несколько дней он вместе с Василием помогал разносить отпечатанные прокламации.

В последнее время работа в типографии не прекращалась даже ночью.

Женя пришла на собрание с большим опозданием. Глаза ее выражали тревогу.

— Что произошло? — спросил Кецховели.

— Некоторые солдаты, с которыми мы завязали знакомство, арестованы. Владимир Павлов пока на свободе, но и он опасается ареста.

— Печальное известие, — сказал Ладо. — Но работу из-за этого оставлять нельзя. Необходимо, чтобы наши прокламации читали казаки. Они — самая реакционная сила в царской армии. Их надо идейно перевоспитывать. Как сделать, чтобы наши прокламации, предназначенные для них, прочло как можно большее число людей?

— Поручите это дело мне, товарищ Ладо, — попросила Женя. — Мне кажется, казаки будут читать наши прокламации. Я постараюсь каждый листок передавать лично, из рук в руки.

Все засмеялись, причем громче всех Павел.

— Ты с ума сошла, Женя! — воскликнул он. — Как это можно, передавать прокламации казакам лично, из рук в руки? Ты наверное шутишь?

Женя даже не взглянула на Павла.

— Сейчас не время шутить. Повторяю, я могу выполнить это задание.

Наборщик Семен, хорошо знавший смекалку девушки, встал на ее сторону.

— По-моему, раз товарищ решительно берется выполнить поручение, мы не должны сомневаться в его возможностях. Пусть Женя действует. А теперь пора расходиться. Осталось вынести последние четыре пачки. Здесь прокламации на русском и армянском языках. Павел и ты, Василий, заберете их.

— Катя, — обратился Павел к девушке, которая работала в типографии, поторопись, пожалуйста. Завяжи покрепче эти пачки.

Женя даже вздрогнула: «Он назвал ее Катей!»

Ей вспомнилась записка, которая послужила причиной ее разрыва с Павлом: «Надо порвать с Женей и сблизиться с Катей!»

«Так вот кто эта Катя, девушка, вставшая на пути между мной и Павлом!»

Катя протянула Жене пачку прокламаций.

— Это для казаков.

Женя чуть не вырвала пачку из рук девушки. Выражение глаз у нее сделалось злое, ожесточенное.

— Давай, давай, — бросила она грубо. — Пока живешь на свете, много людей повидаешь — и хороших, и неприятных!

Присутствующие были удивлены выходкой Жени. Катя изумленно посмотрела на Женю, улыбнулась.

— Как следует понимать тебя?

Женя молча спрятала прокламации в свой узелок с бельем и вышла из комнаты.

Идя по Воронцовской улице, она заметила на углу городового, насторожилась. На ней было платье с передником, какие носят горничные.

Однако городовой наблюдал не за узелком, а за ее лицом. При этом глаза у него были будто смазаны маслом. Девушка прошла мимо, а он еще долго поглядывал ей вслед, любуясь стройной фигуркой.

На следующее утро в толпе торговок орехами, каштанами и семечками, избравших местом своей постоянной деятельности пустырь у ворот казацких казарм, появилась новая торговка, миловидная девушка, продающая жареные мелкие орехи. Она сразу же навлекла на себя гнев всех торговок, так как брала за стакан орехов чуть ли не вдвое меньше против обычной цены.

Женщины напустились на нее:

— Не порть нам торговлю!

— Уж мы-то знаем настоящую цену! Почему дешевишь? Продавай как все!

— Зачем отбиваешь у нас клиентов?

— Тоже мне — торговка! Как можно отдавать товар за бесценок?! Через день ты в трубу вылетишь, прогоришь…

— Без работы, что ли, оказалась? Могу пристроить служанкой в один приличный дом. Какая из тебя торговка?!

— Куда торопишься? Продавай дороже. Все равно к вечеру разойдутся!..

— Неужто орехи так дешево обошлись тебе, что ты от даешь их задаром?

Женя посмеивалась, не придавая значения этой воркотне. Казаки, выходившие из ворот казарм, сразу же обращали на нее внимание.

— Глядите, ребята, красивая девчонка!

Торговля у Жени шла бойко. Кулечки для орехов она делала из прокламаций.

Торговки негодовали, сквернословили. Одна из них, самая бойкая, по имени Дуня, порывалась расправиться с Женей кулаками.

Девушка приветливо улыбнулась обозленным женщинам.

— Орехи достались мне по дешевке, я и продаю их дешево. В убытке не останусь. Казаки народ небогатый. К чему сдирать с них три шкуры?

Одна из торговок, Маня, ухитрилась вырвать корзинку с орехами из рук Жени.

— Все забираю оптом! — Затем выхватила из кармана ее платья пачку прокламаций. — Бумагу тоже давай! Зачем она тебе?

Спустя полчаса после ухода Жени все торговки перед казармами были арестованы отрядом городовых и доставлены в жандармское управление.

У казаков отобрали только пятьдесят прокламаций, остальные были припрятаны ими и долго ходили в казармах по рукам.

XII

Руководить марксистским кружком, в котором занималась Женя, назначили Катю Свиридову, опытную революционерку, бежавшую из Сибири. До последнего времени Катя работала в типографии «Нина».

На занятиях кружка Женя стала часто задавать ей вопросы, не имеющие никакого отношения к обсуждаемой теме.

Однажды, когда Катя объясняла товарищам суть разногласий между Лениным и Мартовым, Женя вдруг спросила:

— Что можно сказать о члене партии, который разрушает семейную жизнь своего товарища?

Катя удивленно посмотрела на девушку, но оставить без ответа ее вопрос не посчитала нужным, так как на занятиях кружка присутствовало несколько женщин, которых вопрос Жени не мог не заинтересовать.

— Меня спрашивают, что можно сказать о члене партии, который разрушает семейную жизнь своего товарища. Отвечу: партия осуждает таких людей. Что же касается трактовки вопросов семьи и брака вождями научного социализма, то об этом мы говорить сейчас не будем, у нас мало времени. Скажу только одно: главной проблемой семьи в социалистическом обществе будет устранение неравенства между мужем и женой.

— А что вы скажете о женщине, которая часто меняет возлюбленных? спросила Женя.

— Такая женщина достойна осуждения, — ответила Катя. — Непостоянство признак легкомыслия. Но, мне кажется, Женя, ты взяла крайний случай.

Женя не унималась.

— А как назвать революционера, который встречается одновременно с двумя женщинами и обманывает их одновременно?

Катя рассмеялась.

— Значит, этот человек не революционер, а обманщик и сластолюбец.

— Ты задаешь интересные вопросы. Женя, — вмешался Аскер, — но они отвлекают внимание присутствующих от основной темы занятия. Так не годится делать.

После занятия кружка Женя и Катя вышли вместе.

— Вопросы, волнующие тебя, очень важные, — сказала Катя, — но практическое разрешение их все-таки дело будущего. Сейчас мы, революционеры, заняты другими вопросами, которые имеют гораздо большее значение для пролетариата. Мы ведем борьбу с сильными и хитрыми классовыми врагами. Пролетариат — не у власти. Правительство служит интересам царской фамилии, помещикам и капиталистам. После того как мы возьмем власть в свои руки, мы займемся проблемами семьи так же серьезно, как и всеми другими проблемами, которые требуют приложения марксистской философии. При социалистическом строе отношения в семье должны строиться на новой основе.

Женя нервно рассмеялась.

— Мы уже сейчас закладываем основу нравственности будущего общества и должны стараться, чтобы она не была гнилой и шаткой. Надо укреплять наши ряды честными товарищами, людьми с чистой душой и здоровыми мыслями. Разве можно назвать порядочной женщину, если она кидается в объятия каждому мужчине, который хоть раз ласково посмотрел на нее. Безнравственность нельзя называть любовью!

— Я согласна с тобой. Мы должны вести борьбу с подобными людьми и исправлять их. Тех же, кого невозможно перевоспитать, мы будем исключать из наших рядов. Но сейчас, Женя, не время решать такие вопросы. Это может сильно ослабить наши ряды.

— Человек должен обращать внимание прежде всего на себя, на свое поведение, следить за своей нравственностью, а не осуждать других, — резко сказала Женя. — Верно говорят: в чужом глазу соломинку видишь, а в своем бревна не замечаешь.

Настало время прощаться. Катя протянула Жене руку:

— Счастливо оставаться!. Женя сделала вид, будто не замечает протянутой руки.

— Благодарю за пожелание. Но разве можно быть счастливой, когда твои же товарищи лишают тебя этой возможности?!

Сказала и пошла своей дорогой.

На следующем занятии марксистского кружка разбирался вопрос о внутрипартийных разногласиях. Говорили о газетах «Искра» и «Южный рабочий». Катя рассказывала о письме Владимира Ильича Ленина, в котором давалась оценка фракционным течениям в РСДРП.

— У нас имеется зашифрованный партийный лозунг: «Порвать с Женей, сблизиться с Катей!» Сейчас объясню, как это понимать. Женя — условное название газеты «Южный рабочий», Катя — ленинской газеты «Искра».

Женя обмерла: «Выходит, записка, найденная в книге Павла, написанная рукой Василия, не имеет ко мне никакого отношения?! А я — то решила… Подумать только, сколько раз я незаслуженно оскорбляла Катю!… И как обидела Павла!…»

Она готова была провалиться сквозь землю. Размышляя о своей ошибке, Женя не заметила, как окончилось занятие. По дороге домой она продолжала терзаться в душе.

В гостях у Сергея Васильевича были Павел, Василий и Аскер.

С приходом Жени, Павел поднялся, собираясь уйти. Недоброе отношение девушки к нему всегда производило на всех гнетущее впечатление.

— Мне пора, я пойду, — сказал он. — Час поздний, до города долго добираться.

Женя приветливо и виновато посмотрела на него.

— Сиди, Павел, — попросила она, — мне надо поговорить с тобой.

Все были удивлены внезапной переменой Жени. Павел не ждал ничего хорошего от объяснения с девушкой, тем не менее остался.

Женя умылась, поправила перед зеркалом волосы. Сегодня она напоминала Павлу прежнюю приветливую, славную Женю.

Она подошла к столу, села рядом с Павлом, совсем так, как делала это раньше. С губ ее не сходила улыбка. Девушка наполнила стакан чаем, поставила перед Павлом.

— Есть хорошая поговорка, Павлуша. Говорят, кто старое помянет, тому глаз вон.

Присутствующие в недоумении переглянулись.

Аскер, щуря на девушку свои маленькие близорукие глаза, спросил шутливо:

— Интересно знать, а почему Женя нас не угощает чаем?

Павел пододвинул к Аскеру свой стакан.

— Можешь пить мой. На всех не хватит стаканов.

— Я могу обойтись и без стакана, мне достаточно блюдца.

После чаепития Аскер обратился к товарищам:

— Пора двигаться, друзья. Мы и так слишком засиделись. Не будем испытывать судьбу новой встречей с царскими ищейками.

Женя поднялась вместе со всеми.

— Может, переночуешь сегодня дома, доченька? — спросила Анна Дмитриевна.

— Нельзя, мама, опасно. За мной охотятся. Кроме того, я должна увидеть сегодня Катю.

Аскер заулыбался.

— Не узнаем нашу Женю. Что произошло с ней? До сегодняшнего вечера она не очень-то жаловала Катю дружеским вниманием, пользовалась всяким случаем, чтобы подковырнуть ее.

Женя метнула на Аскера недовольный взгляд.

— Человек не может оставаться неизменным. Сегодня и Катя — не прежняя, и Павел немного другой.

К Жене подошел Василий.

— Интересно, Женя, а ты сама тоже переменилась?

— Разумеется. И я не осталась прежней. Я это чувствую. Как всякий живой человек, я тоже не избежала в жизни ошибок, опрометчивых поступков. Нам, женщинам, свойственно оказываться в плену своих чувств. Я верю, что женщины больше, чем мужчины, стремятся к правде в личных отношениях, но очень часто они, в силу тех или иных причин, не могут сразу разобраться в истине. Такова и я. В общественной жизни мне труднее ошибиться, чем в личной. Что поделаешь? Говорят, что на ошибках люди учатся. В этом замечании жизненная правда. Пошли, товарищи!

XIII

2 сентября 1902 года полиция арестовала одного из руководителей Бакинской организации РСДРП, создателя подпольной типографии «Нина» Ладо Кецховели и некоторых других активных революционеров.

Царская охранка лезла из кожи вон, преследуя бакинских социал-демократов и революционно настроенных рабочих, политическое сознание которых значительно окрепло после первомайской демонстрации 1902 года.

Находясь в тюрьме, Ладо Кецховели продолжал руководить движением бакинского пролетариата. Однако вскоре он был отправлен в Тифлис и заключен в Метехскую тюрьму.

После ареста Ладо Кеиховели работа подпольной типографии временно приостановилась.

Женя, как и все ее товарищи, была подавлена неудачей, постигшей Бакинскую организацию РСДРП. Встречаясь с товарищем Красиным и другими революционерами-активистами, она не переставала интересоваться, когда работа подпольной типографии будет налажена вновь.

Однажды Катя сказала ей:

— Положение в организации хорошо известно тебе. Охранка сковала наши действия. Мы испытываем нужду в документах, которые помогли бы товарищам жить легально. Нужны чистые бланки паспортов. Подготовка их — сложное дело. Сейчас мы организовали небольшую группу, которая занимается подделкой паспортов и печатанием прокламаций и листовок небольшого формата. Если у тебя есть желание, можешь поработать с этими товарищами.

Предложение Кати обрадовало Женю.

— С кем мне предстоит работать?

— В этой группе я, Бусинкин, Яновский, Пятницкий и еще два-три человека. Ты знаешь всех.

На следующий день Катя привела Женю в двухэтажный деревянный домик на Верхне-Кладбищенской улице.

Прошел месяц. Бакинской охранке стало известно о деятельности новой подпольной типографии, так как в руки жандармов периодически стали попадать революционные прокламации.

Однажды поздно ночью Женя стояла у распахнутого окна на втором этаже дома, где они работали на гектографе. Вдруг до ее слуха донесся звон шпор. Она бросилась в соседнюю комнату, где спали три товарища из их группы,

— Беда! У нашего дома жандармы!

— Складывайте отпечатанные прокламации в мешок! — приказал Яновский. Выбросим его из окна, которое выходит на задний двор. Кто-то из нас должен перехитрить жандармов и вынести из дома гектограф и паспорта. Попробуй ты, Женя!

В дверь постучали.

— Мешок к окну, живо! — торопил Яновский. — Женя, если ты избежишь ареста, постарайся под утро подобрать мешок и унести. Пусть кто-нибудь из товарищей рискнет пробраться сюда. Возможно, эти гады не останутся здесь до утра.

Жандармы продолжали барабанить в дверь.

Наконец им открыла женщина в одежде мусульманки, с грудным ребенком на руках.

— Есть наверху русские или грузины? — спросил жандармский офицер.

Мусульманка пожала плечами, замотала головой и прижала к груди ребенка.

Через минуту все, кто находился наверху, были арестованы. Жандармы обшарили комнаты, но обыск не принес ожидаемых результатов. Царские стражи были удивлены, что в доме не оказалось давно выслеживаемой революционерки Евгении Масловой.

Жандарм, стороживший входную дверь, доложил:

— Из дома вышла только мусульманка в чадре с грудным младенцем, та самая, ваше благородие! Она все бормотала и показывала на ребенка.

— Хитрая бестия, опять провела нас! — обозлился офицер. — Но эти-то не сбегут! Мы их заставим сказать, куда делась Маслова.

XIV

Начало весны 1903 года было ознаменовано в Баку небывалым подъемом рабочего движения. Терпению бакинского пролетариата пришел конец. На 2 марта была назначена демонстрация, которой предстояло выполнить роль репетиции предстоящей первомайской демонстрации. На заводах, фабриках и нефтепромыслах Баку шла подготовка к этому дню.

В конце февраля Женя пришла на канатную фабрику Алибекова повидаться с Мамедом и узнать, как проходит подготовка к намеченной на 2 марта демонстрации. Она подоспела к обеденному перерыву, когда рабочие отдыхали во дворе фабрики, разбившись на группы.

К ней подошел Мамед.

— Здравствуй, Женя-баджи, рады дорогой гостье. Ты, кажется, меня ищешь? Присядем, поговорим.

Они обменялись рукопожатиями. Мамед извлек из кармана горсть семечек, угостил Женю, затем представил ее своим товарищам.

— Не смотрите, что перед вами девушка, — сказал он. — Наша Женя не уступит в храбрости и находчивости самому отважному джигиту. У вас будет возможность убедиться в правдивости моих слов. А теперь, Женя, познакомься с нашим новым товарищем! — Мамед обернулся к молодому парню, который сидел на бревне и читал газету.

— Я вижу вас впервые, — сказала Женя протягивая руку.

— Вы не ошиблись. Я всего несколько дней, как в Баку.

— Петр приехал из Тифлиса, — пояснил Мамед. — Его фамилия Монтин. Он бывалый подпольщик.

— Рада познакомиться с вами. Мне известно о вашем приезде от Павла.

Монтин приветливо улыбнулся девушке.

— Вы знакомы с Павлом?

— Разумеется. Мы большие друзья. А когда вы успели познакомиться с ним?

— Позавчера. Павел очень понравился мне. Толковый человек.

Женя обратилась к Мамеду:

— Как идет подготовка к демонстрации? Не сорвется?

— Все отлично, — весело сказал Мамед. — Иначе и быть не может, ведь за дело взялся сам Монтин.

— Один в поле не воин, — усмехнулся Петр. — Пролетариат всегда верен своей традиции — не пасовать перед трудностями, отвечать на них еще большей активностью. Когда мы несколько месяцев назад в Тифлисе услышали об аресте в Баку товарища Ладо и других революционеров, мы не пали духом. Мы полагали, что бакинский пролетариат ответит на этот арест усилением борьбы против царизма. Приехав в

Баку, я убедился, что мы не ошиблись. Вот увидите, рабочие фабрики Алибекова все как один выйдут на демонстрацию.

Наступило 2 марта — день, к которому бакинский пролетариат готовился более четырех месяцев.

Утром жизнь в городе началась как обычно. Бакинская полиция и не подозревала, что сердца тысяч рабочих полны страстным желанием утвердить сегодня свои права и стремление жить иначе.

К Парапету постепенно сходились люди. У многих в руках были палки и тяжело отвисали карманы от камней. Мало-помалу в районе армянской церкви сделалось многолюдно.

Городовые и жандармы, чьи посты были расположены в этом районе, насторожились.

Накануне Павел, Василий и Айрапет договорились встретиться на улице, у типографии газеты «Баку».

Мамед и Аскер пришли на Парапет с опозданием, так как приехали в город прямо из деревни Саатлы, где находились по заданию Бакинского комитета. У обоих в руках были крепкие толстые сучья, срезанные в деревне с гранатовых кустов. К ним подошел городовой.

— Эй, оборванцы, убирайтесь прочь! Здесь вам не пастбище для баранов. Ишь вырядились в лохмотья, чумазые чабаны!

Друзья, не вступая в спор, молча перешли на другую сторону Парапета. Вскоре им встретились Павел и другие товарищи.

Петр Монтин торжествовал: из Черного города пришла большая группа рабочих, — труженики фабрики Алибекова объединились с рабочими предприятий братьев Нобель.

Завидев огромную массу рабочих, полицейские забили тревогу.

Павлу не терпелось поскорее встретиться с Женей, но ее на Парапете не было. Удивительно! Такой ответственный в жизни бакинского пролетариата день, а ее, активного революционера-подпольщика, нет среди рабочих!

— Где она? Почему ее нет с нами? — спросил он Аскера.

— О ком ты говоришь?

— Да о ней…

— О ком — о ней? Назови по имени.

— Я говорю о Жене.

— Вот теперь понятно. Я видел ее вчера днем, она сказала мне, что должна побывать на Биби-Эйбпте. Обещала прийти на демонстрацию оттуда.

Наконец Павел увидел Женю, а рядом с ней троих незнакомых рабочих. Он помахал ей издали рукой.

— Иди к нам, Павел! — крикнула девушка.

Он подошел.

— Познакомься, — сказала она. — Это товарищи с Биби-Эйбата — Ханлар Сафаралиев, Кочетков и Бориев, рабочие компании «Нафталан».

Павел обрадовался этому знакомству.

— Нас удручает, — сказал он, — что часть рабочих Биби-Эйбата идет за меньшевиками. Мы должны перетянуть их на свою сторону, а для этого нам надо держать тесную связь с авторитетными подпольщиками Биби-Эйбата. Отрадно, что вы сегодня с нами. Но я вижу, вас не очень-то много. Неужели вас только четверо?

Женя хитро усмехнулась.

— Ошибаешься, нас гораздо больше. Сейчас я открою тебе один секрет. Мы хотим создать у городских властей видимость, будто демонстрация состоится в районе Парапета. Но это только наш маневр. Сейчас сюда стягиваются полицейские силы. Это нам на руку. Вчера мы приняли решение обхитрить полицейских. Демонстрация начнется не здесь, а у Молоканского сада. Передай всем нашим товарищам, чтобы поскорее шли туда. До встречи!

Павел, пожимая руки товарищам с Биби-Эйбата, сказал Ханлару:

— Очень рад нашему знакомству. Я придаю ему важное значение. Чем больше в нашей среде будет азербайджанцев, тем успешнее пойдут наши дела. Пусть наши встречи станут частыми. Значит так, Женя, надо идти к Молоканскому саду? Я пойду и предупрежу об этом товарищей.

Они расстались.

Тысячи любопытных бакинцев стекались к районам Парапета и Молоканского сада. Скопление здесь людей было предвестником каких-то надвигающихся событий. Полицейские и жандармы с трудом продвигались в многотысячной толпе.

Около двенадцати часов дня демонстрация у Молоканского сада началась.

Над толпой пронесся звонкий девичий голос:

— Товарищи, все под красное знамя!

Это крикнула Женя, которая шла в передней шеренге демонстрантов, сжимая в руках древко флага.

Павел, восхищенный мужеством девушки, воскликнул:

— Да здравствует наша Женя!

Шагавший рядом с ним Мамед толкнул его локтем в бок,

— Ты с ума спятил, Павел?! Владей своими чувствами.

Демонстранты кричали:

— Долой самодержавие!

— Да здравствует красное знамя!

В воздухе, словно большие снежные хлопья, закружились белые листовки.

Полицейские принялись ловить их, подбирать с земли. Тщетный труд!

Конные казаки попытались смять передние ряды демонстрантов, но были встречены градом камней, палочными ударами и отступили.

Аскер и Мамед увидели на углу Мариинской и Торговой улиц рыжего городового, который полчаса назад оскорбил их, обозвав оборванцами и чумазыми чабанами. Смекнув, что новая встреча может кончиться плохо, он попятился к ближайшей подворотне и заискивающе забормотал:

— Браво, ребятишки, молодцы!..

Однако лесть не помогла стражу самодержавия избежать возмездия. Аскер и Мамед принялись колотить его тяжелыми сучьями. Через минуту городовой был повергнут на мостовую и стал умолять о пощаде.

Несмотря на спешно создаваемые на улицах заслоны в виде конных казаков и жандармов, демонстранты медленно, но неуклонно продвигались к Набережной улице. Здесь находился дом бакинского губернатора. Тем временем полицейские отряды, противостоящие демонстрантам, получили подмогу.

В воздухе засвистели нагайки, послышались крики: «Бейте!… Хватайте!… Гоните!…»

Однако красные полотнища флагов продолжали плыть по бакинским улицам, ведя за собой рабочих, которые успешно пробивали палками и камнями ряды полицейских и жандармов.

В этот день случилось то, чего бакинская полиция никак не ожидала: защищаясь и прокладывая себе дорогу, участники демонстрации прибегли к огнестрельному оружию. Бакинский пролетариат делом ответил на призыв Ленина, революционной социал-демократии перейти к вооруженной борьбе против царизма.

«Бейте черных собак!…» — бушевала толпа.

Три часа продолжалась демонстрация, повергнувшая в страх и смятение городские власти и буржуазию.

Вице-губернатор Баку Лилеев был ранен в голову камнем.

По окончании демонстрации в городе начались аресты.

Полицейские рыскали по улицам, задерживали всех подозрительных.

Но мало кто обращал внимание на молоденькую служанку с грудным ребенком на руках, которая гуляла в Губернаторском саду, напевал колыбельную песню.

Павел, Мамед, Аскер, Василий и Айрапет собрались в доме родителей Айрапета в Завокзальном районе.

— Что с Женей? — спросил Василий товарищей — Где она?

Все молчали.

Аскер начал отчитывать Павла:

— Если с Женей случилось что-нибудь, знай, во всем виноват ты. Из-за тебя она не бывает с нами. Или оставь ее в покое или обращайся с ней по-товарищески. Разве Женя так относится к тебе, как ты к ней?.. Безобразие! Ты без конца дуешься на нее. Я убежден, она только поэтому не была сегодня на демонстрации с нами в одном ряду. Если бы не ты, сейчас Женя сидела бы с нами в этой комнате. Кто скажет, где она? Что с ней? Долго ли попасть в лапы полицейских?.. Что мы скажем ее родителям, как посмотрим им в глаза? И без того Сергей Васильевич тяжело болен, дни его, можно сказать, сочтены.

Глаза у Павла сверкнули обидой.

— Тебя, Аскер, к сожалению, время не меняет. Не разберешься и говоришь, что на ум взбредет. На собраниях ты точно такой же: все молчат, а тебе не терпится, обязательно должен что-нибудь сказать. Или ты не знаешь Жени? Ведь она не может быть ровной в отношениях с друзьями. И все-таки ты нападаешь на меня. Я не знаю, сердится ли сейчас на меня Женя за что-нибудь. Не так давно мы помирились. Я спрашивал ее, отчего она сердилась на меня раньше, да ничего толком она мне не сказала. Было бы проще, если бы я знал причину ее недовольства. Тогда бы я или попросил у нее прощения или навсегда расстался бы с ней. В характере Жени много загадочного для меня. Дело дошло до того, что я в ее присутствии иной раз и слова не смею вымолвить. За все время наших отношений я не сказал ей ничего обидного. Нет, друзья, все дело в характере Жени. Когда на нее что-нибудь находит, с ней лучше не общаться. Сегодня на Парапете она подозвала меня и познакомила с тремя рабочими с Биби-Эйбата. А потом я потерял ее из виду.

Аскер молчал.

В разговор вмешался Мамед:

— Как же это получается — ты ее не обижаешь, а она на тебя все-таки сердится? Объясни, дорогой, возможно ли подобное?

Павел нахмурился. Потом спросил у Мамеда:

— Известно ли тебе, что такое ревность?

— А как же? Разумеется, известно. Но я хочу, чтобы ты первым объяснил, как ты сам понимаешь ревность?

Присутствующие едва сдерживали улыбки. Один только Мамед оставался серьезным.

— В моем вопросе нет ничего смешного, — сказал он. — Пусть Павел ответит, как он понимает это чувство.

Сейчас Павел улыбался вместе со всеми. Но было заметно, что он немного рассержен.

— Видишь ли, Мамед, дело в том, что Женя меня иногда ревнует…

— Опять ты заладил свое. Да, знаем, отлично знаем, что она тебя ревнует, Сейчас мы спрашиваем тебя о другом, о том, как ты сам понимаешь это чувство — ревность. Я убежден, что ты и сам не знаешь, с чем его едят.

— Хорошо, отвечу. Стоит мне заговорить с какой-нибудь девушкой или женщиной, Женя тут же начинает думать, будто я хочу за этой девушкой или женщиной поухаживать. Она может рассердиться на меня без всякого на то основания и придумывает при этом всевозможную чепуху. Словом, ревнует по малейшему поводу. Женя хороший товарищ, но ревность сильно портит ее.

Айрапет хотел сказать что-то, но ему помешал приступ кашля, который в последнее время все чаще донимал его. Отдышавшись, он наконец выдавил из себя:

— Я припоминаю некоторые другие твои высказывания о женщинах, Павел, и вот что скажу тебе: неверно ты думаешь о них. Мир их чувств мало чем отличается от мира чувств у нас, мужчин. Твои философствования о женском характере хромают на обе ноги.

Мамед не сдержал усмешки:

— Я не раз говорил Павлу то же самое.

— Мое мнение на стороне большинства, — вставил Аскер.

— Да, Павел, — продолжал Айрапет, — с виду иная женщина может показаться слабой и хрупкой, но в нужный момент она способна выстоять перед любыми трудностями, будет действовать хладнокровно и умело. Мы знаем немало примеров женского упорства и стойкости. У женщин сильно развито чувство собственного достоинства, самолюбие. Наша Женя и другие женщины, принявшие участие в сегодняшней демонстрации, подтверждают сказанное мною. Особенно это относится к Жене. Сегодня она доказала, на что способны наши женщины.

Павел удивленно взглянул на Айрапета.

— Что ты имеешь в виду?

— Ведь она спасла тебе жизнь.

— Мне?.. Жизнь?!

— Вот именно. Когда ты схватился врукопашную с городо вым, вице-губернатор Лилеев приказал трем конным казакам атаковать тебя. Если бы в этот момент Женя не швырнула в голову Лилеева камень и тем самым не отвлекла на себя внимание казаков, плохо бы тебе пришлось. Ее находчивость спасла от беды многих наших товарищей, не тебя одного…

Павла глубоко потрясло то, что он услыхал. Он был охвачен горячим чувством благодарности к Жене за ее самоотверженный поступок. Но сказать об этом своим товарищам как-то не решился, предпочел промолчать.

Айрапет пожал плечами.

— Ах, эти девушки! Кто их разгадает? До сих пор не могу понять, ну что нашла Женя, такая красивая, привлекательная девушка, в этом своем Павле, похожем на черта?

Наступило молчание.

— Может, она поехала в Сабунчи? — решившись наконец заговорить, высказал предположение Павел.

Василий поднялся со стула и заходил по комнате, ероша волосы.

— Нет, — отозвался он, — в Сабунчи Женя не могла поехать, так как все пути из города перекрыты и контролируются казаками и жандармами. Кроме того, как тебе самому известно, дом Сергея Васильевича под надзором полиции. Мне кажется…

Он не успел договорить, — в окно тихонько постучали.

Все замерли.

Василий, с напряженным лицом, осторожно открыл дверь,

В комнату вошла молодая женщина с грудным ребенком на руках, в надвинутом до самых глаз платке, та самая, которая час назад прогуливалась в Губернаторском саду, напевая младенцу колыбельную песенку. Молодайка сдернула с головы платок — и все остолбенели: это была Женя.

— Добрый день, друзья! — сказала она смеясь, села рядом с Мамедом, пожала ему руку.

Аскер метнул насмешливый взгляд на Павла, затем скосил глаза на девушку.

— Рады видеть тебя, Женя, — сказал он, протянув ей руку. Овладев рукой девушки, он хотел соединить ее с рукой Павла,

Женя отдернула руку.

— Еще чего! Мы уже помирились. Моя рука не терпит насилия. Должна вам сказать, ребята: Павел — мой товарищ, но не больше. Так будет и впредь.

Она налила воды в чайник, поставила его на керосинку, затем развязала сверток, который изображал грудного младенца, извлекла из него полбуханки черного хлеба и две большие воблы, разложила еду на столе.

— Приглашаю вас к обеду, товарищи!

Василий первым подсел к столу, подавая пример остальным.

— За угощение спасибо, Женя. Мы страшно голодны. Но послушай. Мой совет: ты должна на время уехать из города. Сейчас тебе опасно оставаться в Баку.

Женя с аппетитом ела воблу.

— Это что же, Бакинский комитет вынес специальное решение обо мне? спросила она.

— Такое решение Бакинского комитета мне неизвестно. Я передаю тебе мое личное мнение…

Женя озорно улыбнулась.

— Держи свое мнение при себе. Я уже приняла все необходимые меры предосторожности. В мои планы не входит отъезд из Баку.

Она обратила внимание на удрученный вид Павла, который сидел, не отнимая правой ладони от скулы, однако не стала ни о чем спрашивать его. Когда Павел протянул руку за хлебом, Женя увидела на его скуле большой синяк — память от городового. Она встала, намочила свой носовой платок и протянула Павлу.

— Вот, приложи к лицу, поможет.

За окном начало смеркаться.

— Счастливо оставаться, друзья, — сказала Женя. — Я должна съездить домой. Отец и мать волнуются. — Ведь им уже известно про аресты демонстрантов.

— Нет, нет, Женя, — запротестовал Василий, — тебе надо побыть здесь до темноты. Потом Айрапет проводит тебя к своей сестре Варваре. Там ты и переночуешь.

— Не отговаривайте меня, не поможет. Я непременно поеду домой. Отец болен, он не должен волноваться из-за меня.

— Позволь, Женя, я съезжу к твоим, навещу Сергея Васильевича, предложил Павел. — Передам привет от тебя.

Женя не захотела уступить.

— Старики народ странный, Павел. Ты передашь им привет от меня, а они подумают, будто со мной стряслась беда и ты приехал их утешать. Я прощаюсь с вами, друзья!

Женя оделась и ушла.

Демонстрация 2 марта словно открыла глаза рабочему классу Баку. Это был яркий пример пролетарской солидарности, единства и сплоченности действий.

После демонстрации стачечным комитетам стало намного легче работать. Даже самые отсталые рабочие стали видеть огромную пользу коллективных выступлений — стачек и демонстраций. Для рабочих — иранцев и азербайджанцев слово товарищей из стачечного комитета сделалось особенно авторитетным. Они уже почти перестали бояться стачек, поверили в их силу.

Накануне праздника Пасхи забастовали кондукторы и рабочие конки, требуя сокращения рабочего дня. Владельцы конной дороги, напуганные мартовскими выступлениями, удовлетворили требования бастующих: рабочий день был сокращен до девяти часов.

Вскоре забастовали рабочие табачной фабрики Мирзабекова — более восьмисот человек. Фабрикант был вынужден принять их условия.

Повсеместно владельцы предприятий были бессильны противостоять стачечным комитетам рабочих.

18 апреля началась всеобщая стачка типографских рабочих. На следующий день в Баку не вышла ни одна газета.

Подготовка к первомайской демонстрации стала делом десятков тысяч бакинских трудящихся. Это очень помогало центральному стачечному комитету.

С двадцатых чисел апреля на крупных заводах и фабриках Баку начали проходить рабочие собрания, на которых представители стачечного комитета разъясняли, как должна быть организована первомайская демонстрация.

Подпольная типография заранее отпечатала множество листовок; для одного только стачечного комитета было заготовлено 2900 листовок на русском языке, 2100 — на армянском, 1000 — на грузинском. Помимо этого, листовки были выпущены Бакинским комитетом РСДРП — на трех языках.

26 апреля стачечный комитет обнародовал воззвание к рабочим, которое призывало всех принять участие в предстоящей демонстрации. Тогда же появились листовки на азербайджанском языке.

Демонстрация 27 апреля отличалась от предыдущих тем, что в ней приняли активное участие рабочие-азербайджанцы.

К демонстрации готовились не только бакинские рабочие, но и бакинская полиция. На многолюдных улицах, в районе Набережной и Парапета были выставлены усиленные наряды полицейских, из которых многие разгуливали в штатском. Наводнившим город шпикам не было счету.

С утра 27 апреля по улицам разъезжали конные казаки, запугивая жителей города, не давая им возможности присоединиться к рабочим-демонстрантам.

В свою очередь стачечный комитет сделал все возможное для нейтрализации полицейских мер. До последнего момента в строжайшей тайне держалось место, где должна была начаться демонстрация. Чтобы сбить с толку полицию, демонстранты собрались сразу в нескольких местах.

Основные силы полиции были сосредоточены в районе Солдатского базара, там, откуда направлялись к Молоканскому саду многие колонны мартовской демонстрации.

Стачечный комитет заранее решил, что демонстрация начнется в районе Парапета. Это место было выбрано потому, что к Парапету выходит несколько улиц, по которым мог пройти каждый, кто хотел бы принять участие в демонстрации.

В назначенный час на Парапете взвился над толпой красный флаг.

Раздались возгласы:

— Долой самодержавие!

Это был сигнал группам рабочих, рассеянным для отвода глаз полиции по близлежащим улицам. Группы эти, не теряя времени, сошлись и двинулись совместно к Парапету. Полицейские пытались было помешать им присоединиться к толпе на Парапете. Но в этот момент с Николаевской улицы к Парапету устремился многолюдный поток рабочих.

Почти одновременно в полицейское управление поступило сообщение о том, что демонстрация началась и на Петровской площади, причем здесь горожане большими группами присоединяются к демонстрантам.

Полицейские власти пришли в смятение. Многие городовые стали поспешно выбираться из толпы демонстрантов и ретироваться в незанятые колоннами улицы.

Уже не один, а десятки красных стягов развевались над морем людских голов!

Обитатели лачуг и сырых подвалов повергали в страх жителей богатых домов возгласами: «Да здравствует свобода!»

Всевластными хозяевами улиц и площадей стали демонстранты и им сочувствующие. В рядах рабочих можно было увидеть студентов и даже гимназистов. В толпе было много девушек и женщин.

До самой Набережной демонстранты, можно сказать, не чувствовали противодействия городских властей. Но, когда передние колонны демонстрантов подошли к Губернаторскому саду, здесь их встретили казачьи плети и выстрелы солдат.

Бакинский пролетариат не дрогнул, не обратился в бегство. Возгласы казачьих офицеров: «Взять!… Бейте!… Разогнать!» не повергли рабочих в страх.

Особенно яростному натиску полицейских и жандармов подвергались знаменосцы. Однако рабочие дружно защищали свои красные стяги.

У Губернаторского сада началась рукопашная схватка рабочих с полицейскими. Один из знаменосцев, получив сабельную рану, выронил древко из рук. Но флаг не достался врагам — его подхватили рабочие руки и опять подняли над толпой.

Уступая натиску вооруженных солдат, конных казаков и полицейских, демонстранты покинули Набережную. Теперь главным местом демонстрации стала Телефонная улица,

В пять часов дня движение рабочих колонн по улицам города еще продолжалось.

В этот день Павел и Василий были неразлучны. На Станиславской улице к ним присоединился Мамед.

— Смотрите, ребята, вон по тротуару идет девушка. Не Женя ли?

Павел и Василий обернулись. По левой стороне улицы шла стройная девушка с корзинкой, с какой обычно домашние хозяйки ходят на базар. Светлый платок на голове не позволял разглядеть ее лицо. Девушка шла быстрым, легким шагом, почти не глядя по сторонам.

Павел почесал затылок.

— И похожа и непохожа на Женю.

Мамед высказался более уверенно:

— Она, Женя! Готов сбрить усы, если ошибаюсь.

— Подойди к ней, Вася! — попросил Павел.

Василий перешел на противоположную сторону улицы и ждал, когда девушка в светлом платке приблизится. Да, это была Женя.

— Сегодня жаркий денек, — сказал Василий. — Лучше, если ты будешь соблюдать осторожность и не полезешь в самое пекло.

Женя, не замедляя шага, бросила:

— Оставь свои советы для Павла. Скорей иди к товарищам.

Василий повернул назад.

— Вася! — крикнула Женя вслед ему. — Берегись, за тобой топают!

Василий обернулся и увидел метрах в тридцати от себя двух полицейских. У одного в руках был револьвер. Он узнал в нем знаменитого в Баку пристава Гогоберидзе. У Василия не было при себе даже палки. Мгновенно оценив обстановку, он смекнул, что единственный путь к спасению — это смешаться с толпой демонстрантов. Но колонна рабочих успела отойти далеко, а пристав Гогоберидзе был уже в нескольких шагах.

Женя, видя, что Василия вот-вот схватят, забежала в ближайшую подворотню, достала из корзины увесистый булыжник и швырнула его в преследователей Василия. Камень угодил в голову пристава Гогоберидзе. Тот упал.

Подоспевшие Мамед и Аскер набросились на рослого городового, сопровождавшего пристава, и после короткой схватки вырвали из его рук саблю.

Мамед что было силы ударил ею плашмя по голове городового. Тот рухнул на мостовую.

Из-за угла, неистово свистя и вопя, выбежали десятка два городовых и бросились преследовать демонстрантов.

— Товарищи, сзади полицейские! — крикнула Женя на всю улицу.

Рабочие в задних рядах обернулись. Внезапность нападения была предотвращена.

Завязалось кровопролитное сражение.

Полицейским не удалось выполнить приказ, полученный днем из Тифлиса, от царского наместника на Кавказе князя Голицына. Князь требовал: «Демонстрантов не щадить!» Городовые потерпели поражение и в панике отступили,

Когда на помощь полицейским прискакал большой отряд казаков, демонстранты уже разошлись.

Демонстрация закончилась. Двенадцать рабочих были ранены, многие арестованы.

Вечером губернатор Баку получил из полицейского участка в Балаханах телефонограмму следующего содержания:

«В семь часов толпа рабочих, насчитывающая около трех тысяч человек, с красными флагами, распевая революционные песни, направилась к железнодорожному вокзалу. Против них были посланы конные казаки, которым демонстранты оказали сопротивление, пустив в ход камни и палки. Начальник полицейского участка ранен камнем в затылок. Казаки без предупреждения открыли огонь по демонстрантам. В результате один рабочий убит, пятеро тяжело ранены. Легкораненых — 25 человек, из них 12 — отправлены в больницу. Один казак и один полицейский получили тяжелые увечья. Рабочие проявили в схватке упорство и ярость. Следует отметить активность и храбрость пристава Шамшиева. Арестовано сорок рабочих, среди них известные вожаки Хиндадзе, Абрам Эйренберг, Дроздовский и другие».

XV

Демонстрация рабочих 27 апреля подготовила почву для всеобщей стачки.

Бакинский комитет РСДРП с удовлетворением отметил рост солидарности среди многонационального бакинского пролетариата, стремление рабочих к сплочению.

Охваченные растерянностью, местные власти, вместо того чтобы посоветовать буржуазии согласиться с некоторыми требованиями, выдвинутыми стачечным комитетом, стали добиваться раскола в рядах бакинских рабочих.

Одновременно агенты охранки распространяли среди городских жителей различные провокационные слухи. Упорно поговаривали о возможных погромах. Страхом были охвачены не только еврейские семьи, ожидавшие повторения кишиневских кровавых событий. Над городом встал призрак армяно-мусульманской резни.

Бакинский комитет РСДРП вел разъяснительную работу среди многонационального бакинского населения, разоблачал распространителей зловредных слухов, стремившихся сковать действия рабочих, расколоть их единство.

Планы властей и их подручных, непосредственных организаторов еврейских погромов и межнациональной резни, были сорваны.

Рабочая демонстрация 27 апреля в Баку явилась одним из ярчайших эпизодов всеобщего революционного подъема в России и Закавказье.

Именно поэтому находились люди, верившие, что царские власти и в Баку применят гнусные методы удушения рабочей активности, которыми они пользовались в других городах империи. Многие бакинцы начали думать, что выступление, намеченное на 1 мая, будет встречено жестоким террором.

Учитывая эти обстоятельства, Бакинский комитет РСДРП дал указание стачечным комитетам готовить рабочих не к демонстрации, а к маевке за городом.

Всеобщий стачечный комитет призвал рабочих провести 1 мая грандиозную стачку. К этому дню было заготовлено около трех тысяч листовок на разных языках.

Стачка 1 мая вылилась в невиданное до того времени выступление рабочих в Закавказье. Она охватила предприятия не только в самом Баку, но и рабочие предместья — Черный город, Белый город, Баилов, Биби-Эйбат, Балаханы и другие районы.

Хозяева и предприниматели не сделали даже попыток предотвратить эту стачку, так как были скованы ужасом после демонстрации 27 апреля.

Полицейские и воинские части, как и следовало ожидать, находились в состоянии боевой готовности.

Большинство магазинов и лавок в городе было закрыто.

В банках и на бирже не слышно было разговоров о нефти, мазуте, денежном курсе. Все толковали только о прокламациях, о предстоящей демонстрации рабочих, о возможной резне, о еврейских погромах в Кишиневе. Даже состоятельные горожане начали поговаривать о том, что Россия находится накануне большой революции.

Благодаря бдительности и принятым мерам Бакинского комитета РСДРП весной царской охранке не удалось спровоцировать погромы и межнациональные столкновения.

Царский наместник на Кавказе, князь Голицын, видя, что бакинская полиция бессильна выполнить указания вышестоящих инстанций, вел переговоры с Петербургом о назначении в Баку нового губернатора, генерала Накашидзе, который считался в правительстве знатоком по части организации межнациональных столкновений.

Бакинские богачи, напутанные рабочей демонстрацией 27 апреля, покидали город вместе с семьями, уезжали на дачи. Они считали, что майские выступления будут еще более кровавыми.

29 апреля, под вечер, бакинский миллионер Гаджи Зейналабдин Тагиев один из самых ярых врагов рабочего движения — собирался переехать с женой на дачу в Мардакяны. Так как путь туда проходил через районы, где проживали революционно настроенные рабочие, молодая жена Зейналабдина Тагиева, Сона-ханум, испытывала большой страх. Она обратилась к жене командующего войсками бакинского гарнизона генерала Алиханова-Аварского Заринтач-ханум, с просьбой выделить для их сопровождения в Мардакяны отряд конных казаков.

О ее просьбе узнали другие богатеи Баку, и это послужило поводом к еще большей панике.

Простой народ, прослышав об отъезде из города богача Тагиева под охраной казаков, пришел в волнение. Неискушенные горожане связали это обстоятельство с надвигающимся страшным событием: по городу пронесся слух, будто в первых числах мая начнется армяно-мусульманская резня.

Один из народных певцов, маштагинский ашуг Агабаба сочинил четверостишие, посвященное бегству из Баку миллионера Тагиева:

Богат я. Славен. Знает весь народ

Люблю развлечься а бываю пьяный,

А революция негаданно придет

На дачу смоюсь, в Мардакяны

Стачки на заводах и промыслах Баку происходили непрерывно в течение мая и июня, принимая день ото дня все более массовый характер.

2 июня рабочие бакинского машиностроительного завода начали забастовку, которая послужила сигналом к выступлению пролетариев на других крупных фабриках и заводах. Она также вышли на улицы и площади перед своими предприятиями, требуя повышения заработной платы.

5 июня стачку объявили железнодорожные рабочие. В этот день пассажирские поезда из Баку не отправлялись. Губернатор сообщил о положении в Баку в Тифлис, наместнику на Кавказе, и получил в ответ телеграмму следующего содержания:

«Железная дорога должна функционировать, если даже для этого потребуется вмешательство воинских частей. Тех, кто отказывается подчиняться, принуждайте силой оружия».

Работа на бакинских нефтяных промыслах была приостановлена. Бездействовали механизмы, с помощью которых и при бесчеловечной эксплуатации людей в карманы бакинских миллионеров текло богатство, превращенное из нефти в золото. Не было слышно шума моторов, стука станков, визга и громыхания желонок. Отдыхали приводные ремни, обняв неподвижные маховики. Нефтяные вышки стояли бездействующие, унылые; по ночам на их верхушки садились угрюмые совы.

После 6 июля председатель совета съезда бакинских нефтепромышленников, отъявленный пройдоха и черносотенец Тагианосов, начал бомбардировать Петербург и Тифлис телеграммами, взывающими о помощи. В них сетовали на приостановку добычи нефти, говорилось о вреде рабочих забастовок.

Тагианосов требовал от царских властей политического и экономического подавления не только рабочих, занятых в нефтяной промышленности, но и вообще всех бакинских рабочих, принимавших участие во всеобщей стачке.

В Тифлис была послана такая телеграмма:

«Уже несколько дней бакинские нефтепромысла и заводы бездействуют по вине бунтарски настроенных рабочих. Подстрекатели силой принуждают бросать работу тех, кто добровольно не идет за ними, распространяют прокламации, в которых выдвигают многочисленные требования.

Вчера под вечер рабочее движение приняло зловещий характер. К Балаханской площади начали стекаться бесчисленные толпы рабочих, среди которых были мусульмане, многие — из Дагестана. По дороге рабочие портили нефтяное оборудование, ломали резервуары, выпускали из них нефть на землю. Работы приостановились на всех промыслах и заводах Баку.

Сегодня с утра в городе не работает конка. На нефтепромыслах начались пожары, царит грабеж. Городские жители охвачены паникой и страхом. Местные власти не в состоянии навести порядок, так как в их распоряжении нет достаточной военной силы. Грабежи и погромы приняли небывалый размах.

Существует опасность уничтожения всех заводов и промыслов. Возможно кровопролитие.

В связи с тем, что губернатор Баку обратился к петербургским властям с просьбой прислать военную силу, совет съезда нефтепромышленников, уполномоченный экстренным собранием всех предпринимателей Баку, обращается к Вам за содействием в незамедлительной присылке требуемой воинской силы.

Председатель совета съезда нефтепромышленников города Баку

Тагианосов».

В то время как нефтепромышленники, объединившись с царской охранкой и полицией, намеревались с помощью военной силы задушить забастовочное движение, всеобщая стачка продолжала шириться и крепнуть.

Рабочие беспрекословно выполняли постановления и распоряжения стачечного комитета. Рабочие вожаки делали все, чтобы предотвратить пожары и грабежи на нефтепромыслах. Им противостояла кучка хулиганов, которой удалось перетянуть на свою сторону некоторых анархично настроенных рабочих.

Вечером 6 июля Аскер, встретившись с Женей, передал ей, что на следующий день рано утром в районе Волчьих Ворот состоится большой митинг рабочих, созываемый по инициативе центрального стачечного комитета.

— Я не приду на митинг, Аскер, — сказала Женя. — Вернее, не смогу прийти.

— Что случилось? У тебя есть важная причина?

— Причина не очень важная, но тем не менее устранить ее мне трудновато… Видишь мои туфли?.. Каши просят. Я не дойду в них до Волчьих Ворот. Почему митинг созывается за городом?

— Так решил стачечный комитет, чтобы лишить власти возможности спровоцировать кровавые столкновения.

— Много ли будет народу?

— По нашим предположениям, да. Стачечный комитет выпустил к митингу около четырнадцати тысяч прокламаций. Что касается тебя, Женя, сделаем так: завтра утром я буду ждать тебя на Карантинной улице и принесу тебе чувяки. Это будет моим подарком в благодарность за уроки, которые ты давала мне.

Женя не очень-то поверила словам Аскера и у нее было на это основание. Она знала: ни у кого из ее товарищей нет даже десяти копеек лишних денег. Тем не менее наутро она вышла из дома и направилась в своих разбитых туфлях к Карантинной улице.

Аскер уже был на месте. Он извлек из кармана сверток и протянул его Жене. Она развернула бумагу и увидела красивые женские чувяки.

— Что ты наделал, Аскер?! Сумасшедший! Сколько ты отдал за них? спросила она.

— Когда ешь яблоко, зачем тебе знать имя садовника?

— Просто интересно. Красивая работа.

— Чувяки стоят рубль восемьдесят.

— Не мог купить подешевле! Тоже мне, богач!

— Зачем же подешевле, когда у меня была возможность купить эти.

— Деньги надо беречь. Сам хорошо знаешь, у нас у всех пустые карманы. Завтра опять будем сидеть голодные.

— Ошибаешься, Женя. Завтра мы будем как никогда сыты. У меня осталось после покупок еще пять рублей.

— Каким образом? Ты что, разбогател?

— Недавно отец продал лошадь, чтобы заплатить долги. А два дня назад он свез на базар и арбу. Я взял у него в долг восемь рублей.

— Напрасно.

— Получу жалованье — отдам.

— Ты шутишь?! О какой получке может идти речь?

— Ведь когда-нибудь мы будем работать и получать жалованье…

Женя надела новые чувяки, а старые, изношенные донельзя туфли оставила тут же, на улице.

Они зашли за Айрапетом, и все трое направились к Волчьим Воротам.

Павел, Мамед и Василий ждали их на месте.

Друзья уселись на небольшом пригорке и с аппетитом позавтракали огурцами и хлебом, которые принес Мамед.

Народу пришло на митинг меньше, чем предполагалось. Причиной этому была отдаленность Волчьих Ворот от основных рабочих районов — Балаханов, Сабунчей, Сураханов. Вместо двадцати тысяч, как предполагалось, на митинг собралось шесть тысяч человек.

Выступавшие ораторы говорили, что политическая стачка является самым действенным оружием рабочих в борьбе против эксплуатации.

С утра к Волчьим Воротам были стянуты казачьи части. На солнце блестели офицерские погоны. Сюда прибыл даже генерал Алиханов-Аварский, командующий бакинским гарнизоном.

Митинг длился около двух часов.

С той стороны, где стояли отряды казаков, то и дело доносились сигналы горна.

— Надо расходиться! — сказал Василий друзьям.

— Почему? — спросила Женя.

— Я был солдатом и научился понимать язык военной трубы. Поэтому и говорю: пора расходиться!

— А ты что скажешь? — обратился Мамед к Павлу. — Пора нам сматывать удочки или еще рано?

Павел смерил Мамеда насмешливым взглядом.

— Я вижу ты, как и Василий, сдрейфил при звуках казачьих рожков.

Мамед беззлобно рассмеялся:

— Я еще не сказал тебе моего мнения. Как ты можешь судить, боюсь я или нет?

— Чего уж тут не понять?! Ты, Мамед, в последние дни ходишь с Василием, а ведь недаром говорят: с кем поведешься — от того и наберешься.

Василий сердито покосился на Павла.

— Эх, голова твоя садовая! Я боюсь не звуков казачьих труб, а команды, которая при помощи их отдается. Этот сигнал означает: «Готовьсь!» Понятно вам? Мой совет — поскорее расходиться. Нечего зря лезть на рожон. Наших сегодня маловато. Или сами не видите? Вмешалась Женя.

— Если все будут рассуждать как Василий и уйдут, кто же останется на митинге?

— Как кто?… Истинные революционеры, такие, как Павел и ты, — ответил насмешливо Василий. Девушка нахмурилась.

— Тебе хорошо известно, чего я стою как революционерка, дорогой дружок. Поэтому оставь свои насмешки для других. Я встала на этот путь не потому, что этого захотел ты или еще кто-нибудь. Не вижу смысла в твоей иронии. Многие твои убеждения могут найти поддержку разве только у твоего дружка Павла.

Павел промолчал, не желая подливать масла в огонь. Его молчание Женя истолковала по-своему: «Да, Павел на стороне Василия!» Ей стало обидно.

— Пошли, Аскер, — сказала она, беря друга под руку. — Мы останемся на митинге и будем слушать, что говорят наши товарищи.

Когда они отошли, Айрапет недовольно сказал Василию:

— Не понимаю, зачем ты обижаешь Женю? Я не первый раз наблюдаю, как ты стремишься поддеть ее. Какое же, однако, ты имеешь на это право? Да еще в такой день! Тысячи людей пришли сюда, объединенные стремлением поколебать царский трон и власть богачей, а ты насмехаешься над нашим товарищем, который посвятил себя революционной борьбе. Разве ты не знаешь, как трудно живется Жене? Вчера она не могла выйти на улицу, так как туфли у нее вконец развалились. Ты не хуже нас знаешь: Женя живет впроголодь, как и ее старики. Тебе известно, что мы купили вскладчину чувяки, в которых она сегодня пришла, — каждый раздобыл тридцать копеек. И, зная все это, ты норовишь при случае уязвить ее.

Василий разломал папиросу, которую держал в руке, и со злостью швырнул ее на землю.

— Зря вы купили ей чувяки! — резко сказал он.

Айрапет побледнел от гнева.

— Почему это зря?! Память у тебя коротка, Василий. Или забыл?… Когда Сергей Васильевич не был болен, работал и считался первым мастером на заводе, когда в его доме были горячая еда и хлеб, мы частенько навещали его и утоляли голод за его столом. И уж, конечно, ты знаешь, когда старик был здоров, он по возможности ни в чем не отказывал дочери, которую любит больше жизни. Можем ли мы забыть добро, которым пользовались в доме этой девушки?! Разве это по-товарищески?! Мать Жени Анна Дмитриевна всегда относилась к нам как к родным сыновьям. Имеем ли мы право не помнить и не ценить это?! Эх, Вася, Вася, странный ты человек! Что особенного сделали мы, купив Жене чувяки?

— Допустили большую оплошность, — зло ответил Василий. — Теперь она опять начнет ходить на Солдатский базар к своим подружкам-горничным, гулять с ними под ручку да щелкать семечки.

Павел молча слушал спор друзей. Мысли у него были заняты Женей. Но чем он мог помочь ей в ее бедственном положении? Он был не в состоянии прийти на помощь и Сергею Васильевичу. В его кармане не было ни гроша. И он знал: так будет и завтра, и послезавтра, и через неделю.

— Если бы Женя узнала, каким образом куплены эти чувяки, — сказал он, — она бы не приняла их от нас. Аскер сказал ей, будто это его подарок в благодарность за уроки, которые он брал у нее. Мы, как говорится, прибегли ко лжи во имя спасения. А тебя, Василий, я снова настоятельно прошу: не задевай Женю, она наш товарищ, достойный огромного уважения. Заруби это себе на носу.

Василий недовольно поморщился.

— К чему ты все это говоришь! Разве мы все не друзья, не товарищи?

— Разумеется, друзья,

— Если это так, если люди часто видят нас вместе, если мы идем в одном строю, значит, темное пятно на одном из нас способно запятнать всех. Можем ли мы оставаться безучастными, когда один из наших товарищей недостойно ведет себя, водит дружбу с безнравственными горничными и служанками?!

Изумление и гнев отразились на лице Мамеда.

— Не обижайся на меня, Василий, — сказал он, — но сейчас ты кажешься мне просто сомнительной личностью!

— Как же мне не казаться тебе сомнительной личностью?… Ведь отец мой — генерал, мать — дворянка, а сам я — царский офицер, окончивший кадетский корпус. Разве не так?

Иронический выпад Василия нимало не смутил Мамеда. Мамед продолжал сверлить приятеля суровым взглядом:

— Я так же, как и ты, вырос в простой, бедняцкой семье, однако не все в наших взглядах с тобой совпадает. Мы боремся с царскими генералами, их женами-дворянками и их сынками-офицерами не потому, что они ходят в дорогой одежде и носят дворянские звания. Наша борьба имеет идейную, классовую основу. Ты не очень-то заносись оттого, что ты не генеральский сынок, мать твоя не дворянка, а сам ты не воспитанник кадетского корпуса. Твое отношение к Жене похоже на то, как господа относятся к нам, к простому народу. Понял? Как господа! Какая разница между тобой и служанкой в господском доме, с которой Женя дружит? Кто ты сам-то? Такой же подневольный слуга богачей, как и эта служанка. Предупреждаю тебя, Василий, измени свое отношение к людям, вообще — к жизни, иначе рано или поздно партия тебя за ушко да на солнышко.

Сказав это, Мамед повернулся и пошел разыскивать Женю в Аскера.

— Постой! — крикнул вслед Василий, и в голосе его послышалось раскаяние. — Мамед, подожди! Я полностью согласен с тобой. Сглупил я. Отсюда мы все вместе пойдем на митинг к горе Степана Разина.

Казачий офицер на лошади несколько раз подъезжал к толпе рабочих, восклицая:

— Кончай разговоры!… Расходись!…

Но никто не обращал внимания на эти окрики. Митинг продолжался.

Рабочие начали расходиться только к полудню.

На ветру затрепетало большое алое полотнище. Все, кто был на митинге, устремились к нему. Василий, Павел, Мамед к Айрапет увидели, что флаг держит Женя.

Василий, не выдержав, воскликнул:

— Да здравствует наша Женя!

Мамед обернулся к нему:

— Ну, теперь ты понимаешь, что за удивительный человек наша Женя?!

Василий ничего не ответил. Глаза его, устремленные на девушку, светились гордостью и восхищением.

Митинг у Волчьих Ворот прошел сравнительно мирно. Казаки арестовали только троих рабочих.

Из Петербурга в Баку приехал помощник министра внутренних дел генерал-лейтенант фон-Валь, дабы на месте изучить причины рабочих волнений, не на шутку встревоживших имперскую столицу.

На следующий день по распоряжению фон-Валя в доме генерала Алиханова-Аварского должно было состояться важное совещание с участием губернатора, полицеймейстера, начальника жандармского управления, главного инспектора промышленных предприятий города Баку и некоторых других сановных лиц. После совещания Алиханов давал ужин в честь столичного гостя, на который были приглашены крупные бакинские нефтепромышленники, заводчики и фабриканты.

Уже более недели Женя жила в доме генерала Алиханова, помогая своей подруге Серафиме, любимой горничной жены генерала Алиханова Заринтач-ханум. Хозяйка дома благосклонно относилась к Жене, так как работящая, энергичная девушка была хорошей помощницей и при этом не требовала никакого вознаграждения. Приветливое лицо Жени, воспитанность снискали доброе расположение к ней спокойной, уравновешенной Заринтач-ханум.

Генеральша распорядилась, чтобы вечером во время приема Женя помогала Серафиме.

Совещание началось в просторном зале, окна которого выходили к морю. Вечер был тихий и душный, как многие июльские вечера в Баку.

Столичный гость, привыкший к прохладе севера, чувствовал себя не совсем хорошо. Мысли в его голове путались.

Утирая платком потное лицо, он обратился к главному инспектору промышленных предприятий Баку:

— Не могли бы вы, господин Киселев, рассказать мне о стачечном движении бакинских рабочих в этом году? Вообще охарактеризуйте местное рабочее движение…

Киселев, поднявшись с кресла, почтительно заговорил:

— Я готов сделать это, ваше превосходительство. — Он порылся в портфеле и извлек из него заранее приготовленный объемистый доклад. — С вашего позволения, я перескажу вам содержание некоторых секретных писем, пересланных мною в бакинское жандармское управление. По моему мнению, они могут дать достаточно полное представление о забастовочном движении бакинских рабочих в 1903 году. Первая наиболее значительная забастовка произошла 18 нюня, после полудня, на заводе Хатисова и близлежащих предприятиях. Рабочие Хатисова выдвинули такие требования: оплата подрядных работ должна быть такой же, как на бакинском машиностроительном заводе; увеличить оплату поденных работ; при переводе на подрядную работу рабочего нельзя принуждать, если условия новой работы не подходят ему. Спустя два дня забастовщики забрали назад свои требования, настаивая только на увольнении управляющего заводом Гинзбурга. В конце концов они приступили к работе 25 июня, но 2 июля вновь забастовали. Их новые требования носили общий характер. Они согласовали их с требованиями бастующих рабочих других предприятий. В тот же день, 2 июля, объявили забастовку рабочие завода Эйзеншмидта. После полудня 3 июля были приостановлены работы на бакинском машиностроительном заводе и в железнодорожном депо. Почти одновременно начали забастовку рабочие завода братьев Нобель. К забастовке хотели примкнуть рабочие фабрики Гаджи Зейналабдина Тагиева, однако хозяин сам явился на завод и, пристыдив иранцев, составляющих на фабрике большинство, предотвратил этим забастовку. 7 июля некоторым главарям рабочего движения удалось проникнуть на территорию фабрики Гаджи Зейналабдина Тагиева, после чего все рабочие этой фабрики прекратили работу. К забастовке присоединилась и фабрика Мирзабекова. Эту дату можно считать кульминационным пунктом забастовочного движения бакинских рабочих за 1903 год. Особенно хочу отметить то обстоятельство, что бастующие рабочие не выражали своих протестов криками, не учиняли погромов, действовали спокойно и выдержанно. Однако они решительно настаивали на удовлетворении выдвинутых ими требований. Во всех письменных и устных заявлениях рабочие утверждали, что они не пойдут на уступки в основных своих условиях. В свою очередь, хозяева в один голос заявили, что и они не пойдут на удовлетворение основных требований рабочих. Только заводчик Хатисов дал согласие заплатить половину рабочего жалованья за первые дни забастовки. Вслед за ним хозяева многих заводов, уступая забастовщикам, согласились увеличить оплату труда рабочих, исключая поденный труд. Обо всем этом я своевременно докладывал в жандармском управлении Баку. Ваше превосходительство, чтобы вы имели представление, какие трудности я испытал в период этих забастовок, могу показать вам копии некоторых секретных телеграмм, посланных мною моему коллеге, инспектору промышленных предприятий Харьковской губернии. Вот, например, содержание одной из них: «Секретно. Господину Власову, инспектору промышленных предприятий Харьковской губернии. Почти все бакинские заводы и нефтепромысла охвачены забастовками. По этой причине, а также за отсутствием времени, посылаю вам копии телеграмм в Центральное промышленное управление. С утра весь день занят переговорами с рабочими, а вечера проходят в переговорах с господином губернатором…». — Порывшись в портфеле, Киселев достал еще пачку бумаг и продолжал: — Вот, ваше превосходительство, несколько телеграмм, отправленных мною в Тифлис.

«12 июня. Бастуют три завода. Общее число забастовщиков около шестисот человек. Требуют повышения заработной платы. Пока без особых происшествий».

«4 июля. Белый город парализован забастовкой. К ней присоединяются все новые и новые предприятия. Бастующие требуют повышения заработной платы и, кроме этого, аванс за полмесяца вперед. Хозяева предприятий не соглашаются. Рабочие нефтепромыслов присоединились к рабочим железнодорожного депо. Движение на железной дороге приостановлено. Поезда не ходят. Вызваны войска. Очень мало войск. Ожидаем большие беспорядки».

«7 июля. Механические мастерские, машиностроительный завод, конка, доки, фабрики, нефтепромысла охвачены забастовкой. С часу на час ожидается остановка городской водокачки и электростанций. За городом ежедневно происходят митинги рабочих. Были попытки посеять смуту среди конторских служащих. Жду конкретные указания, как действовать».

Инспектор Киселев, удрученно вздохнув, продолжал: Господин помощник министра, я могу огласить еще целый ряд аналогичных телеграмм, но ограничусь этими. Если ваше превосходительство интересуется ими, я могу передать их копии вашему секретарю, дабы вы имели возможность при желании просмотреть их и прийти к тем или иным выводам. Я в свое время информировал вышестоящие инстанции о стычках — между бастующими рабочими и теми, кто по призыву хозяев хотел продолжать работу; о наглых требованиях рабочих уплатить им заработную плату за период забастовок; о забастовке портовых рабочих; о страхе и брожении умов горожан и о прочем. В письме за № 4 от 27 июня я подробно охарактеризовал обстановку в Баку и высказал свои мысли относительно требований рабочих. Все рабочие выступления в июле месяце настолько тесно связаны между собой, что условия, выдвигаемые рабочими различных районов, невозможно резко разграничить. Следует отметить, что вначале забастовки проходили спокойно. На большинстве предприятий рабочие вели себя сдержанно, эксцессов не было. Однако в последнее время картина изменилась. К рабочим некоторых предприятий, не присоединившихся к забастовкам, было применено насилие со стороны бастующих. Стачечники врывались в цехи небастующих фабрик и требовали от управляющих остановить работу…

Неожиданно доклад пришлось прервать. В зале вдруг погас свет. Спустя минуту вошел жандармский полковник и сообщил, что рабочие бакинской электростанции объявили забастовку.

— Какова сейчас обстановка в городе? — спросил петербургский гость. Неспокойно?

— О, да, ваше превосходительство, — ответил полковник. — Обстановка в городе внушает тревогу. Баку во власти рабочих. Стачечники фабрики Тагиева ворвались на завод Шибаева, требуя остановить станки и выйти всем на улицу. Многие шибаевские рабочие не захотели подчиниться. Тогда между ними и бунтовщиками началась драка. Казакам пришлось дважды открывать огонь по подстрекателям. Несколько человек ранено. Жизнь в городе нарушена. Бастуют даже дворники и маляры. Вредные микробы бунтарства начали поражать кое-кого и среди бакинской полиции. Отмечено, что некоторые городовые сочувственно относятся к забастовщикам. Есть еще одно неутешительное обстоятельство: рабочие-зубатовцы все больше теряют свое влияние в массах. Чтобы расколоть единство рабочих изнутри, зубатовским группам пришлось принять участие в забастовках. Однако эта мера, по существу, ни к чему не привела.

— Весьма признателен, полковник, за все эти сведения, — сухо и даже желчно произнес петербургский гость. — Остальное вы доскажете мне завтра, в Мардакянах, на даче уважаемого Гаджи Зейналабдина Тагиева. Я приму вас там. — Фон-Валь поднялся с кресла. — Любезный хозяин дома пригласил нас поужинать здесь. Но я считаю, что ужин в темноте не принесет нам большого удовольствия. Предлагаю вам, господин губернатор, и вам, генерал Алиханов, воспользоваться моим фаэтоном. Поедемте, господа, ужинать в Мардакяны, к моему другу Гаджи Тагиеву. Это маленькое путешествое развлечет нас, тем паче, что наш фаэтон будут охранять конные казаки. Не будем терять времени, господа!

Помощник министра направился к двери.

К огорчению Заринтач-ханум, ужин, к которому она так старательно готовилась, не состоялся.

После ухода гостей Женя и Серафима, приводившие в порядок зал, обнаружили на столе и на полу много всевозможных бумажек. У кресла, в котором сидел фон-Валь, Женя нашла клочок бумаги, очевидно, набросок телеграммы: «… Все требования бастующих должны быть категорически отклонены. Хозяева предприятий ни в коем случае не должны идти на уступки. Бакинская полиция и воинские части обязаны действовать решительно…»

XVI

Отношение бакинских властей к бастующим, которое до последнего времени можно было считать сравнительно либеральным, вдруг резко изменилось. Почувствовав за своей спиной поддержку — военную силу, нефтепромышленники, заводчики и полиция воспрянули духом.

Стянутые к Баку из других мест Закавказья отряды солдат начали силой оружия разгонять демонстрации и сходки рабочих.

Полиция будто озверела. Рабочие группы на улицах подвергались ожесточенным налетам, людей избивали нагайками, уводили в полицейские участки.

Однако боевой дух бакинских рабочих не был сломлен, забастовочное движение продолжалось.

В городе не было воды, опреснительное сооружение бездействовало. Полусоленую, затхлую воду брали из колодцев. Казаки плетями и шашками заставили бастующих опреснительной станции приступить к работе.

Уже несколько дней бездействовала электростанция. По ночам окна роскошных гостиных бакинских богачей не сверкали ослепительными огнями. Во тьму были погружены дома, где обычно собиралась и развлекалась буржуазия, гостиницы «Казино», «Метрополь», клубы.

Работу электростанции вскоре удалось наладить — с помощью матросов, присланных с военных кораблей. Мобилизовали уличных нищих и кое-как вернули к жизни городскую конку. Каждый вагон сопровождали два вооруженных солдата.

Мастеровых железнодорожного депо принудили к работе солдаты воинских частей, прибывших из Красноводска.

Власти пригрозили остальным железнодорожникам: не выйдете немедленно на работу — уволим. Однако запугиванию вняли немногие. Когда кое-кто попытался явиться на работу, бастующие встретили их кулаками и палками. Вмешательство полиции не помогло.

«Долой царских холуев!… Долой полицию и жандармов!…» — кричали забастовавшие рабочие.

Железнодорожники решили лично поговорить с управляющим Бакинским участком путей сообщения. Трехтысячная толпа направилась к его конторе. Когда рабочие дошли до железнодорожного депо, их было уже около пяти тысяч. Управляющий не пожелал выслушать стачечников.

Рабочие Балаханских нефтяных промыслов направили совету съезда нефтепромышленников петицию с требованиями. Обсудив их, нефтепромышленники пришли к выводу: «Действия рабочих нельзя считать законными. По существу, это нажим, давление одной части рабочих на другую».

На этом основании требования балаханских рабочих были отвергнуты.

Бакинские нефтепромышленники, заводчики и фабриканты неукоснительно следовали прибывшему из Петербурга распоряжению министра внутренних дел Плеве: «Не идти ни на какие уступки рабочим!»

Едва было сделано это указание, либеральная буржуазия, можно сказать, от радости бросилась в объятия царской полиции.

13 июля в городе и на промыслах на заборах и домах было, расклеено распоряжение городских властей:

«Рабочие, которые завтра, 14 июля, в 6 часов утра не выйдут на работу, будут уволены. После того, как все предприятия начнут работать, жалобы рабочих будут рассмотрены и по возможности удовлетворены».

Управляющие предприятий, принадлежащих иностранным компаниям, с неудовольствием встретили этот приказ. Они полагали, что, пойдя на некоторые уступки рабочим, можно было покончить с забастовками, которые ощутимо били по прибылям концессий.

Совет управляющих концессионных предприятий вынесли решение рассмотреть требования рабочих и прийти к частичному компромиссу с ними. Это решение было опротестовано местными промышленниками, которые считали, что идти на уступки рабочим весьма опасно. Совету управляющих концессионными предприятиями пришлось опять собраться и принять новое решение: «Не уступать рабочим!»

Действия царских властей и владельцев предприятий до глубины души возмутили бакинских рабочих. На нефтепромыслах начались пожары. Пролетариат был полон решимости добиться удовлетворения своих законных требований и с такой сплоченностью выступил в защиту своих прав, что хозяевам пришлось в конце концов пойти на уступки.

Первой почувствовала серьезность положения и забила тревогу дирекция концессионных предприятий братьев Нобель. Стало очевидным, что приказ властей — не идти на уступки рабочим — ошибочен, ибо угрожает колоссальными убытками концессионерам.

Дирекция обратилась к своим рабочим с призывом к компромиссу:

«Главная контора компании братьев Нобель доводит до сведения рабочих и служащих нижеследующее:

Старейшая компания братьев Нобель за время своего многолетнего существования постоянно проявляла интерес к положению своих рабочих и условиям их труда.

Управление компании считает необходимым напомнить, что компания братьев Нобель, подавая пример другим иностранным компаниям в деле увеличения заработной платы рабочих и улучшения их положения, всегда шла навстречу пожеланиям рабочих.

Помимо общих требований, компания удовлетворяла также всевозможные личные просьбы рабочих.

В настоящий момент управление компании, несмотря на то, что рабочие, проявляя свою волю, избрали путь, противоречащий закону и неодобряемый компанией, рассмотрело все требования рабочих и доводит до их сведения результат этого рассмотрения.

Число праздников будет увеличено в соответствии со списком, утвержденным официальными властями, который будет вывешен в ближайшее время.

Рабочий день в канун праздников будет сокращен на один час.

Оплата поденного труда будет производиться немедленно по исполнении работы.

Рабочие и служащие, временно посылаемые на работу в другие места, будут получать плату поденно в соответствии с их обычной заработной платой.

Этой зимой на заводах и других предприятиях компании будут отведены специальные помещения со шкафами для одежды рабочих, кубами с питьевой водой и умывальниками. Для рабочих, которые во время обеденного перерыва не уходят домой, будут поставлены столы и стулья. В этих помещениях рабочие, пришедшие на работу раньше времени, смогут отдохнуть и подождать начало работы.

Будет создан постоянный совет рабочих. Рабочие получат расчетные книжки. Ученикам, проработавшим определенное время на предприятиях братьев Нобель, будут присвоены разряды рабочих и назначена заработная плата в зависимости от их способностей.

Властями утверждено право рабочих на страхование жизни: в случае болезни или увечья рабочие будут получать пособия.

Ожидается утверждение устава страховых касс, созданных советом нефтепромышленников. После того, как этот устав будет утвержден, страховые кассы и кассы по оказанию помощи больным начнут функционировать.

Требования рабочих в отношении врачебного обслуживания, перевозки больных в больницу на удобных фаэтонах, создания библиотек, читален, народных домов, почтово-телеграфных контор, школ будут по мере возможности удовлетворяться управляющими предприятий. Компания обещает принять надлежащие меры к тому, чтобы совет нефтепромышленников обеспечил осуществление всех этих требований.

Компания получила разрешение властей создавать на своих предприятиях начиная с 10 июля сего года советы рабочих.

Для выборов совета рабочие данного предприятия будут разделены на категории; рабочие каждой категории изберут своего представителя в совет.

Советы рабочих будут выполнять функции посредников между рабочими и компанией, заниматься вопросами труда и жизни рабочих.

Согласно постановлению, утвержденному губернатором города Баку, выборы рабочих советов произойдут в период с 25 августа по 24 сентября. 1 октября рабочие советы начнут свою деятельность.

Закон о советах будет опубликован особо».

Июльские забастовки сделали свое дело. Хотя властям удалось с помощью жандармов и солдат подавить рабочее движение, однако хозяева были вынуждены пойти на значительные уступки рабочим. Главное же, боевой дух бакинского пролетариата окреп еще больше. Рабочие Баку выиграли важную победу — были достигнуты сплоченность и единство рабочего класса, в результате чего рабочее движение в июле 1903 года приняло столь грандиозный размах.

Рабочие некоторых бакинских предприятий объявили забастовки солидарности с другими бастующими предприятиями, рабочие которых находились в еще более тяжелых условиях, чем большинство забастовщиков.

Очень важным завоеванием рабочего движения явилось присоединение к нему многих тысяч неискушенных в политической жизни бедняков города носильщиков, мусорщиков, дворников и прочих.

Царское правительство ответило на выступления закавказского пролетариата репрессиями, сооружением новых тюрем, арестом вожаков рабочего движения.

Среди деятельных, талантливых рабочих вожаков, арестованных в этот период царской охранкой, оказался Петр Монтин, которого жандармские ищейки выследили и схватили 11 августа.

Не только в Баку, но и в других кавказских городах было арестовано много рабочих-революционеров.

Днем 23 августа Женя встретилась на конспиративной квартире с товарищами, приехавшими из Тифлиса. Известия, привезенные ими, опечалили девушку. Увидевшись в тот же день с Аскером и Василием, она попросила их приехать вечером в Сабунчи в дом ее родителей.

— Я видела товарищей из Тифлиса, они передали мне письмо и очерк, напечатанный в подпольной газете. Я должна ознакомить вас с ними. Разыщите Павла, передайте, пусть он тоже приезжает. Это немного рискованно, так как за домом отца следят, но, мне кажется, сейчас жандармские псы ищут нас в другом месте. Мы перехитрим их. Кроме того, я давно не видела отца. Старику делается все хуже. Желтый стал, худой — кожа да кости.

Поздно вечером под покровом ночи в доме Сергея Васильевича собралось много народу. Пришел даже Мамед, который в последнее время по заданию Бакинского комитета РСДРП жил в одной из деревушек возле Закатал и вел агитационную работу среди крестьян.

Анна Дмитриевна угощала гостей черным хлебом, виноградом и инжиром.

Сергей Васильевич был потрясен, узнав об аресте Петра Монтина.

— Какие известия из Тифлиса? — спросил он Павла.

— Нового ничего не знаю.

— Товарища Ладо не выпустили?

— Выпустят, как же, жди!

— Стараются гады обезглавить рабочий класс. Хотят всех пересажать. Ребята, будьте осторожны. Эх, каких людей схватили!

Женя села на кровать к отцу, обняла его худые плечи.

— Это ничего, папа. Вожди потому и вожди, что они могут руководить теми, кто на свободе, даже из-за тюремных решеток. Печальное известие поручено мне передать вам, товарищи. Царские палачи даже Метехскую тюрьму посчитали не достаточно надежным местом для заключения Ладо… — Женя осеклась.

Ее слова насторожили присутствующих. Наступило томительное молчание.

Айрапет тихо спросил:

— Сообщили из Тифлиса? Неужели?…

— Да, товарищи, из Тифлиса, — ответила Женя, опустив глаза. — Мне передали письмо и очерк. Я хочу вам их прочесть.

Она подошла к столу и, достав из сумки газетную вырезку, стала негромко читать:

«Это случилось 17 августа 1903 года. Запомним эту дату, товарищи!

Солнце, поднявшись над высоким куполом Сионского собора, хранителя посоха святой Нины, сделанного из виноградной лозы, заглянуло в узкие, кривые улочки древнего Тифлиса, осветило крыши крытых рынков, похожих на подземные пещеры. Но сегодня его золотистые лучи не радовали сердца всех честных, простых людей.

Древний Тифлис, который был свидетелем многих исторических трагедий, кровавых, стоивших Грузии неисчислимых жертв; Тифлис, познавший ужасы нашествия гуннов, не раз слышавший топот коней хазар-завоевателей; Тифлис, тысячи сынов которого пали жертвами византийского оружия, освяшейного христианской церковью; Тифлис, чьи плечи познали удары монгольских плетей; Тифлис, поставленный на колени перед арабскими военачальниками, потерявший бесценные национальные сокровища в период завоевательных походов жестоких иранских шахов, переживший печальные дни нашествия турок-сельджуков; Тифлис, этот многострадальный город, сегодня со скорбью встретил солнечный восход…

Да, печален был лик солнца в этот день, похожий на те дни, когда много веков назад святая Шушаник в мученьях уходила в могильный мрак…

О, скорбный Тифлис, изнемогающий под гнетом царского сатрапа князя Голицына, — сегодня у тебя день траура!

Когда заключенные Метехской тюрьмы, стоя у окон с железными решетками, молчаливо помахивали руками и приветствовали этим жестом рабочих табачной фабрики, шедших домой, — прогремел винтовочный выстрел, заранее подготовленный царскими жандармами. И в ту же минуту перестало биться сердце выдающегося деятеля ленинской партии, отдавшего всю свою жизнь борьбе за освобождение рабочего класса от тирании; человека, который и в тюрьме, за толстыми стенами, не прекращал своей пламенной, кипучей революционной деятельности.

Этим человеком был Ладо Кецховели.

Навеки закрылись глаза нашего товарища, добрые и нежные, когда он был среди друзей, гневные, когда он разговаривал с врагами.

Нет больше в наших рядах бесстрашного Ладо, но навсегда останутся жить в будущей победе пролетариата бессмертные дела и мысли нашего доброго товарища».

Окончив читать газетную заметку, Женя на мгновение умолкла, окинула грустным взглядом собравшихся, которые были подавлены страшной вестью.

— Да, это случилось! — продолжала Женя. — Вот что нам пишут тифлисские товарищи: «Когда заключенных вывели на прогулку во двор Метехской тюрьмы, многие начали кричать: „Да здравствует Ладо!“ Глаза всех были устремлены на окно его камеры. Тюремная охрана, часовые тщетно пытались навести порядок среди них. За решеткой показалось лицо Ладо. Заключенные в других камерах также припали к окнам. Ладо прокричал гулявшим внизу несколько приветственных слов, помахал рукой. Но вдруг прогремел выстрел — и его не стало…» — Помолчав, Женя сказала: — Неделю назад тифлисские товарищи прислали нам письменную характеристику на Ладо Кецховели, составленную жандармским ротмистром Руничем и пересланную в тифлисское жандармское управление. Рунич пишет: «Заключенный Ладо Кецховели до самого ареста занимался активной революционной деятельностью. Он — организатор подпольной бакинской типографии „Нина“, в которой печатались прокламации и прочая революционная литература, распространяемая затем во многих губерниях России, главным образом — в Тифлисской и Бакинской. Это неоспоримый факт. Определенно известно также, что Кецховели вел агитацию среди воинских частей, призывая солдат к неповиновению офицерам, к восстанию против существующего режима. В ходе следствия выяснилось, что он вместе с некоторыми другими арестованными революционерами печатал в подпольной типографии прокламации, распространяемые среди воинских частей. Кецховели опасный преступник, деятельный, энергичный бунтарь, которому удалось такое трудное дело, как создание в большом городе тайной типографии. Созданная им типография действовала приблизительно в течение двух лет. Более того, эта типография, вернее, ее филиал действует и сейчас. Местонахождение этой типографии пока неизвестно нам…»

Немного погодя, Женя продолжала:

— У нас имеется копия другого документа, посланного Руничем в главное жандармское управление. Вот послушайте: «… На первом же допросе стало ясно, сколь большое значение имеет деятельность Кецховели для революционного движения. Именно поэтому было бы полезно принять особые меры в отношении этого человека, когда он будет отправлен в ссылку. Стоит ему вновь оказаться на свободе, как он при первой же возможности убежит за границу. Это не менее опасно, чем его пребывание в России, так как и за границей он будет заниматься революционной деятельностью, которая причинит нашим властям немало хлопот…» Все ясно, товарищи, — сказала Женя. Смерть Ладо не случайность, а подлое убийство, совершенное по замыслу царской охранки. Теперь я прочту вам прокламацию Тифлисского комитета РСДРП, выпущенную по случаю убийства нашего Ладо. — Женя стала читать:

«Товарищи! Неутомимый борец за свободу и революцию Ладо Кецховели убит в минувшее воскресенье в Метехской тюрьме. Вся его жизнь, начиная с юношеских лет, была примером непримиримой борьбы и протеста против царского гнета, за право человека жить в царстве свободы.

Еще в 1893 году он был исключен из Тифлисской семинарии за антиправительственную агитацию. После этого учился в Киевской семинарии, но и там не прекращал активной революционной деятельности, за что дважды подвергался аресту.

С 1897 года Ладо Кецховели становится деятельным организатором рабочего революционного движения в Закавказье. Он инициатор первой забастовки рабочих тифлисской конки. Ладо Кецховели был одним из создателей рабочей газеты „Брдзола“.

Наш славный товарищ, неутомимый борец за свободу российского пролетариата, мы скорбно склоняем головы перед твоим прахом.

Товарищи! Все как один присоединимся к протесту против чудовищного убийства!

Все в один голос скажем так, как говорил Ладо:

Долой самодержавие!

Да здравствует демократическая республика!

Долой капитализм!

Да здравствует социализм!

Тифлисский комитет РСДРП»

XVII

Женя оказалась в затруднительном положении.

В последнее время болезнь Сергея Васильевича обострилась и ему пришлось бросить работу. На что должна была существовать семья? У Жени не было возможности устроиться куда-нибудь работать. Она не смела даже думать об этом. Девушка была слишком хорошо известна бакинской полиции. Поэтому последняя делала все, чтобы уличить и арестовать ее.

В этих условиях для Жени было очень удобно жить в доме командующего бакинским гарнизоном генерала Алиханова. Почти все свое время она проводила с Серафимой, горничной жены Алиханова.

Серафима, добрая молодая женщина, чувствовала, какую большую услугу оказывает она подруге, и была рада помочь ей хотя бы в этом.

Однако Женя знала: спокойная, без тревог и волнений жизнь не может продолжаться долго. На днях Серафима сказала ей, что собирается уезжать на родину, к родителям, и что поэтому Жене придется вскоре расстаться с гостеприимным кровом. Куда же Женя денется? Девушка думала не только о том, как ей спастись от преследований полиции, но и как прокормить стариков.

Однажды жена Алиханова Заринтач-ханум позвала Женю в свою комнату и, протянув ей газету «Каспий», сказала:

— В одном приличном доме требуется служанка. Мой совет — устраивайся туда. Если понадобится, я могу похлопотать.

Обрадованная. Женя поблагодарила генеральшу, взяла газету и, возвратившись в комнату Серафимы, разыскала в отделе объявлений следующие строчки:

«Требуется русская воспитанная девушка, которая могла бы смотреть за женским гардеробом. Возраст — не старше 20 лет. Непременные условия: семья девушки не должна проживать в Баку, девушка должна быть чистоплотной и образованной. Желающие получить место могут обращаться ежедневно с 9 часов утра до 3 часов дня в контору при доме Гаджи Зейналабдина Тагиева на Горчаковской улице».

Женя сразу же загорелась желанием поступить на работу в дом миллионера Тагиева. Во-первых, это будет полезно для их подпольной работы, во-вторых, она, наконец, сможет помогать родителям.

Но радость Жени мгновенно сменилась огорчением, — ведь она так бедно одета. В платье, которое на ней сейчас, ее даже не пустят в контору знаменитого бакинского богача. Она села на кровать, пригорюнилась. Вошла Серафима, от которой не укрылось настроение подруги.

— Что с тобой, Женя? Ведь хозяйка дала тебе газету с объявлением. Чего же ты ждешь? Сейчас как раз время. Контора открыта.

— В чем же я пойду, Серафима? Разве ты не знаешь, что бедняков не впускают в богатые дома?

Серафима призадумалась. Невеселое настроение Жени передалось и ей. Наконец, она открыла свой деревянный чемоданчик и пододвинула его к ногам Жени.

— У меня есть одно платье, которое, я уверена, будет тебе впору. А вот туфли. Скорее одевайся, время дорого. Если тебя примут на работу, ты получишь в доме Тагиева и платье, и туфли, и все остальное, а если не примут, ты опять вернешься сюда и отдашь мне мои вещи. Но если откажут, не огорчайся.

Пока я здесь, ты будешь со мной. Как-нибудь проживем.

Серафима, утешая подругу, помогла ей одеться.

Женя, взяв с собой поддельный паспорт, пошла на Горчаковскую улицу.

По дороге в контору Гаджи Зейналабдина Тагиева она была полна надежд, что ее непременно примут и дадут хороший заработок. Но стоило ей только переступить порог конторы, как она пала духом. Коридор конторы был буквально набит молодыми девушками, которые, как и Женя, мечтали устроиться на работу в богатый дом. У каждой в руках была газета «Каспий». По лицам девушек, по их жестам было видно, что все они страшно волнуются. Одни то и дело заглядывали в газету «Каспий», другие в нетерпении расхаживали по коридору.

Женя невольно сравнивала себя с ними. Почти все они были одеты много лучше ее. Платья — красивые, нарядные, на ногах — изящные туфельки; многие в модных шляпках.

На стене висело большое зеркало. Девушки часто подходили к нему, оглядывали себя, прихорашивались.

Женя присела на стул у стены и задумалась. Ей стало тревожно и грустно.

«Что за жизнь?.. — думала она. — Ради куска хлеба и ничтожного заработка эти девушки, как и я, должны унижаться, переживать!»

В коридоре витал запах дешевых духов, пудры, даже гвоздик, которая, по мнению многих, отбивает дурной запах изо рта и делает дыхание ароматным.

Естественно, девушки хотели произвести хорошее впечатление на тех, кто будет их принимать. Все они были заняты только своей внешностью. Каждая думала, что красота — главное условие успеха. Очевидно, они находились здесь давно, так как успели перезнакомиться.

Образовались небольшие группы, девушки обсуждали друг друга:

— Поглядите на эту страхулю!… Ее ни за что не примут!

— Откуда ты знаешь?

— Жена этого Гаджи, говорят, очень привередлива и капризна. Она хочет, чтобы даже ее кошка, даже дворовый пес выглядели элегантно. Не верю, чтобы Сона-ханум допустила в свой дом вон ту, которая сидит в кресле.

— Ты ошибаешься, она довольно хорошенькая. Смотря, как аккуратно одета.

— Хорошенькая?!… Да у нее короткая шея. А посмотри, что у нее на ногах! Ни роста, ни фигуры! Да и брови реденькие.

— Зато глаза красивые.

— Ничуть.

— Ты приглядись внимательнее. Какой приятный взгляд, и грустный!…

— Подумаешь — глаза! Разве одни глаза что-нибудь значат! А лобик какой?… Узенькая полоска. Я говорю тебе: у нее плохая фигура.

— Нет, вы посмотрите, она нацепила на себя побрякушки!

— Которая?

— Да вон та, что сидит слева у двери.

— На вид ей не больше двадцати. Глаза-то как подвела.

— А как вон та?… Что сидит у стены, на стуле? Ничего. Миловидная. Только что это за платье?!. На деревенскую похожа. Красивому камню нужна красивая оправа.

— Уж ее-то не примут, я уверена.

Последние реплики относились к Жене. Она услышала их, смутилась. Ей захотелось подняться и уйти. Но куда? Опять к Серафиме? Та скоро уедет. Нет, все-таки она испытает свое счастье.

Дверь конторы отворилась, вышел чиновник средних лет и забрав у девушек заявления, сказал:

— Подождите немного, сейчас я буду вызывать вас по одной! — И скрылся за дверью.

Бедные девушки! Как они волновались! Каждая в душе надеялась, что на работу примут именно ее.

Опять отворилась дверь конторы, вызвали одну из девушек. Спустя пять минут она вернулась в коридор. Вызвали другую, затем третью, четвертую.

Время шло. В половине третьего вызвали наконец Женю. Она была последней.

— Садитесь, — предложил ей управляющий. Затем, переходя на «ты», спросил: — Как звать тебя?

— Клавдией.

— Отчество?

— Дмитриевна.

— Фамилия?

— Белоусова.

— Откуда родом?

— С Нижней Волги.

— Из какого города?

— Из Красного Яра.

— Что ты окончила?

— Четыре класса.

— Кто у тебя в Баку?

— Никого.

— Была замужем?

— Нет.

— Сколько лет?

— Двадцать.

— Где живешь?

— Можно сказать, нигде.

— Как это — нигде? Где ты жила все эти дни?

— В доме генерала Алиханова. Моя подруга — горничная Заринтач-ханум.

Управляющий снял телефонную трубку и попросил позвать хозяйку дома.

— Сона-ханум, — сказал он почтительно, — по нашему объявлению пришла двадцать одна девушка, хотят поступить на работу… Что вы изволили сказать?… Да-да, поговорил со всеми. К вам наверх?… Слушаюсь… Сведения о них?… Слушаюсь…

Управляющий собрал листочки на столе, в которых, как Женя догадалась, содержались сведения о каждой, кто хотел быть принятой на работу, и бросил Жене:

— Пойдемте, госпожа ждет.

Едва он и Женя появились в коридоре, царящее там волнение достигло наивысшего предела. Все решили, что именно этой девушке посчастливилось быть принятой и теперь ее ведут к хозяйке.

Поэтому слова управляющего подействовали на них, как бальзам:

— Все идите за мной!

Широкая мраморная лестница была устлана дорогими коврами. Поднимаясь по ней на второй этаж, девушки робели, смущенно поглядывали на свое отражение в зеркалах, не переставая гадать: что же их сегодня ждет?

Их провели на маленькую, тесную веранду, которая сообщалась с просторной гостиной.

Опять стали вызывать по одной — теперь уже на суд хозяйки дома. На этот раз девушки не возвращались назад. Те, кто оставался на веранде, не могли знать, как решалась судьба вызванных.

Едва вызывали следующую, все думали: «Наверное, ее возьмут!» — и сердца у девушек учащенно бились.

Женю вызвали девятой по счету. Войдя в гостиную, она увидела хозяйку дома, которая полулежала на широкой бархатной тахте с книгой в руках. Рядом, в пепельнице, дымилась тонкая длинная папироса. В кресле у ее изголовья сидела молодая женщина, как видно, ее подруга.

— Нравится вам эта, Ханифа-ханум? — спросила хозяйка дома.

— Внешне довольно привлекательна. Интересно, что она собой представляет…

— Это мне тоже хотелось бы узнать, — медленно протянула Сона-ханум. Красивая, ничего не скажешь. Настоящая русская красавица. По-моему, она еще невинна.

Женя украдкой оглядела гостиную. Сколько роскоши! Она знала, что бакинские богачи живут на широкую ногу, в достатке, но не представляла себе, как это выглядит в действительности.

А действительность превзошла все ее ожидания. Женя не могла представить себе, что прием служанки на работу в дом Гаджи Зейналабдина Тагиева дело столь сложное, связанное с многочисленными формальностями и испытаниями для желающих устроиться.

Хозяйка начала задавать Жене вопросы, отличные от тех, которые задавались ей внизу, в конторе.

— Ты можешь писать?

— Да, госпожа, могу.

— Разборчиво пишешь?

— Да, госпожа, у меня хороший почерк.

— Сейчас мы узнаем это. Садись, будешь писать.

К Жене подошла пожилая русская женщина и, взяв ее за руку, подвела к небольшому круглому столику, на котором были бумага, перо и чернильница.

Женя села, взяла в руки перо. Взгляд ее упал на листочки, — лежавшие на столе, исписанные всевозможными почерками. Она догадалась, что не только ее одну подвергли этому испытанию.

Хозяйка начала диктовать:

— В четвертом, пятом и шестом гардеробах находится выглаженная и вычищенная одежда. Одежда, которая висит в седьмом, восьмом и девятом гардеробах, нуждается в чистке и глажке. В одиннадцатом, двенадцатом и тринадцатом гардеробах висит одежда, вышедшая из моды… Вот и все. Дайте, я взгляну, что она нацарапала.

Женя поднялась из-за стола.

Пожилая русская женщина подала хозяйке листок, на котором Женя писала.

Сона-ханум бросила на него взгляд, затем подняла глаза на девушку, обернулась к Ханифе-ханум.

— Чудесный почерк, просто не ожидала! Красивый и разборчивый. Я немедленно взяла бы ее на работу, если бы была уверена, что все, что она делает, так же красиво.

Она затянулась папиросой и начала расспрашивать Женю:

— Тебе приходилось выполнять домашнюю работу? Справишься?

— Справлюсь.

— У кого ты научилась?

— У матери.

— Твоя мать жива?

— Нет, умерла.

— Есть ли у тебя в Баку родственники или знакомые?

— Никого.

— Кто же в таком случае может поручиться за тебя?

— Я живу в доме генерала Алиханова, у моей подруги Серафимы, горничной Заринтач-ханум. Заринтач-ханум считает, что я аккуратная и работящая.

В разговор вмешалась Ханнфа-ханум:

— Ах, вот оно, что?!. Вы слышите, Сона-ханум? Надо будет поговорить с Заринтач.

Хозяйка продолжала:

— Скажи, у тебя на теле нет болячек?

— Нет, госпожа.

— Ты не больна?

— Здорова, госпожа.

— Зубы не вставные?

— Все целы, госпожа.

— Ты была замужем?

— Нет, госпожа.

Хозяйка умолкла, и Женя решила, что миновали все испытания. По ее мнению, теперь оставалось одно — приговор миллионерши. Однако она ошиблась. Капризная жена знаменитого бакинского богача придерживалась сложной системы приема на работу служанок. Она обратилась к пожилой русской женщине:

— Возьми ее и осмотри хорошенько.

Женщина повела Женю в соседнюю комнату.

Выходя из гостиной Женя услышала, как Сона-ханум сказала подруге:

— И походка у нее легкая. Не стыдно будет показать гостям.

В соседней комнате русская женщина сказала Жене:

— Сними платье, я должна осмотреть тебя.

Через несколько минут неприятный осмотр был закончен.

Одеваясь, Женя думала: «Какая дикость! Сколько еще на свете самодуров! Рассказать кому-нибудь — не поверят. Все, как в глупой книжке, как в приключенческом романе из восточной жизни».

Ее опять привели в гостиную. Женщина сказала хозяйке:

— Я осмотрела ее. Девушка хорошо сложена, кожа чистая, на теле нет болячек и увечий. По грудям видно, что она не женщина. Рот в порядке, зубы ровные, красивые, дурного запаха не чувствуется.

Сона-ханум поманила пальцем Женю.

— Подойди ко мне, девушка. Я беру тебя. Но у меня есть условия. Во-первых, ты будешь жить в моем доме и должна быть готова в любой час служить мне. Во-вторых, получать ты будешь немного — десять рублей в месяц. Но ни в чем ты не будешь нуждаться — у тебя будут еда, питье, одежда. Понятно тебе? Ты согласна?

Женя, потупив голову, тихо сказала:

— Согласна, госпожа.

Женя приступила к работе только через три дня, после того, как ей сшили платье из старого платья Соны-ханум.

Утром, в половине десятого, она явилась в комнату перед спальней госпожи. Здесь, кроме нее, уже собрались все девушки и женщины, которые прислуживали Соне-ханум.

Прозвенел звонок, вспыхнула лампочка под табличкой, на которой было написано: «Подать чай!»

Одна из девушек, в обязанности которой входило подавать чай, быстро вошла в комнату госпожи, через минуту выбежала оттуда и спустя несколько минут появилась с серебряным подносом в руках, на котором стояли маленький чайник, стакан молока, тарелка с сыром и маслом, лежало несколько ломтиков черного хлеба и два марципана.

Опять прозвенел звонок. Зажглась лампочка под табличкой с надписью: «Гардеробщица!»

Женя подумала: «Вызывают меня», и вошла в спальню госпожи. В руках она держала блокнот и карандаш.

Сона-ханум ела булочку, запивая молоком. Заглянув в тетрадь, которая лежала на ночном столике, она сказала:

— Принеси одежду — номера третий, девятый, двадцать первый, восемьдесят первый и сто пятый.

Через несколько минут Женя принесла требуемые госпожой вещи.

По третьему звонку вошли две девушки и увели Сону-ханум в ванную комнату.

Потом к миллионерше пришла массажистка. После массажа Сона-ханум прошла в туалетную комнату и, развалясь на мягкой кушетке, закурила папиросу. Отдохнув несколько минут, она опять нажала кнопку звонка.

Появились две девушки, в обязанности которых входило наряжать госпожу.

Сона-ханум, водя пальцем по табличке, висевшей на стене указала, какой пудрой, какими духами и какой губной помадой она желает воспользоваться сегодня.

— Пудра — двадцать первый номер, одеколон — сорок второй, духи тридцать третий, губная помада — девятый.

Время, отведенное для косметики, тянулось долго.

Опять вызвали Женю. Сона-ханум, заглядывая в свою тетрадь, попросила:

— Из четвертого гардероба — номера первый и второй, из пятого гардероба — номера восьмой и одиннадцатый, из шестого гардероба — номера третий и седьмой, из девятого гардероба — номер пятый, из пятнадцатого гардероба — номер второй.

Записав все эти указания, Женя вышла.

Через полчаса Сона-ханум, тщательно одетая, вошла в столовую. По ее вызову явился буфетчик. Хозяйка объявила что она с барином будут есть за завтраком.

Сона-ханум завтракала вместе с мужем. Служанки завтракали после господ.

Из гардеробной Женя прошла в комнату для прислуги, села за общий стол. Одна из девушек поставила перед ней стакан чая и тарелку, на которой лежали два кусочка сахара и два бутерброда с сыром.

Женя обратила внимание, что одна из служанок, которую звали Евдокией Ивановной, плачет. Ей было неудобно спросить о причине ее слез, так как она была новенькой в доме, От Жени не укрылось и то, что почти все присутствующие за столом чем-то удручены.

В комнату вошла Сона-ханум с папиросой во рту.

— Ступай в контору, длинноногая кошка! — набросилась она на Евдокию Ивановну. — Бесстыдница! Все вы такие! От вас проку не жди. Сотни раз я твердила, чтобы вы не прикасались к еде, которая на моем столе. Каждый должен есть то, что ему положено. В Баку сотни, тысячи девушек таких, как вы, которые не видят даже черного хлеба. Ступай, говорят тебе!.. Убирайся прочь с моих глаз!… Иди в контору за расчетом!

Сона-ханум вышла. Евдокия Ивановна, обливаясь слезами, последовала за ней.

Эта сцена произвела на Женю, как и на всех других, тягостное впечатление.

За столом сидела пожилая русская женщина, которая несколько дней назад осматривала тело Жени. Заметив недоумение новенькой, она объяснила:

— Пусть это будет для тебя уроком. Евдокию Ивановну увольняют потому, что она посмела съесть что-то со стола хозяйки.

— Но куда идет еда, оставшаяся от хозяев? — спросила Женя.

— Наивная девочка. В этом доме бывает много гостей. Остатки еды со стола господ поступают в распоряжение буфетчика. Еда, к которой они не прикасались, остается в буфете и идет гостям Гаджи. Потом у хозяина есть друзья и телохранители. И еще: в дом приходят учителя и прочие образованные люди. Они-то и доедают остатки. А то, что не съедят они, отправляют в мусорный ящик. И должна сказать тебе, иногда в мусорном ящике оказываются очень вкусные вещи жареное мясо, пахлава и тому подобное. — Пожилая женщина умолкла. Потом она сказала: — Строгий характер у нашей хозяйки. Был случай, когда она прогнала с работы служанку только за то, что та осмелилась напиться чаю, налив кипяток из господского самовара.

XVIII

С февраля 1904 года в Закавказье, несмотря на раскол в рядах РСДРП, начался новый подъем революционного движения.

После II съезда партии закавказские меньшевики активизировали свою деятельность, что очень мешало работе большевиков.

В Тифлисе состоялась конференция большевиков Закавказья, на которой присутствовало 15 представителей от различных рабочих организаций. На ней было принято решение провести среди рабочих агитацию за созыв III съезда партии, с тем, чтобы вытеснить меньшевиков из Центрального комитета РСДРП.

Спустя две недели в Баку было созвано подпольное собрание бакинского революционного актива, на которое пришла и Женя.

Представитель Бакинского комитета РСДРП должен был рассказать о решениях, принятых большевиками в Тифлисе.

У Жени было ограниченное время. Сона-ханум приказала ей быть дома в пять часов, так как они ждали к вечеру гостя, о котором в доме шли разговоры уже несколько дней. Приехавший из Тифлиса товарищ сообщил:

— Кризис, начавшийся в нашей партии после II съезда по вине меньшевиков, которые не пожелали подчиняться партийной дисциплине, не дает большевикам возможности в полную меру служить интересам российского пролетариата. Есть лишь одно средство победить меньшевиков в идейной борьбе — созвать III съезд партии.

В половине пятого Аскер, сидевший рядом с Женей, шепнул ей:

— Время истекает, Женя, тебе пора уходить. Не обращай внимания на уговоры Павла. Ты должна быть на хорошем счету у хозяев. Мы надеемся извлечь из твоей службы в доме Тагиева большую пользу для партийной работы. При встрече расскажу тебе все, о чем здесь будет говориться.

На улице Женю окликнул Павел:

— Ты куда? Почему уходишь?

Она обернулась и, приблизившись к Павлу, тихо сказала:

— Павлуша, в пять часов я должна быть дома. Так приказала жена Гаджи.

— Я замечаю, Женя, с тех пор, как ты устроилась служанкой в дом Тагиева, ты вовсе отошла от нашей работы.

— Неверно думаешь, Павел. Мне кажется, ты просто не доволен тем, что я живу в доме миллионера. Но скажи, какая разница между мной и тобой или другими товарищами?… Почти все они работают на предприятиях, которые принадлежат таким же богачам, как этот Тагиев. И всегда являются на работу вовремя. Ты понимаешь мою мысль?

Жене не удалось переубедить Павла. Он недовольно разглядывал ее красивое платье, платок на голове, модные туфля.

— Не нравится мне твой вид, Женя. Подумай сама: ты революционерка, а ходишь в шелковом платье. Непохожа ты на революционерку, нет, непохожа…

Женя рассмеялась.

— Глупости говоришь, Павел. Постыдился бы. Подумай сам, какой смысл в твоих словах?… Уверяю тебя: на моем месте любой человек скажет тебе то же самое. Как можно связывать такие понятия, как революционная деятельность и красивое платье? Идейность, революционная деятельность сознательность — вот чем измеряется работа подпольщика. Уверяю тебя, Павел, ты можешь вырядиться в дорогой костюм или раздеться догола, — но ты был и останешься пролетарием. Ты вырос в рабочей среде, ты, можно сказать, окончил школу пролетарской жизни. Никакая сила не в состоянии оторвать тебя от твоего класса. А вот рассуждения твои — неверные. Настоящий пролетарий не может думать так, как ты. Не буду объяснять тебе всего, но ведь тебе хорошо известно, что отец мой болен и не работает. Или ты считаешь, что я не должна помогать родителям? Кто же им поможет? Кто поможет мне? Ты сам три месяца ходишь без работы и не в состоянии помочь моему отцу. Честное слово, твои рассуждения удивляют меня! Где я должна жить? Может, мне опять вернуться в дом генерала Алиханова и. питаться на кухне объедками с господского стола вместе с кошками? Но я не могу сделать этого, так как Серафима уже не работает у Заринтач-ханум, она уехала к себе на родину. Только ты, пожалуйста, Павел, не сердись. Тебе не нравится мое платье?… А в чем бы я ходила, если бы его не было у меня? Раз я работаю в доме миллионера и вынуждена делать это, естественно, у меня должна быть приличная одежда. Уверена, в той одежде, которая понравилась бы тебе, меня не пустят и на порог дома Гаджи Тагиева. Павел угрюмо смотрел на Женю.

— Не пустят — вот и хорошо. Меня обещали принять в артель носильщиков на вокзале. Думаю, я скоро смогу помогать Сергею Васильевичу.

Женя покачала головой.

— Я не хочу этого. Я буду работать сама. Да и не так уж плоха моя работа, особенно, если учесть, что она может принести некоторую пользу нашему партийному делу.

К ним подошел Аскер, видевший как Павел поднялся и вышел вслед за Женей. Зная вспыльчивый характер товарища, он не хотел, чтобы они поссорились.

— Я думаю, нам лучше не встречаться с тобой, Женя, — мрачно сказал Павел. — Ты своей странной философией не переубедишь меня.

Аскер почувствовал: еще немного и Женя расплачется. Он тронул Павла за локоть.

— Послушай, ты, идейный революционер! В последнее время ты сильно переменился. И к худшему. Надо считаться с обстановкой, а ты не хочешь. Ведь у тебя в кармане ни копейки, у меня тоже. Василию вовсе приходится туго. А что есть у Мамеда? Он, как и мы, перебивается с хлеба на воду. Айрапет не меньше нас всех нуждается в помощи. Или ты забыл, что у него чахотка? Несмотря на это, он отрывает последнюю копейку от семьи, от своих малышей и помогает Сергею Васильевичу. Но долго ли так сможет продолжаться? Айрапет тяжело болен, — Он обернулся к Жене. — Не огорчайся, прошу тебя, иди. Ты нужна нам на этой работе.

Женя повернулась и медленно пошла прочь.

Аскер и Павел, переругиваясь, вернулись на собрание.

Когда Женя пришла в дом Тагиева, Сона-ханум еще лежала в постели, предаваясь послеобеденному отдыху. Этим вечером она хотела хорошо выглядеть, так как гость, которого им предстояло принять сегодня, был не кто иной, как недавно назначенный в Баку губернатор Накашидзе.

Под вечер начали съезжаться гости. Большей частью это были бакинские миллионеры, промышленники, владельцы крупных предприятий, представители нефтяных концессий, бакинские кочи, с которыми Гаджи Тагиев постоянно имел дело, а также кое-кто из городской интеллигенции.

К услугам гостей был богатый буфет, в котором не хватало только птичьего молока: редчайшие вина, французские коньяки, изысканные закуски, фрукты, сладости.

Хозяин дома, прогуливаясь среди гостей, старался быть приветливым с каждым.

Гости были одеты нарядно и живописно: одни — в черкесках, другие — в сюртуках, фраках, смокингах, на третьих красовались модные жилеты.

Пришли все, кроме двух — нового губернатора Накашидзе и командующего бакинским гарнизоном генерала Алиханова.

Наконец с улицы послышался цокот конских подков. Многие из гостей догадались, что это подъехал отряд казаков, сопровождающий экипаж высокопоставленных особ.

В гостиную вошли Накашидзе и генерал Алиханов.

Хозяин дома поспешил навстречу им, поздоровался с обоими за руку, затем начал представлять новому губернатору гостей.

— Это, ваше превосходительство, господин Ага Муса Нагиев, — говорил он. — Убежден, вы должны были слышать его имя. Известный в нашем городе человек, преданный слуга его императорского величества. Рядом с ним господин Шамси Асадуллаев, также один из богатейших людей города, которому принадлежат многие бакинские нефтяные промысла.

Едва Муса Нагиев заметил, что хозяин дома отдает Шамси Асадуллаеву предпочтение перед ним, как настроение у него тотчас испортилось. Отвращение, которое он питал к Гаджи Зейналабдину Тагиеву, вспыхнуло в нем с новой силой.

Гаджи продолжал представлять гостей именитому гостю.

— А это господин Алимардан-бек Топчибашев, уважаемый адвокат нашего города, просвещенный, образованный и весьма приятный человек. Это господин Бехбудов, молодой инженер, получивший образование в России. Это господин Михайловский, директор реального училища, верный слуга его императорского величества. А эти господа — представители иностранного капитала на Кавказе.

Гостей было много, и вскоре губернатор Накашидзе начал томиться скучной церемонией представления.

Заметив это, Гаджи сказал:

— Короче говоря, ваше превосходительство, в этом доме находятся все самые уважаемые и благородные люди нашего города, преданные слуги государя императора.

Новый губернатор отвесил всем общий поклон, что очень не понравилось знаменитому бакинскому кочи Гаджи Аслану. Его задело и то, что хозяин дома не представил его лично новому губернатору.

Гаджи, бросив взгляд на Гаджи Аслана, заметил недовольство на его лице. Тем не менее не было уже никакой возможности удовлетворить желание этого опасного человека, к чьим услугам он частенько прибегал. К тому же, представив Гаджи Аслана лично новому губернатору, он тем самым обидел бы других кочи, в услугах которых нередко нуждался.

Тогда Гаджи Аслан сам решил представиться губернатору Накашидзе и сделал уже шаг навстречу высокому гостю.

Хозяин, поняв, что упрямый Гаджи Аслан сделает по-своему, решил в последний момент исправить свою оплошность.

— Прошу вас, ваше превосходительство, познакомиться с господином Гаджи Асланом, одним из благороднейших и влиятельнейших людей нашего города.

Не успел хозяин дома произнести эти слова, как Гаджи Аслан первый протянул выкрашенную хной руку губернатору Накашидзе.

Странный цвет руки удивил губернатора. Многие из гостей обмерли, боясь, как бы грубый, независимый Гаджи Аслан не сказал чего-либо неуместного. Больше всех растерялся хозяин дома.

Гаджи Аслан нахмурился, прищурил глаза, губы его заметно подрагивали, словно он собирался произнести нечто особенное. Вот он надменно глянул по сторонам орлиным взором, от которого у многих взволнованно забилось сердце.

— Если аллаху будет угодно, — начал, растягивая слова, Гаджи Аслан, господин губернатор сам потом узнает, что я за парень. Не будь меня, рабочие, как цыплят, проглотили бы многих из присутствующих здесь. Но, пока я жив, никто не посмеет тронуть их. Господин губернатор может испытать меня, если ему угодно. В моем распоряжении имеются славные ребята, которые способны с кем угодно сыграть злую шутку. — Гаджи Аслан обернулся к Алимардан-беку. — Ты что хлопаешь глазами? Господин губернатор не понимает по-нашему, переведи ему!

Алимардан-бек не успел и рта открыть, как заговорил генерал Алиханов:

— Я хорошо понял ваш намек, господин Гаджи Аслан. И я постараюсь как можно точнее передать смысл ваших слов нашему дорогому гостю. Вы не против, если это сделаю именно я?

В ответ на это Гаджи Аслан обернулся к Башир-беку и сказал:

— Ты слышишь, Башир? Оказывается, этот ага из наших, из мусульман! Он подошел к генералу Алиханову и пожал ему руку. — Гаджи Аслан — твой покорный слуга. Прикажи мне умереть — и я сию минуту исполню твой приказ. Не быть мне мужчиной, если я вру.

Алиханов перевел по-русски губернатору Накашидзе слова знаменитого бакинского кочи, после чего губернатор еще раз пожал руку Гаджи Аслану.

— Выражаю надежду, господин Гаджи Аслан, — улыбнулся Накашидзе, — что наша дружба с вами будет прочной и полезной. — Затем, обернувшись к Гаджи Зейналабдину, добавил: — Благодарю вас, любезный хозяин, за то, что вы познакомили меня с этим достойным человеком.

Гаджи попросил гостей пройти в парадный зал, где должна была состояться церемония представления новому губернатору хозяйки дома.

Сона-ханум запаздывала. Она привыкла спать два-три часа днем и сегодня не отступила от этого правила. После сна она занялась туалетом. Кроме того, она имела обыкновение заставлять гостей ждать себя, разжигая их нетерпение.

Наконец она появилась в дверях зала. На ней было бордовое шелковое платье, украшенное серебряными блестками. Ее сопровождала свита молоденьких служанок, которые были одеты в красивые голубые платья одного фасона. На этом фоне туалет хозяйки выглядел особенно эффектно.

Изобразив на лице приветливую улыбку, Сона-ханум подошла к именитым гостям, протянула для поцелуя руку сначала генералу Алиханову, как старому знакомому, затем губернатору Накашидзе.

Оба они преподнесли ей по букету роз.

Сона-ханум, поблагодарив мужчин за цветы, передала букеты стоящей позади нее служанке, та — второй девушке, вторая — третьей, и так далее.

Гости начали прикладываться к руке хозяйки дома, наперебой говоря ей комплименты.

Когда же очередь дошла до Гаджи Аслана, он просто потряс ей руку и сказал:

— Гаджи Аслан всегда готов верно служить матери своего народа! Если у тебя есть какое-нибудь желание, можешь приказать Гаджи Аслану — и оно будет исполнено.

Сона-ханум не впервые встречалась с Гаджи Асланом, знала его манеру говорить всем «ты», поэтому нисколько не обиделась на подобную фамильярность.

Когда Сона-ханум здоровалась с директором реального училища Михайловским, своим бывшим учителем и наставником, он поцеловал ее в голову.

— Рада видеть вас, дорогие гости! — обратилась она ко всем присутствующим. — Прошу пожаловать в столовую!

Чести находиться за одним столом с высокими гостями были удостоены лишь самые именитые горожане. Для гостей рангом пониже был сервирован стол в соседней комнате.

Начался обильный ужин.

После ужина мужчины прошли в гостиную, где стояло около десяти невысоких круглых столиков, сервированных для десерта. Молодые служанки Соны-ханум прислуживали гостям, подавали им чай, кофе, всевозможные ликеры, десертные вина.

На долю Жени выпало прислуживать бывшему учителю и наставнику Соны-ханум Михайловскому, который сидел за крайним столиком у двери.

Хозяин дома поднялся и, попросив Алимардан-бека переводить по-русски, заговорил:

— Забастовка, охватившая весь город, большое бедствие. Это целое несчастье и для нас, хозяев, и для самих рабочих. Готов клятвенно заверить вас, господин губернатор, что эта проклятая забастовка является причиной всех злоключений, испытываемых рабочими… Если я ошибаюсь, пусть присутствующие здесь господа скажут мне об этом. В подтверждение моих слов приведу вам один пример. В июле этого года в забастовках участвовало более пятидесяти тысяч рабочих. Они не работали несколько недель. Представляете себе, господа, какие это деньги?! Я всегда прилагал много усилий, добиваясь, чтобы мои рабочие не участвовали в забастовках, а мирно, спокойно трудились себе на благо. И мои старания долгое время были небезуспешны. Мне не раз удавалось наставить на путь истины и вернуть к работе выходцев из Ирана. Вам известно, что у меня работает много иранцев, которые ничего не смыслят в делах этих проклятых революционеров. Они продолжительное время не хотели признавать всяких там социалистов и большевиков и упорно не присоединялись к забастовщикам. Больше того, они несколько раз дрались с забастовщиками. Однако после того, как социалисты разделились на две группы — на большевиков и меньшевиков, и большевики научились подлаживаться под выходцев из Ирана, — нравы моих рабочих испортились. В забастовке последних дней мои рабочие выступают активнее всех, в результате чего станки моей фабрики бездействуют. Требования, которые они выдвинули, отнюдь не экономические — одна сплошная политика, настолько, что я даже не смею в присутствии нашего уважаемого гостя губернатора господина Накашидзе повторить их вздорные слова. Именно поэтому я прошу господина губернатора и господина генерала Алиханова навести порядок в нашем городе. Я считаю, что в Баку недостает именно военной силы. Рабочие выходят на демонстрацию вооруженные. Что это значит? Это значит, что они пренебрегают местными властями и не боятся бунтовать против самого государя императора. В создавшейся обстановке под угрозой находятся не только наши фабрики, заводы, промысла, но и наши жизни. Вы только представьте себе, господин Накашидзе, эти разбойники-рабочие во время демонстрации пробили камнем голову вице-губернатору! А завтра они пробьют голову мне. Если так пойдет и дальше, они начнут покушаться на наши жизни. Но ведь это же недопустимо! Это настоящий разбой! Кто же им помешает? Я осмеливаюсь задать этот вопрос господину губернатору. Как была наказана та девчонка, которая бросила камень в голову вице-губернатору? Почему эта девица не была арестована? Ведь она не ангел, у нее нет крыльев, с помощью которых она могла вознестись на небо.

Никто из гостей не заметил легкой усмешки на лице Жени, которая в этот момент подавала господину Михайловскому чашку кофе.

Хозяин дома умолк.

— Я всей душой присоединяюсь к вашему возмущению, почтеннейший Гаджи, — сказал губернатор Накашидзе. — Уверяю вас, мы обуздаем бунтарей. Что же касается девицы, ранившей вице-губернатора, мне кажется, она бежала из Баку.

После Накашидзе заговорил генерал Алиханов:

— Я внимательно слушал вас, уважаемый господин Тагиев. Вы изволили сказать истинную правду. Как вы знаете, я с первого же дня моего назначения в этот город одобрял все высказываемые вами мысли. Во время июльских забастовок я отправлял рапорты на имя главнокомандующего Кавказским военным округом, в которых подробно сообщал о всех происходящих в городе беспорядках, как-то: о распространении вредных прокламаций среди солдат и проникновении революционных микробов в бакинский гарнизон, о попытках посеять смуту среди наиболее преданных нам воинских частей — казаков. И я опять хочу повторить: Баку — это опаснейшее гнездо большевизма в Закавказье. Арестом таких, как Кецховели, их расстрелом мы не спасем положения. С бакинскими большевиками связан такой опасный для самодержавия человек, как Владимир Ульянов. Мы знаем, что бакинская подпольная типография занимается перепечаткой созданной Ульяновым газеты «Искра». В этой типографии печатаются различные крамольные прокламации. Смутьяны, которых называют большевиками, хитры и по-своему умны. Три года существует в Баку подпольная типография и, представьте, она до сих пор не обнаружена. Мы привлекли к работе в бакинской полиции искуснейших сыщиков России. Господа Лавров и Рунич заняты, можно сказать, исключительно розыском этой злополучной типографии. Пока мы не можем похвастаться результатами. И это оттого, что присутствующие здесь господа считают пресечение большевистской деятельности проблемой, которая имеет отношение исключительно к властям и российскому правительству. Нет, господа, ошибаетесь! Ликвидация большевистской деятельности есть проблема номер один, в разрешении которой заинтересованы прежде всего вы, господа, здесь присутствующие. Найти подпольную типографию большевиков, выявить конспиративные квартиры, где скрываются большевистские вожаки, и прочие дела подобного рода должны стать личным делом каждого, кто здесь присутствует. До сих пор, господа, вы почти не помогали правительству в борьбе с большевиками, не действовали с властями рука об руку. В этом частично и наша вина, — мы не руководили вами.

Среди гостей раздались возгласы:

— Верно, господин генерал!

— Мы должны действовать сообща!

— Поможем правительству!

Генерал Алиханов продолжал:

— Господа, довожу до вашего сведения, что я сообщил командованию Кавказским военным округом о том, что в Баку недостаточно военных и полицейских сил. Силы, которыми мы сейчас располагаем, не в состоянии противостоять армии бунтарей, в которой насчитывается несколько десятков тысяч рабочих, свободомыслящих студентов, всяких там евреев и немцев. Скажите мне, что можно сделать с помощью двухсот полицейских?! Бакинские гражданские власти бессильны обуздать бастующих рабочих, навести в городе порядок. Слабость бакинской полиции дает возможность большевикам усилить свою вредную агитацию. К забастовочному движению присоединяются даже самые отсталые рабочие. Я позволю себе повторить господину Накашидзе то, о чем я уже писал в рапортах вышестоящим инстанциям. В Баку действует влиятельный подпольный комитет, в который входят большевистские вожаки. Они-то и есть главные зачинщики беспорядков. Авторитет властей среди жителей Баку весьма невелик. Смешно подумать, по желанию маленькой кучки людей, по воле двух-трех бунтарей, величающих себя представителями подпольного комитета, забастовку объявляют около сорока тысяч рабочих! Во время забастовок бакинские газеты уступают место бунтарским прокламациям этого подпольного комитета. И главари этого комитета имеют возможность торжествовать. Забастовки рабочих проходят сплоченно, единодушно. Во время забастовок рабочие делаются хозяевами города и его окрестностей. Да, да, истинным хозяином положения становится стачечный комитет! Только от него зависит, выйдут на работу рабочие или нет. Город Баку велик, вместе с окрестностями — это огромная территория. Контролировать ее с помощью малочисленных воинских сил и полиции довольно трудно. Во время забастовок воинские части и отряды полиции рассеиваются по всей этой огромной площади и не в состоянии противостоять многочисленным толпам рабочих. И вот результат рабочие торжествуют, а промышленники теряют ежедневно миллионы рублей золотом. Тем не менее я могу поздравить господ промышленников. Посылаемые мною рапорты сделали свое дело. Наконец-то Петербург обратил на Баку свой взор! Правительство придает большое значение ликвидации у нас стачечного движения рабочих и разгрому большевиков. На днях в Баку прибыл 6-й стрелковый полк, усиленный особой ротой шестнадцатого Мингрельского полка, и сотня казаков. Однако, я считаю, и этого мало. Вам, как и мне, известно, что в последнее время Баку превратился в центр бунтарских выступлений и политической агитации.

Генерал Алиханов умолк и пригубил рюмку ликера.

— Да, да, все это верно, — со вздохом сказал губернатор Накашидзе. Тотчас по приезде сюда ознакомившись с обстановкой, я направил в министерство внутренних дел подробное письмо. Помощник министра генерал-лейтенант фон-Валь, хорошо осведомленный об июльских событиях и рабочих забастовках в Баку, одобрил мои мысли и выводы. Я получил от него письмо, где он сообщает, что поддерживает все мои требования и просьбы, с которыми я обратился к министру. Считаю приятным долгом передать хозяину дома, уважаемому Гаджи, что господин министр посылает ему особый привет. Да, господа, вы тоже должны принять участие в деле восстановления порядка в городе, в деле защиты ваших личных интересов.

После Накашидзе пожелал выступить Муса Нагиев. Он говорил в своей обычной манере, то есть прибедняясь и прикидываясь ущемленным.

— Хочу заверить вас, господин Накашидзе, и вас, господин Алиханов: мы настолько обнищали, что у нас нет даже камня, чтобы бросить в собаку.

Алимардан-бек, исполняющий обязанности переводчика, заикнулся, затрудняясь перевести иносказательное выражение Мусы Нагиева.

Видя это, генерал Алиханов заметил:

— Мне ясно, что хотел сказать господин Нагиев. У нас, в Дагестане, тоже есть такое выражение. Когда дагестанский крестьянин приходит к уездному начальнику с жалобой, он, как правило, с этого и начинает: «Клянусь аллахом, господин начальник, я вконец разорен, у меня нет даже камня, чтобы бросить в собаку!» Этими словами он хочет сказать о своей крайней бедности. Если я не ошибаюсь, уважаемый Муса

Нагиев выражает ту же мысль. Не так ли?

Муса Нагиев кивнул головой:

— Да, именно это я и собирался сказать, господин генерал. Действительно, у нас, хозяев, нет даже камня, чтобы бросить в собаку. Скажу про себя. Я и прежде, до этих проклятых забастовок, едва сводил концы с концами. Мне хочется, чтобы господин губернатор знал о нашем истинном положении. Ведь мы останемся без штанов, если отдадим властям то, что от нас требуют. Господин губернатор, наверное, слышал, что нас называют миллионерами, и поэтому думает, что карманы наши полны. Да, полны! Однако он не знает, чем они полны — заботами и еще раз заботами! Повторяю, мы живем чуть ли не впроголодь. Но кто нас поймет?! Народная мудрость гласит: покойники считают, будто живые питаются воздухом. Прежде нам говорили: в Баку нет войск, поэтому не возможно проучить большевиков, заткнуть им рты. Но ведь теперь положение изменилось. Сейчас, благодаря милостям аллаха на небе и государя императора на земле, в Баку имеются и войска, и полиция. И, если всевышний пожелает, войск будет еще больше! Городовых тоже вполне достаточно! За нами стоят наши защитники — господин Накашидзе и господин Алиханов, стоят, как неприступные горы. Но почему тогда никто не помогает мне? Всем присутствующим здесь господам известно, что мои промыслы убыточны. Я никогда не соглашусь с требованиями рабочих и не пойду на сокращение рабочего дня и увеличение заработной платы. Заявляю открыто представителям товарищества братьев Нобель: для меня не может быть законом их политика уступок требованиям рабочих. И мне не стыдно заявить им, ибо я человек прямой и люблю говорить правду в глаза: представители компании братьев Нобель стремятся натравить рабочих на нас. Пользуясь случаем, выражаю им свой протест!

Представитель концессии братьев Нобель поставил на столик чашку с недопитым кофе, и, покраснев от внутреннего возбуждения, громко сказал:

— Протест господина Мусы Нагиева весьма неуместен! Он пытается обвинить нас в том, к чему мы не имеем никакого отношения.

Муса Нагиев зло тряхнул головой:

— Имеете, имеете! Разве не вы дали слово рабочим вывесить список праздничных дней?! Разве не вы пообещали им вовремя выплачивать заработную плату?! Что касается меня, повторяю, я не могу пойти на такие уступки. Я не могу терять два часа рабочего времени в месяц. А что значит пообещать рабочим вовремя выплачивать заработную плату?! Где есть такой закон?.. Пусть господин губернатор вдумается хорошенько. Что значит — «чистая прибыль предприятия»?.. Какая-такая прибыль?.. Разве эти слова придуманы не для того, чтобы сделать рабочих непокорными и посадить их на головы хозяев?! Уверяю вас, господин губернатор, мне хорошо понятна политика господ концессионеров. Этой своей политикой они хотят добиться банкротства местных промышленников и захватить всю нефть в свои руки…

— Я согласен с тем, что сказал господин Муса Нагиев! — воскликнул Шамси Асадуллаев, прерывая речь своего возмущенного конкурента. — Все, что он заявил по адресу господ иностранных концессионеров, — истина. У нас нет денег, чтобы строить отдельные помещения для рабочих, ставить шкафы для их одежды, покупать им умывальники. Если так пойдет дальше, мы будем вынуждены закрыть наши нефтяные промысла. И без того наши доходы не превышают расходов!

Муса Нагиев поднял руку.

— Я еще не кончил. Я желаю договорить. Что значит — «присваивать ученикам категорию мастеров»?! Что значит — «выходное пособие рабочему, который получил увечье»?! Неужели мы должны отвечать за все беды и несчастья людей, которых наказывает аллах?!

Последние слова заставили генерала Алиханова рассмеяться.

Алимардан-бек поспешил перевести губернатору Накашидзе этот веский аргумент, высказанный Нагиевым.

Муса Нагиев с пеной у рта продолжал:

— Что значит — «удобный фаэтон»?! Разве деды и прадеды рабочего, когда заболевали, — ездили к лекарю на фаэтонах?! Я сам, когда мне надо поехать куда-нибудь, сажусь в старенький фаэтон, чтобы сэкономить две копейки. А господа иностранцы обещают предоставить заболевшему рабочему фаэтон, да еще удобный! Что я — вероотступник, чтобы помогать своим дрянным соотечественникам мусульманам?! Пользуясь случаем, хочу обратиться к господину губернатору с просьбой. Коль закон о страхованиях и выдаче пособий больным и увечным рано или поздно вступит в силу, пусть правительство пойдет нам навстречу хоть в малом: оно должно, по возможности, отсрочить утверждение этого закона. Дальше. Что значит «приходящие сестры милосердия»?! Что значит — «доктор»?! Доктор доктором, а денежки-то обязан платить я?! Разве мы в долгу перед женами рабочих? Что это значит — «жены рабочих должны рожать в больницах и пользоваться медицинской помощью»?! К чертовой матери больницы! Пусть не рожают! Ведь кого они плодят?… Таких же нищих, как они сами. Мы просим, чтобы правительство избавило нас от всех этих бед. Я опять хочу сказать о себе. Клянусь аллахом и всеми святыми, я нахожусь в бедственном, положении и подобен тем, кто пострадал от шемахинского землетрясения. Всем известно: мне осталось только одно — повесить на плечи торбу и идти побираться по дворам. Все мое состояние пошло прахом. Я не могу заплатить даже десяти рублей мастеру, чтобы он починил мою ветхую папаху. Вот до какого горестного положения дошли мы, состоятельные люди Баку! Мы достойны всеобщего сострадания!..

Муса Нагиев умолк и сел, утирая платком разгоряченное лицо.

Слово попросил управляющий предприятиями Манташева.

— Я во многом согласен с господином Нагиевым, — начал он. — Мы, предприниматели, люди деловые и независимые. Для нас не могут быть законом мысли и действия господ, представляющих концессии братьев Нобель и Ротшильда. Наше правительство само отлично видит разницу между финансовыми возможностями местных нефтепромышленников и положением иностранных концессий. Я утверждаю: удовлетворить требования, выдвинутые рабочими, значит отдать российскую нефть во владение иностранцев и способствовать нашему быстрейшему банкротству. Не будем забывать, иностранные концессии, удовлетворяя требования рабочих, хотят тем самым объявить нам войну. Иностранные концессии обладают большими финансовыми возможностями. Они знают, что мы не в состоянии конкурировать с ними. Именно поэтому они стремятся столкнуть нас лбами с нашими рабочими. Они заинтересованы в этом…

Опять поднялся представитель товарищества братьев Нобель.

— Прежде всего я хочу поблагодарить любезного хозяина дома от своего имени и от имени моих коллег за любезное приглашение на этот чудесный ужин, где мы получили возможность познакомиться с губернатором господином Накашидзе и встретиться с генералом Алихановым, а также с нашими уважаемыми местными коллегами. Следует особо отметить деятельное и полезное участие господина Гаджи Зейналабдина Тагнева в общественных делах и его благородное стремление быть посредником, прочным мостом между местными деловыми людьми и властями. Нельзя не вспомнить заслуги уважаемого Гаджи в деле помощи иностранным концессиям устранять трудности, с которыми мы столкнулись в местных условиях. Его банк не отказывает в поддержке иностранцам, когда они испытывают потребность в финансовой помощи. А теперь я хотел бы сказать несколько слов в ответ на речи господина Мусы Нагиева и господина Шамси Асадуллаева. Если почтеннейший хозяин дома и его уважаемые высокие гости, господин Накашидзе и господин Алиханов, позволят мне, я коротко отвечу на затронутые ими вопросы.

— С удовольствием выслушаем вас, — сказал губернатор.

— Сделайте одолжение, — поддержал его генерал Алиханов.

Хозяин дома милостиво кивнул головой. Представитель концессии братьев Нобель продолжал:

— Я не стану говорить о финансовом положении моих местных коллег господ Мусы Нагиева и Шамси Асадуллаева. Эта сторона дела нас не должна касаться. Хочу также заметить, что я не собираюсь критиковать местных нефтепромышленников, ибо они работают в иных условиях, чем мы. У компании братьев Нобель свои сложившиеся порядки. Например, пять процентов от годовой сверхприбыли они жертвуют на удовлетворение нужд рабочих. И мы считаем своим долгом сказать местным нефтепромышленникам: если вы хотите получать большие выгоды, надо идти иногда на мелкие уступки рабочим. Мы придерживаемся этого правила, а местные нефтепромышленники не хотят поступать подобным образом. Не забывайте, господа, удовлетворяя мелкие требования рабочих, вы гасите их злость и нейтрализуете их стремление к гораздо большему. Почтеннейший хозяин дома привел сегодня весьма характерный для настоящего момента пример. Он сказал, что в нынешней забастовке его глупые рабочие-иранцы оказались впереди всех и первыми остановили станки. Именно поэтому мы идем сейчас на удовлетворение некоторых требований рабочих. Тем самым мы не хотим, чтобы нам был причинен более значительный финансовый ущерб. Я готов признать справедливость некоторых слов господина Шамси Асадуллаева, который, например, изволил сказать, что экономическая политика иностранных концессий не является законом для местных промышленников. Это бесспорная истина. Именно на этом принципе построена деловая жизнь Европы и Америки, где условия труда и прочие дела одного предприятия не являются законом для другого. У каждого предприятия свои порядки — определенная продолжительность рабочего дня, свои условия оплаты труда и свои производственные планы. Мы первые протестуем против принятия закона о коллективном трудовом договоре, в котором заинтересованы рабочие и их профессиональные союзы. Ведь каждое предприятие обладает своими финансовыми возможностями, которые весьма различны. Предприятие с крупным капиталом имеет возможность получать больший доход. В наших делах капитал — это все. Отмечу, что местные нефтепромышленники не связаны тесно с внешним рынком, что весьма невыгодно для них. He имея связей с мировым капиталом, они существуют только благодаря внутреннему рынку. И поэтому многое проигрывают, ибо иностранные нефтяные компании имеют возможность скупать по дешевой цене их нефть и продавать ее затем на мировом рынке по более дорогим ценам. Таким образом, значительная часть потенциального дохода местных нефтепромышленников оказывается в карманах иностранных концессий. От этого иностранные концессии становятся богаче, их капитал растет быстрее, местные же нефтепромышленники оказываются не в состоянии конкурировать с ними. Иностранные концессии ведут свои дела сообразно возможностям, которые дает им их капитал. Именно поэтому местные нефтепромышленники не должны рассматривать действия своих иностранных коллег, как злостную конкуренцию, как стремление добиться банкротства конкурентов.

После представителя компании братьев Нобель выступили управляющий нефтепромыслами Ротшильда и представители других иностранных фирм.

Губернатор Накашидзе слушал их внимательно, потягивая ликер.

— Местных нефтепромышленников, — сказал он, — не должны тревожить действия иностранных компаний. Мы предоставляем возможность каждому вести свои дела сообразно его капиталу, его экономическим возможностям. Господа предприниматели должны знать, что в случае надобности мы можем лишить рабочие массы тех прав, которые им предоставляются, точнее, которые мы вынуждены им предоставлять в силу тех или иных неизбежных обстоятельств. Власти всегда готовы прийти на помощь вам, не забывайте этого. Вы можете всегда рассчитывать на поддержку правительства.

— Да здравствует наше правительство! — выкрикнул Мусса Нагиев. — И да не затупится по милости аллаха его карающий меч! Да будет вечно стоять по милости аллаха его тень над нашими головами!

Женя не менее, чем все гости, осталась довольна прошедшим вечером. Она радовалась тому, что сможет рассказать обо всем увиденном и услышанном товарищам из Бакинского комитета.

Директор реального училища Михайловский, которому Женя прислуживала, не спускал с ее лица пристальных глаз. Он старался, чтобы Женя все время была возле него. «Подлей-ка мне ликеру, милая!.. Принеси еще чашечку кофе!..» — то и дело обращался он к ней. Когда нефтепромышленники заспорили, он, улучив момент, пытался втянуть Женю в разговор.

— Я очарован вашей воспитанностью и умением держать себя, — сказал он.

Женя оставила без ответа его комплимент.

Когда она подавала ему кофе, он опять обратился к ней.

— Весьма признателен за внимание, милая девушка. Прошу прощения за то, что мне приходится тревожить вас и утруждать ваши изящные ручки.

И на этот раз Женя молча отошла.

Михайловский бросил ей вслед:

— Воспитанная девушка должна отвечать, когда с ней разговаривают.

Женя осталась верна себе.

После этого Михайловский уже не делал попыток заговорить с ней. До конца вечера он продолжал потягивать ликер и курить сигару.

XIX

В конце 1904 года борьба большевиков с меньшевиками, готовыми идти на компромисс с царскими властями и буржуазией, обострилась до крайности.

Большевикам приходилось давать отпор зубатовцам, лидерам бакинских меньшевиков, местной организации «Дашнакцутюн», армянским мелкобуржуазным националистическим партиям, а также либералам, анархистам и прочим немарксистским группировкам.

В один из пасмурных декабрьских дней Павел, Василий, Аскер, Мамед и Айрапет возвращались с собрания ячейки большевиков-железнодорожников, на котором обсуждались вопросы подготовки к III съезду партии и методы борьбы с меньшевиками и националистическими группировками.

В лавке на углу Солдатского базара Айрапет купил две буханки ржаного хлеба и предложил товарищам:

— Пошли ко мне. Приглашаю в гости. Сегодня моя Айкануш именинница и просила передать вам свое желание видеть вас всех у нас за столом. Хочет угостить вас фаршированной рыбой, начиненной луком и кишмишом.

Все, кроме Павла, охотно согласились.

— Прошу тебя, Айрапет, — сказал он, — передай поклон жене, поздравь ее от моего имени и извинись, скажи: Павел не имел возможности поздравить ее лично.

— А почему ты не можешь пойти с нами? — удивился Айрапет.

— Стыдно идти к имениннице с пустыми руками. А у меня в кармане ли гроша. Не на что купить даже букет цветов.

Товарищи начали убеждать Павла пойти с ними — мол, бедность не порок, но Павел настоял на своем.

Они расстались.

Павел побрел по Телефонной улице, предаваясь невеселым размышлениям. Ему вспомнилась Женя, их последняя ссора, когда он сказал ей: «Лучше нам не встречаться!» С тех пор минуло много недель, но тоска не проходила, сердце не хотело подчиняться воле хозяина.

«Что особенного случилось? — рассуждал Павел. — Отчего я не перестаю думать о ней? На свете живут миллионы молодых людей, таких же, как я и Женя. История отношений многих из них похожа на нашу, как одна капля воды на другую. Ну, встречаются, ну, расходятся… Что же в этом необычного? Почему же я не могу не думать о ней? Ведь она для меня посторонний человек и не считается с моими желаниями. Если бы считалась, не стала бы работать в доме миллионера вопреки моим советам. О какой же дружбе, о какой любви может идти речь!? Я не должен стремиться восстановить наши прежние отношения. Ясно, на такой работе революционный дух из нее скоро выветрится. Жизнь в доме миллионера отравит ее сознание. Пока она изменилась только внешне, но это повлечет за собой и постепенное внутреннее перерождение. Ну и пусть, я тоже изменюсь и забуду ее. Человек способен сделать все. Обуздать сердечные чувства трудно, но возможно. Убежден, она уже забыла меня. Даже не интересуется, жив я или меня нет уже на этом свете. Да, Женя стала совсем чужой для меня!..»

Но в глубине души Павла жило иное чувство, противоположное тому, которое он старался внушить себе: «А может, все-таки любит?.. Может, я все-таки дорог ей?..»

Терзаемый сомнениями, он остановился на углу Барятинской и Горчаковской улиц. Мысли Павла обратились к тому времени, когда он впервые увидел Женю и они жили под одним кровом в доме Сергея Васильевича. Он вспомнил, как неумело объяснился девушке в своих чувствах, как она, смущенная и притворно рассерженная, выбежала из комнаты, как они вместе сидели над книгами и как он почувствовал на своей щеке ее волосы. Вспомнил их споры о прочитанном. Вспомнил, как Женя притворно сердилась на него закрывала лицо руками, а он видел, что глаза у нее смеются. Что было потом?.. Подпольные собрания, демонстрации, стачки.

«Ведь это она спасла меня от ареста. Отважная девушка! Ее смелости и воле можно позавидовать. Но почему, почему так неудачно сложились наши отношения?!»

Грубый окрик вернул Павла к действительности.

— Убирайся прочь, не то!…

Он увидел перед собой городового, который расхаживал взад и вперед по Горчаковской улице, охраняя банк Гаджи Зейналабдина Тагиева.

Городовой подкручивал пальцами пышные усы, сердито таращил на Павла глаза.

— Говорят тебе, убирайся!..

Павел молча пошел назад по Горчаковской улице, затем, обернувшись и увидев, что городовой забыл о нем, перешел на противоположную сторону и укрылся в подворотне.

Огромный двухэтажный особняк миллионера Тагиева был напротив, чуть наискосок, и смотрел на Павла множеством ярко освещенных, широких и высоких окон.

Послышался скрип парадной двери, массивной, сделанной из дуба и железа.

Павел насторожился.

Из особняка вышла женщина, судя по одеянию и поступи, молодая, и поклонилась в ответ на приветствие городового, который лихо козырнул ей.

Походка женщины показалась Павлу знакомой.

«Неужели Женя?.. — мелькнуло в голове. — Вполне возможно. Пойду за ней. Эх, Женя, Женя!… Кто бы мог подумать, что ты поступишь служанкой в дом богача?… Что тебя вынудило к этому? Ясно — жизненные трудности. И в этом нет ничего необычного. Материальное положение играет большую роль в жизни человека».

Он пошел следом за женщиной, стараясь, чтобы она не заметила его.

«А может, я ошибаюсь? — продолжал рассуждать он. — Может, не только общественная и материальная жизнь определяет поведение и поступки человека?… Ведь настоящий революционер, не желая быть зависимым от общества, которое он осуждает, должен стремиться изменить его, освободить от тех экономических условий, которые характеризуют каждое буржуазное общество. Как я должен отнестись к тому, что Женя из-за материальных лишений решила пойти на поклон к буржуазии, сочла возможным примириться с существующей общественной жизнью?! Очевидно, она оказалась в плену у праздной буржуазии, привыкла к уродливой изысканности жизни богачей, поддалась прелестям красивых шелковых одежд, благоухающих ароматом духов. А ведь когда-то Женя жила совсем иначе. Чтобы надеть наутро чистую блузку, ей приходилось с вечера стирать и утюжить ее. Второй блузки у нее не было. Случалось, она сама пришивала отваливающуюся от туфли подошву. А как она мечтала о простеньком головном платке!… Тем, который был у нее, невозможно было покрыть голову, — настолько он обветшал. В холодные дни ей приходилось сидеть дома, так как у нее не было теплого пальто. Молодость легко поддается обману. Девушки из простых семей, оказавшиеся по воле обстоятельств в болоте буржуазного общества, нередко являются жертвами своих собственных мечтаний, страсти к красивой одежде, украшениям, к легкой, веселой жизни. Разве не таким путем девушки из рабочих и крестьянских семей идут нередко в публичные дома, становятся предметами развлечений богачей на пирах и в роскошных особняках, прислуживают по ночам пьяным прожигателям жизни, наполняют их бокалы вином, удовлетворяют их необузданные страсти?! Но и моя вина велика. Моя любовь не дала Жене ничего хорошего. Любя ее и добиваясь взаимности, я был часто несправедлив к ней, изводил ее своей ревностью. Да, вина моя велика. Главным в моем отношении к Жене были не дружеские, товарищеские, а эгоистичные, чисто мужские чувства. Я любил в ней прежде всего красивую девушку и этим самым развивал в ней дурные качества. Учил ревности, учил видеть в себе только девушку, созданную для любви. И вот я наказан за это. Возможно, теперь она рассуждает так: „Пусть не Павел, пусть рядом со мной другой мужчина, какая разница?!.* Убежден, Женя отлично может бороться с полицейскими и жандармами, но она не в состоянии противостоять гнусным ухаживаниям и приставаниям, пошлым комплиментам бакинских богачей-сластолюбцев. Ведь очень часто чувственность приводит девушек в объятия развратных, пошлых мужчин. Как Женя изящно одета!… Кто теперь может подумать, что она — дочь рабочего? И как одет я?!. Какая между нами разница, черт побери!… Теперь она постесняется идти с плохо одетым человеком. Ну и пусть!… Сам виноват. Что хорошего я сделал для нее, что я дал ей? За что она должна любить меня?…“

Они шли довольно долго. Наконец Женя остановилась у какого-то дома и вошла во двор.

Павел прочел название улицы: Соколовская, на воротах номер 7.

„Да ведь здесь живет товарищ Южин, — вспомнил он. — Этого еще не хватает! Ведь Женя может разболтать секреты, которые скажет ей наш товарищ, выдать их своим хозяевам. Южин не должен встречаться с ней!“

Павел почему-то пошел назад той же дорогой, которой он следовал за Женей. Сам того не замечая, он опять дошел до Горчаковской улицы, и опять тот же грубый, резкий голос прервал его раздумья:

— Пошел прочь, скотина! Чего шляешься по улицам без дела? Иди, а не то я намну тебе бока!..

Павел вышел на Старополицейскую улицу и направился в сторону Парапета.

Вдруг чья-то мягкая рука легла на его плечо. Он обернулся и увидел Женю.

— Иди за мной, Павел.

Она пошла вперед, он — за ней, покорно, словно в гипнотическом сне. Павел слышал шорох ее шелкового платья и стук каблуков по мостовой. Его обоняние уловило аромат духов.

„Я счел бы себя самым счастливым человеком на свете, — продолжал он, если бы смог помириться с этой девушкой, если бы мне удалось построить жизнь с ней, такую, о которой я мечтаю, если бы я смог вернуть ее на прежний путь. Странный она человек. Кто поймет ее душу?“

У подножия баиловского холма Женя изменила направление и пошла берегом моря. Вскоре она остановилась и села на пригорок.

— Присаживайся рядом, Павел.

Он повиновался.

Они долго молчали, любуясь панорамой вечернего моря. Тусклый свет ущербной луны серебрил морскую зыбь. Женя прижалась щекой к его плечу.

— Взгляни-ка на луну, — сказала она. — На ней какие-то тени. Люди называют их пятнами. В нашей жизни тоже есть пятна. Потому-то мы и ведем борьбу, чтобы очистить нашу жизнь от них. Они мешают людям быть счастливыми и веселыми. Какой приятный вечер сегодня! Странно мы, люди, устроены. Когда нам грустно, природа усиливает нашу грусть. Радостно — и небо, и море, и звезды умножают эту радость.

Смотри, вон в море точка — что это?

— Парусник, Женя.

— Да, ты прав, это большая лодка, парусник. Сказать, Павел, кого она напоминает мне?… Людей без воли, без больших желаний. Вся их судьба зависит от прихоти ветра. Куда дует ветер, туда лодка и плывет. Она вынуждена подчиняться чужой воле. Я не признаю этого в жизни. У меня совсем другая натура. Да ведь мы потому и ведем борьбу, чтобы не быть зависимыми от буржуазии, жить свободно, по-человечески. Я очень хотела бы, Павел, чтобы и ты был стойким человеком. Люди в своей жизни, в своих поступках не должны уподобляться безвольному паруснику. Волевой характер — большое достоинство.

Павел повернул лицо к Жене и внимательно смотрел в ее глаза, стараясь разгадать внутренний смысл ее слов.

— Что ты хочешь сказать всем этим? — спросил он.

— Могу объяснить. Ты революционер, не так ли? У тебя есть друзья, например, Василий. Он тоже революционер, я не хочу бросать на него тень, однако было бы лучше, если бы ты жил не его умом, а своим собственным. Я неоднократно убеждалась, что он имеет над тобой неограниченную власть. Неровность наших с тобой отношений, Павел, во многом зависит именно от этого.

Павел затянулся папиросой и, боясь, что дым потревожит Женю, отвернул лицо в сторону, чтобы выдохнуть дым.

Девушка по-своему истолковала это движение.

— Не думала, что я вызываю в тебе недобрые чувства, — с горечью сказала она. — Вижу, ты совсем переменился ко мне.

Он смутился, не находя слов, чтобы разуверить ее.

— Мне кажется, — продолжала Женя, — в последнее время ты одержим недобрыми чувствами. Находишь в товарищах только отрицательные черты. К сожалению, ты не один такой, вокруг нас много людей, которые не хотят замечать в своих ближних ничего светлого, красивого. Скептицизм, недоверие к людям — нехорошие качества.

— Остановись, Женя, что ты говоришь! — возмутился Па вел. — Я отвернулся в сторону, чтобы не дышать на тебя дымом, а тебе вдруг почудилось будто я… Ты не очень-то проницательна, Женя. Я и прежде замечал в тебе неумение объективно оценивать людей, главным образом, нас, мужчин. Мне кажется, у тебя всегда была склонность считать мужчин по сравнению с женщинами нестойкими, неверными.

— Твое очередное заблуждение, Павел. Напрасно ты хочешь упрекнуть меня в несправедливом отношении ко всем мужчинам. Однако лучше не спорить об этом, иначе нам придется просидеть на этом пригорке много дней. Я решительно отвергаю все твои обвинения. Будем честными и признаемся: мы оба много напутали в наших отношениях. Не станем же запутывать их еще больше.

— Не сердись на меня, Женя, но раз ты заговорила о наших отношениях, я не могу не сказать тебе, что ты часто являешься для меня неразрешимой загадкой. Скрытность, обидчивость в твоем характере, нередко дают о себе знать… Ты всегда стараешься быть независимой, упрямо делаешь только то, что сама считаешь нужным. Пойми меня верно, Женя, мне не хочется ставить тебя рядом с недалекими, потерявшими себя в жизни женщинами. Но очень многими своими поступками ты уподобляешься им. Мне кажется, всем своим отношением ко мне ты стремишься отпугнуть меня. Если ты хочешь порвать со мной окончательно, скажи об этом откровенно, по-дружески. В таких случаях решительность и искренность более уместны, чем неумная игра. К сожалению, многие женщины предпочитают вести подобную игру, вместо того, чтобы откровенно сказать: „Уходи, ты не по душе мне!“ Пусть это тяжело слышать, однако…

Павел не докончил.

Наступило продолжительное молчание. Наконец он снова заговорил:

— Мы часто ссорились с тобой, Женя, ревновали один другого, иногда не встречались по целым месяцам, носили в душе обиду друг на друга. Потом мирились. Все это вполне естественно. Обиды, вызванные случайными причинами, не могут быть стойкими, вечными. Но в последнее время наши ссоры стали носить совсем иной характер. Эти разногласия не являются результатом случайных причин, они вызваны не личными обидами. Сердечные чувства не имеют к ним никакого отношения. Наши разногласия возникли на серьезной основе и способны разлучить нас навеки. Ты оказалась в лагере наших политических врагов, и это не может не отразиться на наших отношениях.

Женя громко рассмеялась.

— Какая ересь, Павел! Да разве я перешла в лагерь буржуазии?! Я просто работаю служанкой в доме богача. Неужели ты не видишь в этом разницы? В таком случае мне остается выразить тебе мое глубокое сожаление. Это странно, удивительно, но это так: ты иной раз не в состоянии сугубо личное отличить от общественного. Ты не имеешь права считать меня врагом большевиков. И хватит говорить об этом! Известно ли тебе, что многие рабочие Биби-Эйбата находятся на поводу у меньшевиков? Шендриковцы подрывают изнутри забастовочное движение. Они хотели бы превратить нашу партию в придаток полиции. И тебе не стыдно, что ты, мужчина, революционер, затеял смешную тяжбу с девушкой, которая была вынуждена пойти работать служанкой в богатый дом, чтобы прокормить своих больных стариков?! Кроме того, Павел, вспомни, ведь когда мы давали друг другу слово быть верными в дружбе, мы не выдвигали непременным условием этого нашу партийность и определенный образ мыслей. Разве не так? Допустим, мышление у меня изменилось — что из этого следует? Ты разве забыл, как возникли наша дружба, наши отношения? Вспомни наши первые встречи и те дни, когда мы жили вместе в доме моих родителей. Разве мы полюбили друг Друга за то, что мы революционеры?! Я уверена: ты полюбил бы меня и в том случае, если бы я не была участником революционного движения. То же можно сказать и обо мне. Любовь — это не только общность мыслей. Возникновение сердечного чувства, мне кажется, во многих случаях — загадка, и не нам с тобой решать ее.

Противоречия, непоследовательность в рассуждениях Жени задели Павла.

— Я не причисляю себя к мудрецам, способным безошибочно истолковывать человеческие отношения, но я кое-что смыслю в этом деле. Любви не может быть там, где нет единомыслия. Любовь, которую имеешь в виду ты — это любовь богачей и аристократов. Так думают только они: „Пусть в женской головке творится все, что угодно, лишь бы сама головка была привлекательна“. Разве можно так рассуждать? Ведь это же скотство. Ты должна знать, что различные идеологии не могут сосуществовать мирно, без борьбы. Одна идеология стремится одержать верх над другой, ибо считает ее ложной, ошибочной, приносящей вред тому или иному классу. Разве наша борьба с меньшевиками не является тому примером? А теперь ответь, Женя, что можно ждать от любви молодых людей с различными идеологиями? Раз уж мы говорим с тобой откровенно, я выложу тебе все, что думаю, моя красавица.

Слова Павла покоробили Женю.

— Постыдись! — возмутилась она. — Как пошло ты выражаешься! Какая я тебе красавица? Слава богу, мы давно знаем друг друга и могли бы обойтись без подобных цветистых обращений.

— Это верно, мы знаем друг друга давно. Наши отношения имеют даже свою историю. Иногда полезно обращаться памятью к прошлому. В нем много приятного, например, детство, юность.

Кажется, последние слова Павла понравились Жене, — она подняла руку, коснулась его волос.

— Будет тебе играть на сентиментальных чувствах человеческого сердца. Чем возвращаться памятью к прошлому, лучше подумать о будущем.

— Не думая о прошлом, невозможно жить в настоящем. Женя. Человек должен жить, не забывая прошлого, извлекая из него уроки. Это помогает ему избежать ошибок в будущем. Однако мы отвлеклись от затронутой темы. По-моему, мы сейчас подобны двум существам, явившимся из различных миров, между которыми — глубокая пропасть! Для сближения этих миров имеются два пути…

— Скажите, пожалуйста, оказывается, между нами лежит целая пропасть! Не знала этого. Ну-ну, слушаю тебя. Каковы же эти пути к сближению двух непримиримых миров? Да и можно ли вообще сблизить непримиримые миры?

— Можно. Для этого сближения надо, чтобы мы оба находились или в лагере буржуазии, или в лагере большевиков.

Женя едва удержалась, чтобы опять не рассмеяться.

— По-видимому, ты намерен поставить вопрос ребром.

— Я вынужден сделать это.

— Не понимаю, отчего же?

— Оттого, что ты живешь в доме миллионера.

— Я живу в доме миллионера потому, что служу там, работаю, а не потому, что хочу переметнуться в их лагерь. Теперь, раз уж мы пошли на откровенность, скажу прямо: если ты хочешь быть моим товарищем, предоставь мне свободу. Рука, которую я протягиваю тебе, искренняя, дружеская и верная. Я никогда не протяну ее другому так, как протягиваю тебе. Да, я работаю в доме богача Тагиева, но это не может запятнать ни твою идеологию, ни нашу любовь. Допустим, я уйду из дома Тагиева, — что дальше? Мне придется поступить на работу к какому-нибудь другому богачу. Ведь тебе хорошо известно положение моей семьи. Умоляю, Павел, возьми себя в руки. Неужели тебе не жалко моих больных стариков, которым нечего есть? Пойми же, наконец: партия не запрещает мне того, против чего протестуешь ты. Я из числа тех людей, кто не предает свою идеологию, свои мысли, свои мечты. Если ты считаешь, что я сбилась с. пути, пусть меня осудит наша партийная ячейка.

— Если дело дойдет до этого, меня тоже не погладят по головке. Ведь товарищи знают о наших отношениях с тобой. Повторяю: я хочу, чтобы ты ушла из дома Тагиева. Слышишь?!

— Слышу, не оглохла. Но пойми, работая в доме Тагиева, я приношу большую пользу нашему делу.

— В это я не верю.

— Напрасно.

— Почему же напрасно?

— Да потому, что Гаджи Зейналабдин Тагиев — самая значительная фигура среди бакинских богачей.

— Ну и что же?

— В его доме решаются вопросы борьбы против революционного движения.

— Пусть решаются.

— Странный ты человек, Павел. Что значит — пусть решаются?! Мы должны знать все о мыслях и планах наших врагов.

— Мы и без того знаем о них все.

— Знание конкретных планов противника помогает нам в нашей борьбе. Убеждена: ты отлично понимаешь все это, упрямец!

В голосе Жени послышались слезы.

— Я хочу одного, Женя. Ты не должна работать прислугой в доме богачей.

— Тобой руководит ревность.

— Возможно, но я настаиваю на своем.

Женя поднялась.

— Мне пора идти. Завтра вечером увидимся. Здесь же. Придешь?

Павел, ничего не ответив, пошел по направлению к центру города.

Когда он шел мимо Крепости, его окликнули:

— Эй, погоди!

Он узнал голос Василия, остановился. По сдержанному рукопожатию товарища почувствовал: тот чем-то недоволен.

— Откуда идешь? — спросил Василий.

Павел на мгновение растерялся.

— Оттуда. — Онекивнул в сторону Баилова.

— Один был?

— Один.

Оба замолкли. Дойдя до ворот своего дома, Павел протянул Василию руку.

— До завтра. Василий будто не заметил протянутой руки.

— Зайдем к тебе, — сказал он. — Хочу сообщить тебе кое-что.

Павел чувствовал себя неловко. Он долго шарил по карманам, отыскивая ключ. Наконец нашел, открыл дверь, зажег керосиновую лампу, стоявшую на столе.

Друзья сели друг против друга, закурили самокрутки.

Затянувшееся молчание становилось тягостным.

Павел по-прежнему испытывал неловкость. Несколько дней назад он дал Василию слово, что никогда не заговорит с Женей. И вот не сдержал слова. Выходит, обманул товарища.

— Павел, — начал Василий, — теперь у меня есть полное право не уважать тебя. Я могу назвать тебя и трусом, и лжецом.

Павел нахмурился.

— Это почему же? Что я такого сделал?

— Он еще спрашивает! Не ты ли на днях дал мне слово не встречаться с этой особой, которая живет в доме миллионера Тагиева?.. Ты нарушил обещание, обманул меня. Но и это не все. Только что, на улице, ты сказал мне еще одну ложь.

— Ах, вот ты о чем! Да ведь это мелочь, Вася. Сам-то я не сбился с пути. Я же не какой-нибудь безвольный!..

— Уж не считаешь ли ты признаком сильной воли свою неспособность порвать с девушкой, живущей в доме миллионера? Только что на твоем плече покоилась голова девицы, разодетой в пестрые шелка, — разве это не называется сбиться с пути?! Твое большевистское мировоззрение отравлено благовонным дыханием этой голубоглазой особы. Ты сам уже опорочен общением с этой девушкой и способен опорочить других.

Следуя за ней по пятам, влекомый сердечными чувствами, ты рано или поздно начнешь следовать и за образом ее мыслей. Влюбленность — такая проклятая вещь, от которой спастись довольно трудно. Именно поэтому я никого не люблю и никогда не полюблю. Что же касается Жени, то она сбилась с пути и попала в дом миллионера только благодаря тебе, твоему дурацкому характеру. Ты не смог руководить ею, отдал предпочтение любовным чувствам перед чувством дружбы. В период подъема революционного движения, когда она шла на риск за наше дело, боролась с жандармами и полицейскими, ты, вместо того чтобы поддержать ее, помочь ей, сердился, ревновал, и дело кончилось тем, что вы оба сбились с пути. Для вас не существует ничего, кроме любви. Ты сейчас в очень смешном положении, Павел. Ты, как говорится, ни рыба, ни мясо. Скоро эта девушка не будет ни в грош ставить твои чувства к ней. На пути, которым следует она, стоят хлыщи, которые во много раз красивее и богаче тебя, Павлушка.

Павел недовольно передернул плечами.

— Я не позволяю тебе говорить подобное о Жене. Она слишком далека от всего того, что ты думаешь о ней. Пусть она сбилась с пути, но она не из тех девушек, кто продает себя богатым развратникам. Ты мой близкий товарищ, но отныне я запрещаю тебе говорить со мной о Жене. Не считай себя, самым умным и прозорливым. Я лучше тебя знаю, что она за человек. Любит она меня или нет — это ее дело. Мы же не имеем права оскорблять ее. У нас нет для этого оснований. Я считаю твое поведение нетоварищеским.

В комнату вошел Аскер, живший теперь вместе с Павлом, поздоровался, положил на стол краюху хлеба и сверток, из которого выглядывал кусок брынзы.

— Это еда на утро. — Он сел на табуретку. — Курить охота. У тебя осталась махорка, Павел?

Павел молча вынул из кармана щепотку махорки, протянул Аскеру.

— Мне кажется, — сказал Аскер, — мой приход помешал вашей беседе?:

Павел поднял на него грустные глаза.

— Нисколько. Или ты не знаешь нашего Василия, любителя праздных разговоров?! Не понимаю, что надо этому человеку от нее?

— От кого?

— Да от Жени…

— А что случилось?

— Что может случиться?! Сегодня вечером, расставшись с вами, я встретил ее на улице. Не хотел подходить к ней, но она окликнула меня, остановила. Мы пришли на берег моря, сидели, разговаривали. Впрочем, какие это были разговоры?! Одни упреки, пререкания. Откуда мне было звать, что Василий шел следом за мной? Короче говоря, когда я возвращался, Василий, нагнал меня. И вот теперь он говорит о Жене всякие неприятные вещи.

— Смотрю я на вас — странный вы народ, — сказал Аскер. — Или вам больше не о чем поговорить? А еще называетесь друзьями. Не понимаю, зачем Василий вмешивается в чужие дела? Ну чего он привязался к Жене?

Василий хмуро посмотрел на Аскера.

— Что значит — чужие дела?.. Или я не ваш товарищ?!

— Возьми себя в руки и не трепи понапрасну нервы, ведь я тебе — не Павел, — спокойно ответил Аскер. — Ты мне товарищ, но я всегда говорю тебе прямо в лицо о всех твоих промахах. Подумай сам, какое ты имеешь право вмешиваться в чужие отношения? К тому же Павел — твой близкий друг. Удивляюсь, почему он до сих пор не ответит тебе как полагается на твои глупые рассуждения? Всему есть предел. Посмел бы ты сказать подобную чушь кому-нибудь из нас, а не Павлу! Если ты действительно такой смелый и умный, скажи мне что-нибудь о моей Фатьме. Увидишь, как я отвечу тебе!

Василий недобро усмехнулся.

— Оба вы — глупцы. Что вы смыслите в любви! Я намного старше вас и повидал на своем веку побольше вашего. Четыре года отбарабанил в солдатах, побывал во многих больших городах. И все-таки я не желаю связывать свою жизнь ни с кем. Сейчас не время любить — надо работать.

— Жаль, Карл Маркс не дожил до наших дней, не то он пришел бы в восторг, узнав, что большевики должны ходить в холостяках всю жизнь, съязвил Павел. — Рассказать бы всем нашим товарищам, как умно ты рассуждаешь, — насмех поднимут тебя.

Василий швырнул недокуренную папиросу на пол, поднялся и молча вышел.

На следующий день, когда вечерний покров опустился на дремлющее море и в небе сначала повис тонкий ущербный месяц, похожий на ломтик арбуза, лежащий на огромном темно-фиолетовом подносе, а потом уже зажглись неяркие мерцающие звезды. Женя медленно поднималась по песчаному пригорку к тому месту, где вчера сидела с Павлом. Вот и знакомый валун. Она остановилась.

„Значит, Павел не пришел. Почему?..“ Женя не видела, что за ней уже продолжительное время движется на некотором расстоянии человеческий силуэт. Она села на пригорок.

„Павел должен прийти, я уверена, — думала Женя. — Вчера он промолчал в ответ на мое предложение встретиться, но я почувствовала: его молчание означало согласие“.

Она начала восстанавливать в памяти весь их вчерашний разговор. Ей вспомнились слова Павла: „До каких пор мы будем встречаться вот так, тайком? До каких пор наши отношения будут столь нелепыми и неопределенными? Когда придет конец этой неопределенности?“

Как бы отвечая сейчас Павлу, она мысленно говорила ему: „И ты, и я мы оба хотим избежать темных дорог, стремимся к свету. Мы считаем, что у каждого жизненного явления есть свои причины. Если так, то и наша любовь небеспричинна. Я знаю, порой ты хочешь расстаться со мной, но не можешь, потому что нет никакой причины для нашего разрыва“. Время шло. Павла все не было.

„Да, кажется, он не придет, — в растерянности и тревоге думала Женя. Теперь я вижу: чтобы создать семью, недостаточно одной взаимной любви. Самое главное — это до конца, во всем понимать друг друга. Что ж, я пойду своим путем. Если Павел пожелает порвать со мной, мне будет больно, но я не стану удерживать его. Однако неужели он не понимает: нет ничего дурного в том, что я работаю служанкой в доме богача?.. Товарищи из Бакинского комитета знают меня. Пусть Василий думает обо мне плохо, пусть Павел судит обо мне его, Василия, мыслями, — я своей работой, своими делами докажу им, что они заблуждаются, что они — косные, отсталые, несправедливые люди“.

Поднялся ветер, набежавшие облака заволокли небо. Сделалось совсем темно. Жене стало боязно. Она поднялась и быстро зашагала к шоссе.

Вдруг сзади ее окликнули:

— Погоди, Женя, не беги! Чего ты испугалась?

Она узнала голос Аскера.

Когда тот подошел к ней, она неожиданно для самой себя расплакалась.

— Он ставит меня ни во что, Аскер!.. Ведь он отлично знал, что я приду!.. Как ему не стыдно?! Он же знает, что я одна здесь.

Аскер молчал.

Женя, успокоившись немного, спросила:

— Откуда ты идешь?

— Вчера я был свидетелем объяснения Павла с Василием и понял, что Павел не придет. Решил предупредить тебя. Я шел с Биби-Эйбата, свернул сюда. Увидел, что ты сидишь на бугре, не стал тревожить, ждал неподалеку, был как бы караульным.

— Зачем ты ходил на Биби-Эйбат?

— Я и товарищ Ханлар проводили собрание рабочих.

— Понятно.

Аскер, чувствуя, что Женя не совсем успокоилась, сказал:

— Мой тебе совет, Женя: никогда не ходи одна в такие безлюдные места. Да и с Павлом не ходи сюда. Опасно. А плакать не следует. Я не придаю значения болтовне Василия и Павла. Я знаю только одно: ты дочь нашего товарища и сама наш верный товарищ. Нет ничего зазорного в том, что ты работаешь прислугой в доме миллионера. Только не теряй головы. Особняки богатеев — не место для порядочного человека.

Буржуи народ бессовестный. Таких, как мы, они за людей не считают. Для них стыд, совесть — пустые слова.

— Не тревожься за меня, Аскер. Мы с тобой старые друзья и хорошо понимаем друг друга. Ты знаешь, я не из тех, кто дает себя в обиду. Расскажи лучше мне, как твои дела? Как поживает твоя Фатьма?

— Дела идут понемногу. Вначале родители Фатьмы были против нашей дружбы, но Фатьма держится твердо. Мы встречаемся через день.

— Передай ей мой привет. Вообще передавай приветы всем товарищам Айрапету, его жене, ученику Айрапета Эйбату, Ханлару и другим. Я всегда думаю о вас. — Женя достала из кармана деньги, протянула Аскеру. — Вот пять рублей, прошу тебя, Аскер, передай их моим старикам. Если возможно, сделай это завтра, только обязательно. Скажи им: я крепко целую их.

Незаметно они дошли до Набережной. Ни Аскер, ни Женя не предполагали, что следом за ними идет Василий, который, как и Аскер, зная, что Павел не придет на свидание, бродил в этот вечер поблизости от пригорка, где сидела Женя, охранял ее.

Аскер, попрощавшись с Женей, ушел, а Василий незаметно следовал за ней до самого дома Тагиева.

Жене открыл швейцар, высокий широкоплечий старик с раздвоенной бородой, в фуражке с серебряными галунами. Он почтительно поклонился Жене.

У Василия, который видел все это, защемило сердце.

„Вот, барыней стала, привратник гнет перед ней спину, — с горечью думал он. — Нет, не напрасно я считаю эту Женю подозрительной особой. Все в ней лживо — ее любовь к Павлу, глаза, дела, слова. Больше того, она хочет затянуть в свое болото и нашего товарища-большевика. Но я буду драться за него. Какой позор! Дочь рабочего пошла в служанки к богачу, кровопийце, душителю бакинского пролетариата! Она откололась от нас только потому, что у нас нет роскошных дворцов, золота, шелковых нарядов, модных шляп. Сбежала от трудностей… Ну и черт с ней!“

XX

Большевики готовились к собранию рабочих, на котором, как предполагалось, должна была развернуться полемика с меньшевистскими главарями.

Павел и Василий, пришли на собрание с опозданием.

Рабочие Биби-Эйбата, большинство которых продолжало идти за меньшевиками, заранее предвкушали победу.

Сторонники большевиков сидели вместе, тихо переговариваясь и советуясь, как им вести себя на собрании.

Одним из первых выступил на собрании меньшевистский лидер Илья Шендриков.

— Товарищи! — начал он. — Если мы будем доискиваться истины, станет очевидно, что между меньшевиками и большевиками нет, по существу, серьезных разногласий. Мы не так уж разобщены, как это считают некоторые. Возможно, между нашими точками зрения есть какая-то разница, но она весьма незначительна. Мы с большевиками в одной партии, у нас одна программа. Второй программы у нас нет. Скептики могут возразить мне. Но пусть они тогда ответят: разве у нас есть вторая программа? Скептики есть скептики. Это те, кто желает раскола, кто хочет воспользоваться этим расколом. Поговорим о наших разногласиях. В чем они заключаются? Будем говорить откровенно, без обиняков. У нас с большевиками имеются разногласия только по тактическим вопросам. Чего хотим мы и чего хотят большевики? Мы утверждаем следующее: все действия, идущие во вред рабочему классу, являются историческим преступлением. Мы хотим придерживаться в нашей борьбе тактики, которая не грозит рабочим царскими тюрьмами, жандармскими пулями и казачьими плетьми. Мы утверждаем: наша тактика не должна способствовать арестам и ссылкам рабочих на каторгу, на чужбину, туда, где их ждет смерть. Мы заявляем: прежде всего надо думать об улучшении экономического положения рабочих. Политика — дело будущего. Товарищи, разве борьба бедных, необразованных рабочих за государственную власть не есть результат глупой, смешной мечты незначительной кучки людей? Действия, направленные на свержение существующей власти, настораживают наших врагов, мобилизуют их бдительность. Призывы большевиков к политической борьбе способствуют укреплению позиций буржуазии, дают ей повод для наступления на рабочий класс. Большевики ослабляют фронт рабочих, раскалывают надвое силы, необходимые для достижения счастья рабочим классом. Наш раскол, наши разногласия радуют царских жандармов. А почему бы им не радоваться?! Власти давно мечтают об этом.

Рабочие Биби-Эйбата слушали оратора, затаив дыхание. Временами раздавались возгласы: «Верно!.. Правильно!..» Сторонники Шендрикова на собрании торжествовали.

Илья Шендриков продолжал:

— Именно поэтому мы считаем: нельзя смешивать и объединять политические требования с экономическими. Делать это — значит предавать интересы рабочего класса, играть на руку царской охранке.

Казалось, после успешного выступления Ильи Шендрикова никто не решится возразить ему. Однако ожидание большинства не оправдалось. Слово попросил Павел.

Василий, зная умение Павла выступать вдохновенно и горячо, подбодрил его восклицанием:

— Молодчина, Павел! Давай!..

Павла обрадовала реплика Василия, который не разговаривал с ним уже несколько дней.

— Товарищи! — заговорил Плотников. — Есть люди, которые пользуются политической неискушенностью некоторых рабочих и цветистыми фразами стараются ввести их в заблуждение, сбить с толку. Эти люди — меньшевики. Они являются большой помехой на пути революционного рабочего движения.

Нам, большевикам, приходится вести борьбу на два фронта: с одной стороны — против царского самодержавия, буржуазии и стоящих на их защите полицейских сил, с другой стороны против тех, кто добивается соглашения с царизмом и буржуазией. Мне хочется сказать многим присутствующим здесь: прошло время, когда можно было беспрепятственно заниматься обманом. Рабочие научились отличать истинных друзей от мнимых, научились правильно определять и осуществлять свою стратегию и тактику. Коснусь выступления Ильи Шендрикова. Убежден, оно не только не поколебало веры рабочих-большевиков в правильности выбранного ими пути, но даже не удовлетворило тех рабочих, которые идут за меньшевиками. Он заявляет, будто большевики и меньшевики — это одно и то же, что между ними нет никакой разницы, а если и есть, то совсем незначительная. Мне хочется сказать рабочим Биби-Эйбата: вам всем известно, что Илья Шендриков человек не безграмотный, уж он-то знает, каковы разногласия между большевиками и меньшевиками. Он лучше всех присутствующих здесь понимает, что разногласия между большевиками и меньшевиками непримиримы и весьма существенны. Дело в том, что ни для самого Шендрикова, ни для тех, кто идет за ним, невыгодно говорить рабочим истину. Если меньшевики откровенно выскажут правду о разногласиях между ними и большевиками, им станет трудно загонять в силки своих вредных идей темную, отсталую часть рабочих. Скажи они об этих разногласиях открыто, ясно — и многие рабочие, примкнувшие к меньшевикам, оставят своих примиренчески настроенных руководителей и присоединятся к истинным революционерам. Илья Шендриков заявил, будто между нами нет никаких разногласий, однако спустя минуту он сам подтвердил наличие таковых. Вспомните, что он говорил. Он хочет, чтобы рабочее движение было ограничено исключительно экономической борьбой, чтобы рабочие отказались от политической борьбы и не стремились взять власть в России в свои руки. Товарищи! Именно эти слова Ильи Шендрикова показывают сущность разногласий между большевиками и меньшевиками. Меньшевики призывают рабочих сдаться на милость хозяев-капиталистов, призывают нас просить их о снисхождении. По их мнению, рабочие должны уповать лишь на доброту буржуев. Но существуют ли добренькие буржуи?! Кому не известно, что у буржуев нет сострадания к рабочему классу?!. Меньшевики опоздали. После июльских выступлений и декабрьских забастовок отказаться от политических требований, ограничиться только экономической борьбой — значит повернуть вспять, сыграть на руку реакции. Я убежден: число рабочих, одобряющих подобную тактику, уменьшается изо дня в день. Товарищи рабочие, вы должны сами хорошо разобраться в фальшивом, лживом выступлении Ильи Шендрикова. Без политической борьбы невозможно облегчить экономическое положение рабочих. Скажите, разве это не очевидная истина?! Я спрашиваю это у тех, кто утверждает обратное. Почему вы молчите, товарищи меньшевики?… Те, кто утверждает, будто экономическое положение рабочих возможно улучшить, не победив в политической борьбе, обманывают рабочих. Просто они маскируют свою примиренческую тактику, оправдывают свою политику сговора с буржуазией. Я не считаю всех меньшевиков трусами и политически безграмотными людьми, однако беру на себя смелость утверждать, что они боятся рассердить буржуазию и поэтому заигрывают с ней. Я сказал коротко, так как истина довольно очевидна. Надеюсь, теперь многие поняли, каковы различия между большевиками и меньшевиками. И я готов смеяться над теми, кто будет пытаться скрыть наши разногласия.

Среди присутствующих поднялся шум. Раздались возгласы:

— Демагог!..

— Безграмотный!..

— Мечтатель!…

— Молокосос!…

— Предатель!…

Кричали темные рабочие, идущие за меньшевиками. Главным образом, это были рабочие Биби-Эйбата и Балаханов.

— Позвольте выступить мне, — обратился Василий к председательствующему на собрании. Тот пригласил его пройти к столу. Затем, обращаясь к присутствующим, сказал:

— Товарищи! Раскол в нашей партии произошел не так давно. Еще вчера те, кто сегодня оказался в разных лагерях, шли вместе, плечом к плечу боролись с общим врагом, называли друг друга братьями по борьбе. Поэтому мы должны воздержаться от оскорбительных выпадов и грубости в наших отношениях. Прошу вас, не забывайте этого. То же самое относится к выступающим.

Василий в сердцах швырнул на стул свое полупальто, горячо заговорил:

— Ни казачьи плети, ни безжалостный гнет буржуазии не могут сломить нас. Жандармы не в состоянии зажать нам рты. Так неужели это удастся сделать какой-то дюжине политических слепцов?! Нет, не выйдет! Мы из тех, кто никогда, ни за что и никому не продается! Мы будем вести непримиримую борьбу с теми, кто предает наши интересы, кто хочет помирить нас с буржуазией, с теми, кто идет за ней.

Снова раздались возгласы:

— Посмотрите на этого словоблуда!..

— Чего разболтался?!.

Но Василий продолжал говорить как ни в чем не бывало:

— Браниться мы все умеем. Но брань не поможет решению дела. С тех пор как мы порвали с меньшевиками, мы твердо решили бороться с ними, ибо мы считаем их идейными врагами рабочего класса. Однако мы ведем эту борьбу не с помощью площадной брани. Мы фактами разоблачаем предательство меньшевиков. Теперь я перейду к основному вопросу моего выступления. Илья Шендриков всегда много говорит о стремлении меньшевиков улучшить экономическое положение рабочего класса. Прошу присутствующих внимательно выслушать меня. Я зачитаю вам некоторые требования, которые меньшевики предъявляют хозяевам, добиваясь улучшения экономического положения рабочих. Вот например: на заводах и фабриках должны быть поставлены умывальники; питьевая вода должна быть кипяченой и охлажденной; необходимы шкафы для одежды; заработная плата должна выдаваться своевременно, без задержек; с заводов и промыслов должны быть уволены неугодные рабочим управляющие… А теперь, товарищи, я хочу огласить некоторые из требований, которые выдвигают большевики. Вот они: восьмичасовой рабочий день; раз в год оплаченный месячный отпуск; увеличение заработной платы на тридцать процентов; выдача заработной платы заболевшим рабочим; лечение заболевших членов семьи рабочего за счет предприятия или правительства; предоставление рабочим, заболевшим туберкулезом, чистых и удобных жилищ…

— Теперь предлагаю вам, товарищи, — продолжал Василий, — сравнить наши требования с требованиями меньшевиков. Есть разница?.. Да. Она очевидна для всех. Так кто же ведет более действенную борьбу за улучшение положения рабочего класса — мы или меньшевики?! Но и этими требованиями наша борьба не ограничивается. Нам известно: пока существует царизм, пока власть принадлежит эксплуататорам, положение рабочих не улучшится. Именно поэтому рабочий класс должен стремиться к свержению царизма и ликвидации буржуазии. А это возможно сделать только с помощью вооруженного восстания. Поэтому мы призываем рабочих к борьбе за свержение царского самодержавия, призываем к вооруженному восстанию. Тем, кто хочет идти вместе с нами по этому пути, мы говорим: рады видеть вас в наших рядах! Тем же, кто не желает идти с нами, мы заявляем: не мешайте нам, не разбрасывайте колючки на нашем пути!

Выступление Василия произвело на рабочих Биби-Эйбата большое впечатление. Но были и протестующие возгласы. Кто-то даже пригрозил:

— Мы тебе покажем на улице!

После собрания Аскер, Павел, Айрапет и Мамед вышла вместе. На улице их поджидали ученик Айрапета Эйбат и несколько его товарищей.

Те, кто только что угрожал Василию и Павлу, драку затевать не посмели.

XXI

Гаджи Зейиалабдин Тагиев переживал тревожные дни. Рабочее движение в городе нарастало.

Однажды утром, когда Гаджи еще не проснулся, в дом к нему явился директор реального училища Михайловский. Спустя час хозяин вышел к гостю в пижаме, и они вместе удалились в его кабинет.

Слуга, дежуривший у двери, слышал, что Гаджи разговаривает по телефону с губернатором Накашидзе; поговорив с ним о чем-то, он кому-то звонил по телефону еще несколько раз.

Слуга смекнул: «Что-то произошло!… Или должно произойти!»

В это время служанки Соны-ханум толпились перед дверью ее спальни, ожидая пробуждения госпожи. Каково же было их удивление, когда они услыхали за дверью голос Соны-ханум, разговаривавшей по телефону с мужем. Ни от кого не укрылось, что сегодня Сона-ханум проснулась намного раньше, чем обычно. Удивительным было и то, что Гаджи так рано позвонил ей. Обычно муж и жена разговаривали по телефону только перед сном. Разговоры утром с помощью телефонного аппарата случались реже.

Михайловский, выйдя от Гаджи в гостиную, сел в кресло: он хотел увидеть хозяйку дома. По тому, как он то и дело вскакивал, нетерпеливо шагал по комнате и опять садился, было видно, что он чем-то взволнован или озабочен.

Ранний визит Михайловского, его беседа с глазу на глаз с Гаджи и желание увидеть Сону-ханум пробудили в Жене любопытство. Ей захотелось узнать о причине столь несвоевременного посещения. Поэтому она то и дело попадалась на глаза директору реального училища.

Тот, заметив пристальный взгляд молоденькой служанки, которая слишком уж часто появлялась в гостиной, провел рукой по волосам, поправил галстук и обратился к ней с вопросом:

— Скажите, пожалуйста, милая девушка, скоро ли проснется Сона-ханум?

Женя посмотрела на большие стенные часы.

— Госпожа давно проснулась. Но должна заметить, что до того времени, когда она обычно встает, еще более часа.

Михайловский приветливо улыбнулся.

— Каковы ваши обязанности в этом доме?

— Я смотрю за гардеробом госпожи.

— А гардероб хозяина тоже находится в вашем ведении?

— Нет, у него свой слуга.

— Вы умеете читать, писать?

— Да. Я окончила четыре класса городской школы.

— Где?

— На Волге, в Красном Яру.

— А почему не стали учиться дальше?

— Умер отец, после его смерти семья оказалась в тяжелом материальном положении, и это не дало мне возможности учиться дальше.

— А вам хотелось бы?

— Очень.

— В таком случае, вы должны учиться.

— Ну что вы… Учиться и работать здесь невозможно.

— Мне кажется, Сона-ханум и Гаджи не будут возражать, если вы изъявите желание продолжать учебу дальше.

— О, я была бы счастлива.

— Вам известно, кто я?

— Нет. Однако я знаю, что Сона-ханум и господин питают к вам большое уважение.

— Я директор реального училища, моя фамилия Михайловский. Я пользуюсь уважением не только вашего хозяина и других бакинских миллионеров, но и самого господина губернатора.

— Я рада за вас, господин Михайловский…

— Благодарю за доброе слово. Я вижу, вы воспитанная девушка и совсем не похожи на служанку. Однако служить и жить в доме Гаджи Зейналабдина Тагиева — это большая честь для каждого. Вы должны всегда помнить об этом и ценить оказанное вам доверие. Прислуживать его жене, милой Соне-ханум, великое счастье. Этого удостаиваются не многие. Я вечно буду хранить в своей благодарной памяти то время, когда лично подготавливал к выпускным экзаменам вашу госпожу. А теперь ответьте мне: вы хотели бы закончить экстерном гимназию?

— О, конечно! Это моя давнишняя мечта.

— В таком случае, поручите мне позаботиться об осуществлении вашей мечты.

— С большим удовольствием… Я так вам благодарна!

— Я сам поговорю с вашей госпожой. Соне-ханум и Гаджи будет лестно, если о них в городе будут говорить как о людях, покровительствующих просвещению. Вы могли бы приходить в определенное время в реальное училище, которым я заведую?

— Если госпожа разрешит…

Во время этого разговора Михайловский буквально пожирал Женю взглядом. Ее внешность сводила его с ума еще с того памятного вечера, когда миллионер Тагиев принимал нового губернатора Накашидзе.

Что касается Жени, то она смекнула, что, посещая Михайловского, сможет познакомиться с учащимися реального училища и втянуть их в революционную работу.

Гаджи и Сона-ханум пригласили Михайловского к завтраку.

Хозяин дома был явно не в духе.

— Всеобщая забастовка — страшная вещь, — сказал он, обращаясь к гостю.

Сона-ханум. сверкнула глазами.

— Голодранцы! Скоты! Неблагодарные твари!

Зазвенел телефон, стоявший на столике у двери. Гаджи, поставив стакан на блюдце, подошел к телефону, взял трубку.

— Да, это я, Гаджи… Что?… Говори короче, что произошло?… Забастовка?… У меня?… Говоришь, все бастуют?…

Гаджи швырнул трубку на телефонный аппарат и обернулся к жене.

— На нашей фабрике началась забастовка.

Сона-ханум поднялась из-за стола.

— Негодяи! Нищая шантрапа! — Она подлила в стакан мужа свежего чая. Но почему бездействуют люди Шендрикова?

Гаджи утер платком вспотевший лоб.

— Сторонники Шендрикова тоже принимают участие в забастовке. Иначе нельзя. Рабочие могут отшатнуться от них. Я вызвал Петра Солоухина к нам. Надо заканчивать завтрак.

— Может, ты пригласишь его выпить чашку чая?

— Неплохая мысль. Так и сделаю.

— Он прилично одет? Может вести себя в обществе?

— Интеллигент. Держится отлично, подлинный джентльмен…

Телефонный звонок прервал слова хозяина дома. Он поднял трубку, и по тому, как у него затряслись руки и покрылось мертвенной бледностью лицо, жена и Михайловский поняли: известие не из приятных.

Закончив разговаривать, Гаджи провел рукой по макушке, что он обычно делал в минуты душевного волнения, и расстроенным голосом сообщил:

— На мельнице тоже объявлена забастовка. Иранцы на фабрике примкнули к бастующим. Пока неизвестно, присоединились ли к бунтарям матросы на моих судах. Несомненно одно: эта проклятая зараза проникает всюду.

Вошла служанка и доложила о приходе Петра Солоухина.

Сона-ханум поспешила удалиться через боковую дверь.

— Пусть войдет, — приказал Гаджи. — Вы, господин Михайловский, будете свидетелем нашего разговора.

В комнату вошел небольшого роста человек, смуглолицый, с маленькими усиками.

— Присаживайтесь, позавтракайте со мной, — приветливо сказал хозяин.

— Благодарю вас, господин Гаджи, — ответил вошедший, подсаживаясь к столу. — Итак, случилось то, что я предвидел.

Гаджи невесело покачал головой.

— Кто стоит во главе забастовки?

— Большевики, меньшевики, дашнаки…

— Дашнаки дали нам слово… Они не будут принимать участия в забастовке до конца.

— Да, это так, господин Гаджи. Дашнаки — народ порядочный, их нельзя сравнивать с большевиками. Им удастся убедить своих людей.

— Как настроены эсеры?

— Их мало. Эсерам не стоит придавать значения.

— Каковы требования забастовщиков?

— Я переписал их и принес вам. — Петр Солоухин извлек из внутреннего кармана пиджака листок бумаги, развернул его, — Требования рабочих содержат тринадцать пунктов. Я прочту вам их: 1. Восьмичасовой рабочий день; 2. Три смены на круглосуточной работе; 3. Предоставление рабочим жилищ: для холостых — одну комнату, семейным — две; 4. Медицинская помощь за счет предприятия; 5. Заболевшие получают пятьдесят процентов заработной платы; 6. В летнее время рабочие на предприятиях должны обеспечиваться охлажденной кипяченой водой; 7. Деревянные нары в рабочих бараках должны быть заменены железными кроватями; 8. Заработная плата должна выдаваться своевременно; 9. Рабочим, проработавшим на предприятии год, должен предоставляться оплаченный отпуск; 10. Для детей рабочих должны быть открыты школы; 11. Должен быть принят закон об оплате дорожных расходов и о выдаче дополнительных средств рабочим, которые отправляются предприятием в другие места на временную работу; 12. При увольнении рабочего ему должна быть выдана двухнедельная заработная плата или же он должен быть за две недели предупрежден об увольнении; 13. Праздничные и воскресные дни должны оплачиваться полностью.

По мере того как Солоухин читал, глаза у Гаджи все больше суживались. Он взял листок из рук Солоухина и пробежал его глазами.

— Это невозможно! — резко сказал он, зажав в руке бородку. — Пункты первый и двенадцатый должны быть ликвидированы. Пункты девятый и тринадцатый также неприемлемы, я не желаю даже слушать об этом. Что касается пунктов третьего и шестого, возможно, некоторые хозяева согласятся с ними. Принятие же пунктов четвертого, восьмого и одиннадцатого означало бы полную капитуляцию перед рабочими. Ни об одном из этих требований губернатор Накашидзе знать не должен. Вам придется самому исправить этот документ.

Солоухин задумался, лицо у него стало пунцовым.

— Я полностью согласен с вами, господин Гаджи, — удрученно сказал он. — Требования рабочих наглые. Однако я не считаю возможным склонить кого-либо из членов стачечного комитета к пересмотру этих требований. Особенно непримиримы и упрямы большевики.

— Кто из большевиков входит в стачечный комитет?

— Джапаридзе, Фиолетов, Стопани.

— А кто из меньшевиков?

— Илья, Тарас и я. Об Илье Шендрикове должен сказать, что он только числятся членом стачечного комитета, на самом же деле не принимает в нем участия.

— А кто представляет в стачечном комитете армян?

— Тигран Арутюнянц и Давид Тер-Даниэлян.

Гаджи поморщился.

— Мне все ясно. Вы не имеете в стачечном комитете большинства. Я лично на вашей стороне, ибо вы — народ культурный, образованный. С вами можно иметь дело. Вы, меньшевики, можете и должны оказывать на рабочих влияние. Требования забастовщиков, которые вы только что зачитали мне, свидетельствуют о том, что рабочие окончательно отбились от рук. Господин Солоухин, я желаю, чтобы ваша связь с рабочими была как можно более прочной. Мне очень приятно думать, что среди вас много образованных людей. Лично вы — человек культурный и обходительный. С такими людьми приятно иметь дело, ибо есть возможность всегда прийти к соглашению. Повторяю, я вам желаю успеха в вашей деятельности. Мне неизвестны ваши методы борьбы с большевиками, однако хочу посоветовать вам: гоните с промыслов большевистских ораторов. Вы спросите, как это сделать? Разумеется, не кулаками, не грубой бранью, — это не даст результата. Вы должны чернить их в глазах рабочих, говорить о них, как о недобрых, нечестных людях. Побольше клеветы, господин Солоухин. Она очень поможет вам развенчать большевиков в глазах рабочих, лишить их авторитета. Если вам понадобятся денежные средства, вы получите их. За этим дело не станет. Обещаю вам поговорить по этому поводу со многими богатыми людьми Баку. Я первый готов прийти вам на помощь. Я уже говорил об этом с господином губернатором и обещаю поговорить еще. Господин Накашидзе надеется на вас. Он знает, что вы не станете поддерживать большевиков. Мой совет: постарайтесь, чтобы доброе мнение о вас господина губернатора крепло. И еще один совет: принимайте в забастовках самое деятельное участие. Если вы не будете действовать энергично, вы не сможете оказывать влияние на забастовщиков, то есть бороться с ними.

Слушая хозяина дома, гость торопливо ел бутерброды и запивал их чаем. Даже отвечая на вопросы Гаджи, он не переставал жевать.

Когда настало время прощаться, Гаджи передал Солоухину конверт.

— Здесь чек, — пояснил он. — Вы увидите, сумма немалая. Действуйте. Желаю успеха…

Гость горячо поблагодарил хозяина за щедрость, откланялся и ушел.

В комнату вошла Женя и, обращаясь к Михайловскому, сказала:

— Госпожа ждет вас в маленьком зале.

Михайловский поспешно встал из-за стола.

— Очень вас прошу, — пропел он, — проводите меня к Соне-ханум.

Михайловский вошел в маленький зал, убранный по-восточному.

Сона-ханум в синем шелковом платье лежала на красивом бархатном диване с книгой в руке.

Когда Михайловский подошел к ней, она, закрыв книгу, положила ее на круглый столик. Он бросил взгляд на обложку, шутливо усмехнулся.

— Я вижу, вы, Сона-ханум, упорно пытаетесь разгадать тайны багдадских дворцов.

Хозяйка дома лениво зевнула.

— Да, пытаюсь. Я хочу изменить форму моей клетки, и вы должны помочь мне. Я обращаюсь к вам потому, что вы принимали участие в заточении меня в эту клетку.

— Я всегда старался, чтобы моя Сона-ханум была счастлива. Буду заботиться об этом и впредь.

— Вы правы, мой дорогой друг, меня влекут багдадские дворцы прошлых веков, их таинственная жизнь. Моя мечта создать подобный дворец, в котором бы я наслаждалась жизнью, похожей на быт богатых багдадцев. И я постараюсь осуществить свою мечту. Восточные романы могут оказать мне большую помощь. Вы же знаете мою страсть читать все, что имеет отношение к восточной жизни. И Гаджи любит читать о Востоке. Часто вечерами я читаю ему что-нибудь из этих книг. Гаджи говорит, что восточные романы способны волновать человеческое сердце, возвращают человеку способность ощущать давно забытые чувства молодости.

Михайловский понимающе улыбнулся.

— Я согласен с вами, Сона-хаиум. Отлично понимаю и вашего мужа. Человеку в его возрасте особенно приятно читать в книгах страницы, рассказывающие о бурных страстях и молодых прекрасных женщинах. Читая любовные романы, человек мысленно обращается к былым юношеским ощущениям, он как бы возвращает себе милые земные радости, которыми была полна его молодость. Я могу оказать вам помощь в стремлении построить жизнь на восточный лад. В моей библиотеке есть любопытная книга — «Жизнь Багдада», перевод с арабского на немецкий. В ней имеются главы, написанные знаменитыми арабскими учеными, такими, как Ибни-Асир-Абульфеда, Ибни-Халькан, Ибни-Хальдун. Читая эту занятнейшую книгу, человек с воображением может представить себя живущим во дворце халифа Харуна-ар-Рашида.

Ее можно назвать поэмой о жизни ночного Багдада. Я часто перелистываю страницы этой книги, испытывая непередаваемое наслаждение. В ней описана, например, занятная история о том, как одна багдадская старуха по имени Далилейи-Мухтала, обманув молодую жену некоего багдадского купца, отвела ее не к лекарю, а к богатому сластолюбцу. Запомнилась мне еще одна любопытная история, описанная в этой книге: о тайных встречах сестры халифа Харуна-ар-Рашида Аббасыхатун с визирем халифа Джафаром и о том, как она родила от Джафара двух мальчиков-близнецов. Однако самая интересная глава этой книги рассказывает о бассейне халифа Харуна-ар-Рашида.

Лицо Соны-ханум оживилось.

— Что за бассейн? Не смогла бы я построить такой?

— Увы, к сожалению, это невозможно.

— Почему же?

— Вы сами не пожелаете. В бассейне Харуна-ар-Рашида по его приказу купались двести молоденьких девушек, а халиф стоял в это время за прозрачным кисейным занавесом, любуясь их милыми шалостями.

— Да, это мне не подходит! Однако расскажите, какие еще интересные истории имеются в вашей книге.

— О, в ней очень много занятных вещей. Например, интересно описана любовная связь жены купца с чернокожим рабом. Я убежден, каждая интеллигентная женщина с удовольствием прочтет об этой грешной страсти богатой пожилой купчихи к юноше-негру. О, это подлинная поэма о любви! Там есть рассказ об одной умной женщине, которую звали Сейида Шамса. Непременно прочтите эту книгу. Поистине, все женщины должны походить на Сейиду Шамсу! Мужчины сходили по ней с ума, валялись у ее ног, — настолько она была и хороша, и мудра. Повторяю, Сона-ханум, вы должны обратить особое внимание на рассказ об этой багдадской красавице. Мне вспоминается и другой интересный рассказ — под названием «Голубоглазая Зарга». Он научит вас искусству тонко обманывать мужчин. Скажу откровенно, это какое-то незаменимое пособие для женщин, желающих обвести нашего брата вокруг пальца.

Сона-ханум тронула руку Михайловского.

— Мой дорогой учитель, прошу вас завтра же принесите мне книгу «Жизнь Багдада».

— Обещаю. Завтра она будет у вас. Обратите особое внимание на любовные письма халифа Мамуна к своей возлюбленной Урейб-ханум., Они весьма поучительны для всех умных и образованных женщин. Описания приключений Сабихи-ханум, жившей во дворце халифа Мутаваккиля, красочно повествуют о радостях и наслаждениях, которые настоящая женщина способна дать мужчине. Да, «Жизнь Багдада» великолепная книга. Я в нее просто влюблен. В ней очень, очень много поучительного! Например, жена купца, которого звали Абульгасан, — некая Джазиба-ханум, написала на своего мужа жалобу и отнесла ее халифу Харуну-ар-Рашиду.

Халиф прочел жалобу и помог страдающей женщине избавиться от нелюбимого мужа.

Взяв со столика книгу «Тысяча и одна ночь», Сона-ханум стала перелистывать ее.

— Я сейчас тоже читаю очень интересную сказку.

— Любопытно, какую же?

— О жене банщика. Ах, как мне нравится эта история! Я читаю ее третий раз.

— Я не могу припомнить, — о чем это? Очевидно, занятная вещь.

— Если хотите, я перескажу ее вам.

— С большим удовольствием.

— Ну, слушайте. У банщика была миловидная жена. В квартале, где они жили, не было женщин, красивее ее. Банщик был стар и беспредельно скуп. Случилось так, что его жена влюбилась в халифского сына. Тот ответил взаимностью. Однако бедные влюбленные никак не могли остаться наедине, В конце концов сын халифа рассказал о своей неудовлетворенной страсти какой-то старухе, и та дала ему мудрый совет. Юноша посетил баню мужа своей возлюбленной, затем пришел к нему вторично и сказал: «Я глубоко несчастный человек, хочу поделиться с вами моим горем. Может, вы поможете мне чем-нибудь». Банщик обрадовался, что сын халифа говорит с ним так доверительно, и ответил: «Я счастлив оказать услугу столь знатному человеку. Надеюсь, с помощью аллаха я помогу горю царевича. Пусть царевич без утайки расскажет мне о своей беде, и я постараюсь сделать все, что могу». Молодой человек сделал вид, будто крайне смущен, затем взволнованно поведал: «Я родился лишенным мужской силы. Теперь вы понимаете, почему я до сих пор не женился. Лекари прилагают все усилия, чтобы излечить меня, дают всевозможные снадобья, однако они бессильны исцелить меня. Я хочу каким-нибудь образом проверить себя, но мне стыдно посвящать посторонних в мое горе. Может быть, вы знаете, какую-нибудь женщину, которая согласится побыть со мной наедине, чтобы я имел возможность испытать, на что я способен. Но я знаю точно, что я вовсе не мужчина. Если вы поможете мне, я дам вам пятьдесят золотых». Услыхав о столь щедром вознаграждении, банщик призадумался и сказал сам себе: «Раз этот юноша, лишенный мужской силы, имеет возможность сорить деньгами, надо сделать так, чтобы его пятьдесят золотых перешли в мой карман. Расскажу-ка я обо всем своей жене, пусть она примет участие в беде этого несчастного. Пятьдесят золотых на улице не валяются. Владея своей баней, я и за два года не смогу скопить такую сумму». Он пообещал влюбленному юноше помочь и, вернувшись домой, поделился своими планами с женой. Плутовка вначале наотрез отказалась остаться с царевичем наедине, а потом согласилась. Банщик привел царевича в свой дом и оставил его с женой. Сам же он в это время стоял в соседней комнате, с маленьким сыном на руках, и поглядывал в замочную скважину, интересуясь, что происходит в спальне. Видя, что юноша оказался все-таки мужчиной, он крикнул: «Эй, жена, иди скорее сюда, ребенок плачет!» Жена ответила ему, не спеша высвободиться из объятий возлюбленного: «Подожди муж, Царевича надо поздравить. Всемогущий аллах послал ему исцеление. Лекарства лекарей сделали свое дело». Забавный рассказ, не правда ли?

Михайловский рассмеялся:

— Забавно, очень забавно!

В комнату вошла Женя и поставила на столик бутылку коньяку и вазу с миндальным печеньем.

Сона-ханум наполнила рюмку гостя.

— Итак, завтра вы принесете мне обещанную книгу. Я не беднее халифа Харуна-ар-Рашида, и лет мне не более, чем его возлюбленной Зюбейде-хатун. Я непременно создам в своем доме дворец, похожий на багдадский. Очень прошу вас, мой дорогой друг, составьте смету. Денег не жалейте.

Тем временем Гаджи Зейналабдин Тагиев совещался в своем кабинете с владельцами бакинских фабрик, заводов и нефтяных промыслов. Хозяева строили планы наступления на рабочих, изобретали меры, способные сорвать всеобщую забастовку бакинского пролетариата. С требованиями, выдвинутыми рабочими, они соглашаться не желали, рассчитывали на поддержку властей. Было решено обратиться с прошением к губернатору Накашидзе. Общими усилиями они составили текст следующего содержания:

«Ваше превосходительство!

Настоящим письмом мы хотим привлечь Ваше внимание к декабрьским забастовкам.

Вашему превосходительству известно, что местные владельцы заводов и фабрик, а также нефтепромышленники не в состоянии выдержать конкуренцию с представителями иностранного капитала, каковыми являются компании, обладающие огромными денежными средствами и предприятиями — заводами, фабриками, нефтепромыслами и т. д., разбросанными по всему земному шару. При их капиталах им ничего не стоит пойти на ту или иную уступку рабочим. Они не обеднеют, если даже вообще закроют какое-либо из своих предприятий.

Нам известно, что представители иностранных концессий в Баку хотят заключить между собой соглашение и пойти на уступки рабочим. Это никак не устраивает местных промышленников, ибо иностранные концессии могут не закрывать своих предприятий даже в том случае, если они понесут временно значительный материальный ущерб. Концессионеры имеют возможность заключить с рабочими общий договор.

Что касается нас, местных промышленников, мы находимся в совершенно ином положении. Не исключена возможность, что бакинские промышленники будут вынуждены в течение ближайших месяцев остановить свои предприятия или же продать их иностранным концессиям, заключившим с рабочими общий договор.

Господину губернатору должно быть известно, что местные промышленники еще не оправились от ущерба, понесенного в результате майских и июльских забастовок.

Все это время мы ждали помощи от местных властей. Однако начавшиеся в декабре забастовки лишили нас надежды на ожидаемую помощь.

Тем не менее мы продолжаем уповать на поддержку местных властей, которые должны, пусть даже силой войск, предотвратить надвигающуюся беду и спасти местную промышленность.

Местные промышленники готовы, несмотря на огромный материальный ущерб, понесенный ими в последние месяцы, действовать с властями в тесном содружестве и предоставить им материальную помощь…»

После того как письмо было зачитано, Муса Нагиев воскликнул:

— Что значат слова «материальная помощь»?! Я не понял. Что такое материальная помощь?

Секретарь хозяина дома поспешил объяснить ему смысл этих слов:

— Господин Муса, материальная помощь — значит денежная помощь.

Муса Нагиев, взяв в руки письмо к губернатору, сердито сказал:

— Что за глупое прошение!… Я не подпишусь под ним. Пусть слова о материальной помощи будут высказаны от имени Гаджи. Все знают, я скоро повешу на плечи суму и пойду побираться по дворам. А они заладили: «материальная помощь», «материальная помощь»!..

XXII

Ежедневно в половине четвертого Женя стала приходить в реальное училище к Михайловскому, который занимался с ней по различным предметам.

С первых же дней занятий он начал изливать ей свои сердечные чувства, восхвалять ее красоту, обещая помочь получить образование, сделать из нее девушку, которая окажет честь бакинскому высшему обществу.

Когда Женя приходила в его кабинет, он дарил ей цветы, угощал шоколадными конфетами и прочими вкусными вещами. Большая часть того времени, в течение которого должны были проходить занятия, уходила на глубокомысленные рассуждения Михайловского о любви к Жене, на его уверения в искренних и дружеских чувствах к девушке.

Женя же относилась к своим занятиям спустя рукава. Ее интересовало другое — познакомиться с преподавателями и учениками реального училища, вовлечь их в революционное движение.

Через Михайловского ей удалось познакомиться с директором мужской гимназии Кутилевским, после чего она оказалась вхожей в эту гимназию и вскоре познакомилась с одним из ее учителей — Васильевым. Через него она узнала, что в гимназии, насчитывающей более тысячи учеников, нет молодежного социал-демократического кружка.

Беседы с Васильевым привели Женю к выводу, что среди гимназистов старших классов есть много сочувствующих рабочему движению юношей, однако дальше сочувствия дело не идет из-за отсутствия организаторов.

Оба директора, Михайловский и Кутилевский, были связаны с царской охранкой и установили во вверенных им учебных заведениях строжайший полицейский режим.

Однако дашнакам и эсерам удалось завязать кое-какие связи с учащимися старших классов реального училища и гимназии.

Большевики предприняли несколько попыток создать в этих учебных заведениях молодежные социал-демократические кружки. Но практического результата это не дало. Бакинский комитет РСДРП обращал внимание главным образом на рабочие районы, поэтому пропаганда революционных идей среди учащейся молодежи была слабой.

И вот на долю Жени выпала задача возместить это упущение. Девушка энергично взялась за дело.

Михайловский и Кутилевский не подозревали ни о чем. Очарованные внешностью Жени, они считали, что она далека от общественной жизни, тем более — от революционной деятельности.

На пути Жени встали новые трудности, вызванные влюбленностью в нее Михайловского и Кутилевского и ухажерским соперничеством между ними. Оба директора определенно ревновали ее друг к другу. Каждый хотел, чтобы Женя приходила на занятия только к нему, и это мешало работе Жени.

Дело дошло до того, что Михайловский открыто выразил Жене свой протест против ее визитов в гимназию к Кутилевскому. Кутилевский же прямо предложил Жене, чтобы она ходила заниматься и готовиться к выпускным экзаменам не в кабинет Михайловского, а только к нему.

Женя хотела посещать оба эти учебные заведения, поэтому поставила себе целью пресечь ревнивые словоизлияния невоздержанных на бранное слово соперников. Между тем каждый из них использовал малейший повод для того, чтобы хоть чем-нибудь очернить, унизить другого в глазах Жени.

Однажды, когда Женя сидела в кабинете Михайловского, он сказал ей:

— Я не встречал людей более подлых, чем он!

Женя сделала наивно-удивленные глаза.

— О ком это вы?

— Да о Кутилевском…

— В чем заключается его подлость?

— В его убеждениях. Мне доподлинно известно, что его совесть запятнана.

— Это весьма ответственное обвинение, Виктор Иннокентьевич…

— Да, я с полной ответственностью заявляю: Кутилевский связан с социал-демократами.

— Господи, да ведь это чудовищно! — воскликнула Женя. — Возможно ли такое?!

— Я знаю это точно. Гнусный лицемер прикидывается поклонником господина Гаджи Тагиева и его друга губернатора Накашидзе. Да, да, вы не знаете, дорогая Женя, какой отвратительный тип этот Кутилевский!

— Возможно, вы правы, Виктор Иннокентьевич…

— Теперь вы сами понимаете, что вам не следует общаться с этим опасным человеком, ибо это может запятнать вас, как и всякого другого, кто будет иметь с ним дело. Если господин Гаджи и его супруга узнают, что это за фрукт, и вам, дорогая Женя, и мне не поздоровится. Думаю, моих слов вполне достаточно для того, чтобы вы удостоверились в гнилости души этого проходимца…

Женя понимала, почему Михайловский стремится опорочить в ее глазах своего коллегу. Дело не ограничивалось одной только ревностью, соперничеством. От учителя гимназии Васильева Жене доподлинно стало известно, что Кутилевский является агентом царской охранки. Однако она предпочла не спорить с ревнивым директором реального училища.

— Я верю вам, Виктор Иннокентьевич, и вполне разделяю ваше возмущение, — говорила она. — Хорошо, что вы открыли мне глаза на этого человека. Какой подлец! Должна при знаться вам, многие его поступки сразу же показались мне подозрительными. Да, да!… Я так ценю вашу искренность и заботу обо мне, Виктор Иннокентьевич. О вашей честности и добропорядочности я могу судить еще и потому, что вы являетесь другом господина Гаджи и его супруги Соны-ханум, Не будь вы столь благородны, культурны, умны, не будь вы бесконечно преданны государю императору, да разве вы могли бы быть вхожи в дом такого уважаемого человека, как Гаджи?! Но я сейчас думаю: каким это образом такому негодяю, как Кутилевский, удалось все же завоевать дружбу и расположение господина Гаджи? Я считаю, мы с вами должны до конца разоблачить этого типа. Для этого надо осторожно, не подавая виду, следить за ним, чтобы хорошо, досконально изучить.

Если окажется, что он действительно связан с социал-демократами, мы донесем на него, и он получит по заслугам. Уверяю вас, мы выведем шельмеца на чистую воду. Пользуясь случаем, хочу сказать вам, что ваши ревнивые опасения по поводу моих отношений с Кутилевским абсолютно ни на чем не основаны. Поверьте, сердце мое совершенно свободно. Я отдам его самому благородному и честному человеку.

Михайловскому было немало лет, но общение с красивой девушкой возбуждало его, настраивало на игривый лад.

— Как я завидую счастливцу, которому вы собираетесь отдать свое сердце, — сказал он однажды. — Не могли бы вы открыть мне имя этого счастливца? Прошу вас, скажите, кто он?

Женя потупила глаза.

— Не могу. Умоляю вас, никогда не задавайте мне подобных вопросов. Моя госпожа не позволяет мне вести слишком откровенные беседы с мужчинами.

— Сона-ханум запретила вам вести подобные разговоры со всеми мужчинами, но я составляю исключение. Со мной она позволит вам беседовать. Не забывайте, я способствовал ее счастью. Только благодаря мне она стала обладательницей миллионов. Я и вас хочу сделать такой же счастливой, как она. Только не знаю, пожелаете ли вы сами этого. Женя радостно улыбнулась.

— Да разве человек живет не для того, чтобы добиться счастья? Впрочем счастье — удел немногих, его удостаиваются только избранные.

— Считаю своим долгом сказать вам, дорогая Женя, что ваше счастье так же близко от вас, как то очарование, которое вы своей красотой излучаете. Только не уподобляйтесь тем недалеким, бездумным девушкам, которые сами бегут от своего счастья, не играйте в прятки с удачей. Счастье — обидчивая, капризная особа. Оно может в один миг покинуть человека и больше никогда не вернуться. Если счастье ушло, никакие раскаяния, никакие мольбы вернуть его уже не в силах…

— Я согласна с вами, Виктор Иннокентьевич, и полностью признаю разумность ваших суждений. Мне было очень приятно слушать вас, но я должна сказать вам совершенно откровенно, что не могу принимать участие в подобных разговорах на правах полноправного собеседника. На это имеются две причины.

— Какие же? Назовите их.

— Пожалуйста. Первая причина заключается в том, что я не обладаю столь богатым жизненным опытом, какой есть у вас. Вторая причина более существенная: повторяю, моя госпожа не разрешает мне вести подобные разговоры с мужчинами. Сона-ханум позволила мне приходить сюда только для того, чтобы я готовилась к сдаче экзаменов на аттестат зрелости.

— А если Сона-ханум позволит вам, могли бы вы ответить на некоторые мои вопросы?

— Если позволит — отвечу. Слово моей госпожи для меня закон.

— Вы любите Сону-ханум?

— И люблю, и уважаю.

— В таком случае, заклинаю вас вашей любовью к госпоже, ответьте на мой единственный вопрос.

Женя, чувствуя, куда Михайловский клонит, сказала после некоторого размышления:

— Хорошо, я постараюсь ответить на ваш вопрос, если смогу.

Михайловский, разломив пополам шоколадную конфету, притянул одну половинку Жене, а вторую съел сам. Затем поднялся с кресла, в задумчивости прошелся несколько раз взад и вперед по кабинету и остановился перед Женей.

— Заклинаю вас именем вашей госпожи, ответьте мне: любило ли ваше сердце кого-нибудь?

Женя стыдливо отвела глаза в сторону.

— Вы, Виктор Иннокентьевич, человек умный, образованный, и я удивляюсь, как вы не понимаете, что подобные вопросы нельзя задавать девушкам. Сердце не портсигар, который открывается перед всяким, кто того пожелает.

— Ясно, что вы хотите сказать этим, Женя. Однако человек часто совершает поступки, которые никак не сообразуются с его жизненным опытом. Вот и я… — Михайловский, не договорив, задумался, торопливо заходил по комнате и опять остановился перед Женей. — Обещайте говорить со мной только откровенно.

Женя пристально смотрела в его лицо.

— Почему вы не досказали того, что хотели сказать, Виктор Иннокентьевич?

— Не смог. Мне неловко перед вами, стыдно, Женя.

— Чего же вы стыдитесь? Вы культурный человек, который немало повидал на своем веку. Я же всего только ваша юная ученица. Как может учитель стыдиться своей ученицы?

— Сказать по совести, если бы я знал, кого вы любите, а бы высказал свою мысль до конца.

— Мне кажется, чувство, живущее в моем сердце, не может служить преградой для вас

— Увы, ошибаетесь. Если в вашем сердце живет чувства к кому-либо другому, это уже лишает меня откровенности. Ах, если бы можно было в совершенстве овладеть искусством находить дорогу к девичьему сердцу, я бы не пожалел ничего для этого…

Женя лукаво усмехнулась.

— Трудно поверить, что вы до сих пор не овладели этим искусством находить кратчайшую дорогу к женскому сердцу.

— Увы, нет.

— А если я научу вас этому искусству, вы исполните все, что я велю вам?

— Клянусь, исполню! Я всецело в вашей власти, Женя. Распоряжайтесь мной как угодно.

— В таком случае, слушайте меня внимательно и запоминайте: глаза человека выражают то, что чувствует его сердце. Если хотите знать, что у девушки на сердце, — пусть об этом скажут вам ее глаза.

— Благодарю вас, Женя, я запомню это. Теперь скажите мне, что вы хотели потребовать от меня взамен этого рецепта.

— Я не смею ничего требовать, я буду только просить.

— Я готов исполнить любую вашу просьбу.

— Я хочу, чтобы вы подробно рассказали мне историю замужества Соны-ханум и о том, какую роль вы сами сыграли в ее судьбе. Ведь вы же намекнули мне, что она обязана вам своим счастьем.

— Я с удовольствием поведаю вам удивительную историю о том, как Сона-ханум вышла замуж за знаменитого миллионера Гаджи Зейналабдина Тагиева. Но прежде я хочу поставить перед вами одно непременное условие.

— В чем оно?

— Вы подарите мне свое сердце.

— Если это разрешит моя госпожа.

— Я уверен, Сона-ханум не будет против. Когда я завладею вашим сердцем, я посчитаю себя самым счастливым человеком на свете.

— Если мое сердце будет способно сделать вас счастливым, я не стану противиться. Заверяю вас в моей искренности. Однако и у меня есть одно непременное условие. Пока вы не дадите мне слова выполнить его, я не обещаю быть вашей сторонницей в вашем сердечном желании.

— Говорите же, излагайте это условие…

— Наши любовные отношения начнутся лишь после того, как Сона-ханум даст на это свое согласие и я получу аттестат зрелости. До того времени все останется так, как есть сейчас. Однако я полна удивления и хотела бы задать вам вопрос.

— Спрашивайте. Готов ответить на все…

— Вы действительно любите меня или просто хотите развлечься со мной, как иногда развлекаются с легкомысленными служанками?

— Люблю!… Люблю всем сердцем!… Люблю до безумия!…

— Мне трудно поверить этому. Разве это возможно? Ведь я сравнительно недавно стала приходить к вам сюда. Мыслимо ли это — за такой короткий срок полюбить чистой любовью почти незнакомую девушку?!

— Вы говорите — за короткий срок?! Ошибаетесь. Я люблю вас давно. Чувство к вам вспыхнуло в моем сердце, когда я впервые увидел вас в доме Соны-ханум. Как жаль, что я не молод, как вы! Между нами большая разница в годах.

— Ну, уж это не должно вас огорчать, Виктор Иннокентьевич. Напрасно вы думаете о возрасте. Я убеждена, пожилые мужчины более привязаны к семье.

— Иными словами, вы не возражаете?… Вы не против? Женя зарделась, что, по-видимому, стоило ей немалых усилий.

— Да, я не против.

Глаза Михайловского засветились неподдельным восторгом.

— Браво! Я восхищен вашим благоразумием. Мышление Соны-ханум значительно отличается от вашего. Она не сразу согласилась принять любовь Гаджи. Потребовались много месячные усилия, прежде чем она дала согласие стать женой старика. Больше всех настрадался в период его сватовства я. Но зато я был вознагражден сторицей. Да, это моя заслуга в том, что знаменитый бакинский богач женат на молодой, красивой женщине. Гаджи бесконечно благодарен мне за это. И должен признаться — я не могу пожаловаться на его отношение ко мне. Но и он, в свою очередь, немало способствовал моему счастью, моему благополучию. В настоящий момент я считаюсь правой рукой губернатора. Гаджи не может обойтись без моих советов и не прекословит мне ни в чем. Среди наиболее влиятельных людей Баку я считаюсь первым после господина губернатора. Я весьма доволен своей судьбой. Я очень хотел бы, чтобы и вы разделили счастье, которого я достиг. Благодаря мне, Женя, вы познаете все прелести земного бытия. Я говорю вам истинную правду. С того дня, как я увидел вас, я понял, что для моего полного счастья не хватает только вас. День и ночь я думаю о нашем соединении. И, признаюсь вам, эти мысли причиняют мне много боли. Одно ваше короткое словечко может избавить меня от угнетающих мыслей. Говорят, после смерти нас ждет райская жизнь. Но и при жизни я мог бы испытать ее. Вы понимаете меня? Дорогая Женя, не заставляйте меня умолять вас о любви.

Женя не смогла скрыть улыбки.

— Обещаю вам, Виктор Иннокентьевич, избавить вас от унизительного вымаливания девичьей любви. Однако, повторяю, вам придется выполнить мои условия. Если вы не станете докучать мне своими любовными притязаниями до того дня, когда я получу аттестат зрелости, — я не изменю своего решения и не возьму своего слова назад. Требования любви несовместимы с требованиями учебы. По-моему, девушкам во время занятий просто вредно заниматься любовными делами. К тому же вы сами заинтересованы в том, чтобы у меня был аттестат зрелости. Ведь я должна быть достойна вас во всех отношениях.

Ослепленный своим чувством, Михайловский не мог заподозрить Женю в неискренности.

— Клянусь вам, Женя, клянусь честью, которой я дорожу так же, как и моим чувством к вам, я никогда не поступлю вопреки вашему желанию. Отныне, обращаясь ко мне, вы должны говорить мне «ты», — это слово будет доставлять мне неизъяснимое наслаждение.

— О нет, против этого я решительно возражаю. Я скажу вам «ты» не раньше, чем в наших отношениях произойдет перемена — Вы понимаете, Виктор Иннокентьевич, что я имею в виду?… А теперь, прошу вас, расскажите мне, каким образом Гаджи Зейналабдину удалось жениться на Соне-ханум.

— Хорошо, слушайте. Первая жена Гаджи умерла давно. Овдовев, он начал подыскивать себе достойную девушку. Нетрудно понять: человек его положения не мог взять в жены первую попавшуюся. Сона-ханум в то время была юной девушкой, почти девочкой. Ее старшая сестра вышла замуж за сына Гаджи. Юная Сона часто приходила к своей сестре. Случалось, она гостила в ее доме по нескольку месяцев. Сона училась в школе. Старик Гаджи влюбился в нее до безумия. Девочку выделяла среди сверстниц поразительная красота.

Два человека стояли на пути исполнения желания Гаджи: его невестка и жених Соны, красивый юноша из знатной дагестанской семьи, жившей в Дербенте. Надо сказать, что сначала и родители Соны были против ее брака с Тагиевым. Однако последнее препятствие Гаджи устранил довольно легко. Отец Соны Араблинский, бек по происхождению, задолжал в банк большую сумму. Векселя были давно просрочены, и наконец наступил момент, когда Араблинский должен был лишиться всего своего имущества, под залог которого банк ссудил деньги. Гаджи заплатил в банк долг Араблинского с процентами, и таким образом стал собственником всей его недвижимости. Но и этим дело не ограничилось. Он дал взаймы Араблинскому крупную сумму денег, которую тот не смог бы выплатить до конца дней своих. Понимая, что судьба его семьи всецело зависит от того, станет ли юная Сона женой Гаджи, Араблинский, наконец, уступил Гаджи, который не обращал внимания на протесты сына и обиженное лицо невестки. Все мысли Араблинского теперь были направлены на то, чтобы заставить Сону согласиться на брак с пожилым женихом. Это было не так просто. Сона и не подозревала о намерениях старика. Ни родители, ни сестра не осмеливались сказать ей об этом.

Михайловский умолк, собираясь с мыслями.

— Что же было дальше? — спросила Женя, которую захватила история женитьбы Гаджи.

— Не торопитесь, сейчас все узнаете. Но прежде дайте мне слово, что не расскажете Соне-ханум о моем откровенном разговоре с вами.

— Даю слово, — сказала Женя. — Да вы и сами понимаете, я не посмею говорить со своей госпожой на подобную тему. Мы, ее служанки, имеем право только отвечать на ее вопросы. Все наши беседы с ней ограничиваются этим. Прошу вас, Виктор Иннокентьевич, продолжайте свой рассказ, не сомневайтесь во мне.

— Скажу откровенно, — продолжал Михайловский, ваша госпожа была неспособной и довольно ленивой ученицей, когда дело касалось уроков. Не помню, чтобы она хоть один экзамен сдала без осложнений. Разумеется, в конечном счете она всегда получала неплохие отметки, но все это делалось благодаря деньгам. Впрочем, и ее красота также способствовала смягчению сердец экзаменаторов. И сестра Соны, и родители из кожи лезли вон, лишь бы младшая дочь в семье успешно окончила гимназию. Мы с Кутилевским тоже приложили к этому немало усилий. И все же, несмотря на все старания родных, Сона продолжала оставаться равнодушной к занятиям, проявляла леность и просто не хотела учиться. Единственно, что всегда ее влекло, это писать письма в Дербент, своему возлюбленному. Случалось, она отправляла ему в день по три-четыре письма. Помимо этого, она почти ежедневно посылала в Дербент пакет с фотокарточками, на которых была изображена в самых различных позах. Я и Кутилевский, не желая портить отношений с Соной, скрывали от старшей сестры истинное положение дел с учебой. Господи, мы просто устали лгать! Сона видела все это и платила нам за наше отношение к ней искренней дружбой и любовью. Со мной она была особенно дружна, часто делилась своими сердечными переживаниями, о которых, я это точно знал, она не говорила никому другому. Мне было известно положение ее отца, банкрота, разорившегося человека. Тем не менее, в сумочке Соны всегда были деньги, случалось даже сотни рублей, а то и больше. Девушка не знала цены деньгам, не придерживалась никакой меры в расходах, покупала втридорога не нужные ей вещи и безделушки. Я недоумевал, видя у нее постоянно пачки денег. Как выяснилось в дальнейшем, эти деньги «на расходы» были следствием чрезмерной щедрости влюбленного Гаджи. Однажды под вечер я получил приглашение от Гаджи на чашку чая. Ровно в семь вечера я пришел в его дом. Слуги пропустили меня без промедления, так как в руках у меня была записка от хозяина. Поднявшись наверх, я подождал в гостиной. Вышел личный слуга Гаджи и, увидев меня, пошел доложить. Через минуту он вернулся и сказал, что Гаджи ждет меня в своем кабинете. В гостях у Гаджи были владелец газеты «Каспий» и знаменитый в Баку пароходо-владелец Расулов. Гаджи приветливо встретил меня. «Добро пожаловать, господин Михайловский, — сказал он, очень рад видеть вас! Присаживайтесь, дорогой учитель, я должен обстоятельно поговорить с вами по делу, которое представляет для меня исключительную важность». Этими словами Гаджи как бы давал понять присутствующим, чтобы они оставили нас вдвоем. Гости, поняв намек, попрощались и вышли. Гаджи вызвал слугу и приказал ему не впускать в кабинет никого, за исключением служанки, которая по звонку должна приносить нам чай. Не теряя времени, Гаджи заговорил о своем деле: «Я пригласил вас к себе, господин Михайловский, чтобы получить от вас кое-какие сведения о сестре моей невестки. Вы понимаете, я говорю о юной Соне». «Я к вашим услугам, — ответил я. — Готов рассказать о девушке все, что мне известно». «Как идут занятия у Соны?» «Не буду скрывать от вас, господин Гаджи, у Соны нет никакой склонности к прилежанию». «Почему же? В чем причина?» «Во-первых, Сона слишком юна и не испытывает недостатка в деньгах. Зачем ей учиться? У нее нет к этому никакого побудительного стимула. Многие люди стремятся получить образование и приобрести ту или иную профессию потому, что вынуждены думать о своем будущем. Перед каждым человеком рано или поздно возникает проблема изыскания средств к существованию. У Соны же будущее, думаю, обеспечено. Из многолетнего опыта мне известно, что большинство молодых людей из зажиточных семей не проявляет рвения к учебе по этой именно причине. Кроме того, как я полагаю, есть еще одна причина нерадивости Соны в занятиях — ее преждевременное обручение. Педагогами давно замечено, что ранняя любовь является существенной помехой в учебе девушек». «Интересно, как проходит день у Соны? Чем она занята? Что у нее в голове?» «Девушка ежедневно получает письма от своего жениха, читает и перечитывает их и тут же строчит ответы. Затем разглядывает фотокарточки, полученные от молодого человека, любуется ими. Потом к Соне приходит фотограф и снимает ее в самых различных позах. Убежден, комната ее жениха заставлена портретами Соны». «Значит, она сильно любит своего жениха?» «До безумия». «Впрочем, это мне самому известно. Сейчас я думаю о том, принесет ли мне пользу та откровенность, с какой я хочу поделиться с вами своими мыслями и планами». «Постараюсь, господин Гаджи, сделать все, что от меня зависит. Мне кажется, вам известно, с какой искренностью и уважением я отношусь к вам. Я буду счастлив выполнить любое ваше приказание». Гаджи задумался. Чувствовалось, что ему трудно быть со мной в полной мере откровенным. Начал он издалека: «Господин Михайловский, надо перевоспитать девушку. Для вас, педагогов, это дело привычное. Вы призваны переделывать характеры молодых людей».

— Должен сказать вам, Женя, я до того дня еще не знал о страсти Гаджи к юной Соне. Мне и в голову не приходило такое — Все-таки он был уже старик, а она — почти девочка. Но уже во время разговора я кое о чем стал догадываться. Я сказал тогда своему собеседнику: «Пусть господин Гаджи объяснит мне, чего он хочет. Вы говорите, что я должен перевоспитать, переделать Сону? В каком смысле это надо понимать?» «Прежде всего, господин Михайловский, вы должны заручиться ее расположением и в откровенной беседе узнать, согласится ли она стать женой одного известного в Баку человека? Могли бы вы сделать это?» «Я не вижу препятствий к тому, чтобы спросить Сону об этом». «Препятствий, действительно, нет никаких. Но я хочу, чтобы ответ на мой вопрос был положительным. А для этого вы должны соответственно подготовить девушку». «Я приложу к этому все усилия, постараюсь, чтобы господин Гаджи остался доволен мною. Раз господин Гаджи так хочет…» «Господин Михайловский, вы должны сделать это лично для меня. Лично, понимаете?'» «Да, теперь мне все ясно, господин Гаджи. Даю вам слово сделать все возможное». Гаджи открыл шкатулку, которая стояла на столе, извлек из нее вот эти часы и протянул их мне. «Это мой маленький подарок вам, — сказал он. — Большой подарок получите после того, как дело, о котором мы говорим, будет улажено». Мы закончили разговор и в этот вечер к нему уже не возвращались. Пили чай, болтали о том, о сем. Около десяти часов я распрощался с хозяином и ушел. Спустя дня два, когда Сона пришла ко мне заниматься, я заметил, что она принесла с собой три письма — нетрудно было догадаться, от кого они были. Прочитав их, она, не обращая на меня внимания, стала писать на них ответы. В последнее время я заметил, она избегала писать дома письма жениху. Очевидно, стеснялась. Да и сестра ее, мне кажется, мешала ей в этом. Глядя, как быстро бегает по бумаге ее перо, я вспомнил о просьбе Гаджи и решил: настал момент вмешаться в судьбу девушки. Я был уверен: она не станет счастливой, если выйдет замуж за молодого дагестанца. Уже несколько лет Сона жила на широкую ногу, соря деньгами, не отказывая себе ни в чем. Этот образ жизни не мог не сказаться на ее характере. Иными словами, девушка уже была отравлена пристрастием к роскоши, к легкой и безмятежной жизни. Несомненно, ее возлюбленный, не обладавший большим состоянием, не мог бы дать ей всего того, к чему она привыкла и от чего ей трудно было отказаться. При своей склонности к расточительству Сона была еще и капризна, своенравна. Замужество за небогатым человеком, пусть даже красивым, должно было сделать ее несчастной. Сомневаюсь, чтобы их брак был слишком продолжительным. Я был убежден, что женитьба богатого старика на Соне была бы для нее как бы наименьшим злом. Я уже не говорю, что молодому дагестанцу разрыв с Соной принес бы в конечном счете только удачу. Кто не знает, что в молодости любовные раны быстро затягиваются. Я спросил Сону: «Где вы находите слова для такого количества писем? Я видел раньше и вижу сейчас: вы пишите по три-четыре письма в день — не потому ли у вас не остается времени на работу с книгами?» Она вскинула на меня свои мечтательные глаза, и я прочел в них одно только удивление. «Мое сердце и голова настолько переполнены мыслями и чувствами, что им мало было бы и объемистой книги, — не то, что двух-трех писем. Когда-нибудь я опубликую всю нашу переписку с возлюбленным. Получится интересная книга, волнующий роман. Те, кто будет читать его, прольют слезы, сочувствуя мне. Моя жизнь так печальна! Я хочу, чтобы вы, мой дорогой учитель, знали, внешне я кажусь веселой, а в сердце моем скорбь и тоска безысходные». «Почему же?» — удивился я. «В доме, где я живу, есть все — еда, вина. Я не знаю недостатка в деньгах. Но разве в этом счастье?» Сказав это, Сона опустила голову… Признаюсь, Женя, ее удрученный вид просто удивил меня. «Мне трудно поверить в то, что вы говорите», — возразил я ей. И тут я увидел, что она плачет. Слезы текли по щекам Соны и падали на письмо, которое лежало перед ней. Она достала из сумочки надушенный платок, поднесла к глазам. Я как мог начал утешать ее. Невольный вопрос задал я сначала себе, а потом и ей самой: о какой скорби и безысходности могла говорить Сона, живя в доме миллионера, не зная никаких забот и тягот в жизни? Сначала Сона не хотела открывать мне причину своих слез. Но потом уважение ко мне победило. Она рассказала все. Да, да, она поведала мне то, что не рассказала бы никому другому! «Наши отношения с сестрой сделались невыносимыми, — начала свое сообщение Сона. — Я не могу жить в ее доме». «Что я слышу, Сона? Вы наверное ошибаетесь. В это трудно поверить, — возразил я. — Ваша сестра больше всех старается, чтобы вы успешно окончили гимназию. Она так любит вас…» «Любила… В последнее же время ее отношение ко мне резко изменилось, и если бы вы знали отчего!… Ее низкие мысли совсем беспочвенны. Она не желает видеть меня. Теперь мы встречаемся с ней только во время завтрака, за обедом и ужином. Но и во время этих непродолжительных встреч она находит поводы выказать свою ненависть ко мне». «Неужели у вашей сестры есть основания для этого? Вы сами только что сказали, что ее отношение к вам несправедливо. Почему бы вам не объясниться с ней и не уладить мирно ваши разногласия?» «Это невозможно. Ревность такое чувство, от которого трудно избавиться, почти немыслимо. Для этого надо вырвать из груди то сердце, в котором это чувство обосновалось. Да, моя сестра ревнует. Ревность — единственная причина ее недоброго отношения ко мне». Услыхав это, я сразу все понял. Тем не менее я спросил Сону, прикинувшись наивным: «Сестра ревнует вас к своему мужу?» «Нет! Если бы она ревновала к своему мужу, в этом был бы еще какой-то смысл. Сестра ревнует меня к Гаджи. Разве не смешно?! Гаджи больше всех заботится о том, чтобы я ни в чем не нуждалась, чтобы у меня всегда были деньги. Я убеждена: причина его доброты кроется в его благородной натуре, в его дружеских отношениях с моим отцом. Из-за этого сестра и возненавидела меня. Стоит мне поговорить о чем-нибудь с Гаджи, как она, оставшись со мной наедине, тотчас же начинает бранить меня, обзывает всякими неприличными словами. Сегодня мы опять поругались с ней. Причем, после этой ссоры наше примирение невозможно. Я приняла твердое решение — немедленно уехать в Дагестан. Не желаю мириться с сестрой!» Услыхав все это, я подумал, что у меня не будет более удобного момента для осуществления желания Гаджи. «Мне хочется, Сона, спросить у вас кое-что, — сказал я обиженной девушке. — Вы могли бы искренне ответить на мои вопросы? Какая будет вам польза от моих советов, если вы не будете откровенны со мной во всем?» «Клянусь жизнью моего отца, Виктор Иннокентьевич, я ничего не утаю от вас, — ответила девушка, — Мое уважение и доверие к вам — безграничны. Вы хорошо знаете это». «Вот и замечательно, — сказал я. — В свою очередь, и я весьма признателен вам, Сона, за ваше доброе отношение ко мне. А теперь прошу вас, ответьте мне: как начали складываться ваши отношения с Гаджи?» «В первую же неделю после моего приезда из Дербента в Баку Гаджи объявил мне: „Отныне ты будешь моей дочерью. Я не отпущу тебя в Дербент и отцу не отдам. Будешь жить в моем доме“. „И это все?“ „Нет, не все. Однажды он позвал меня в свой кабинет и попросил прочесть деловое письмо, которое получил из Ирана. Обычно, получая письма, Гаджи обращался за помощью к моей сестре. Но в этот день сестры дома не было, и он позвал меня. Войдя в его кабинет, я поздоровалась и села в кресло перед его столом. Однако он показал рукой на стул рядом с собой и сказал: „Иди сюда, сядешь здесь!“ Я пересела. Читая письмо, наклонилась к столу, и прядь полос упала мне на лоб. Гаджи поправил мне волосы и поцеловал меня в голову. Окончив читать письмо, я ушла. Спустя несколько дней он опять позвал меня к себе. На этот раз он посадил меня на колени, поцеловал в щеку, в губы, как отец. С тех пор Гаджи не раз ласкал меня подобным образом. Однажды он погладил меня по голове в присутствии сестры. Видно, это рассердило ее. Когда мы остались с ней вдвоем, она в резких выражениях приказала, чтобы я не позволяла Гаджи ласкать себя“. „Вы считаете, что ваша сестра была несправедлива, делая вам это замечание?“ „Конечно. Гаджи старше моего отца на семь лет. Разве можно понимать как-нибудь иначе ласки человека, который годится вам в дедушки? Ведь это было бы бессмысленно — придавать отношению Гаджи ко мне какой-то порочный смысл!“ „Да, такой вывод напрашивается сам собой, — сказал я. — Но скажите мне, Сона, часто ли Гаджи целовал вас?“ „Часто, почти каждый день. Он нежно обнимал меня, брал к себе на колени, спрашивал, как идут мои занятия, чего я хочу“. „В присутствии вашей сестры он тоже целовал вас?“ „Нет. Он делал это только тогда, когда мы оставались с ним вдвоем“. „Каким образом Гаджи ссужает вас деньгами?“ „Все члены семьи в доме ежемесячно получают определенную сумму на карманные расходы. Короче говоря, я дважды в месяц получаю от Гаджи деньги“. „Он лично передает их вам?“ „Нет. Он дает мне чек. Деньги я получаю в банке“. „Сколько же вы получаете?“ „Сначала я получала пятьдесят рублей в месяц. Потом сумма постепенно увеличивалась“. „Что же послужило причиной увеличения?“ „Как вы понимаете, Виктор Иннокентьевич, эти пятьдесят рублей расходились у меня мгновенно. Всякий раз, выписывая чек, Гаджи спрашивал: „Хватает тебе?“ Я отвечала: „Не хватает“. Гаджи давал больше. Таким образом, сумма, получаемая мною, росла. В конце концов я стала получать на карманные расходы двести рублей в месяц. Затем и это положение изменилось. Гаджи усаживал меня на колени, целовал и раскладывал передо мной на столе несколько чеков рубашкой кверху. „Тяни любой, какой на тебя смотрит“, — говорил он. Вот и все“. „И вы брали, Сона?“ „Да, брала“. „Крупные суммы доставались вам?“ „Не очень. Четыре раза мне достались чеки по пятьсот рублей. Однажды попался чек в тысячу рублей. Остальные чеки были в сто, двести, триста рублей“. „Так, это занимательно А что вы сами думаете о причине подобной щедрости Гаджи? Как вы отвечаете на нее?“ „А как, по-вашему, я должна отвечать? На эту безграничную щедрость Гаджи я могу ответить только горячей, искренней благодарностью. Доброту и любовь Гаджи ко мне я буду помнить до конца моей жизни. Он щедр не только ко мне, но и к моей семье. Я без преувеличения могу сказать, что его щедрость ко всем нам не знает границ“. „Может быть, он любит вас, Сона? Вам не кажется это?“ „Разумеется, любит. Но это отеческая любовь. Иначе не может быть“. „Вы уверены? Вы можете утверждать это?“ „Да, могу утверждать. Ведь мне только восемнадцать, а ему уже шестьдесят два года. Вы сами слышали, обращаясь ко мне, он говорит: „Дочь моя“. „И вы действительно его дочь?“ „Разумеется, нет. Странный вопрос. Вы сами отлично знаете это“. „Если так, то нет никакого основания, чтобы он называл вас своей дочерью. Более того, скажу вам прямо, Сона: часто пожилые мужчины, желая сблизиться с молоденькими девушками, называют их ласково дочерьми“.

Женя весело рассмеялась.

— Почему же вы, Виктор Иннокентьевич, не называете меня своей дочерью?

Глаза у Михайловского оживились.

— Подобная манера ухаживания свойственна восточным людям.

Михайловский снова на минуту прервал свой рассказ. Женя сказала ему:

— Мне очень интересно, Виктор Иннокентьевич! Редкий роман так захватывает. Прошу вас: продолжайте.

Михайловский снова разломил пополам шоколадную конфету, угостил Женю и съел сам.

— Слушайте же. Мои слова заставили Сону призадуматься. Я увидел, как щеки у нее порозовели. Наконец она вскинула на меня глаза и сказала: „Трудно разгадать сердце человека. Пожалуй, вы правы, Виктор Иннокентьевич, чувство Гаджи ко мне не похоже на отеческую любовь. Теперь мне начинает казаться, что его отношение ко мне носит иной характер“. „Вам действительно кажется это? — спросил я. — Или вы находитесь под впечатлением моих слов?“ „Я почти убеждена в этом“. „Тогда скажите, что приводит вас сейчас к этому выводу?“ „Я припоминаю, как он обнимает меня, Виктор Иннокентьевич. Пожалуй, отец должен обнимать иначе. Он ласкает меня так, как ласкают женщину. Затем, когда он целует меня, я чувствую его волнение. Я даже слышу, как бьется у него сердце. Лицо его бледнеет, он начинает часто пить нарзан. Обычно в таких случаях я стараюсь убежать от него, так как своими поцелуями он причиняет боль моим губам. Теперь я думаю о том, что подобных ласк я не замечала ни у моего отца, ни у других отцов“. „Вы не ошибаетесь, Сона. Гаджи любит вас не как дочь, а как женщину. Что же вы намерены делать в связи с этим?“ „Завтра же уеду из его дома. Я невеста другого. Мой жених молод и безумно любит меня. Я не променяю его любовь ни на какие богатства“. „Вы убеждены, что ваш жених любит вас сильнее, чем Гаджи?“ „Конечно, убеждена! Напрасно Гаджи надеется на что-то. Удивляюсь, как он может мечтать обо мне! Я люблю только моего жениха. Из его писем видно, как чиста его любовь. Эти письма дают мне право надеяться на большое счастье. Один волос с его головы я не променяю на все миллионы этого старика. Только смерть может разлучить меня с моим суженым. Я никогда не полюблю Гаджи, это невозможно! Он — старик, к тому же он свекор моей сестры. Если Гаджи в самом деле помышляет о женитьбе на мне, его нельзя считать умным и порядочным человеком. Мои родители не допустят подобного безобразия! Вы знаете, какой у меня отец“. „Я разделяю ваше возмущение, дорогая Сона. Коль скоро вы откровенны со мной, я буду платить вам тем же. У меня есть письмо, которое Гаджи просил передать вам“. Девушка удивленно посмотрела на меня. „Письмо?.. От Гаджи? Дайте его мне, я хочу прочесть“. Я передал Соне письмо Гаджи. Она разорвала конверт и начала быстро читать. Я смотрел на девушку со страхом в сердце, боясь, что она лишится ума на моих глазах. Лицо ее изображало крайнее волнение. Однако она не заплакала. Окончив читать, она сказала: „Действительно, этот Гаджи типично восточный человек. Посоветуйте, что мне делать теперь? Я не могу вернуться в этот проклятый дом, в этот ад!“ Я стал успокаивать девушку: „Вы должны, Сона, следовать моим советам. Не надо делать поспешных выводов, отчаиваться и гневаться. Надо действовать очень осторожно, чтобы эта история не приняла формы отвратительного скандала. Мы вместе примем надлежащие меры“. Сона швырнула на стол письмо Гаджи. „Старик спятил с ума! Ему уже седьмой десяток. Как он посмел написать подобное письмо восемнадцатилетней девушке?!“

— Письмо Гаджи хранится у меня. Можете прочесть его, Женя. Вот оно.

Женя развернула письмо. Гаджи писал:

„Сона-ханум!

Прежде я не мог написать тебе подобного письма, ибо ты была ребенком и смотрела на мир детскими глазами. Сейчас ты уже девушка, тебе исполнилось восемнадцать лет. Теперь ты можешь смотреть на вещи разумно и рассудительно.

Да, дорогая Сона-ханум, до сего времени, обращаясь к тебе, я называл тебя своей дочерью. Но я считаю, что это обращение не может быть залогом твоего постоянного счастья. Если все останется по-прежнему, ты не сможешь обладать даже ничтожной частицей моих миллионов. Увы, эти ласковые слова «Дочь моя!» — не способны обеспечить твоего будущего.

Это обстоятельство давно удручает меня. Я давно начал думать, каким образом сделать так, чтобы ты не была лишена всех благ, которые дают человеку миллионы. Наконец после долгих раздумий я пришел к выводу сделать тебя наследницей этих миллионов.

Однако твоя сестра противится моему замыслу. Она не желает, чтобы у моих миллионов был новый наследник. Именно в этом причина ее недоброго отношения к тебе. Твоя сестра не желает видеть в доме второго человека, который лишит ее мужа права на владение несметным богатством. И в этом нет ничего удивительного. Ты должна знать все это и сделать соответствующие выводы. Твое счастье и счастье твоей семьи зависят от твоего благосклонного ответа на мое письмо.

Мне хорошо известно, что ты невеста другого. Я питаю к твоему жениху самые искренние, добрые чувства, он симпатичен и приятен мне, но он не сможет дать тебе счастья, как и ты не дашь счастья ему. Судьба не сулит вам ничего доброго.

Счастлив твой жених будет лишь в том случае, если он найдет девушку, равную себе во всем. А твое счастье зависит от того, в какой степени ты внимательно отнесешься к моему мудрому предложению.

Не торопись с ответом на мое письмо. Пусть остынет твой гнев. Когда твое сердце успокоится, ты ответишь мне.

Гаджи Зейналабдин Тагиев.

Михайловский продолжал:

— Я сказал Соне-ханум: «Мне все ясно. Гаджи задумал жениться на вас. Ваше предчувствие оказалось верным. Его желание удручает и меня. Но из любого затруднительного положения можно найти выход. Сейчас мы должны вместе раскинуть мозгами и принять разумное решение, дабы избежать неприятного скандала». Сона все еще не могла побороть душевного волнения. «Что же мы должны делать?» Я ответил: «Убежден, Гаджи не прибегнет к насилию, добиваясь вашей руки. Мы напишем ответ на его письмо. Признаюсь вам, Сона, до этого письма Гаджи написал вам еще несколько писем». «Почему же вы не передали их мне?» «Мне было неудобно сделать это. Сейчас я сказал вам о них, так как нет уже на добности ничего скрывать от вас. Я уверен: содержание предыдущих писем аналогично тому, которое вы сейчас прочли. Они хранятся у меня дома, завтра вы получите их. А сейчас берите перо, вот бумага, надо написать ответ на это письмо».

«Что я должна писать? Мне стыдно даже вывести на бумаге его имя». «Вот и хорошо. Не пишите. Можно и без обращения…»

— Я продиктовал Соне письмо, Женя. Копия его хранится у меня. Вот послушайте.

Михайловский начал читать:

«Я получила от Вас это последнее письмо, как и все предыдущие письма, которые Вы писали мне. Я глубоко раскаиваюсь в совершенной ошибке, благодаря которой Вы получили повод питать ко мне любовные чувства.

Никогда не поздно высказать истину, которая поставит все на свои места. Вы мне не пара. Советую Вам жениться на такой, которая будет вам ровня.

Это мое последнее письмо Вам. Убедительно прошу Вас, отныне не беспокойте меня своими письмами. Я обручена с другим, поэтому, как Вы должны понимать, великий грех писать любовные письма невесте другого. Разумные, благородные люди не должны грешить подобным образом».

— Когда это письмо было написано, — продолжал Михайловский, — я сказал Соне: «А теперь поставьте внизу подпись и дайте письмо мне». Девушка дрожащей рукой вывела на бумаге свое имя.

И вы передали письмо господину Гаджи? — в изумлении спросила Жекя.

— О, нет. Письмо предназначалось совсем другому. Ведь Сона не написала имени Гаджи. Когда девушка ушла, я запечатал письмо в конверт и отослал его в Дагестан ее жениху. На этом их переписка оборвалась, равно как и их отношения. Я выполнил поручение Гаджи. Как он того пожелал, я изменил отношение Соны к нему. Вот почему Гаджи благоволит ко мне.

— Действительно, вы оказали ему большую услугу, — сказала Женя. — Это неоспоримо. Но можно ли назвать добрым делом то, что вы сделали для Соны-ханум?

— Я избавил ее от нищенской жизни и положил к ее ногам миллионы. Уверяю вас, Женя, вас я тоже сделаю счастливой.

XXIII

«Русская революция неизбежна, как восход солнца! Главной силой этой революции явится городской пролетариат. Ее знаменосцем будет социал-демократическая партия, а не либеральная буржуазия. В момент, когда основы самодержавия заколебались, наша обязанность — готовиться к решительному наступлению!»

С таким призывом Кавказский Союзный комитет РСДРП обратился в январе 1905 года к рабочему классу и крестьянству Закавказья. Так партия большевиков обосновала необходимость вооруженного наступления на царское самодержавие.

«Вперед, к вооруженному восстанию!» — таков был лозунг большевиков.

В одной из листовок, выпущенных подпольной типографией Бакинского комитета, говорилось:

«Вожаком революции, ее знаменосцем, истинным вдохновителем революции является пролетариат. Сейчас, когда рабочий класс России полон страстного желания совершить революцию, когда он решительно настроен возглавить эту революцию, к чему его призывают классовые интересы, — долгом партии пролетариата является подготовка вооруженного восстания».

Активизация деятельности большевиков Северного Кавказа и Закавказья не на шутку встревожила царское правительство, и без того удрученное поражением царских войск в русско-японской войне. Охранка лихорадочно изыскивала средства, чтобы пресечь развитие революционного движения и задушить его.

Июльские и декабрьские забастовки в Баку продемонстрировали перед царским самодержавием монолитную сплоченность бакинского пролетариата. Царские власти стремились любой ценой вытравить из сердец рабочих чувство солидарности, расколоть их единство. Для этого они решили прибегнуть, к старому, провокационному приему — сыграть на националистических чувствах народа, разжечь межнациональную вражду. Расчет был на то, что межнациональные столкновения и распри отвлекут рабочие массы от революционного движения, помешают большевикам поднять пролетариат Закавказья на вооруженное восстание и тем самым будут способствовать изоляции рабочего движения в Закавказье от классовой борьбы в центральных районах России. Придя к такому выводу, министр внутренних дел Плеве срочно вызвал в Петербург бакинского губернатора Накашидзе.

Царское правительство замышляло и другие провокационные приемы, чтобы при помощи их расколоть единство рабочих и вырвать их из-под влияния большевиков. На борьбу с большевиками были брошены провокаторы и предатели рабочего движения типа братьев Шендриковых.

Наступил момент, когда Бакинский комитет посчитал ущербным для рабочего движения продолжение забастовок и призвал рабочих Баку вернуться на предприятия.

Меньшевики выступили яростными противниками этого.

Илья и Лев Шендриковы принялись на все лады ругать и критиковать большевиков, заявляя, что, коль скоро рабочие бастовали несколько месяцев подряд — призыв большевиков к прекращению всеобщей стачки равносилен предательству. Крича об этом, всячески извращая факты, они рассчитывали тем самым повлиять на отсталую часть рабочих, развенчать в их глазах тактику большевиков.

Лидеры большевиков, сообразуя свои действия с обстановкой, считали, что продолжать забастовку дальше — значит ослаблять силы рабочего класса и тем самым усиливать позиции буржуазии. Не прими большевики этого решения, значительные рабочие массы в силу продолжительного безденежья были бы вынуждены явочным порядком, стихийно вернуться к работе, иными словами, сдаться на милость победителя, буржуазии, которая не преминула бы воспользоваться этим обстоятельством и предъявила бы рабочему классу свои жесткие требования.

Главари меньшевиков и дашнаков, зная о намерении властей разжечь в народе межнациональную вражду, по существу, способствовали им в этом. Воспользовавшись лозунгом большевиков, которые недавно призывали пролетариат к вооруженному восстанию, меньшевики и дашнаки говорили рабочим: «Выходите на демонстрации с оружием в руках!» Главари дашнаков кричали: «Мы не позволим, чтобы рабочий класс пошел на поклон к буржуазии! Большевики должны знать: когда мы получим из Эривани оружие, когда мы будем хорошо вооружены, мы поставим буржуазию на колени!»

На одном из собраний рабочих, созванном большевиками, Илья Шендриков предпринял попытку опорочить в глазах бакинского пролетариата тактику большевиков.

— Для всех стало очевидно, — заявил он, — что большевики, которые обычно придерживались левых позиций в вопросах революционной тактики, сейчас вдруг сбились вправо. В этом вопросе я полностью согласен с дашнаками.

После выступления Ильи Шендрикова слово взял Аскер,

— Нам ясен смысл выпадов меньшевиков и дашнаков, сказал он. — Однако эти воинствующие деятели так же, как и мы, отлично понимают, что в настоящий момент продолжение забастовок играет на руку только буржуазии. Сейчас, когда власти замышляют организовать в Баку межнациональное кровопролитие и идут для этого на всевозможные провокации, мы не можем считать разумным призывать рабочих выходить на демонстрации с оружием в руках. Я отвечу дашнакам, а меньшевики пусть намотают себе на ус: в настоящий момент призыв к вооруженным выступлениям — это авантюра, которая обернется против самих же рабочих, авантюра того же типа, что и погромы и поджоги промыслов. Мы, большевики, с полной ответственностью заявляем, что критика дашнаков и меньшевиков в наш адрес будет встречена царскими властями с одобрением. Мы призывали к вооруженному восстанию в тот момент, когда порвали с меньшевиками. Спрашивается, почему же теперь меньшевики, которые откололись от нас именно по вопросу о вооруженном восстании, сегодня выступают его сторонниками? Я хочу знать, почему эти самые деятели, которые несколько дней назад сбивали с толку отсталых рабочих Биби-Эйбата и Балаханов, используя их как штрейкбрехеров для срыва забастовок, почему эти господа, которые пошли на сговор с буржуазией и получали от нее денежные подачки, — сегодня ратуют за продолжение забастовок? Нам известно, почему! Дело в том, что сейчас бакинская полиция и реакционные власти Баку заинтересованы в продолжении всеобщей забастовки, ибо это нанесет удар по рабочему движению, вызовет раскол в рядах рабочих. Ваши призывы, господа, к участию рабочих в демонстрациях с оружием в руках на улицах многонационального Баку могут привести только к тому, чего так добивается губернатор Накашидзе, — к кровопролитию.

После Аскера выступил приехавший из Петербурга представитель Центрального Комитета РСДРП.

— Прибыв, в ваш город и ознакомившись с обстановкой, я пришел к выводу, что внутри вашей подпольной организации существует еще одна подпольная группа. На днях в гостиницу, где я остановился, пришли незнакомые мне два господина и изъявили желание поговорить со мной. Они отрекомендовались представителями нефтяной концессии братьев Нобель. Один из них сказал: «Нам известно, что вы представляете в Баку Центральный Комитет РСДРП. Мы готовы вручить вам для нужд вашей партии тридцать тысяч рублей». Я поинтересовался: «А что наша партия должна сделать в благодарность за этот широкий жест?» «Ваша партия, — ответили они, — должна постараться, чтобы всеобщая стачка продолжалась еще две недели». Я передаю вам их слова дословно. Желая поскорее избавиться от этих подозрительных субъектов, я заявил, что не имею никакого отношения к подпольной организации. Они распрощались со мной и ушли. В тот же день я перешел в другую гостиницу. Однако через два дня ко мне снова явились те же самые господа. На этот раз они предложили мне уже не тридцать, а пятьдесят тысяч рублей. Я и на этот раз отказался взять деньги, заявив, что не имею никакого отношения к социал-демократической партии. А теперь я хочу задать вам вопрос: кто сообщил этим господам о моей принадлежности к РСДРП? Вот почему я призываю всех вас, товарищи, усилить бдительность. Конспирация, строжайшее соблюдение партийных тайн нужны в наши дни больше, чем когда-либо.

Затем слово взял Айрапет:

— Должен чистосердечно признаться вам, товарищи, — начал он, — что я менее грамотен, чем представители дашнаков и меньшевиков, которые здесь выступали. Мои детство и юность, те годы, когда многие подростки ходят в школы и приобретают знания, прошли в труде на нефтяных промыслах. Тем не менее я могу отличить черное от белого. Я в состоянии разобраться, с какой целью выступает тот или иной оратор и куда он клонит. Товарищи, бакинский пролетариат в национальном отношении состоит в основном из русских, азербайджанцев, армян, татар и иранцев. Всех этих людей объединяет одно их бесправное положение, их пролетарская судьба, их труд, тяжелый, изнуряющий, но малооплачиваемый. В этом смысле можно сказать, что весь бакинский пролетариат представляет собой единую армию. Однако есть и то, что разъединяет этих людей, — их язык, их обычаи, их религия. Эти факторы в определенных условиях могут вызывать нежелательные для нас явления. Наиболее отсталая часть бакинского пролетариата — выходцы из Ирана. Беда в том, что эти малосознательные рабочие не хотят осуждать нечеловеческие условия труда, имеющие место в Баку. Приехав из страны, еще более отсталой, чем Россия, бежав от голода и болезней, они счастливы получить здесь любую работу. Многие из них прибыли в Баку на время, исключительно для того, чтобы подзаработать, а потом уехать к себе домой. Поэтому они не хотят принимать активного участия в рабочем движении. А если порой и начинают действовать заодно с нами, то готовы в любой момент поддаться лживым увещеваниям буржуазии и тем самым сорвать забастовку. Так нередко эти приезжие рабочие невольно становятся врагами своих же товарищей по классу. Разногласия на религиозной и национальной почве между армянами, азербайджанцами, иранцами и татарами являются серьезным препятствием на пути к единству рабочего класса. Учитывая все эти обстоятельства, не трудно понять, ценой каких усилий и трудов добиваемся мы, большевики, сплочения рядов бакинского пролетариата, единства его действий. Значительную часть бакинского пролетариата составляют вчерашние азербайджанские и армянские крестьяне. Эти люди не порвали окончательно своих связей с деревней. Они принесли с собой в город деревенские обычаи и религиозный фанатизм, столь свойственный сельским жителям. Они, и живя среди нас, в Баку, продолжают смотреть на окружающий мир, на городских людей глазами отсталых, темных крестьян. Надо признать, что среди крестьян Закавказья армянские крестьяне особенно подвержены реакционным влияниям. Политическая отсталость многих армянских рабочих и крестьян объясняется своими специфическими причинами. Пользуясь случаем, я хочу сказать несколько слов об организации «Дашнакцутюн» и об армянской буржуазии, которая опирается на эту реакционную политическую партию. Я касаюсь этого вопроса для того, чтобы выявить причины, препятствующие развитию классового самосознания у некоторой части рабочих-армян, причины, мешающие им идти в ногу со всеобщим революционным движением пролетариата. Начиная с семидесятых годов прошлого столетия внимание армян Закавказья, главным образом буржуазии и интеллигенции, начала остро привлекать проблема армян, проживающих в Турции, и в этой связи проблема государственного объединения всех армян в рамках особого, так называемого «независимого» армянского государства. Главными инициаторами этого движения и его деятельными участниками стали люди, объединенные партией «Дашнакцутюн».

Кто-то из дашнакских главарей выкрикнул:

— Сейчас не время говорить об этом! Нечего преподавать нам историю!..

В ответ на этот возглас несколько рабочих-армян закричали:

— Нет, пусть говорит!..

— Армянские рабочие должны уметь отличать своих друзей от своих врагов!..

— Говори, товарищ Айрапет, говори!..

Айрапет продолжал:

— Следует прямо признать, что деятельность дашнакских организаций, поднявших на щит «армянский вопрос», то есть проблему создания «армянского буржуазного государства» вызвала ряд нежелательных, прямо сказать реакционных явлений в России, в Турции и в ряде других стран, где проживают армяне. Главными вожаками дашнакской организации являются российские армяне. Помимо агитации и призывов к освобождению Турецкой Армении, дашнаки, ведут в этом направлении и военную работу. Они, например, проводят сбор средств для нужд своей организации и переправляют в Турецкую Армению приобретаемое на эти средства оружие и своих людей. Организация «Дашнакцутюн» имеет во многих городах Закавказья и России свои комитеты и подкомитеты. Среди армянской буржуазии и армянской интеллигенции сушествует убеждение, что рабочие-армяне не должны связывать своих политических интересов с российским пролетариатом. По мнению главарей дашнакской партии, освобождение армянского пролетариата произойдет только в результате создания «независимого армянского государства». Дашнаки будто нарочно не видят ни целей, ни классовой основы революционного движения в России. Они будто оглохли и не слышат миллионов голосов в России, требующих для народа свободы и иного социального строя. Всюду, где только возможно, дашнаки кричат: «Россия чужда армянскому пролетариату!» Они не только провозглашают этот реакционнейший, контрреволюционный лозунг, но и отстаивают его, борются за его претворение в жизнь. Дашнаки заявляют армянским крестьянам и рабочим: «В Турции идет систематическое истребление армянской нации. Армянская нация страдает, Создание независимой Армении принесет нашей нации свободу и счастье!» Этими демагогическими, националистическими фразами они сбивают с толку трудящихся армян. Некоторые армянские рабочие и крестьяне, отравленные дашнакским националистическим угаром, теряют способность реально мыслить, намеренно отходят от высоких, благородных целей всеобщей пролетарской борьбы за свободу. Вся деятельность, все помыслы армянских буржуазных националистов направлены на завоевание и объединение некой «обетованной земли», «Великой Армении», в рамках которой армяне только и смогут будто бы обрести свободу.

— Товарищи! В этой связи становится понятным, почему деятельность дашнакской организации всегда лишает армянских рабочих и крестьян классового мышления, умения разобраться в истинном положении вещей. Очень досадно, что армянские националисты не понимают, какой огромный вред они наносят этим своей нации и всем угнетенным народам России. В последнее время дашнакская националистическая организация активизировала свою деятельность. Она вознамерилась повести за собой всех армянских рабочих и крестьян,

Но куда? Их авантюристические действия в Турции способствовали только армяно-мусульманским вооруженным столкновениям, принесшим армянской нации неисчислимые бедствия. Но буржуазные националисты не могут успокоиться на этом. Они хотят довести до беды армян всего Закавказья.

— Товарищи! Дашнаки кричат о необходимости отправить в Баку и Эривань оружие, чтобы поднять здесь революционное восстание. Я считаю их действия провокационными: это повторение их безумных авантюр, имевших место в прошлом. Повторяю: дашнаки ратуют за доставку из Эривани оружия, кричат о необходимости восстания. Но кому не известно, что дашнаки — отпетые авантюристы? Только враги трудящихся могут утверждать, что восстание, о котором дашнаки помышляют, будет восстанием во славу пролетариата. Мы должны быть бдительными, товарищи. Не забывайте, партия «Дашнакцутюн» послушное орудие в руках армянской буржуазии. Я убежден, что дашнаки выступают в сговоре с армянской буржуазией. Я сам армянин и хочу заявить от имени многих моих товарищей-армян, что мы, рабочие-армяне, не верим дашнакским главарям и не желаем идти за ними. Наш путь — путь Ленина, путь большевиков! Многие из выдвинутых нами требований приняты владельцами промыслов и заводов. Мы должны прекратить бастовать и выйти на работу. На этом наша борьба не окончится. При первом же удобном случае мы будем добиваться от хозяев принятия других наших требований.

Айрапет закончил выступление под протестующие возгласы дашнаков и под горячие аплодисменты присутствующих на собрании рабочих.

XXIV

За день до отъезда в Петербург губернатор Накашидзе изъявил желание встретиться с представителями бакинской знати и промышленниками-азербайджанцами. Как и следовало ожидать, эта встреча состоялась в доме Гаджи Зейналабдина Тагиева — признанного главы мусульманского делового мира и буржуазной интеллигенции Баку.

Гаджи не поскупился и устроил в честь губернатора пышный банкет, на который были приглашены все, кто мог быть полезен самому Гаджи и губернатору Накашидзе. Шампанское лилось рекой. Провозглашались тосты. Обсуждались различные деловые вопросы.

Всем было известно, зачем Накашидзе едет в Петербург. Однако он и сам не скрывал, что направляется в столицу для обсуждения проблем, связанных с ожидаемыми армяно-мусульманскими вооруженными столкновениями.

Многие из сидевших за столом были уже изрядно под хмельком. Здесь же находились знаменитые бакинские кочи — Гаджи Аслан и Мамед-бек. За этим же столом сидели и пили полицейские чины, охранявшие особу бакинского губернатора.

Пил и сам Гаджи. Пил «условно». Разве он мог позволить себе кутить в присутствии своего собственного телохранителя — кочи Гаджи Аслана, которого считал в душе ничтожным плебеем? Поэтому, присоединяясь к провозглашаемым тостам, знаменитый миллионер подливал в свой бокал не вино, а чистый нарзан.

Глядя на патрона, Гаджи Аслан, человек по-своему патриархальный, хорошо разбирающийся в сословной субординации, тоже пил минеральную воду.

Взоры всех приглашенных, естественно, были устремлены на хозяина дома и губернатора Накашидзе.

Все ждали, что скажут они, ловили каждое их слово.

Что касается губернатора Накашидзе, то его взор был прикован к бокалам с нарзаном, которые стояли перед Гаджи и его телохранителем. Зная, каким большим влиянием пользуются эти два лица, один — среди богачей-мусульман, второй — среди мусульманского преступного мира, он ждал, что скажут они.

В правой руке кочи Гаджи Аслан держал бокал с нарзаном, а левой поглаживал серебряную, с насечкой, рукоятку кинжала, привезенного недавно из Нальчика.

Гости Гаджи, среди которых был даже Кебла Исрафил Гаджиев — хитрый, удачливый авантюрист и делец, редко появляющийся в обществе, подобострастно смотрели на губернатора, осчастливленные тем, что их позвали в столь высокое общество.

Хозяин дома, внутренним чутьем угадывая настроение губернатора, то есть его желание заручиться перед поездкой в столицу моральной поддержкой влиятельных людей города, обратился к присутствующим с такими словами:

— Господа! Высокоуважаемые гости! Мы переживаем весьма исторические дни. Обстановка в городе требует, чтобы весь мусульманский мир доказал свою преданность нашему правительству. Обстановка требует от нас самопожертвования…

Гаджи Аслан, сделав не столь мужественный, сколь бесцеремонный жест правой рукой, прервал хозяина дома и, вытянув кинжал наполовину из ножен, воскликнул:

— Если Гаджи и господин губернатор прикажут мне: «Умри!» — я умру, прикажут: «Живи!» — буду жить!..

Прокричав это глубокомысленное изречение, Гаджи Аслан вскочил со стула, потом почему-то опять сел, разгладил и подкрутил свои усы и уже не сводил глаз с губернатора, желая, очевидно, знать, какое впечатление произвели на начальство его слова. Губернатор понял этот красноречивый взгляд и милостиво кивнул головой в сторону знаменитого бандита. Хозяин же дома продолжал:

— Господа! Наши войска сражаются на маньчжурской земле с коварными японцами. Наш долг — оказать им всяческую помощь и содействие. Наше правительство ждет от нас помощи.

Едва он сказал это, Гаджи Аслан надвинул на глаза папаху и теперь уже потребовал, чтобы ему дали слово. Разумеется, хозяин не стал отказывать своему верному слуге.

Гаджи Аслан, сурово и грозно сверкая глазами, заговорил:

— Мы носим на головах папахи не потому, что боимся холода или жары. Мы надели папахи потому, что мы мужчины. Эти папахи украшают мужские головы, а не ночные горшки. Возможно, господин губернатор еще плохо знает нас. Зато нашему хозяину Гаджи отлично известно, на что мы способны. Если наше правительство нуждается в помощи, почему нам не говорят об этом?

Гаджи Аслан извлек из-за пазухи янтарные четки, положил их на стол и с силой хлопнул по ним крепкой рукой.

— Клянусь прахом святого имама Гусейна, если господин губернатор прикажет, я завтра же возьму моих ребят и отправлюсь с ними в китайские земли! И тогда япошки узнают, есть ли у нашего императора верные слуги. Пусть видят, какие парни стоят за его спиной! Клянусь вашими жизнями, я в один день проглочу этого сукиного сына японца, как курица глотает крошечное зерно! В моем подчинении все те, кто заставляет трепетать жителей Баку. Стоит мне свистнуть, и завтра же к моим услугам явятся десятки удальцов Курбан из Раманов со своими молодцами, внук Дурсуна Акпер со своей шайкой, Молла Касум из Крепости со своими ребятами, Селимхан Асад-бек, который здесь присутствует, внук Шахгельди Таги, Садых с Чемберекенда, мороженщик Гусейн из Тавриза, Птица-Мамедгасан, удалец Гаджи Абульгасан, наш всеобщий любимец Борец-Пехлеван из Балаханов, сыновья Алибенда из Сураханов, Патрон-Эльаббас, Ших-Балаев, Зафар Бабаев, сыновья Гаджи Зарбали, Сулейман Данасатаноглы, Мухаммед Абдурразак, Пальто-Абаскули, Гаджи-оглы

Мешади, Салим-оглы Солтан и многие другие. Сейчас не могу припомнить всех. Я очень прошу Мамед-бека, пусть он переведет господину губернатору все, что я сказал. Пусть он расскажет в Петербурге нашему императору, какие у него есть люди. Что перед ними собака-японец? Тьфу! Разве есть в Японии такие парни, как у меня?

Когда Гаджи Аслан умолк, губернатор Накашидзе зааплодировал ему.

Опять заговорил хозяин дома:

— Сидящие за этим столом имеют право говорить не только от своего имени, но и от имени всего мусульманского народа. Что бы там ни было, мы должны действовать рука об руку с нашим правительством, с нашими властями. Мы никогда не позволим, чтобы дюжина каких-то выскочек, которые называют себя всякими там социал-демократами и большевиками, чинила препятствия нашему правительству. Мы должны истребить не только этих выскочек и подстрекателей, но и вырезать весь их род. Я вас спрашиваю, кто окажет поддержку нашему правительству, если не мы?!

При этих словах Гаджи Аслан опять вскочил с места, желая говорить. Сидевший с ним рядом Исмаил-бек Сафаралиев дернул его за полу чухи, чтобы остановить, однако губернатор Накашидзе сделал рукой знак, предоставляя слово Гаджи Аслану. Тот воскликнул, ударяя себя кулаком в грудь:

— Я, мусульманин, считаю себя братом всех истинно русских! Господину губернатору должно быть известно, что я и Агабала Кулиев первыми записались в «Союз русского народа».

Слова Гаджи Аслана были встречены шумным одобрением присутствующих.

Губернатор Накашидзе, широко улыбаясь, сказал:

— Я весьма доволен вами, господин Гаджи Аслан. Однако должен сказать, что вам не следует затруднять себя поездкой на японский фронт. Храбрые молодцы, которыми вы располагаете, в один прекрасный день могут понадобиться нам и здесь, в Баку. Как я уже говорил сегодня, я еду в Петербург не без причины. Но с какой бы миссией я ни ехал в нашу столицу, по какой бы причине меня ни вызвали туда, я постоянно буду испытывать в своем сердце чувство глубочайшего почтения к мусульманскому народу, авторитетными представителями которого я считаю всех вас, господа, и в особенности нашего уважаемого хозяина дома. Мне посчастливилось в очень короткий срок постичь душу вашего народа. Мусульмане народ, который относится с уважением к законам нашего правительства, с готовностью повинуется своему правительству, как это и подобает истинным верноподданным государя императора. Эти качества я связываю с их благородной верой, которая прославляет мир и спокойствие. В моих докладах министру внутренних дел и наместнику на Кавказе я не раз писал об этом. Со своей стороны, наши столичные государственные деятели, члены нашего правительства с большим благожелательством относятся к верноподданным мусульманам. Лично я весьма высокого мнения о достоинствах и характере мусульманского народа. Мое искреннее отношение и любовь к почтеннейшему Гаджи и ко всему мусульманскому народу, который он представляет и которому покровительствует, заставляют меня принимать решительные меры и объявить беспощадную войну вражеским силам, которые стремятся умалить национальное величие мусульман. Правительство его императорского величества и впредь будет проводить политику, которой оно следовало до сих пор. Оно будет пресекать малейшие попытки второстепенных наций Закавказья, которые непочтительно относятся к другим великим нациям этого края и задирают перед ними нос, заявляя о своем превосходстве. Мы не потерпим, чтобы в Закавказье существовали тайные националистические партии, стремящиеся ущемить другие нации. Мы сокрушим эти партии — с помощью сил, которыми мы располагаем, а также с помощью других наций, которое преданы нашему государю императору. Господа! Обстановка, которая сложилась в Закавказье, хорошо известна вам. Здесь еще никогда не творилось подобное. Особенно большая беда угрожает мусульманам, проживающим в Баку. Это тем более возмутительно, что бакинские мусульмане являются самыми преданными слугами нашего государя императора. С одной стороны, большевики готовятся поднять вооруженное восстание и разграбить город, с другой стороны, дашнаки пытаются переправить из Эривани в Баку оружие. Несомненно, после того как это оружие прибудет сюда, всякие там лалаевы и агамовы не будут сидеть спокойно и начнут задирать нос. И в первом, и во втором случае под ударом окажется несчастный мусульманский народ, ибо большая часть богатства Баку принадлежит вам, мусульманам, которые известны своим миролюбием и у которых нет никакого оружия. Однако, господа, не думайте, будто правительство дремлет. Уже приняты соответствующие меры, направленные на то, чтобы защитить мусульман. Я заявляю вам это с полной ответственностью… Мы не дадим вас в обиду, и наше решение твердо. Я везу в Петербург господину министру внутренних дел ценный материал, который полностью посвящен проблеме — как обеспечить безопасность мирных мусульман Баку. Тем не менее вы, мусульмане, не должны быть застигнуты врасплох. Вам следует быть наготове. Мусульманам могут понадобиться различные средства защиты, и я даю вам торжественное обещание, что они будут своевременно выданы вам. Можете положиться на мое слово. Мы уверены, что в ответственный момент мусульмане покажут свою доблесть и защитят свою национальную честь и национальное достоинство. Я продумал все способы, призванные защитить вас. Обо всем этом есть договоренность с необходимыми инстанциями. Что же касается большевиков…

Гаджи Аслан, опять не выдержав, вскочил со стула и выкрикнул:

— За них я возьмусь сам!.. С большевиками надо покончить в одну ночь! Беру это на себя!..

Исмаил-бек Сафаралиев потянул его за полу чухи и усадил на место. Однако Гаджи Аслан не мог успокоиться, вновь вскочил, затем сел и, бормоча под нос проклятия в адрес большевиков, сдвинул папаху на самую переносицу. Пальцы его нервно барабанили по рукоятке кинжала.

Губернатор Накашидзе, выждав, пока Гаджи Аслан успокоится, продолжал:

— Большевики представляют опасность не только для мусульман, но и для всех наций, — обстоятельство, которое весьма тревожит нас. Партия большевиков является врагом любой нации, сыны которой исповедуют какую-либо религию. Большевики — противники бога, более того, они крайне враждебно настроены по отношению ко всякой вере. Кто организатор декабрьской забастовки? Большевики! Кто нанес неисчислимый материальный ущерб бакинским предпринимателям и одновременно довел местных рабочих до нищеты и безденежья? Опять же большевики! Впрочем, есть одно важное обстоятельство, которое мы не имеем права забывать. В настоящий момент большевики не заинтересованы в том, чтобы забастовки продолжались. Продолжение забастовок явится ударом по большевикам. Если всеобщая забастовка будет продолжаться, доведенные до крайне бедственного положения рабочие явятся на поклон к предпринимателям, начнут работать и, таким образом, отойдут от большевиков. Мой вам совет, господа: вы должны воспользоваться хитрой тактикой меньшевиков. Именно они, стремясь опорочить и развенчать большевиков в глазах рабочих, выступают за продолжение забастовки.

Когда губернатор кончил говорить, раздались возгласы:

— Да пошлет аллах долгой жизни нашему покровителю государю императору!…

— Да продлит аллах дни нашего заботливого отца, господина губернатора!…

Гаджи Аслан вскочил с места и громко сказал:

— Пусть господин губернатор не считает нас столь уж слабыми! Если аллаху будет угодно, господин губернатор лично убедится, на что мы, мусульмане, способны. Он увидит, какое богатырское племя порождено нашими отцами и матерями! Господин губернатор получит доказательства того, что мы, мусульмане, народ двужильный.

Вскоре губернатор Накашидзе распрощался с гостями и уехал.

Никто не знал, что в этот вечер он должен был присутствовать еще на одном торжественном банкете, организованном в его честь богачами-армянами Лалаевым и Агамовым. Националистически настроенные представители армянской буржуазии услышали от губернатора те же обещания, которые час назад он давал мусульманам в доме Гаджи Зейналабдина Тагиева.

Когда гости Гаджи разошлись и в доме воцарились тишина и сон, Женя, запершись в своей комнате, подробно записала на бумаге все, чему она была свидетелем па прошедшем банкете.

XXV

Около полудня Гаджи пришел в «зеркальный зал», чтобы осмотреть картины и репродукции, выполненные по заказу Соны-ханум.

Члены специальной комиссии, возглавляемой модным в Баку художником Беноном, завесили все стены «зеркального зала» проектами и эскизами, которые должны были дать хозяевам дома наглядное представление о будущем «восточном зале».

Окна и двери «зеркального зала» были занавешены портьерами, позаимствованными из книги «Жизнь Багдада». С потолка свисали разноцветные фонарики. На стенах красовались пестрые полотна-с изображенными на них откровенно-бесстыдными сюжетами: любовного свидания Юсифа и Зулейхи; роскошного бассейна, полного обнаженных купающихся девушек, на которых из-за кипарисов глазеют похотливые мужчины; сцены из сказок Шехерезады: молодая жена банщика нежится в объятиях царевича, а у дверей спальни банщик, терзаемый ревностью, с маленьким сыном на руках.

Гаджи не удалось осмотреть все экспонаты, так как его неожиданно позвали к телефону. Спустя некоторое время он вернулся в «зеркальный зал».

— Надо написать письмо полицеймейстеру, — сказал он жене. — Возьми перо и бумагу, я продиктую тебе.

Он начал диктовать:

«Я премного благодарен вам, господин полицеймейстер за то, что вы выселили бастующих рабочих из бараков на территории моей фабрики. Ваши труды, будут вознаграждены. Я только что получил известие от управляющего фабрикой, который сообщает, что многие рабочие вместе с семьями нашли себе пристанище во дворе мечети. Надо принять необходимые меры и выдворить их оттуда…»

Закончив писать под диктовку Гаджи, Сона-ханум запечатала письмо в конверт и передала рассыльному, приказав отнести письмо в полицейское управление.

— Сейчас должен прийти Виктор Иннокентьевич, — сказала Сона-ханум мужу. — Очевидно, погода задержала его.

— Да, ветер небывалой. силы, и к тому же идет снег Мерзкая погода. Однако я должен уйти на время. Прими Михайловского сама. Вскоре после ухода Гаджи пришел Михайловский. Сона-ханум несказанно обрадовалась ему: он принес еще несколько картин, предназначенных для «восточного зала». Хозяйка приказала служанкам тотчас же повесить их на стены.

Сона-ханум и Михайловский принялись с жаром обсуждать детали будущего зала. Время от времени гость делал пометки в записной книжке, касающиеся их проекта зала.

— Мне кажется, дорогая Сона-ханум, — говорил Михайловский, — ваш «восточный зал» можно считать почти готовым. Через два дня все остальное будет у вас в доме. Обращаю ваше внимание на двадцать седьмую страницу книги «Жизнь Багдада». Одиннадцатая строчка сверху начинается так: «Зюбейда-хатун была бесценной жемчужиной, украшающей трон халифа Харуна-ар-Рашида…» Из этого очень важного сообщения мы должны сделать соответствующие выводы. Надо подумать о хозяйке «восточного зала», сделанного по образцу покоев дворца Харуна-ар-Рашида. Я должен буду преподать несколько уроков Соне-ханум, которая недостаточно хорошо знакома с образом жизни Зюбейды-хатун и поэтому не сможет с успехом подражать ей. Составленная мною программа занятий не представляет особой сложности.

Зазвонил телефон. Сона-ханум подняла трубку. Звонили из полиции. Кончив говорить с полицеймейстером, она сказала Михайловскому:

— Полицеймейстер сообщает, что семьи бастующих рабочих выброшены со двора мечети на улицу. Пусть снежок охладит их пыл!

— Не будем отвлекаться, дорогая Сона-ханум. Сейчас я должен преподать вам шесть уроков по следующим разделам: первый — наряды Зюбейды-хатун, второй — взор Зюбейдыхатун, третий — улыбка и смех Зюбейды-хатун, четвертый походка Зюбейды-хатун, пятый — забавы Зюбейды-хатун, шестой — гнев Зюбейды-хатун.

Сона-ханум распорядилась, чтобы Женя принесла наряды, сшитые по образцу туалетов Зюбейды-хатун.

Взбалмошная миллионерша распустила волосы и повязала лоб широкой зеленой лентой. Поверх ленты надела бриллиантовую диадему. Платье из тонкого зеленого шелка было украшено пестрыми цветами и розами, сделанными из атласа. Белые шелковые шаровары застегивались внизу большими позолоченными пуговицами. Ноги новоявленной Зюбейды-хатун были украшены туфлями, расшитыми бриллиантами и подбитыми золотыми подковками. На лодыжки были надеты драгоценные браслеты с золотыми колокольцами, которые издавали при ходьбе нежный, приятный звон.

Сона-ханум быстро усвоила все разделы учебной программы, выполнение которой должно было уподобить ее любимой жене великого багдадского халифа. Не давался ей только последний раздел — касающийся разгневанности. В этот день у нее было чудесное настроение, и она никак не хотела гневаться. На кого и на что она должка была сердиться?

Сона-ханум роскошно развалилась на мягком бархатном тюфячке и, положив голову на пуховую подушку с большими кистями, курила кальян. Брови ее были густо накрашены, глаза подведены сурьмой. Наслаждаясь кальяном, она потягивалась.

Михайловский попросил ее подняться несколько раз и лечь, дабы она отработала жесты, приличествующие царственной особе.

Опять зазвонил телефон. Сона-ханум в раздражении сняла трубку. Поговорив, обернулась к Михайловскому:

— С фабрики, — сказала она. — Покой можно потерять с этими строптивыми рабочими. Наш управляющий Гаджи Мамед сообщил мне, что он перекрыл воду, и все, кто живет на фабричном участке, остались без воды. Теперь муж будет доволен.

— Какая проза! — бросил Михайловский. — Давайте еще разок отработаем жесты.

Сона-хапум нашла дело и своим служанкам. Двоим из них, самым пригожим, она приказала намазать лица сажей и стать у ее изголовья со скрещенными на груди руками. Три другие девушки развлекали госпожу, играя на восточных инструментах. Когда музыка умолкала, слышно было бульканье воды в кальяне. Две девушки обмахивали Сону-ханум опахалами из павлиньих перьев. Еще две девушки — в мужских одеждах — массировали ей тело.

Вдруг открылась дверь, и в зал вошел Гаджи. Увидев этот маскарад, он на мгновение растерялся.

Михайловский почувствовал, что хозяину дома не нравится их затея. Он виновато смотрел на Гаджи, не зная, что сказать.

Неловкое молчание нарушила Сона-ханум:

— Продолжим наши занятия, дорогой учитель, — пропела она.

Гаджи гневно сверкнул глазами.

— Должен вам заметить, господин учитель, — сказал он едко, — вы злоупотребляете склонностью моей жены к легкомысленным, непристойным поступкам и превращаете ее в посмешище. Этому пора положить конец, прошу вас!

Гаджи обвел глазами комнату, порылся в ворохе одежды, которая лежала на тахте. Он даже не подозревал, что держит в руках одеяние, предназначенное лично для него. По замыслу Михайловского, в этом наряде, копирующем парадную одежду халифа Харуна-ар-Рашида, он должен был вместе с женой вступить в «восточный зал» в сопровождении свиты из восемнадцати молоденьких служанок.

Гаджи швырнул «царский» халат на пол и, метнув негодующий взгляд на жену, выбежал из комнаты.

Полчаса спустя Михайловский выходил из дома Гаджи Зейналабдина Тагиева, унося в своем портфеле бессмертный шедевр мировой литературы, именуемый «Жизнь Багдада», программу, рассчитанную на превращение Соны-ханум в любимую жену Харуна-ар-Рашида Зюбейду-хатун, и эскизы к картинам на мотивы из восточной жизни.

Сона-ханум восприняла оскорбление любимого учителя как свое личное. Обида на мужа выразилась в истерическом припадке. Она принялась бить себя руками в грудь, разорвала на себе царственное платье, при этом поносила своих служанок непристойными словами. Не довольствуясь этим, она начала швырять в их головы все, что ей попадало под руку. Комната наполнилась ее яростным криком. Бедные девушки заметались из угла в угол, не зная, как им спастись. Под конец Сона-ханум сорвала с ноги сапожок с массивной золотой подковкой и запустила его в большое вделанное в стену зеркало. На пол со звоном посыпались осколки.

Соне-ханум представился случай на деле доказать, что она усвоила и последний раздел учебной программы, составленной Михайловским, в память давно усопшей супруги великого багдадского халифа, — раздел, который ей никак не удавался. Припоминая советы и наставления своего учителя, подробно рассказавшего ей о манере Зюбейды-хатун изливать гнев на супруга-халифа, она вспомнила про записку, которую Зюбейда-хатун в минуты гнева вывешивала на двери своей спальни:

«Сегодня мать маленького Джафара, сына халифа, больна и не желает никого видеть. Это касается и самого халифа.

Зюбейда-хатун».

На двери комнаты Соны-ханум появился клочок бумаги, на котором было написано:

«Сегодня ханум больна и не желает никого видеть. Это касается и самого Гаджи.

Сона-ханум»

Оригинальный протест хозяйки дома против суровости мужа был с ликованием встречен всей прислугой дома.

Женя, воспользовавшись свободным временем, отправилась по своим делам. Первым делом она пошла в гимназию Кутилевского повидаться с некоторыми гимназистами, которых она привлекла к революционной деятельности.

Кутилевский даже и не подозревал об этом, так как молодые люди, с которыми Женя встречалась в его кабинете, были выделены им самим для подготовки Жени к сдаче экзаменов экстерном на аттестат зрелости.

Сегодня гимназисты, члены молодежного социал-демократического кружка, должны были вместе с Женей обсудить и выправить заметки рукописного революционного журнала гимназистов «Голос».

Были приняты меры предосторожности: дверь кабинета заперли на ключ. Сам Кутилевский в это время находился на уроке. На директорском столе были разложены тетради и учебники — свидетельства усердных занятий Жени.

Едва последняя заметка была прочитана и обсуждена, раздался стук в дверь.

Женя поспешно спрятала на груди запретные листочки и взяла в руки учебник алгебры.

Никто из ребят не растерялся. Один из них отпер дверь.

Войдя в свой кабинет, Кутилевский насмешливо спросил:

— Зачем вы заперлись? Вам было страшно? Ведь сейчас день, никто вас не обидит.

— Да, сейчас день, — ответила Женя, ничуть не смутившись, — однако те самые типы, с которыми опасно встречаться ночью, мешают нашим занятиям.

Брови Кутилевского удивленно взлетели вверх.

— Вам мешают заниматься? Кто же? Почему вы до сих пор ничего не говорили мне?

Лицо Жени выразило удрученность.

— Сын начальника порта Николай Девалев и его дружки постоянно мешают нашим занятиям. Поэтому я заперла дверь на ключ.

Кутилевский строго покачал головой.

— Вы поступили разумно, Женя. Я приму меры, чтобы эти шалопаи отныне не мешали вам.

Девушка благодарно улыбнулась.

— Я так признательна вам, Григорий Петрович. Вы очень добры ко мне. Не знаю, как отблагодарить вас за ваши труды и дружеское расположение ко мне.

Гимназисты, собрав книжки, ушли.

Кутилевский задал Жене несколько вопросов по программе занятий. Ответы девушки превзошли все его ожидания.

— Я уже не раз говорил вам, Женя, вы на редкость способная девушка. Однако не надо зазнаваться, Я по-прежнему замечаю в вас некоторые недостатки, от которых вы, увы, не спешите избавляться. Эти промахи не сулят ничего хорошего для вашего будущего.

— О чем вы говорите, Григорий Петрович? Я не понимаю, о каких моих промахах идет речь?

Кутилевский покраснел и заговорил, смущенно покашливая:

— Вы допускаете большую оплошность, поддерживая дружбу с таким человеком, как Михайловский. Вспомните, Женя, ведь вы давали мне слово не быть с ним на короткой ноге, держать его в отдалении от себя. А не далее, как вчера, я собственными ушами слышал, он обратился к вам на «ты». Признаюсь вам, Женя, это оглушило меня, как гром. Но более всего меня изумило то, что вы не выразили протеста в ответ на такую фамильярность. Не могу представить себе, что вы находите общего с этим гадким, испорченным и хитрым человеком. По сравнению с вами он глубокий старик. Я уже не говорю об его отвратительном характере. Неискренний, лжец! Вы не можете не замечать всего этого и все-таки вы постоянно бываете в реальном училище. Клянусь вам честью, Женя, я говорю это не потому, что мною владеет ревность. Вы должны воспринимать мои наставления как своего рода уроки, ибо нравственность является непременным качеством человека, который готовится к экзаменам на аттестат зрелости. Впрочем, не будем сейчас говорить на темы морали. Подумайте сами, Женя, могу ли я оставаться равнодушным, видя, как девушка, в отношении которой я питаю самые серьезные намерения, существо чистое и непорочное, — как эта девушка общается и поддерживает дружбу с мерзким, бесчестным человеком?! Согласитесь, это не может не набросить тень на меня, лицо нравственное и добропорядочное.

Женя слушала наставления Кутилевского, едва сдерживая улыбку. Когда он умолк, она ответила:

— Все, что вы изволили сейчас сказать, Григорий Петрович, возможно, неоспоримо с вашей точки зрения. Но я хочу, чтобы вы поняли и меня до конца. Я дала вам слово построить с вами в будущем семью, и это право не может быть отобрано у вас и передано другому. Коль скоро мы решили в скором времени соединить наши судьбы, мы должны исключить из наших отношений глупую ревность. Она мешает любви. Мы обязаны верить друг другу и не тратить времени на пустые, бессодержательные разговоры. Кроме того, надо считаться с обстановкой. Вам известно, что моя госпожа возложила ответственность за мои занятия прежде всего на Михайловского. И вы хорошо знаете, какое влияние имеет Михайловский на Сону-ханум, которая во всем слушается его советов. Учитывая это, я держусь с вами официально, как чужой вам человек. Из этого вы можете заключить, какой волей я обладаю и как могу владеть своими чувствами. Вы, Григорий Петрович, сами хорошо знаете, что я люблю вас, что я решила связать с вами свою судьбу. Я обещала отдать вам самые чистые девичьи чувства, но, несмотря на это, я ни разу не позволила вам даже погладить мои волосы. Как после этого вы смеете думать, будто такая стойкая девушка может дать повод этому Михайловскому вести себя непристойно?! Ответьте мне, я настаиваю, что он может сделать мне? Не надо забывать, что если я вдруг, без всякого повода, порву с ним, под угрозой окажется наша будущность, наше счастье. Именно поэтому я вынуждена встречаться с ним и поддерживать дружеские отношения.

Доводы Жени не были по душе Кутилевскому, однако спорить с ней он не посмел.

Из гимназии Кутилевского Женя направилась прямо в реальное училище.

Михайловский давно ждал ее в своем кабинете. Не успела девушка войти, как он с упреком бросил:

— Я убежден, Женя, вы идете от Кутилевского. Как вам не надоело смотреть на его мерзкую физиономию?!

Женя безмятежно улыбнулась.

— Да, я была в гимназии. Но для ученика не имеет значения, красив или уродлив его учитель. Ученик есть ученик, учитель — учитель. Ученица ходит к учителю не затем, чтобы объясняться ему в любви. Я пользуюсь опытностью этого человека, дабы не увеличивать ваших забот. Вы, Виктор Иннокентьевич, по-прежнему одержимы ревностью и не можете держать себя в руках. Если так будет продолжаться и дальше, мне придется расстаться с вами обоими. Я уже решила это в душе.

Суровый голос девушки напугал Михайловского. Впервые она говорила с ним так резко и холодно. Боясь лишиться ее дружбы, он поспешил переменить тему разговора, повел речь о ее занятиях.

В конце дня Женя ушла из реального училища, успев незаметно передать в коридоре одному из учителей статьи для рукописного молодежного журнала «Голос».

Возвращаясь домой, она увидела на Полицейской улице Павла. Он тоже заметил ее, однако прошел мимо, даже не поздоровался. Это задело девушку.

— Павел, погоди, — окликнула она его.

Он подошел к ней.

— Здравствуй, Женя.

Она с упреком смотрела на него.

— Верно говорят: лучше поздно, чем никогда. Я вижу, ты не хочешь даже здороваться.

— Что проку в формальных приветствиях?! Зачем тебе мое «здравствуй», если ты не дорожишь моей дружбой? Было время, мы часто встречались, часто здоровались, — а результат каков?! У тебя нет права судить меня за мое невнимание. Ты давно отошла от меня, и мы продолжаем отдаляться друг от друга. Сейчас мне даже неловко разговаривать с тобой. Наверное, и ты испытываешь чувство стыда, встречаясь со мной.

Наши свидания стали невозможными и в других отношениях. Ты живешь как бы в неприступной крепости, которая охраняет буржуазный мир, куда не смеет ступить нога простого смертного. Что ж, ничего не поделаешь! Если ты довольна своей жизнью, живи как знаешь. Ни я, ни мои товарищи не собираемся мешать тебе. Ты поймешь и оценишь свои заблуждения лишь после того, как мы изменим эту жизнь, когда твои друзья Кутилевский и Михайловский, эти отпетые провокаторы, состоящие на службе в царской охранке, получат по заслугам.

Женя грустно улыбнулась.

— Это ты заблуждаешься, Павел, думая, что я отошла от своих товарищей. Мне ни в чем не придется раскаиваться после того, как жизнь в России изменится. Я не провинилась перед нашей партией. Я, как и ты, иду дорогой борьбы за наше общее дело. Я. как и ты, принимаю участие в борьбе против царского гнета. Партия и ее руководители хорошо знают, что я делаю. Именно поэтому, прошу тебя, никогда не говори со мной от имени нашей организации. Ты — разумный, способный человек, умеешь убежденно выступать перед рабочими. При желании ты мог бы оказать нашей организации гораздо большую помощь, чем оказываешь сейчас. Тебе ли не известно, какие ответственные дни мы переживаем? Надо постараться вырвать отсталых рабочих Балаханов и Биби-Эйбата из-под влияния шендриковцев, этих закоренелых холуев буржуазии.

— Почему ты думаешь, что я недостаточно работаю? Или я должен отчитываться перед тобой?!

— Раз ты сам не любишь отчитываться, зачем требовать от других, чтобы они отчитывались перед тобой? Ты напрасно осуждаешь меня, Павел, за то, что я служу в доме Тагиева. Какой ты непонятливый! Да, я живу и работаю в доме миллионера Тагиева, я встречаюсь с провокаторами Михайловским, Кутилевским и другими им подобными. Но ведь для того, чтобы бороться с этими людьми, надо быть среди них, знать их планы. Странно, Павел, что ты не понимаешь таких простых вещей.

Плотников чувствовал: Женя права, догадывался, что она выполняет особое поручение Бакинского комитета РСДРП, и все-таки был не в состоянии совладать с чувством, которое жило в его сердце, — ревностью.

— Не ревнуй меня, Павел, — тихо сказала Женя, будто заглядывая в его душу. — Я та же самая, какой была раньше. И я больше, чем своей жизнью, дорожу нашей дружбой, нашими отношениями. Сейчас мне не хочется подробно объяснять тебе это. Давай встретимся сегодня на Набережной в девять часов. Приходи, Павел, Обещаешь?

— Не обещаю, — сухо сказал он и пошел своей дорогой.

XXVI

Утром, едва Гаджи проснулся, ему подали письмо из Петербурга от губернатора Накашидзе.

Требовался грамотный человек, который мог бы прочесть послание. Час был ранний, и Гаджи решил прибегнуть к услугам жены. Но тут же вспомнил, что она обижена на него со вчерашнего дня.

Как же быть?

Гаджи послал в спальню жены служанку с поручением сообщить госпоже, что он желает ее видеть.

Вопреки ожиданиям Гаджи, которому хорошо был известен строптивый нрав его половины, Сона-ханум разрешила прийти к ней.

Когда он с письмом в руке вошел в ее спальню, Женя помогала госпоже одеваться. Увидев Гаджи, она хотела выйти, но Сона-ханум удержала ее:

— Останься со мной, занимайся своим делом…

Девушка принялась складывать в коробку платья и прочие предметы туалета, которые хозяйка носила накануне.

Сона-ханум развернула письмо и начала вслух читать.

Губернатор Накашидзе писал:

«Уважаемый господин Гаджи!

Все это время я с большим удовольствием вспоминал Вас и нашу последнюю встречу в Вашем гостеприимном доме.

Был счастлив выполнить Вашу просьбу — передать привет его превосходительству господину министру внутренних дел. Его помощник, Ваш искренний, преданный друг господин фон-Валь, был также рад слышать, что Вы пребываете в добром здравии.

Я готовлюсь в обратный, путь и скоро буду иметь честь пожать Вашу дружескую руку. Я привезу Вам ценный подарок, который представляет собой личное письмо его превосходительства министра внутренних дел Плеве.

Я нашел возможность в специальной беседе с господином министром рассказать о Вашей преданности Его Императорскому Величеству и о Ваших верноподданнических чувствах. Не сомневаюсь, господин министр передаст лично Государю Императору многое из того, что я рассказывал о Вас.

Господин Гаджи может порадовать своих друзей приятными известиями из Петербурга, который стоит всецело на стороне мусульман Кавказа.

Ваш искренний друг

Накашидзе»

Письмо обрадовало супругов настолько, что они уже не вспоминали о вчерашней размолвке.

Несколько дней Гаджи ходил в приподнятом настроении. Даже известие о кровавых событиях в северной столице в воскресенье 9 января не омрачило его безмятежного расположения духа.

Спустя неделю Гаджи позвонили и передали от имени жены губернатора радостное известие: «Этой ночью, в два часа, господин губернатор прибывает в Баку».

Гаджи тотчас же велел своему секретарю отправить Мамед-беку телефонограмму следующего содержания:

«Просим Вас пожаловать к нам. Не забудьте захватить книгу стихов Хафиза.

Гаджи Зейналабдин Тагиев»

Через полчаса Мамед-бек входил в кабинет Гаджи. Хозяин встретил его радостной улыбкой.

Прежде всего Мамед-бек подробно рассказал миллионеру о событиях дня. После этого Гаджи сообщил ему о приезде этой ночью губернатора Накашидзе.

— Кажется, я уже говорил тебе, дорогой Мамед-бек, что губернатор везет для меня ценное письмо. Я хочу, чтобы ты погадал на книге Хафиза. Интересно, приятное это известие или нет? Я не верю ни в какие гадания, а Хафизу верю. Эта книга никогда не говорила мне неправды, в чем я имел возможность неоднократно убеждаться. Ты сам отлично помнишь, каким правдивым и точным было предсказание Хафиза относительно моей женитьбы.

Мамед-бек взял в руки книгу стихов Хафиза и прочел стихотворную молитву, посвященную гаданию:

Эй, Хафиз из Шираза, блаженный!

Брось свой взор на меня вдохновенный.

Предскажи мне судьбу, мои дни.

Ты ведь мудрости клад — лишь копни.

Опусти же меч правды на плаху,

И да славится имя аллаха!

Затем Мамед-бек шутливо обратился к Гаджи:

— Приложите вашу руку к книге и бросьте подаяние.

— Гадай! — сказал Гаджи, положив на переплет книги старческую, узловатую руку. — Мое подаяние тебе пианино!

Мамед-бек раскрыл наугад книгу и, прочитав вслух по-персидски стихотворение-предсказание, успокоил Гаджи:

— Да возрадуется твое сердце! Можно подумать, покойный Хафиз сидит сейчас в этом кабинете и ждет вместе с нами прибытия из Петербурга господина губернатора.

Глаза у Гаджи радостно засверкали:

— Прошу тебя, поскорей переведи смысл этих стихов. Я человек почти неграмотный, но мне удалось кое-что понять. Хафиз говорит о падишахе. Уверен, это доброе предзнаменование.

Мамед-бек перевел по-азербайджански стихи-предсказание Хафиза:

Прибыл блистательный флаг падишаха, победный,

К солнцу и звездам возносятся крики народа,

Рок подарил нам улыбку великого счастья,

Длань справедливости страждущим дарит подмогу,

Месяц на небе весь мир освещает улыбкой.

Мир полон счастья и света, ведь царь прибывает.

Горе разбойникам, горе насильникам, горе!

— Слава аллаху! — восторженно воскликнул Гаджи. — Покойный Хафиз словно прочел мои сокровенные мысли. Ты посмотри, Мамед-бек, как мудро он сказал!… Горе разбойникам, горе насильникам!… Клянусь святой Меккой, которую я посетил, покойник намекает в своих стихах на большевиков.

Какая разница между ними и разбойниками с большой дороги?!

На следующий день утром, в десять часов, в кабинете Гаджи зазвонил телефон. Подняв трубку, он услышал голос губернатора Накашидзе. Справившись о здоровье хозяина и хозяйки, губернатор сказал, что будет счастлив встретиться с ними.

Гаджи Тагиев на русском языке поблагодарил губернатора за доброе отношение к нему, попросил передать привет княгине и пригласил губернатора вечером пожаловать к ним в гости.

После этого Гаджи вызвал буфетчика и поинтересовался состоянием продовольственного подвала. Дав ему соответствующие указания и выписав чек на крупную сумму, он добавил:

— Сегодня вечером у нас будут гости — двадцать три человека.

Отпустив буфетчика, Гаджи прошел в гостиную, к жене.

А через десять минут Сона-ханум вызвала всех своих служанок и приказала им надеть платья, в которых они вечером будут прислуживать гостям. Хозяйка внимательно, с ног до головы, осмотрела каждую, делая замечания, касающиеся туалета.

Под вечер на дверях парадного подъезда дома Гаджи появилась фанерная табличка, на которой было написано:

«Этим вечером господин будет занят важными делами и не сможет никого принять».

Нахлебники, имевшие обыкновение каждый вечер приходить в дом Гаджи, чтобы полакомиться объедками с его стола, огорчились, читая это объявление.

К назначенному часу гости начали съезжаться. Как обычно, к их услугам был буфет с богатым выбором вин и других напитков.

Часы на стене гостиного зала пробили девять.

Ожидая губернатора, Гаджи волновался, строил всевозможные догадки относительно содержания письма министра внутренних дел. Однако он был полон веры в то, что гадание Мамед-бека на книге стихов Хафиза окажется пророческим.

Наконец снизу по телефону сообщили: «Губернатор приехал!»

Гости из буфета высыпали на площадку широкой мраморной лестницы. Каждому хотелось оказаться поближе к губернатору, пожать его руку.

Прибытие губернатора в дом Гаджи принесло радость не всем его обитателям. На женской половине дома царило уныние.

Дело в том, что Сона-ханум с самого утра сидела перед зеркалом, занимаясь своей внешностью. Она мечтала поразить гостей новыми драгоценностями и особенно платьем, сшитым специально к возвращению губернатора из Петербурга. Но губернатор приехал один, без княгини, что, согласно восточному этикету, исключало возможность участия женщин в банкете.

Услышав о том, что княгиня не приехала, Сона-ханум бросилась к своей сокровенной шкатулке, где хранился яд, — пожелала отравиться. Служанки помешали ей. От ярости Сона-ханум лишилась чувств. Ее уложили на тахту и принялись растирать одеколоном кисти рук и виски.

Гаджи попросил Ханифу-ханум, свою родственницу, жившую в их доме приживалкой, не отходить ни на минуту от жены.

Гости Гаджи придавали особое значение этому банкету, на котором не было женщин, если не считать восемнадцати хорошеньких служанок.

В буфете велись самые обычные разговоры — о винах, закусках и прочем. Все знали: деловой разговор пойдет за ужином.

Гостей попросили пожаловать в столовую. За столом каждый занял место сообразно своему положению и весу в обществе. Справа от губернатора сидел Гаджи, слева — Гаджи Намат Сеидов.

Среди приглашенных были Муртуза Мухтаров, Исмаил-бек Сафаралиев, Кебла Исрафил Гаджиев, Мамед Гасан Хачинский, Гаджи Расул-оглы, Гаджи Мустафа, Алимардан-бек Топчибашев, Ага Юсиф Дадашев, инженер Бехбудов, Асад-бек Салимханов, Молла Касум-оглы Мамед, Гаджи Аслан и другие.

Когда буфетчик Ислам наполнил вином бокал губернатора, Гаджи шепнул ему:

— Ислам, а мне принеси нарзан.

Он никогда не пил вина в присутствии кочи Гаджи Намата и Гаджи Аслана.

Служанки начали подавать еду. Закуска на мелких тарелках, которые поставили только перед хозяином дома и губернатором, заинтересовала высокого гостя. Ковырнув вилкой, он спросил:

— Что это такое, почтеннейший Гаджи?

Гаджи сказал по-азербайджански Алимардан-беку Топчибашеву:

— Постарайся переводить точнее. Губернатор не понимает по-нашему. — И, обращаясь к Накашидзе, продолжал: — Это блюдо приготовлено из мозгов и потрохов молочных ягнят. Мозги и потроха в течение дня вымачивались в лимонном соку, а затем поджаривались в коровьем масле. Когда я два года назад лечился в Берлине у профессора Шельдинберга, он советовал мне почаще есть это блюдо, которое, по его мнению, устраняет многие старческие недуги, увеличивает мужскую силу, убавляет седину.

Алимардан-бек Топчибашев перевел. Губернатор весело, рассмеялся.

— Я впервые в жизни ем подобный деликатес.

Улыбнулся и Гаджи, сверкая вставной золотой челюстью:

— Имей я возможность есть это блюдо пятьдесят лет тому назад, я прожил бы на пятьдесят лет больше, чем мне суждено прожить.

Служанки не успевали подавать новые яства. Когда гости смаковали паштет из куриных сердец вымоченных в гранатовом соку, Гаджи с грустью в голосе сказал:

— Этот паштет приготовлен по рецепту профессора Фрадриха Шильдгаттера, у которого я лечился в Карлсбаде. Должен заметить, он дает поразительные результаты…

На каждого из двух гостей приходилась одна девушка, исполняющая обязанности официантки. Гаджи и губернатору прислуживала Женя. У девушек в руках были блокноты, в которые они записывали требования гостей. Женя, кроме того, заносила в блокнот краткое содержание беседы Гаджи с губернатором.

Провозглашались тосты.

Когда был предложен тост за здоровье Муртузы Мухтарова, на стол подали любимое блюдо этого богача — фазанью грудку, обсыпанную шекинским барбарисом. Таков уж был этот чудак — Муртуза Мухтаров, не евший ничего иного, кроме фазаньей грудки.

Обернувшись, хозяин дома на русском языке спросил шепотом губернатора:

— Как обстановка?… Все ли хорошо, слава аллаху?

Накашидзе ответил ему на ухо таким же шепотом:

— Обстановка тревожная. Потребуются большие усилия, чтобы подавить забастовки и революционное движение рабочих. Баку нуждается в защите. Это связано с принятием особых мер. В этом деле будет нужна и ваша личная помощь, ибо вы пользуетесь в народе большим авторитетом.

Сказав это, губернатор отправил в рот кусочек фазаньей грудки и утер холеные усы белоснежной салфеткой.

Гаджи не переставал думать о письме министра внутренних дел. Ему не терпелось поскорее получить его от губернатора.

Губернатор Накашидзе отметил про себя не только искусство повара вкусно приготовлять фазанью грудку, но и авторитет, каким Муртуза Мухтаров, судя по тому, что в доме Гаджи знали его вкус, пользовался среди бакинских мусульман-богачей.

Наконец губернатор поднял тост за присутствующих. Так как за всех именитых уже выпили, его предложение означало, что пить за столом больше не будут.

Подали плов.

Помимо этого, каждый из гостей заказывал девушкам-официанткам то блюдо, которое он больше всего любил. Так, например, перед кочи Гаджи Асланом поставили миску с дюшбаре, — азербайджанскими пельменями, а перед моллой Касум-оглы Мамедом — тарелку с лапшой.

Гаджи пояснил губернатору:

— Как можно заметить, у каждого свои привычки. Например, бакинцы не могут жить без теста.

Из столовой гости прошли в парадный зал.

Адъютант губернатора подал ему небольшой кожаный портфель, из которого губернатор извлек опечатанный сургучами пакет.

— Вот письмо, — сказал он, — написанное собственноручно господином министром внутренних дел. По этому поводу, дорогой Гаджи, приношу вам самые искренние поздравления.

Гаджи взял письмо, повертел его в руках, разглядывая со всех сторон, затем передал Алимардан-беку Топчибашеву.

— Прочти-ка, что тут написано!

Алимардан-бек надел очки, разорвал конверт и извлек из него письмо.

— Сразу видно, это писал не простой человек, — сказал он, ознакомившись про себя с содержанием письма. — Такой слог может быть только у великого государственного деятеля.

Этой репликой Алимардан-бек хотел продемонстрировать перед губернатором свою преданность правительству.

Кто-то из гостей поинтересовался, нельзя ли огласить письмо.

— Читай! — приказал Гаджи Алимардан-беку. — Да погромче!

Алимардан-бек начал читать:

«Уважаемый господин Гаджи!

Ваш искренний друг губернатор Баку князь Накашидзе, к которому мы питаем глубокое уважение, привез в нашу столицу приятные воспоминания о Вас и передал нам Ваш дружеский привет.

Ценность Вашего привета заключается в том, что он свидетельствует о Вашей искренней преданности правительству Его Величества Императора Всероссийского.

Переданное Вами через господина Накашидзе теплое письмо укрепило наши симпатии к дружеской мусульманской нации.

Можно сказать, что мусульмане представляют собой единственный народ среди ста пятидесяти миллионов российских поданных, который может служить образцом преданности не только в наши дни, но и вообще на протяжении вот уже целого века.

Особенно следует выделить среди всех мусульман России кавказских мусульман, которые под Вашим руководством оказывают неоценимую помощь властям, не вмешиваются в политику и выступают противниками врагов империи.

Выступление мусульман на стороне властей во всех политических событиях, имевших место в последнее время на Кавказе, расценивается нами как результат Вашего отеческого влияния на мусульманский народ.

Именно поэтому правительство Его Величества поведет беспощадную борьбу со всякой недоброй силой, которая пожелала бы нарушить спокойную жизнь кавказских мусульман и попыталась бы препятствовать преуспеванию мусульманской знати. Наше правительство будет решительно защищать процветающую под Вашей эгидой мусульманскую нацию.

В этом отношении мы дали особые инструкции губернатору Баку, который является Вашим искренним другом.

Повторяю еще раз, правительство Его Величества Императора Всероссийского поведет беспощадную борьбу с второстепенными нациями, которые стремятся доказать свое превосходство перед миролюбивыми мусульманами.

Господин Гаджи имеет право требовать от военных и гражданских властей всяческую поддержку для обеспечения мирной жизни своей нации.

Но должен сказать, что правительство нуждается в помощи мусульманского народа, славная история которого свидетельствует о его героизме, нуждается в его самоотверженности во имя защиты царской династии.

С почтением жму Вашу руку. Господин Накашидзе уполномочен передать Вам заверения в нашей искренней дружбе.

За министра внутренних дел

Д. Гришин

Санкт-Петербург,

14 января 1905 года.»

Милостивый тон письма обрадовал Гаджи, но, узнав из последней строчки, что оно написано не лично министром Плеве, он огорчился.

Гаджи не мог знать, что письма подобного содержания были отправлены из Петербурга не ему одному, с той лишь разницей, что вместо имени Гаджи в них проставили другие имена.

Но как бы там ни было, он не мог не выразить губернатору Накашидзе своей радости по поводу содержания письма. Поэтому он попросил Алимардан-бека перевести высокому гостю следующие слова:

— Все присутствующие здесь являются как бы цветом мусульманской нации, ее душой. Сегодня мы говорим не только лично от себя, не только от имени мусульман Баку, но от имени всех мусульман Кавказа. Мусульманская знать, все лучшие люди нашей нации, чьи интересы тесно связаны с интересами правительства, дают слово действовать совместно с правительством, ведя за собой всех честных мусульман. Мы готовы оказать любую помощь местным и столичным властям, которые, руководя государством, пекутся о благе и процветании мусульман. Коль скоро правительство прилагает усилия к защите чести мусульман, ведет борьбу против дашнаков, переправляющих из Эривани в Баку оружие, иными словами, заботится о безоружных мусульманах, которым угрожают насилием, — мы, в свою очередь, не окажемся неблагодарными в ответ на эту любовь. Коль скоро правительство разделяет опасения мусульман относительно приготовлений дашнаков и убеждено в том, что дашнаки хотят напасть на нас, и желает помешать этому, оно должно предоставить мусульманам право на свободу действий, необходимых для самообороны.

По выражению лица губернатора было видно, что он остался доволен ответом Гаджи.

Алимардан-бек, отправив в рот ломтик лимона, обсыпанный сахарной пудрой, попросил позволения высказаться от лица многих присутствующих.

— Господин губернатор понимает, — начал он, — что мы являемся руководителями всех кавказских мусульман. Почтеннейший Гаджи сказал об этом ясно и убедительно. Господин губернатор сам хорошо знает, что культура мусульманской интеллигенции, которую мы представляем, есть отросток русской культуры. Нам отлично известно, что наш народ обязан своими культурными победами великой русской культуре. Именно поэтому мы выступаем непримиримыми врагами всех сил, которые являются противниками существующего в России строя. Все это весьма естественно. Господин губернатор, мне хочется особо подчеркнуть, что нет другого народа, который бы так же точно, как мусульмане, следовал указаниям своих авторитетов и который был бы столь покорен законам правительства. В этой связи следует отметить кавказских мусульман, которые долгое время испытывали на себе влияние персов. Кавказские мусульмане, усвоившие обычаи и традиции иранцев, отличаются от всех других мусульман Российской империи почтительным отношением к своим авторитетам. Это неоспоримая истина, неоднократно подтвержденная жизнью. Таково характерное отличие кавказских мусульман от мусульман центральной и восточной частей Российской империи. Кавказским мусульманам не свойственны бунтарство и неповиновение. В этом смысле большую роль сыграли мусульманская религия и ее законы — шариат. Вообще должен сказать, что ислам призывает мусульман к повиновению царской власти. Господин губернатор должен заверить правительство в том, что бакинская знать и интеллигенция будут решительно бороться с кучкой бунтарей, именующих себя социалистами, в особенности с их левым крылом — большевиками. Но есть одна существенная преграда в нашей борьбе против большевиков. В Баку действует организация дашнаков, которая проводит политику превосходства армян над всеми другими нациями. Армянская буржуазия, армянские купцы, не довольствуясь тем, что им удалось потеснить в Тифлисе местную буржуазию и местных купцов, то есть завоевать себе в Грузни неплохое положение, решили теперь перейти в наступление здесь, в Азербайджане, даже в самом его сердце — Баку. Армянам принадлежит восемьдесят процентов азербайджанской вефти и домов в Баку. Почти вся местная торговля сосредоточена в их руках. Все это они присвоили. Армяне торопятся как можно скорее полностью расправиться с представителями мусульманского капитала, вытеснить их из Баку. Сейчас, хотя и не слышно выстрелов, идет борьба не на жизнь, а на смерть между мусульманским и армянским капиталами. Если власти дадут мусульманам возможность, они смогут защитить от армян свою буржуазию, своих купцов, свои авторитеты, являющиеся гордостью нации. У мусульманского народа есть одна отличительная особенность: он гордится своими состоятельными соотечественниками, своими миллионерами. Мы обязаны поощрять и развивать в нашем народе эту черту характера. Нам стоило больших трудов привить мусульманскому народу мысль о том, что каждая нация должна непременно иметь свою национальную буржуазию. В настоящий момент многие мусульмане предпочитают работать на предприятиях хозяев-мусульман, а не на предприятиях, принадлежащих владельцам других национальностей. Однако большевики чинят нам препятствия. В последних забастовках приняло участие много рабочих-мусульман. Мы убеждены, что непокорность и заносчивость свойственны главным образом рабочим-армянам. Между ними и рабочими-мусульманами существует большая разница, заключающаяся в различном отношении к политическим проблемам. Рабочие-армяне склонны вмешиваться в политику, а рабочие-мусульмане хотят быть подальше от нее. Но я опять подчеркиваю: большевики лезут из кожи вон, лишь бы втянуть рабочих-мусульман в свои дела. Рабочие-мусульмане не в такой степени, как рабочие-армяне, заражены страстью к политике. Чтобы убедиться в этом, достаточно обратить внимание на состав социал-демократической организации. Мусульман в ее рядах в два раза меньше, чем армян. Если в революционное движение и замешаны представители мусульман, виной этому большевики. Однако, хотя им удалось несколько испортить характер рабочих-мусульман, на мусульманских крестьян они пока что имеют незначительное влияние. Необходимо отметить, что начиная с 1898 года вредные микробы социал-демократических идей стали проникать и в среду городской интеллигенции. До конца прошлого века мусульмане понятия не имели, что такое революция, забастовка, политика, экономические требования. Наоборот, прежде мы не раз были свидетелями того, как рабочие-мусульмане дрались с организаторами забастовок, чего нельзя сказать про армян и русских. Деятельность большевиков, терпимое отношение к ним местных властей способствовали присоединению рабочих-мусульман к революционному движению. Не следует особенно отчаиваться по этому поводу, ибо большинство мусульман по-прежнему верно религии, своим состоятельным благодетелям и правительству.

На пространное выступление Алимардан-бека губернатор Накашидзе ответил довольно кратко:

— Мы примем к сведению все, что здесь говорилось. Силы правительства на стороне тех, кто предан ему. А теперь, господа, позвольте мне откланяться!

Никто не подозревал, что губернатор в тот же вечер должен был передать представителям армянской буржуазии письмо министерства внутренних дел, точную копию того, которое получил Гаджи.

XXVII

3 февраля в Баку состоялся суд над одним из вожаков рабочего движения в Закавказье Петром Монтиным.

С утра перед зданием суда собралась большая толпа рабочих, горожан, студентов, тех, кто лично знал Петра Монтина, и просто любителей поглазеть.

В толпе переговаривались:

— Кажется, судьи приехали из Тифлиса, будут судить большого преступника!

— Петр Монтин!… Какой же это преступник?! Чудесный парень, каких на свете мало.

— Жаль беднягу!

— Да, таких, как Петя, надо поискать! Большой души человек. Неужто гады сошлют его в Сибирь?!

— Царские псы знают, кого хватать. Всех честных людей готовы погубить.

— Пробраться бы туда, где сидят судьи, и бросить бомбу!…

— Они не посмеют осудить нашего Петра! Не то нынче время. Власти боятся народного движения, напуганы революцией и не решатся волновать рабочих, вынося приговор человеку, который пользуется у народа большим авторитетом.

— Твоими бы устами мед пить!

— Неужели мы опять увидим Монтина среди нас?!

— Эх, славный он человек!

В толпе стояли Павел, Василий, Аскер и их товарищи.

К зданию суда прибыл усиленный наряд городовых, которые стали сгонять людей с тротуара на мостовую. Дюжина казаков пыталась плетьми разогнать взволнованную толпу.

Мужчины и женщины, молодые я старые, не обращая внимания на полицейских и солдат, напирали на передние ряды.

Наконец под конвоем привезли Петра Монтина.

Толпа еще больше заволновалась. Даже женщины-азербайджанки, совсем неискушенные в политике, стали вслух высказывать свое мнение:

— Ты посмотри, какой храбрый человек! Так гордо держит голову.

— Можно подумать, не на суд идет, а на свадьбу.

— Это и есть Монтин?!

— Такой и из-под мельничного жернова выйдет невредимым!

— Говорят, он дел натворил!… Не видать ему свободы!

— Зачем желаешь зла человеку? Какая тебе польза от этого? Допустим, повесят его или сошлют в Сибирь, — тебе что, лучше будет?..

— Мне лучше не будет, но мусульмане от этого только выиграют.

— Что плохого сделал он вам, мусульманам?

— Разве он не большевик?! Разве он не друг тех, кто мутит народ?!

— Он опасен только богатым, владельцам магазинов и нефтяных вышек. Короче говоря, тем, кто пьет кровь народа.

— Эй, послушай, кому ты все это объясняешь?… Или не видишь, что тебя никто не понимает?!

— Сама ты ничего не понимаешь.

— Ах, попасть бы в зал суда!

— Жаль мать этого парня, бедная женщина! Лучше бы ей не дожить до этого дня.

— Да, не повезло человеку! Наверное, у него есть мать, сестра…

— За что его арестовали?… Что им нужно от него?

— Он друг тех, кто не признает правительства и богатых,

— Да поможет ему аллах! Богачи народ жестокий. Это они довели нас до нищенской жизни, С нами по соседству живет некий Гаджи Намат. Так он привязал к воротам свирепую собаку, чтобы нищие обходили его двор.

Мирные разговоры перерастали в ссору. Каждый говорил о подсудимом то, что хотел.

А в это время в зале суда прокурор выступал с обвинительной речью.

— Господа присяжные! Подсудимый Петр Васильевич Монтин родился в 1882 году в деревне Агбулаг, в шестидесяти километрах от Тифлиса. Начальную школу окончил в селе Чугурети, затем учился в Тифлисе в школе при Александровском учительском институте. Окончив ее семнадцати лет, он поступил на работу в тифлисские железнодорожные мастерские. Здесь подсудимый познакомился с революционно настроенными рабочими и стал принимать участие в революционном движении. Мы располагаем документами, подтверждающими это. Из них очевидно, что подсудимый был связан с социал-демократами, искровцами, приехавшими в Россию из-за границы, вероятно, по заданию главаря большевиков Владимира Ульянова. Известно, что Монтин прятал в своем доме запрещенную литературу. По сведениям, которыми располагает жандармское управление, в доме Петра Монтина проходили собрания искровцев. У него укрывались лица, разыскиваемые полицией. Одно из самых тяжких преступлений Петра Монтина состоит в том, что он поддерживал связь с неблагонадежными солдатами Мингрельского полка, расквартированного в деревне Ольгинской, и вел среди них агитацию, направленную против существующего строя. Согласно рапортам, которые хранятся в жандармском управлении, обвиняемый Петр Монтин, работая в 1900 году машинистом на железной дороге, переводил прокламации, призывающие жителей Закавказья к неповиновению властям. Более того, подсудимый произносил вредные речи в общественных местах и постоянно вел крамольные разговоры со своими соседями по дому. 18 апреля 1902 года Петр Монтин был арестован тифлисскими властями и три месяца содержался в Метехской тюрьме. Во время следствия он отказался отвечать на задаваемые вопросы. Власти были вынуждены освободить Монтина. Очевидно, считая опасным для себя оставаться в Тифлисе, а возможно, подчиняясь решению революционной организации, он уехал в начале 1903 года в Баку и поступил работать на канатную фабрику Алибекова в Черном городе. Вскоре он познакомился с бакинскими революционерами и начал активную деятельность в местной подпольной организации. Согласно материалам полицейского архива, Петр Монтин — один из организаторов июньских забастовок 1903 года. 11 августа того же года бакинская полиция была вынуждена арестовать Петра Монтина. И на этот раз он отказался давать показания во время следствия. Власти проявили милосердие по отношению к Монтину. Принимая во внимание его молодость и принадлежность к бедной крестьянской семье, власти пообещали освободить его и даже выдать денежную награду, если он назовет своих соучастников. Хочу обратить особое внимание присяжных на то, с каким цинизмом и вероломством Петр Монтин отнесся к этой человечности, милосердию. Он оскорбил действием пристава, который держал в руках деньги, предназначенные ему, Монтину! Сделав вид, будто он согласен принять вознаграждение, Монтин приблизился к официальному лицу и отвесил ему пощечину.

В зале суда, где сидели главным образом правительственные чиновники, богачи и представители буржуазной интеллигенции, раздались возмущенные голоса:

— На виселицу его!…

— Ударить пристава?!

— Неслыханная наглость!…

— Оскорбить официальное лицо при исполнении служебных обязанностей?! Перед портретом государя?!.

— Дикарь, невежа!…

— Эти головорезы на все способны!…

— Фанатики!…

— Почему он до сих пор жив?!.

— Непостижимо!…

— Я собственными руками изрезал бы его на куски!… Этих большевиков жалеть нельзя!…

— Мы сами виноваты во всем! Можно было за пятьдесят рублей нанять человека, который в одну прекрасную ночь избавил бы нас от этого носителя большевистской заразы.

— Только так и надо с ними поступать!

Петр Монтин смотрел в зал и видел враждебные, обозленные лица чиновников, лавочников, купцов, нефтепромышленников. В зале было много и городовых. Только подальше, в задних рядах, он заметил рабочих. Полиция приняла меры, чтобы не пропустить в суд товарищей Монтина.

Прокурор продолжал:

— Итак, господа присяжные, подсудимый Петр Монтин дерзко и незаслуженно оскорбил во время следствия должностное лицо. Следствие затянулось на полтора года. В течение этого времени Петр Монтин побывал во многих тюрьмах. В Ленкорани ему удалось сделать подкоп под стеной тюрьмы и бежать. Однако вскоре власти поймали его. После этого происшествия заключенный был переведен в тюрьму города Шемахи, откуда также ухитрился бежать. Но и на этот раз его побег был неудачен. Я заканчиваю, господа присяжные заседатели! Несомненно, перед нами преступник, перевоспитать которого нет никакой возможности. Я настаиваю на том, чтобы подсудимый Петр Монтин был сурово наказан. Я кончил, господа!

Речь прокурора была встречена громкими аплодисментами, которые, однако, не смутили молодого революционера.

Суд закончился. Ввиду отсутствия веских улик и прямых доказательств участия Петра Монтина в заговоре против правительства, а также, принимая во внимание, что он уже несколько лет был лишен свободы, присяжные оправдали Петра Монтина, зачтя ему, как наказание, весь срок содержания в тюремном заключении.

Покидая зал суда, многие выражали недовольство:

— Правительство рубит сук, на котором сидит!…

— Всем ясно, что это опасный преступник. Во-первых, смутьян, революционер, во-вторых, наглец, посмевший поднять руку на пристава. В-третьих, ведь он совершил несколько по бегов из тюрем! И вот на тебе такого человека и вдруг выпускают на свободу!…

— Все ясно, господа. Страна погибает. Власти не в силах совладать с революционным движением, которое охватило Россию, и пытаются любыми путями утихомирить смутьянов.

— Иного им ничего не остается. Ясно: головореза оправдали только потому, чтобы не будоражить его дружков на свободе.

— Разумеется, это политика. Не всякому дано понимать политические тонкости. Сегодня власти освободили его, а завтра, если понадобится, вновь арестуют и бросят в тюрьму.

Спустя несколько минут после окончания суда Петр Монтин пожимал десятки дружеских рук.

В тот же день под вечер он принял участие в подпольном собрании большевиков, на котором обсуждались действия властей, направленные на разжигание вражды между армянами и мусульманами, с тем, чтобы утопить революционное движение в крови двух братских наций.

На собрании было решено срочно выпустить прокламации на армянском и азербайджанском языках, разоблачающие коварную политику царских властей.

После собрания Павел, Василий и Айрапет решили поехать в Сабунчи навестить Сергея Васильевича, который в последние недели был прикован к постели болезнью.

В доме старика опять заговорили о тревожной обстановке в городе.

Василий был против выпуска прокламаций на армянском в азербайджанском языках.

— Вы как хотите, а я не согласен с решением собрания. Уверяю вас, никакой резни не будет. Если бы предвиделось что-нибудь подобное, об этом бы знали дашнаки и гнчакисты.

Айрапет возразил ему:

— Василий, ты не раз поражал меня своей терпимостью к разглагольствованиям меньшевиков и дашнаков. Может ли разумный человек верить им? И меньшевики, и дашнаки предатели, готовые пойти на любую подлость, лишь бы поколебать веру рабочих в большевиков. Я не могу понять, почему ты выступаешь против прокламаций?

Василий недовольно передернул плечами и, подойдя к окну, ответил:

— Какой смысл тратить бумагу на прокламации о том, что не является обоснованным и достоверным?! Зачем сеять сомнения в умы простых людей?! Прокламации только подольют масло в огонь, породят еще большую подозрительность и не доверие в отношениях между армянами и азербайджанцами.

Павел принял сторону Айрапета.

— Решение Бакинского комитета правильно и своевременно. Армяно-мусульманские столкновения могут произойти. Надо заблаговременно предупредить рабочих, до того, как прозвучат первые залпы. Время сейчас сложное, ответственное. Бакинский комитет не имеет права уклоняться от руководства массами, которые испытывают на своей шкуре последствия предательской политики царизма. Можем ли мы оставаться равнодушными перед лицом надвигающихся событий, в момент, когда под угрозой не только единство пролетариата, но и жизни многих рабочих?! Бакинский комитет призван сделать все для предотвращения спровоцированного кровопролития. Большевики должны выполнить свой долг, чтобы рабочие, все простые и честные люди не упрекнули нас потом: вот, мол, они не приняли никаких мер, не предупредили нас.

Действия наших руководителей правильны. Когда кровопролитие начнется, поздно будет принимать меры. Нет ничего удивительного в том, что власти провоцируют межнациональные столкновения, стравливают армян и азербайджанцев. Эта политика имеет свою историю. Свидетельством тому еврейские погромы на юге России и кровопролитие в Польше. Царское правительство готовится и здесь применить испытанный метод, который не раз играл ему на руку.

Сергей Васильевич поддержал Павла.

— Да, ребятки, действия Бакинского комитета своевременны, как никогда. Я считаю, мы даже слишком поздно забили тревогу. Раньше надо было начать агитационную работу среди народа. Мой вам совет: не якшайтесь с меньшевиками, не верьте националистическим партиям.

— Я заметил, — сказал Аскер, — с тех пор, как по городу начали распространяться зловещие слухи о предстоящей резне, единство и дружба среди рабочих поколебались. Я вижу это на примере рабочих коллективов концессии Нобель, где я часто бываю. Прежде армянские и азербайджанские рабочие были приветливы друг с другом, сейчас положение изменилось. Когда армянин здоровается со мной, я чувствую: он делает это с неохотой, недружелюбно. Часто армянин, проходя мимо, делает вид, будто не замечает меня, хотя мы знакомы с ним много лет. Дашнаки отравили сознание многих рабочих-армян. Вчера во время обеденного перерыва я обратил внимание: рабочие разбились на две группы, армяне сидели отдельно от азербайджанцев. Армяне и азербайджанцы почти не общаются друг с другом. Если разговаривают, то грубо, не по-товарищески. Провокационные слухи сделали свое дело: дружба двух братских наций нарушена. Что же касается нашего спора, скажу: порой Василий несет такую чушь, что можно усомниться, в здравом ли он уме. Неужели он не понимает, что отсталые рабочие видят источник зловредных слухов не в политике царского правительства, а в характере отношений между армянской и азербайджанской нациями?! Для всех нас очевидно: предательская политика царизма дала свои плоды, сознание многих рабочих отравлено провокационными слухами…

Василий не успел возразить Аскеру, так как в комнату вошла Женя. Он только сердито сверкнул глазами.

Женя, подойдя к отцу, поцеловала его, затем обняла Анну Дмитриевну.

— Сегодня день рождения Жени, — сказала мать. Женя приветливо поздоровалась с Мамедом, Аскером и Айрапетом. На Павла и Василия даже не взглянула. Затем подошла к столу и развернула принесенные из города свертки.

Когда она вышла в соседнюю комнату переодеться, Павел и Василий начали прощаться.

Сергей Васильевич знал о натянутых отношениях Павла и Жени. О неприязни, возникшей между Василием и дочерью, ему также было известно.

— Напрасно уходите, ребята, — сказал он. — Останьтесь, если не ради именинницы, человека, который двадцать пять лет назад пришел в жизнь, то хотя бы ради вашего товарища, который скоро уйдет из этой жизни. Я говорю о себе.

Василий и Павел молча сели на свои места.

Вошла Женя.

— Как поживаете, друзья? — спросила она, обращаясь к Мамеду и Аскеру.

— Да вот, как видишь. Скажи, как ты живешь?

— Так, понемногу. Работаю там же, а сердце — в другом месте, с вами.

— Не грусти, Женя, — улыбнулся Аскер. — Ты делаешь нужное дело.

Когда девушка поставила на стол стаканы, Василий и Павел опять поднялись, намереваясь уйти. На этот раз их уговорила остаться Анна Дмитриевна. Начали ужинать. Потом пили чай.

— Помири ты этих строптивых, — попросил Сергей Васильевич Айрапета. Обсудите в партийной ячейке их отношения и того, кто более виноват, накажите.

— Я согласна, — сказала Женя.

Василий, опередив Павла, бросил:

— Мне жаль тебя, Женя. Ты проиграешь!

— А мне жаль тех, кто похож на слепых котят.

— Ты слишком упряма, Женя! — вмешался Павел.

— Да, я упряма, но мое упрямство не столь бессмысленно, как упрямство твое и Василия. Слепое упорство бесплодно и даже вредно для революционной деятельности. Василий не в состоянии усвоить партийной дисциплины. И ты, Павел, не лучше его. Василий постоянно выступает в роли критикана, все искажает, все видит в мрачном свете. Он неверно понимает и нашу работу, подходит к ней со своей узкой меркой. Все его силы уходят на грошовую демагогию. Встречаясь со мной, он напускает на себя таинственный вид, с посторонними даже о самых простых вещах говорит шепотом, с опаской, — так он упрощенно понимает конспирацию. Я много раз обвиняла Василия в безличности. Это моя ошибка. С некоторых пор я увидела его истинное лицо. Скажу точнее — с февраля прошлого года.

— Что, что?! — сердито перебил Василий Женю. — В феврале прошлого года ты увидела мое истинное лицо?! Что же я такого сделал?

— Не горячись и не повышай голоса. Я тебе не Павел, который теряет способность мыслить самостоятельно, когда ты покрикиваешь на него.

— Ты говоришь вздор, Женя. Человека можно обвинить во всех смертных грехах. Это несложно. Однако обвинения всегда надо доказывать, подтверждать.

— Я могу сделать это. Слушай внимательно. Как вы знаете, с февраля прошлого года борьба большевиков и меньшевиков особенно обострилась. Большевики Закавказья, борясь с оппортунизмом меньшевиков, начали подготовку к третьему съезду партии. А чем занимался в это время ты?

— Не понимаю, что ты имеешь в виду? — хмуро спросил Василий.

— Я спрашиваю тебя, чем ты помог движению большевиков за создание подлинно революционной партии? Помнишь время, когда мы вели агитацию среди рабочих Биби-Эйбата, ибо многие из них слепо шли за меньшевиками? Ну, когда мы, большевики, во главе с Петром Монтиным подвергли идеологическому обстрелу шендриковцев?! Случалось, ты тоже выступал против тех, кто шел за Шендриковым, но в то же время ты был часто склонен критиковать и наши действия, делая уступки шендриковцам. Ты не был согласен с тактикой большевиков, которые требовали решительного разрыва с меньшевиками. Но подлинное твое лицо выявилось в последние месяцы. Тебе известно, что сейчас в Баку находится Глебов, который возглавил бакинскую группу меньшевиков, чтобы начать на нас решительное наступление. Момент ответственный, а что делаешь ты в эти дни? Я спрашиваю тебя, отвечай! Был ли ты за последнее время на каком-нибудь рабочем предприятии? Встречался ли с рабочими какого-нибудь завода или фабрики? Увы, нет. Ты выжидаешь, куда подует ветер.

Ты не ратуешь ни за большевиков, ни за меньшевиков.

Василий ударил рукой по столу.

— Нечего говорить о других! Скажи лучше о себе. Почему ты отошла от активной революционной деятельности?!

— Опять ошибаешься, Василий. Ты даже не знаешь хорошо, что такое активная революционная деятельность. Скажу откровенно, мне никогда не были по душе такие люди, как ты. Есть порода людей, которые стараются выдать себя за всезнающих, пускают пыль в глаза. В действительности же это лентяи, болтуны, невежды, не желающие учиться. Это слепцы в политике. Их революционное мышление ограниченно. И все же они выдают себя за подлинных революционеров. Эти люди не желают видеть того, что враг, с которым они ведут борьбу, вооружен идеологически с ног до головы. Я уверяю вас, товарищи, рано или поздно Василий от нас отойдет. Разве подобает большевику заниматься пустой болтовней, уподобляясь старухе-сплетнице?… Тот, кто приспосабливает истину к прокрустову ложу своего косного мышления, кто видит в людях одни только теневые стороны и старается выдвинуться на ошибках товарищей, — тот не может считаться настоящим революционером. Не обижайся, Василий, я не могу не сказать тебе со всей откровенностью; ты пока недостоин называться большевиком. Было бы полбеды, если бы ты хотя бы стремился исправлять свои промахи. Увы, ты не делаешь над собой никаких усилий, более того, ты все дальше отходишь от нас. До полного разрыва осталось совсем немного. А ты, Павел, не считай, будто я говорю все это для того, чтобы поссорить тебя с Василием. Я убеждена: ваша дружба недолговечна. Если бы ты, Павел, был человеком твердой воли, ты постарался бы переделать Василия, или давно порвал бы с ним. Насколько Василий демагогичен и примитивен, настолько ты легковерен и простодушен. Ты даже в личной жизни не научился быть самостоятельным. Ты слушаешь человека, который выдает свою личную точку зрения за точку зрения партии. Поражаюсь твоей наивности, Павел! Неужели ты не способен отличить черное от белого? Или ты станешь отрицать, что руководствуешься в своих поступках советами Василия?!… Ты ведь живешь его мыслями, во всем идешь на поводу у него. Возьмем к примеру такой факт — ты не желаешь встречаться со мной. Я хочу спросить тебя в присутствии наших товарищей: разве, кто-нибудь из руководителей нашей подпольной организации запретил тебе общаться со мной?

— Никто ничего не запрещал, — мрачно ответил Павел.

Василий не дал договорить ему:

— Мы все члены партии, и точка зрения партии в целом зависит от точки зрения каждого из нас.

Женя рассмеялась:

— Ах, вот оно что! В таком случае, мой совет тебе, Василий: попытайся осудить мое поведение через нашу организацию. Но выдавать свою личную точку зрения за мнение партии ты не имеешь права. Партия большевиков не признает анархии ни в чем. И ты, и Павел пытаетесь взять под контроль мои действия, хотите, чтобы я отчитывалась перед вами. Но у вас нет на это полномочий, дорогие друзья. Моя жизнь, моя работа — не вашего ума дело. Есть товарищи, которые понимают, нужно ли партии то, что я по поручению партии делаю. Они не похожи на вас — Это умные, стойкие, настоящие волевые люди, которые знают цену каждому из пас. Однако мы заболтались, мне пора.

Женя надела пальто, расцеловала родителей и попросила Аскера:

— Проводи меня, пожалуйста, до города.

Через несколько минут она и Аскер ушли.

XXVIII

6 февраля 1905 года произошло то, к чему давно готовились царские власти и охранка, распуская через своих агентов тревожные слухи по городу о предстоящих кровопролитных столкновениях между азербайджанцами и армянами.

Это трагическое братоубийство началось, казалось бы, с незначительного случая.

И до этого дня в городе часто происходили убийства. Случалось, мусульманин убивал мусульманина, или армянин армянина. Случалось, мусульманин убивал армянина, или армянин мусульманина. Однако никто не видел в этом признаков межнациональной вражды.

Но вот 6 февраля армянин убил азербайджанца по имени Рази Бабаев. В обстановке, когда царская охранка провокационными слухами подготовила почву для межнациональных столкновений, это убийство явилось как бы спичкой, поднесенной к пороховой бочке.

В городе происходили массовые вооруженные столкновения. Провокационный замысел начал осуществляться.

Вечером того же дня было созвано экстренное заседание Бакинского комитета РСДРП. Однако решения, принятые на нем, были бессильны помешать тому, что уже началось. Особые бригады из рабочих-большевиков не могли восстановить порядок в городе, так как у них не было оружия. В городе же шли настоящие уличные бои.

Группа большевиков во главе с Петром Монтиным вышла на улицы Баку. Они требовали от полицейских принятия решительных мер к прекращению кровопролития, но на их гневные заявления никто не обращал внимания. Городовые жандармы получили от властей инструкцию не вмешиваться в события.

Многие районы города стали ареной жестоких кровопролитных схваток. По существу городские власти предоставили полную свободу действий преступным элементам как среди азербайджанцев, так и среди армян. За этими элементами пошла часть горожан, отравленная националистическим ядом.

В городе появились вооруженные отряды солдат, полицейских и конных казаков. Мирные жители, не придавшие вначале большого значения перестрелке в окраинных районах, решили, что городские власти принимают меры к предотвращению межнациональных столкновений и поспешно попрятались по домам.

В действительности же все обстояло иначе. Солдаты, полицейские и казаки патрулировали главным образом по центральным улицам, оставляя без внимания окраины города, где шли настоящие кровопролитные сражения. Не прошло много времени, как бакинцы убедились: власти не принимают никаких мер против братоубийственных столкновений, больше того, поощряют их.

Полицейские и солдаты, встречая на улицах вооруженных людей, проходили мимо, даже не пытаясь задержать их.

Василий и Аскер получили задание пробраться в Балахано-Сабунчинский район. Надо было принимать меры к тому, чтобы начавшиеся в городе межнациональные столкновения не перекинулись в рабочие предместья. Но добраться туда было почти невозможно. Пригородные поезда не ходили с самого утра. Дороги, связывающие город с окраинами, были перегорожены отрядами солдат и полиции. Городская конка еще работала. Ее вагоны были набиты встревоженными людьми, которые боялись идти пешком по городу.

Василий и Аскер также воспользовались конкой. Но ехать им пришлось недолго. На Французской улице кондуктор был убит неизвестным человеком. Пассажиры в панике начали выпрыгивать из вагона на мостовую. Образовалась давка, в результате которой одни пассажиры оказались под ногами других, также стремившихся поскорее покинуть вагон. Кричали женщины и дети.

Выбравшись из вагона на улицу, Василий и Аскер услыхали звуки близкой перестрелки. Впрочем, выстрелы доносились отовсюду. В частности, судя по доносившейся перестрелке, жаркий бой шел на Чадровой улице.

Василий и Аскер, стоя у опустевшего вагона, советовались, как быть, куда идти.

Василий предложил:

— Когда стрельба утихнет, пойдем ко мне, в Крепость. Вдруг они увидели: в вагоне на скамье лежит в бесчувственном состоянии девушка, по виду армянка — смуглолицая, черноволосая.

Прохожие даже не пытались оказать ей помощь, боясь, очевидно, что это повлечет за собой чье-нибудь вооруженное вмешательство.

Василий остановил проезжающий фаэтон.

— Надо помочь бедняге, — сказал он Аскеру. — Думаю, никто не осудит нас за это.

— Не советую, — возразил Аскер. — Ты видишь, девушка — армянка. Завтра нас смогут обвинить, будто мы похитили девушку-армянку. Кто поверит, что мы просто хотели оказать ей помощь?!

— Ты неправ, Аскер. Пусть глупцы говорят что угодно. Наш долг позаботиться о девушке. Мало ли что с ней может случиться! Болтовня обывателей не должна пугать нас. К тому же ведь ты кавказец, а это обязывает тебя быть учтивым по отношению к женщинам. Помоги мне перенести ее в фаэтон. Неужели мы, мужчины, бросим беспомощного человека на произвол судьбы?!

Они осторожно перенесли потерявшую сознание девушку в фаэтон и приказали извозчику доставить их в Крепость. По дороге девушка на мгновение открыла глаза.

— Помогите мне, — прошептала она и снова лишилась чувств.

Аскер недовольно спросил Василия:

— Куда мы ее везем?

— Ко мне домой. Постараемся привести ее в чувство и поможем ей разыскать родителей.

Аскер ничего не ответил. Он вспомнил, что в Крепости живут его знакомые, у которых можно будет переночевать.

Когда фаэтон остановился перед воротами дома, где жил Василий, они на руках внесли девушку во двор. Их тотчас окружили женщины-азербайджанки, соседки Василия.

— Какая красивая! — сказала одна.

— Армянка, добавила другая.

— Бедняжка! Досталась такому голодранцу!

Аскер объяснил Василию, о чем говорят женщины. Тот сообщил соседкам:

— Она лишилась чувств в вагоне конки. Мы пожалели бедняжку, посчитали бесчеловечным оставлять ее одну. Когда девушка придет в себя, мы поможем ей добраться до дома.

В комнате Василия девушку уложили на деревянную кровать. Женщины-азербайджанки положили ей на голову мокрый платок, стали приводить в чувство.

Наконец девушка со вздохом открыла глаза.

Аскер, прощаясь с Василием, сказал:

— Только предупреждаю, будь осторожен. Веди себя с девушкой благородно.

Василий обиделся:

— Ты говоришь, как ребенок, постыдись.

Аскер ушел.

Василию не сиделось дома. Он решил выйти в город, повидать кого-нибудь из товарищей. Поручив девушку заботам соседок-азербайджанок, он ушел.

Стрельба в городе не ослабевала.

Гостиница «Мадрид» и дом богача Маилова были превращены в военный штаб дашнаков.

Гаджи Зейналабдин Тагиев переживал волнующие часы. Прислушиваясь к перестрелке, то и дело вспыхивающей в разных концах города, он думал: выполнит ли губернатор Накашидзе те обещания, которые давал не так давно в этом доме?

С того момента, как в городе начались беспорядки, Гаджи не отходил от телефона.

Вот опять телефонный звонок. Гаджи поспешно схватил трубку,

— Да, да это я, - Он обернулся к присутствующим в кабинете: — Это мой управляющий… Да, да, слушаю тебя, Гаджи Мамед… Все ясно. Как я тебе приказал, выставь у ворот несколько караульных. Если этот ублюдок и смутьян Мир Ага попытается проникнуть во двор фабрики, стреляйте в него!… Передай караульным мой приказ… Что ты бормочешь? Ответственность?! О какой ответственности ты болтаешь? Сейчас не те времена!… Пусть караульные пристрелят подлеца на месте! Ты слышал, что я приказал?… Если что говорю, я отвечаю за свои слова. Все будет в порядке. Стреляйте в негодяя, я отвечаю за все!… Не понял тебя, говори яснее!… Что, что?… Иди поскорей узнай, я подожду у телефона…

Через несколько минут разговор возобновился. Гаджи негодовал:

— Значит, ему удалось проникнуть во двор?!. Так, так… А вы что, подохли?!. Заснули?!. Или вы перепились?!. Зачем же я тогда распорядился выставить у ворот караул!?. Я плачу караульным кучу денег!… Я добился разрешения и вооружил их ружьями. Приказываю вам: во что бы то ни стало схватить этого смутьяна и вышвырнуть со двора фабрики!… Клянусь Меккой, которую я посетил, — если бы я раньше знал, что вы провороните этого подстрекателя и позволите ему митинговать в такой момент на моей фабрике, я бы уже вчера выгнал вас с работы!… Теперь не обижайтесь на меня… Тебе понятно, Гаджи Мамед?! Пойди, узнай, что происходит во дворе!… Что? Видно из окна?… Так, так… Во дворе митинг?… Он выступает?! Да не пойдет вам впрок хлеб, который вы ели!… Ты тоже должен выступить, слышишь, Гаджи Мамед?! Боишься?! Кого?! Слушай меня внимательно, сейчас я скажу тебе, как ты должен выступить. Возьми бумагу и записывай!… Я начинаю, пиши… «Гаджи Зейналабдин Тагиев — отец азербайджанской нации!…» Написал?… Теперь пиши так… «Все помыслы Гаджи…». Да, да… «Все помыслы Гаджи…» Повторяю: «Все помыслы Гаджи…» Ты что, оглох?! «Все помыслы Гаджи и его старания…» Написал?… Да, да, старания… «Все его старания направлены на благо мусульманской нации и мусульманской веры!…» Что?… Повтори!… Ах будь ты неладен, тугоухий болван!… На благо, на благо!… Ясно?! Так, пиши дальше… «До сего времени… эта фабрика…» Что? Какая Америка?!. Фабрика, фабрика!… «До сего времени эта фабрика приносила Гаджи одни убытки…» Ты понял, — одни убытки?!. Пиши!… «Гаджи, будучи честным, заботливым хозяином, старался применять иностранные методы управления фабрикой…» Прочти, что ты написал… Ах, будь ты неладен, глухой ворон! Я говорю ему, что я не был противником иностранных методов управления фабрикой, а этот растяпа пишет: «Гаджи не старался избавить иностранных петухов в правлении фабрики…» О каких петухах ты пишешь?! Ты сам петух! Повторяю… Пиши снова… «Гаджи, будучи, честным, заботливым хозяином, старался применять иностранные методы управления фабрикой». Прочти!… Вот теперь верно. Пиши дальше… «Гаджи, неся большой денежный ущерб, вкладывал доходы от других своих предприятий в эту фабрику…» Прочти, что ты написал… Охота?! О, аллах! Не охота, а доходы… Доходы, понял?! Тьфу, будь ты неладен… Удивляюсь, как это ты, такой несмышленыш, смог благополучно совершить паломничество в Мекку и вернуться назад… Прочисть свои уши и пиши дальше. «Эта фабрика является гордостью мусульманской нации!…» Написал?… Прочти!… Болван!… Ты понимаешь азербайджанский язык или нет?… Я говорю тебе: «Эта фабрика является гордостью мусульманской нации», а ты пишешь: «Фабрика является глупостью мусульманской нации….» Клянусь аллахом, мне стыдно, что у меня такой глупый управляющий!… Хорошо, хорошо, пиши дальше… «Каждый честный, старательный мусульманин, который любит свою нацию, должен охранять фабрику как зеницу ока!…» Нет, нет, не похоронить, а охранять!… Слышишь? ох-ра-нять!… «Должен охранять фабрику как зеницу ока!…» Слава аллаху, вот теперь верно!… Будь внимателен, сейчас я продиктую тебе очень важное место, ответственную мысль. Пиши!… «Те, кто выступает против нашей фабрики, являются иноземными шпионами!…» Прочитай, как ты написал это… Болван, идиот! — Гаджи обернулся к фабриканту Расулову, который стоял рядом, у стола, и раздраженно сказал: — Этот дурак, мой управляющий, написал: «Все, кто вступает во двор нашей фабрики, должны совершать земные поклоны…»

Наконец, приложив много усилий, Гаджи продиктовал управляющему Гаджи Мамеду следующий текст выступления:

«… Иностранцы добиваются закрытия нашей фабрики и банкротства ее хозяина. Завладев фабрикой, они заставят мусульман работать на себя, выжимая из них все соки. Именно поэтому Гаджи не хочет закрывать фабрику, хотя и несет большие убытки. Ему приходится вести ожесточенную борьбу с властями. На фабрике Гаджи работают почти одни мусульмане. Он не признает рабочих других национальностей, желая дать кусок хлеба именно мусульманам. Неделю тому назад Гаджи вызвал к себе инженера и приказал ему привести в порядок жилища рабочих, очистить их дворы от грязи. По распоряжению Гаджи роется канава, по которой нечистоты из домов рабочих будут стекать в море. Гаджи распорядился предоставлять жилье из двух комнат семьям, которые насчитывают более пяти душ. Гаджи приказал повысить заработную плату всем рабочим. Те, кто получает восемь рублей, теперь будут получать десять; те, кто получал десять рублей, теперь будут получать двенадцать. Бухгалтеры уже получили соответствующие распоряжения. Рабочие-мусульмане должны выступить против тех, кто стремится, чтобы хозяева-мусульмане обанкротились. Такие люди, как Гаджи, являются опорой нации в трудные дни…»

Окончив диктовать по телефону, Гаджи пожаловался Расулову:

— Прямо-таки напасть на мою голову! Не знаю, что надо от меня этому большевистскому агитатору Мир Aге. Что делать?… Куда мне от него деваться? Я приказал караульным стрелять в смутьяна, если он появится у фабрики. Хитрец переоделся носильщиком и пробрался во двор. Ублюдок хочет разорить меня!…

Слова Гаджи были прерваны новым телефонным звонком. Он поднял трубку.

— Да, это я, Гаджи!… Слушаю вас, господин губернатор… Я страшно волнуюсь… Да, у меня есть все основания тревожиться… Разбойники и смутьяны поджигают принадлежащие мне в городе дома?… Что?… Очень благодарен вам за известие, господин губернатор… Но каким образом можно спасти мои дома от огня?… Да, да… Отряд казаков, которых вы прислали для охраны моего дома, прибыл. Казаки ведут себя обходительно и прилично. Вы оказали мне великую услугу… Не знаю, каким образом отблагодарить вас… Я весь к вашим услугам… Всегда, когда вы пожелаете… Что вы изволили сказать, господин губернатор?… О да, я очень беспокоюсь за фабрику. Мне только что звонили оттуда. Во дворе моей фабрики большевики организовали митинг. Я очень боюсь… Они могут поджечь фабрику… Очень благодарен вам!… Теперь я спокоен…

Значит, охрана послана? Чудесно!… Я прямо-таки воспрял духом. У меня к вам большая просьба, господин губернатор. Я слышал, вы издали приказ поджигать дома, из которых стреляют. Вчера я передал вам список, моих домов и адреса, где они находятся. Прошу вас, передайте этот список тем, кто призван осуществлять ваш приказ. Как?! Вы уже сделали соответствующие распоряжения?! Значит, я могу быть спокоен за мои дома?… Благодарю вас, благодарю вас, господин губернатор, вы так любезны!… Благодарю вас от имени всех мусульман! Всего хорошего, господин губернатор. Целуйте руки княгине.

Гаджи положил трубку и, сияя, воскликнул:

— Вот это мужчина!… Настоящий мужчина! Хозяин своего слова! Губернатор передал мне, что среди мусульман сравнительно мало убитых. У армян убито пока что тринадцать человек. Власти сделают все необходимое для защиты нашей нации. Солдаты и полиция на нашей стороне.

Вошел слуга:

— Хозяин, вас желает видеть какой-то офицер.

— Пропустить! — распорядился Гаджи и, обращаясь к присутствующим, добавил: — Это от губернатора, для согласования действий.

К вечеру стрельба в городе не затихла. Горели дома. Над городом стояло зловещее зарево. По улицам стлался едкий дым.

Едва на улицах зажглись фонари, как они были разбиты камнями и пулями тех, кто был заинтересован, чтобы в городе царила тьма, — так было легче грабить и убивать.

На улицы вышли вооруженные «защитники нации». Стоило им, будь то армяне или азербайджанцы, заметить свет в окне какого-нибудь дома, как десятки пуль поражали безобидную цель.

Повидав в городе кое-кого из товарищей, Василий возвращался домой. Он думал о спасенной ими сегодня девушке-армянке.

«Напрасно я оставил ее одну, — размышлял он. — Среди моих соседей много азербайджанцев. Могли обидеть девушку!…»

В окне его комнаты, выходящем во двор, горел свет.

Когда он вошел, девушка сидела у стола. Она поднялась я быстро подошла к нему.

— Вы — мой спаситель?… Это вы привезли меня сюда?

— Вы преувеличиваете мою заслугу. Но вы правы, в этой бедной комнате живу я. Просто я выполнил свой человеческий долг. Или вы недовольны тем, что оказались здесь? Если бы мы знали, где вы живете, мы бы сразу отвезли вас к вашим родителям. Кажется, вам не доставляет удовольствия находиться в этой лачуге?

— Напрасно вы это говорите. Не обстановка украшает жилье, а люди, которые в нем обитают. Действительно, ваша комната выглядит более, чем скромно. Но я чувствую, у ее хозяина — богатое сердце. Вы богаты своим благородством. Знали бы вы, как я благодарна вам за то, что вы позаботились обо мне!… Скажите, как я могу вернуться домой? Ведь мои домашние не знают, где я. Они волнуются, думают, что меня нет уже в живых.

— Если ваш дом недалеко, я провожу вас.

— В том-то и дело, что далеко. Мы живем в районе Сабунчей. Я слышу: в городе не утихает перестрелка. Боюсь, сегодня мне не удастся попасть домой. Иногда, приезжая в город, я остаюсь ночевать у знакомых. Но сегодня я не предупредила домашних. Мама, наверное, сходит с ума!

Девушка задумалась. Молчал и Василий, понимая, как ей тяжело. Он не знал, как помочь девушке.

— У меня много знакомых в Балахано-Сабунчинском районе, — сказал он наконец. — Как ваша фамилия?

Девушка подняла на него большие грустные глаза. Казалось этот вопрос смутил ее. Она потупила взор.

В комнате опять воцарилось молчание.

— Я из довольно известной семьи, — сказала она.

— Назовите вашу фамилию.

— Шендрикова.

— Шендрикова?!.

— Да, Шендрикова. Илья и Лев — мои братья. Василий был настолько удивлен, что не мог скрыть этого от девушки.

Она подошла к нему, протянула руку.

— Итак, будем знакомы. Меня зовут Сусанной. Как вас?

— Василием.

Он не мог оправиться от растерянности.

«Сестра Шендриковых!… Что она за человек? Сестра меньшевистских главарей!… Однако какое значение это имеет сейчас?… Девушке надо поскорее попасть домой. Это не так-то просто. Кто знает, что сейчас творится в районе Сабунчей?»

Пока Василий предавался своим размышлениям, девушка пытливо изучала его лицо. Затем опять оглядела комнату.

Да, ее убранство не было пышным. Пол давно не подметался. Углы затянуты паутиной… Стены и потолок неопределенно-грязного цвета, от времени, да, пожалуй, и от махорочного дыма.

Это была комната бедняка, добавим: холостого бедняка.

Единственной вещью, которая приятно радовала глаз, была кровать чистенькая, аккуратная.

Две-три тарелки на полке, несколько стаканов, ложки, вилки, ножи также были аккуратно вымыты.

Сусанна подумала, что хозяин дома, наверное, чистоплотный человек.

Василий разложил на столе принесенную из города еду, сходил к соседям за кипятком для чая.

Девушка была голодна и не стала отказываться от скромного ужина.

За едой они почти не разговаривали. Ужин закончили чаем. Василия свернул цигарку и вышел из комнаты. Сусанна догадалась: «Покурить». Когда он вернулся, она сказала:

— Курите в комнате, я не боюсь дыма. У нас в доме почти все курят. Я привыкла.

— Ну, раз так, — улыбнулся Василий, — сверну еще одну. После еды грех не покурить…

Он молча курил. Молчала и Сусанна. Каждый был занят своими мыслями.

— Судя по вашей одежде, вы рабочий, — сказала наконец Сусанна. Нельзя ли узнать, где работаете?

— По-моему, для вас это не имеет значения, — уклончиво ответил Василий. — Вы отгадали, я рабочий. Этим сказано многое. Рабочий где-нибудь да работает, пока может…

Сусанна усмехнулась.

— Вы не открыли для меня Америки. Действительно, рабочий где-то должен работать. Но это еще не все. Для рабочего важны условия труда.

Василий тоже не сдержал улыбки, догадываясь, что девушка ищет повода для разговора.

«Сусанна из семьи, где живут идеями меньшевиков. Надо думать, и у нее мировоззрение такое же. А вдруг нет?…»

— Вы говорите — условия труда, — сказал он. — Но ведь они зависят не от нас, рабочих. Мы — сами по себе, а те, кто создает условия труда, — сами по себе. Впрочем, возможно, кто-нибудь когда-нибудь позаботится о нас.

Неопределенный ответ собеседника не пришелся Сусанне по душе.

— Это верно. Кто-нибудь когда-нибудь позаботится о рабочем. Но когда?… Когда его понесут на кладбище?… Разве сами рабочие не должны стремиться улучшить условия своего труда?… Без деятельного участия самих рабочих их вожди не смогут добиться успеха в деле облегчения условий труда и жизни рабочего. Вождь, за которым не идут рабочие, — что полководец без войска.

Василий подумал, что разговор принял такое направление, когда будет нетрудно выяснить мировоззрение девушки.

— Вопрос о том, кто должен руководить рабочим движением, очень сложный и важный. Я убежден, фракционная борьба в рядах социал-демократической партии на этой основе и возникла. Да, все дело в том, кто призван возглавить рабочие массы. Каждая группа старается говорить от имени трудящихся. Но, честное слово, еще неясно: кто же окажется победителем в этой борьбе, за кем пойдут рабочие, на чьей стороне будет большинство.

— Вы говорите очень неопределенно, Вася. Но, должна признаться, в общем рассуждаете верно. Плохо, что рабочие лидеры повели между собой борьбу в связи с тактическими разногласиями, и повели в тот момент, когда реакционные силы объединились и эксплуататоры используют любой благоприятный случай для еще большего закабаления рабочего класса. Я считаю внутрипартийную борьбу неуместной и вредной, ибо фракционная грызня порождает в умах рабочих сумятицу, колебания. Многие рабочие начинают думать, что их лидеры борются между собой исключительно за руководство рабочим движением, но в результате становятся на путь, выгодный буржуазии. Как бы внутрипартийная борьба по идеологическим и тактическим вопросам ни была справедлива и уместна, в настоящий момент, я считаю, она может привести только к отрицательным результатам. Опыт истории учит, что успех борьбы всегда предрешают условия, благоприятная ситуация. События последних недель показывают, что лидеры обеих группировок, борющихся за влияние среди рабочих, за свою тактику в рабочем движении, пренебрегают самой прописной истиной — не желают считаться с фактическими, жизненными условиями. Кто повинен в том, что царскому правительству удалось спровоцировать это кровавое столкновение между двумя братскими нациями?… Сегодняшние события могли бы и не произойти, если бы вожди революционного движения не были увлечены фракционной борьбой, если бы они были дальновиднее и мудрее. Надо было заранее принимать меры против затеваемой властями провокации.

Василий, слушая девушку, едва верил своим ушам. Вопросы, о которых она говорила, были сложны, а ее суждения о них — разумны и поражали своей категоричностью. Тем не менее он все еще не мог отгадать, на стороне какой фракции в социал-демократическом движении ее симпатии. Кто она, большевик или меньшевик?

— Как вы считаете, Сусанна, кто порождает фракционные разногласия? спросил он.

— Ясно кто. Сами меньшевики и большевики.

— Вы хотите сказать, что если бы большевики и меньшевики смогли объединиться, мы бы не стали свидетелями сегодняшних кровопролитий и рабочее движение было бы спасено от большой беды?

Сусанна кивнула.

— Я убеждена в этом. Если бы большевики и меньшевики заранее позаботились о мерах против этой межнациональной бойни, если бы силы социал-демократов не были ослаблены расколом, бакинцам не пришлось бы страдать сегодня.

— Несомненно, одна из сторон несет ответственность за случившееся.

— Главное, надо решить, какая из сторон виновна. А чтобы разобраться в этом, требуется время.

— Согласен с вами, Сусанна. Но стоит ли тратить время на подобные разговоры?

— Почему бы и нет?… Коль скоро мы живем в данных социальных условиях, мы не должны уклоняться от поисков истины.

Василий закурил.

— Хочу задать вам один вопрос, — сказал он.

— Спрашивайте! — живо отозвалась Сусанна.

— Может ли рабочий, отрицающий необходимость политической борьбы, улучшить свое экономическое положение?

Сусанна рассмеялась, догадавшись, чего ее собеседник добивается этим вопросом.

— Общественная жизнь так устроена, что политика неотделима от экономики. Эти два фактора тесно связаны между собой, и один не может существовать и развиваться без другого. Человек, отрицающий политическую борьбу, не может выйти победителем в жизни.

Василий заметил, что девушка невольно или умышленно уводит разговор в сторону.

— По-моему, мы не до конца разобрали очень важный для пролетариата вопрос — о виновных в расколе социал-демократического движения, — сказал он.

— Ошибаетесь, Василий, — парировала удар Сусанна. — Я довольно ясно высказалась по вопросу о том, кто повинен в расколе. И вы, мне кажется, одобрили мою точку зрения.

Он сделал удивленное лицо.

— Я? Одобрил?! Когда?!

— Когда вы не возразили на мои слова о том, что политика неотделима от экономики и что эти два фактора тесно связаны между собой, настолько, что один не может развиваться без другого. Можно ли сказать более определенно? Иными словами, в расколе виновны те, кто искусственно хочет отделить политику от экономики.

Василий был сбит с толку. Его поразило то, что девушка, сестра меньшевистских лидеров, мыслит иначе, чем ее братья. «Может, она прощупывает меня, старается выяснить мою точку зрения?.. Говорит она очень разумно, из ее слов можно заключить, что она на стороне большевиков. И все-таки что-то в ее словах настораживает. Ее рассуждения напоминают лекцию профессора, который рассказывает о тонкостях философии, сторонником которой он не является и которая чужда его собственной философии».

Время было далеко за полночь.

— Я получил большое удовольствие, разговаривая с вами, милая барышня, — сказал Василий. — Но пора подумать и о сне. Есть два варианта: или вы пойдете к моим соседям, — я лягу здесь, или вы воспользуетесь моей кроватью, а я переночую у соседей.

Сусанна строго посмотрела на него.

— Во-первых, не называйте меня милой барышней, — попросила она. — Вам известно мое имя. Во-вторых, предлагаю говорить друг другу «ты», это более по-товарищески. В-третьих, для меня нет большой разницы, лягу ли я здесь или у ваших соседей. Мне не очень приятно видеть, что я доставляю вам хлопоты. Но коль скоро это уже совершившийся факт, позвольте мне воспользоваться вашей кроватью.

Василий забрал свое пальто и вышел из комнаты, пожелав девушке спокойной ночи.

Сусанна заперла дверь на задвижку, погасила лампу и легла.

Командир Сальянского полка Кузьминский получил приказ командующего воинскими частями Бакинской губернии генерала Фадеева направить в распоряжение Гаджи Зейналабдина Тагиева отряд конных казаков для охраны его дома.

В полдень Женя предприняла попытку выйти из дома. Но внизу, в прихожей, ей встретился хозяин.

— Куда собралась, девушка? — спросил Гаджи,

Женя не ожидала этой встречи.

— Сейчас в городе относительно спокойно, — сказала она. — Тихо, не стреляют. Я хотела навестить Заринтач-ханум, жену генерала Алиханова.

Гаджи недовольно заговорил:

— Ступай наверх, дочь моя. Тишина в городе, о которой ты говоришь, обманчива. Сейчас опять начнется перестрелка. Сегодня ни один разумный человек не должен выходить из дома на улицу.

Женя поняла: сегодня ей не удастся рассказать товарищам обо всем том, что она узнала в доме Гаджи. Она поднялась наверх, в свою комнату, сняла пальто, и тут до ее ушей донеслись звуки выстрелов.

События второго дня армяно-мусульманской кровавой стычки принесли горожанам мало утешительного. Вооруженные столкновения на улицах между армянами и азербайджанцами продолжались. Бои шли на Сураханской и Красноводской улицах, в районе армянской церкви. Перестрелка не утихала и в других районах города. Групповая дуэль у Молоканского сада длилась в течение двух часов.

Обитатели дома Гаджи, друзья, гостившие у него, с тревогой прислушивались к выстрелам. Никто не знал, на чью сторону клонится победа.

Гаджи переживал тревожные минуты. Он прислушивался к перестрелке. Взгляд его был устремлен на телефонный аппарат.

Друзья Гаджи, «вожди мусульманской нации», сидевшие в гостиной, разделяли тревогу хозяина. Они, как и их глава, затаив дыхание, прислушивались к пальбе. Никому из них и в голову не приходило, что именно они являются организаторами кровавой бойни, отнявшей жизнь уже у многих горожан.

Ага Бала Кулиев и другие выразили Гаджи свое беспокойство по поводу того, что в город введены войска, которые, по слухам, хотят помешать кровопролитию.

— Городским властям нельзя доверять, — ворчал Ага Бала Кулиев.

Это сообщение встревожило Гаджи. Он хорошо помнил обещания губернатора Накашидзе и генерала Фадеева не препятствовать кровопролитию.

Наконец раздался долгожданный телефонный звонок. Гаджи сорвал с аппарата трубку.

Присутствующие, можно сказать, пожирали его глазами. Каждому не терпелось поскорее узнать, кто звонит и о чем говорит.

Промелькнувшая на лице Гаджи мгновенная радость заставила загореться восторженным блеском не одну пару глаз,

Гаджи долго слушал, потом заговорил сам.

— Господин губернатор, до меня дошли слухи, будто введенные в город войска сковывают действия мусульман. Если его так, я весьма опечален. Вспомните о вашем обещании. Кроме того, мае совершенно неизвестно, что происходит в городе. Зачем таиться, скрывать от нас обстановку? Это нецелесообразно…

Гаджи умолк, слушая ответ губернатора. Прошла минута, другая. Устав держать трубку в правой руке, он переложил ее в левую. На лице у миллионера появилось мрачное выражение, которое тотчас передалось окружающим. Гости Гаджи зашептались. Но тотчас же в гостиной снова наступила гробовая тишина.

Окончив разговаривать с губернатором, Гаджи не положил, а прямо-таки бросил трубку на телефонный аппарат.

— Вам известно, я почти неграмотный человек, — начал он. — Но моя необразованность с лихвой восполняется жизненным опытом. Яркое доказательство тому — мое положение в обществе. Назовите еще второго такого малограмотного человека, который бы поднялся до вершин, которых достиг я, Гаджи Зейналабдин Тагиев! Я прожил долгую и сложную жизнь. Жизненный опыт служил мне неизменным посохом на этом трудном пути. Да, я хорошо знаю жизнь и людей. В частности, я лучше всех знаю, что представляют собой мусульмане. Всякий раз, когда я по-отечески ругаю свой народ, наши священнослужители заявляют, будто я не терплю мусульман, что я безбожник. Другие говорят, что я черню свою веру, дабы угодить русским. Я всегда, всегда говорил о никчемности мусульман, и мои слова еще раз подтвердились событиями этих двух дней. Вооруженные столкновения между азербайджанцами и армянами доказывают мою правоту. Эти нерадивые мусульмане, забыв про свою веру, переходят на сторону большевиков. Они не могут отличить друзей от недругов. Слепцы!.. И я еще решил возглавить мусульман!.. Непростительная ошибка. Глупо было думать, что этими ослами можно руководить. Иметь с ними дело значит обесчестить себя. Я говорил главе нашего духовенства, Шейхульисламу, и нашему казию Мир Мухаммед-Кериму и сейчас повторяю: от этих мусульман проку не будет, ибо это — сброд, состоящий из различных наций. Они потомки тех, кто не раз по различным причинам отрекался от своей веры и приобщался к другой. Глупец и невежда тот, кто попытается искать в мусульманах единомыслия. Они вообще лишены каких-либо убеждений. Современные мусульмане — это потомки тех, кто однажды, поддавшись соблазну заполучить много денег, а в дальнейшем избавить себя от ада и блаженствовать в раю, — принял ислам. Вот почему на этих людей нельзя положиться. Предательство растворено в их крови, предательством отравлены их мысли и взгляды на жизнь!

Друзьям Гаджи часто приходилось слышать от него подобные нападки на мусульман. Поэтому сейчас эти гневные слова не произвели ни на кого большого впечатления. Каждый думал только об одном: в чем причина гнева Гаджи? Ошарашенные его вспышкой ярости, они ждали объяснения, не смея, однако, задавать вопросы.

— Мерзавцы!.. — закричал вдруг Гаджи, обернувшись к присутствующим. Безмозглые твари! Бездарные, глупые людишки! — Сброд!

Так как взгляд его был устремлен на Алимардан-бека, присутствующие решили, что брань Гаджи относится именно к нему. Это поразило всех.

Сам Алимардая-бек уже готов был подумать, что ярость Гаджи нацелена именно на него. Однако последующие слова хозяина дома внесли в вопрос полную ясность.

— Я и раньше знал, что за сброд эти мусульмане, — продолжал он. Подумать только, эти болваны оберегают от кровопролития своих же врагов, гостеприимно распахивают перед армянами двери своих домов, укрывают их от расправы! Вы представляете, до чего дошло дело?! Даже господин губернатор разгневан тем, что происходит. Сам господин губернатор недоумевает, глядя на дела нашей нации!_

— Что это значит? — спросил кто-то из присутствующих. — Неужели мусульмане защищают армян?

Гаджи сдвинул папаху набок, поскреб пальцем висок и продолжая хмуриться, ответил:

— Как вы догадались, я разговаривал по телефону с губернатором Накашидзе. Он пожаловался мне на мусульман, которые впускают в свои дома армян и не дают их в обиду. Сейчас сюда приедет командир Сальянского полка полковнин Кузьминский и доложит обстановку. Вы сами убедитесь в безмозглости наших мусульман, сами признаете, что эта нация обречена на вымирание. Наши мусульмане не в состояния понять, что мы переживаем ответственные дни, когда решаются жизненно важные вопросы, затрагивающие интересы не только Баку, но и всего Кавказа. Тот, кто победит в сегодняшних боях, станет хозяином положения в Баку. Я не желаю, чтобы армяне проглотили Баку так, как она проглотили Тифлис! Я не желаю, чтобы они захватили главенствующие позиции в городе! Я не желаю, чтобы девяносто пять процентов бакинских зданий принадлежало армянам! Наши мусульмане, на которых мы пытаемся опереться, оказались глупыми ослами.

Они не в состоянии понять самых простых вещей. Им нет ни до чего дела.

Слуга доложил о приходе командира Сальянского полка.

Гаджи учтиво принял полковника Кузьминского. Пригласил сесть.

— Господин Гаджи, — начал Кузьминский, — я не буду докладывать вам о событиях вчерашнего дня. Вам известны все подробности. Если господин Гаджи позволит, я вкратце изложу события этого дня. Сегодня обстановка в городе сильно отличается от той, какая была вчера. Нынешние события никак нельзя назвать продолжением вчерашних. Вчера, как вы знаете, в городе произошли сравнительно пустяковые столкновения, заставившие обе враждующие стороны принять соответствующие меры. Нейтральная позиция, которую власти заняли в этих стычках между двумя нациями, невмешательство войск и полиции в уличные бои заставили и мусульман, и армян активизироваться. Сегодня военные действия армянских националистов выглядят более организованными и слаженными. Учтя это обстоятельство, а также всю серьезность обстановки, я направил в город отряды солдат, каждый из которых состоит примерно из десяти человек. Генерал Фадеев дал мне на это особое разрешение. Я и господин генерал пришли к убеждению, что солдаты должны обстрелять армянские дома, из которых ведется пальба. Они не будут препятствовать действиям ваших людей на улицах города. Более того, наши солдаты получили строгую инструкцию помогать мусульманам. Тем не менее хочу сказать, что в результате перестрелки убито и немало мусульман. На улицах города подобрано около пятидесяти трупов армян. В это число не входят убитые, подобранные родственниками. Трупы многих мусульман также подобраны их близкими. Однако не огорчайтесь, убитых среди мусульман не так уж много. Мы ожидали, что армяне в этих столкновениях понесут гораздо больше потерь. Мы ошиблись в своих расчетах. И причиной тому — сами мусульмане. Можно сказать, что девяносто процентов армян, проживающих в тех районах города, где нами ожидались наибольшие потери среди них; нашли себе убежище в мусульманских домах. А ведь мусульмане имели возможность полностью очистить эти районы от армянского населения. Женщины-мусульманки впускали в свои дома группы армян и не позволяли никому притронуться к ним. Должен отметить, что принадлежащие мусульманам магазины в армянских кварталах разграблены все до единого. Когда же мусульмане грабили магазины Минаса Симонянца, Мугдуси Оганесяна и братьев Айрапетян, некоторые городовые допустили оплошность, пытаясь помешать вашим людям. Проезжавший мимо офицер казачьего отряда указал полицейским на их оплошность, и те поспешили исправить допущенные промахи. Мусульманам не удалось одержать полной победы лишь благодаря их собственному недомыслию и глупости. Лично я, проезжая по Красноводской улице, наблюдал, как полицейский пристав препятствует ограблению лавки купца-армянина. Полицеймейстеру города заранее были даны соответствующие указания, поэтому я приказал приставу убраться ко всем чертям. Уважаемый Гаджи не должен ни о чем волноваться и беспокоиться. Но у меня, господин Гаджи, есть к вам большая просьба: надо положить конец необузданным, вредным действиям мусульман. Если вы не примите мер, можете считать: вы своими же руками спасли армян от кары, которую они заслужили. Должен с прискорбием заметить, господа, что армяне, проживающие на Красноводской и Сураханской улицах, не получили даже пустячных синяков. Если так будет продолжаться, я не гарантирую вам успеха. В доме под номером 195 по Красноводской улице произошел случай, который достоин большого сожаления. Мусульмане Ага Киши Алиев и Гусейнкулу Кебла Абдулла-оглы укрыли в своих семьях заклятого врага мусульман Акима Исаакяна. Имена этих лиц внесены в особый список, который будет передан вам. Благодаря предательским действиям Ага Дадаша Велиева, проживающего у Молоканского сада, кары избежали Михаил Артемян, Бабаджанов, Саркис Минаевич Оганесов, Аршак Дурниян и другие. Я не могу сейчас перечислить вам имена тех, кто укрыл в своих домах студентов-армян. Весьма досадно также, что семья небезызвестного вам Арзуманова нашла приют и спасение также в мусульманском доме. Отмечен случай, когда четыре мусульманки укрыли в своих домах пятьдесят армян, и среди них — Караханянца, которого нужно было убрать любой ценой. Должен заметить, что и многие мусульмане пытались укрыться в домах армян, однако все они были убиты дашнаками. Вот и получается: мусульмане не дают армян в обиду, укрывают их в своих домах, кормят, поят, а армяне платят им за это вероломством.

— Какова обстановка в районах нефтяных промыслов и заводов? — спросил Гаджи.

— Вчера события еще не охватили промышленных районов. Только в районе Балаханов и Сабунчей был отмечен ряд убийств. Из других промышленных районов сведения пока не поступили.

Гаджи нахмурился.

— Кто возглавляет наших людей в Балахано-Сабунчинском районе?

— Там действуют ваши ребята: Борец-Пехлеван из Маштагов, буровой мастер Мешади Шабан из Ирана и житель Калакенда Гаджибала. Им противостоят вооруженные дашнаки. Нефтяные промыслы, принадлежащие армянам, охраняются вооруженными отрядами. Дороги, соединяющие город с нефтяными промыслами, находятся в руках моих солдат. Нам помогают казачьи отряды. Разумеется, все работы на нефтепромыслах полностью приостановлены. Заводы и фабрики также бездействуют. Мой доклад вам составлен на основании сведений, которые я получил сегодня до двенадцати часов. О последующих событиях будет доложено господину Гаджи особо.

Закончив разговор с хозяином дома, полковник Кузьминский удалился в комнату, предоставленную специально офицерам Сальянского полка. В комнате этой был телефон, пользуясь которым Кузьминский то и дело вел переговоры со своими подчиненными. На столе лежали исписанные листы бумаги — рапорты офицеров полка командиру и самого полковника Кузьминского — в вышестоящие инстанции.

Женя поняла, откуда надвигается угроза на Баку. Она внимательно вслушивалась в слова окружающих. Но у нее не было никакой возможности передать товарищам из Бакинского комитета все то, что ей удавалось узнавать. Живя в доме миллионера Тагиева и получая благодаря этому одностороннюю информацию, она решила, будто представители власти и в самом деле поддерживают мусульман, являются их искренними друзьями. Под влиянием всего увиденного и услышанного за эти несколько часов в доме Гаджи она начала думать примерно так: «Армяне считаются цивилизованным, талантливым народом в Закавказье. Они постоянно выступают против правительства, известны своей непокорностью. Поэтому их хотят истребить с помощью мусульман…»

Однако представившийся вскоре случай и находчивость девушки помогли ей избавиться от этих заблуждений.

До вчерашнего дня комната, отведенная для офицеров Сальянского полка, была кабинетом хозяина. Женя знала, что в спальне Соны-ханум имеется параллельный телефон, позволявший взбалмошной хозяйке контролировать все разговоры своего мужа. Вначале Гаджи протестовал против такого контроля, но в конце концов ему пришлось смириться. Сона-ханум желала быть в курсе всех дел мужа, знать, кто звонит ему и кому звонит он.

Женя вошла в спальню Соны-ханум и принялась разбирать ее одежду. Затем, улучив момент, подошла к столику, на котором стоял телефон, сняла трубку и начала подслушивать.

Полковник Кузьминский говорил кому-то:

— … Я сделал все так, как мне приказал генерал Фадеев, Ваш «Пассаж» охраняется вооруженными казаками, а ваши магазины на Николаевской улице находятся под охраной солдат. Группа моих солдат содействует отрядам вооруженных армян на Станиславской улице. В столкновениях, которые произошли на Большой Морской и Телефонной улицах, мои солдаты вели себя очень мудро. Однако я никак не ожидал, что многие армяне будут укрывать в своих домах мусульман. Это непростительно такому мудрому и цивилизованному народу, как ваш. Обращаю ваше внимание на следующее обстоятельство: мусульмане приглашают армян в свои дома якобы для укрывания, а на самом деле зверски убивают их. Мусульмане, проживающие на Сураханской улице и в районе Молоканского сада, обманным путем заманили в свои дома десятки доверчивых армян и убили всех до единого. Согласно полученным мною распоряжениям, я делаю все возможное для того, чтобы невежественные мусульмане не вышли победителями из этих событий. Однако и вы, со своей стороны, должны воздействовать на своих людей и призывать к ответу тех, кто, поддавшись сентиментальным чувствам добрососедства, предоставляет убежище мусульманам. Как бы там ни было, господин Лалаев, можете быть уверены в моей искренней преданности вам. У меня нет возможности приехать к вам, поэтому я пришлю вам письменное донесение относительно событий, которые произошли сегодня до полудня…

Разговор оборвался.

«Что же получается? — думала Женя. — Кузьминский говорит Лалаеву то же самое, что он полчаса назад говорил Гаджи?! Разница лишь в том, что слова „мусульмане“ и „армяне“ поменялись местами. Каков подлец! Вернее, не подлец, а подлецы!.. Сами спровоцировали бойню, а теперь всеми средствами стараются еще больше осложнить положение в городе. Кому это на руку? Во-первых, царизму. Во-вторых, верхушке армянской и азербайджанской буржуазии, которая строит свое благополучие на трупах простых людей. Да, да царизм решил использовать противоречия, разделяющие армянскую и азербайджанскую буржуазию, и с ее помощью столкнуть лбами две нации. Вызвав кровавые столкновения, власти рассчитывают с их помощью нанести удар по рабочему единству. Кровопийцы!…»

В спальню вошла Сона-ханум и велела Жене идти в столовую прислуживать обедающим офицерам.

Хозяин дома, при всяком удобном случае называвший себя отцом мусульманской нации, а в действительности бывший одним из главных виновников кровавой бойни на улицах Баку, изъявил желание пообедать в обществе господ офицеров.

В конце обеда полковнику Кузьминскому передали телефонограмму от генерала Фадеева:

«7 февраля 1905 года. Принято в 3 часа 5 минут.

Десять минут назад нами получены сведения о том, что на стыке Баилова и Биби-Эйбата рабочие, возглавляемые известным революционером-большевиком Петром Монтиным, организовали митинг, в котором участвует около трех тысяч человек. Выступивший на митинге Петр Монтин призывал рабочих направиться в город и потребовать от властей принятия решительных мер к предотвращению армяно-мусульманской резни. Он призывал рабочих напасть на полицейское управление и резиденцию губернатора, если власти не осуществят этого требования.

Для предотвращения этой угрозы необходимо перекрыть все дороги с Баилова и Биби-Эйбата в город. Используйте для этой цели один из батальонов Сальянского полка и эскадрон казаков.

В случае необходимости, разрешаю прибегнуть к особым мерам.

Генерал Фадеев»

XXIX

В трагические дни спровоцированных царскими властями армяно-мусульманских столкновений заботу о жителях города проявлял только Бакинский комитет РСДРП.

7 февраля снова состоялось собрание революционного актива, на котором обсуждался один только вопрос: как уберечь от кровопролития рабочие окраины?

Было решено сосредоточить все внимание на районах нефтяных промыслов и одновременно выпустить обращение к горожанам, разоблачающее коварные действия царизма и разъясняющее трудящимся города, с какой именно целью власти спровоцировали кровавую бойню.

В тот же вечер были отпечатаны прокламации, призывающие трудящихся Баку к всеобщей забастовке. Сразу же встал вопрос: как доставить эти прокламации в рабочие районы? Были созданы группы из большевиков в два-три человека, каждая из которых должна была пробраться в определенный район.

Василию и Аскеру поручили доставить прокламации в Балаханы и Сабунчи.

Только под покровом ночи можно было преодолеть заградительные посты полицейских и солдат, охраняющих дороги.

Василию и Аскеру, которые неплохо знали район Балаханов и Сабунчей, удалось благополучно выполнить задание Бакинского комитета. Прокламации были доставлены по назначению.

Василий вернулся в город в три часа ночи. Войдя к себе во двор, он, как и вчера, увидел свет в своем окне.

«Значит, Сусанна еще не легла!» — обрадовался он. Девушка радушно встретила его.

— Знал бы ты, Вася, как я беспокоилась! В эти дни совсем не надо выходить из дома. Я уже потеряла надежду, что ты вернешься. Чего только ни передумала. Перестрелка в городе не прекращалась весь день. Долго ли до беды?! Не забывай: мертвого не воскресишь. Прошу тебя, не лезь зря на рожон. Я дрожала от страха до самого твоего прихода.

Василий с благодарностью посмотрел на девушку.

— Извини меня, Сусанна. Я понимаю, это неприлично отсутствовать весь день и даже часть ночи, зная, что в доме твоем гость. Поверь, я не имел возможности вернуться раньше. У меня были серьезные дела.

— О каких делах может идти речь в такие дни? Город во власти лихих людей.

— В пригороде живут мои родственники, я ходил навестить их.

— В каком районе они живут?

— В Балахано-Сабунчинском.

— Почему же утром ты не сказал мне, что собираешься ехать туда? Я написала бы записку, и ты передал бы ее моим родным. Ведь ты знаешь, они беспокоятся обо мне.

— А разве я сам не мог выполнить роль записки?

— Что, что?… Неужели ты был у наших?

— Разумеется, был. Я главным образом потому и ходил в те края.

Сусанна с благодарностью пожала его руку.

— Вижу, я не обманулась в своем первом впечатлении о тебе. Когда я вчера увидела твое лицо, я подумала: он благородный, порядочный человек. За эти несколько часов я привязалась к тебе так, будто мы уже год знакомы. Как моя мама?… Что спрашивала у тебя? Как она выглядит? Небось выплакала все глаза, думая обо мне. Ты успокоил ее? Сказал, что я жива и здорова? Расскажи мне все подробно. Мама будет бесконечно благодарна тебе за то, что ты спас меня. Хорошо ли наши приняли тебя?

Василий протянул Сусанне письмо.

— Это написала твоя мать. Разговаривая с ней, я приглядывался к ее лицу, сравнивал вас. Ты очень похожа на нее, особенно выражением глаз. Расспрашивая меня, она не плакала, но глаза у нее были красные, — думаю, за эти сутки она пролила немало слез.

Сусанна прижала письмо матери к губам. Василий заметил: по щекам девушки текут слезы. Он стал успокаивать Сусанну, положил руку на ее плечо.

— Все сложилось как нельзя лучше. Не надо плакать, Сусанна. Ты временно разлучена со своими родными, но ведь ты же жива и здорова, как и они. А это главное. После того как я поговорил с твоей матерью и рассказал о тебе, твои домашние успокоились. Прошу тебя, дорогая Сусанна, не плачь. Прочти, что написала тебе мама. Уверен, письмо подбодрит тебя.

Сусанна распечатала письмо и начала читать вслух:

«Милая дочурка!

Мы страшно убивались, решив, что с тобой случилась беда. Все это время из города приходили страшные известия. И вот твой знакомый Василий принес нам радостную весточку о тебе. Я хотела припасть к его ногам и целовать их. Он не позволил мне сделать это.

Девочка моя, я убеждена, ты находишься в полной безопасности. Мы все безумно хотим видеть тебя, но, очевидно, самое благоразумное — побыть пока в доме Василия. Ни в коем случае не выходи на улицу.

У нас здесь тоже происходят страшные вещи.

Василий очень понравился мне. Я уверена в его благородстве. По его разговору видно, он человек умный и образованный. Я хотела передать деньги для тебя, но он не взял.

Крепко целую тебя, родная.

Твоя мама.

7 февраля 1905 года».

— Боже, как я рада! — воскликнула Сусанна, снова пожимая руку Василия. — Подумай сам, разве это не удача?.. Во-первых, я жива и здорова, во-вторых, моя мама и все мои домашние тоже здоровы, в-третьих, с тобой ничего не случилось, ты благополучно вернулся домой. А теперь скажи: хочешь есть?

— Хочу. С утра ничего не было во рту.

Сусанна быстро накрыла на стол. Принесла чайник. Василий с аппетитом принялся за еду. Девушка, глядя, как он ест, говорила:

— Ох, знал бы ты, как я тревожилась!… Сама удивляюсь: ведь я, не переставая, думала о тебе. Вспомнила весь наш вчерашний разговор и думала: он мой единомышленник. Но сегодня мы не будем болтать, так как уже поздно, ты устал, я — тоже. Сейчас будем ложиться.

Василию, не привыкшему к домашнему уюту, было приятно, что Сусанна заботится о нем. Когда это было, чтобы дома его ждала горячая еда и ароматно заваренный чай?! И кто ухаживает сейчас за ним?! Красивая девушка!

Он оглядел комнату и был приятно поражен: пол вымыт, потолок и стены обметены, нигде никакой паутины, на полках, где стоит кухонная утварь, идеальный порядок.

Бросив на Сусанну красноречивый взгляд, он подумал: «Вот это девушка! Умная, красивая, изящно одета! И, видно, неплохая хозяйка. Такая может принести человеку подлинное счастье».

Когда Василий поел, Сусанна убрала со стола, вымыла грязную посуду.

Не спуская с нее глаз, Василий курил самокрутку. Она чувствовала на себе его взгляд, улыбалась, изредка поглядывала в его сторону.

Когда он, прихватив пальто, шел к соседям спать, за окном начинался рассвет.

На следующий день в городе продолжала царить анархия: убийства и грабежи не прекращались. Все магазины и лавки на Губернской, Сураханской и Цициановской улицах были разграблены. Погромщики не обращали внимания, чей дом, чей магазин — азербайджанца или армянина. В грабеже, в одной и той же группе принимали участие и армяне и азербайджанцы. Особняк богача Асланова на углу Сураханской и Воронцовской улиц грабили сразу две шайки: армяне-носильщики и дюжина бродяг-азербайджанцев.

То же самое происходило и в других районах города.

На Приморском бульваре орудовало несколько шаек убийц и грабителей.

Поджоги домов не прекращались.

По Сураханской, Воронцовской, Губернской улицам и на Приморском бульваре патрулировали солдаты особого Дагестанского полка. Но в происходившие на улицах и в домах события они не вмешивались. Более того, во второй половине дня их отозвали в казармы, а городовые покинули свои посты.

Так город опять был брошен на произвол судьбы, населению самому приходилось организовывать группы для охраны своих домов и имущества.

Под вечер Василий хотел выйти из дома, но Сусанна уговорила его остаться. Василий беспокоился о своих товарищах: «Интересно, где сейчас Павел? Благополучно ли он вернулся с Биби-Эйбата?»

Сусанна подошла к нему.

— Сегодня ты весь день какой-то задумчивый. Объясни мне, что тебя тревожит?

— Пока радоваться нечему, Сусанна. Оттого я и встревожен. В городе царят смерть и разбой. Бедные горожане! Кто придет к ним на помощь? Власти открыто поощряют вражду между двумя нациями, равнодушно взирают на бесчинства хулиганов и националистов. Следует опасаться новых беспорядков. Не исключена возможность, что зараза перекинется в пригороды, в рабочие районы. События последних дней кровавый ответ царизма на сплоченность и братскую солидарность рабочих, на их совместные антиправительственные действия. Печально, что мы заранее не могли предвидеть все го этого и только успокаивали себя: мол, гроза пройдет стороной. А буря разразилась как раз над нашими головами. До последнего момента, пока по улицам города не засвистели пули, мы считали, что слухи о кровавых столкновениях так и останутся слухами.

— Я думаю несколько иначе, — сказала Сусанна. — Дело вовсе не в том, что руководители рабочих не смогли предвидеть кровавых столкновений. Вы были бы бессильны помешать им даже в том случае, если бы знали наверняка, что они произойдут. Вас, активных революционеров, слишком мало. Многие рабочие еще не в состоянии понять истинной сути буржуазии. События этих дней откроют им глаза. Пролетариат воочию увидит и поймет смысл двуличной политики хозяев. Я не знаю точно, каковы твои политические убеждения, и это мешает мне быть с тобой более откровенной. Но мое мнение таково: тактика большевиков выгодна рабочим. Не будь я сестрой Ильи и Льва Шендриковых и представься мне возможность заслужить доверие большевиков, я бы действовала на их стороне. Но я знаю: большевики не поверят мне, и у них есть на это право. Вполне естественно, мне трудно доверять. Ведь люди в своих суждениях следуют законам логики: если в доме имеются больные, зараза должна поразить всех, кто дышит с ними одним воздухом. Я, конечно, имею право сказать: из всякого правила могут быть исключения. Но люди не обязаны думать об исключениях. Главное — подчиняться общему правилу. Мои суждения, мои мысли отличны от мыслей и суждений моих братьев. Я — человек верный, стойкий, у меня развито чувство гражданского долга, и я могла бы во многом помочь революционному движению…

Василий колебался в душе, не зная, верить ему Сусанне или нет.

Девушка же продолжала говорить, все больше воодушевляясь:

— Да, Вася, меня одолевает жажда общественной деятельности. Откровенно говоря, тактика меньшевиков лишена принципиальности и дальнозоркости. Их взгляды весьма уязвимы. Кроме того, меньшевикам свойственна неискренность. Они идут по неверному пути, я часто спорю с братьями, доказываю им, что их концепции лишены истинно революционного содержания и не имеют верной жизненной перспективы. Признаюсь тебе, Вася, в нашем доме часто возникают жаркие идеологические схватки. Я не могу разделять взгляды моих братьев. Илья и Лев против того, чтобы я участвовала в революционном движении. Они утверждают, будто я еще молода и не могу трезво мыслить. В последнее время я избегаю разговаривать с ними на политические темы.

Василий загасил самокрутку в пепельнице.

— Я полностью согласен с тобой, Сусанна. Меньшевики не способны мыслить трезво. Это — люди, лишенные крыльев. От них и нельзя требовать ясного политического мышления, Политическая косность, неверие в политическое сознание рабочего класса — вот болезни, которыми поражено само существо меньшевизма.

XXX

Миновал месяц. Жизнь в городе вошла в обычную колею.

Уже несколько дней Аскер и Павел не могли найти Василия. До них дошел слух, что их товарищ встречается с Сусанной Шендриковой, с которой подружился с того самого дня, когда в городе начались спровоцированные царизмом межнациональные стычки.

Друзья боялись, что Василий попадет под влияние меньшевиков-шендриковцев.

— Мы должны непременно увидеть его! — твердил Аскер Павлу. — Наш долг — убедить Василия не встречаться с сестрой провокаторов.

— Но где же он? — недоумевал Павел. — У меня такое впечатление, будто Василий умышленно избегает нас.

— Вполне возможно. На этой неделе я несколько раз заходил к нему домой, спрашивал соседей: «Где Василий?» Отвечают: «Ушел с девушкой». Или: «Уехал провожать девушку, она живет в Балахано-Сабунчинском районе». Или: «Пошел в город гулять с девушкой». У меня есть план: поедем в Сабунчи и будем ждать Василия у станции. Очевидно, он каждый день ездит к своей зазнобе. Там мы и встретим его,

— Ты прав, это единственная возможность поймать Василия. Двинули на Сабунчинский вокзал! Пригородный поезд отойдет через полчаса.

Аскер и Павел добрались на конке до вокзала. Пригородный поезд вот-вот должен был отправиться. Они обошли все вагоны, — Василия нигде не было.

Приехав в Сабунчи, друзья сошли с поезда и заняли наблюдательный пост вблизи станции. Они сидели на ступеньках рабочего общежития завода братьев Нобель.

— Редеют наши ряды, — угрюмо сказал Павел. — Слышишь, Аскер?… Я имею в виду нашу компанию. Убит Газар, умирает от чахотки Айрапет, живет в доме бакинского миллионера Женя. Откололся от нас и бегает за сестрой меньшевиков Шендриковых Василий. Мало нас осталось, старых друзей, — ты, я, Мамед. Может, мы напрасно гоняемся за этим дурачком?

Аскер достал из кармана платок, в котором была завернута махорка. Они свернули по цигарке, закурили.

— Не вешай носа, Павлушка, — бодрясь, ответил Аскер. — Ведь мы пока не знаем точно — отошел от нас Василий или нет. Не надо унывать. Такова жизнь: одни уходят, другие приходят. И не так уж малочисленна наша компания. С нами Ханлар Сафаралиев, ученик Айрапета Эйбат. Да и Женя с нами. Выбрось из головы глупые мысли. В отношении Жени я никогда не соглашусь с тобой.

— Почему?

— Ты, как и Василий, ошибаешься в ней.

— А может, ошибаешься ты?

— Чушь болтаешь. Ты все еще слепо веришь Васильиному бреду. Этот глупец считает ее контрреволюционеркой. По его мнению, каждый, кто переступает порог дома Гаджи Зейналабдина Тагиева, — предатель революции. Примитивное мышление! Очевидно, он думает, что люди не должны работать у богатых — ни у них в домах, ни на их предприятиях. Глупо рассуждать подобным образом. Это напоминает мне отсталых мусульман-фанатиков, которые твердят: «Заговорил по-русски — значит, ты гяур, надел фуражку — гяур!» Неужели ты до сих пор не разгадал Василия?… Пойми же, — он из тех, кто в чужом глазу видит соломинку, а в своем бревна не замечает. Возмутительно! Уверяю тебя, если бы за сестрой

Шендриковых стал ухаживать ты, он назвал бы тебя предателем. Или ты не знаешь его характера? А ты, дружок, — я не могу не напомнить тебе об этом, — очень несправедлив по отношению к Жене.

— Разве я сделал ей что-нибудь плохое?

— Ты обошелся с ней точно так, как поступил мой отец с моей бедной матерью.

— Не понимаю.

— Сейчас объясню. Ты видел забор вокруг нашего сада?

— Ну и что? Какое отношение имеет ваш забор к Жене? Уж не заговариваешься ли ты?

— Погоди критиковать, выслушай сначала. Так вот, я спрашиваю: ты видел, какой забор вокруг нашего сада?

— Говорят тебе, видел. Высокий забор.

— А тутовое дерево у нашего бассейна видел?

— Ну, видел. Дальше что?

— Заметно это дерево с улицы?

— Ну, незаметно, забор намного выше.

— Верно. Так вот, слушай. Ты ведь помнишь моего покойного отца Гюльоглана-киши?

— Еще бы не помнить!

— А знаешь ли ты, что у него был ужасный характер? Ревнив был страшно, — настолько, что готов был ревновать мою мать даже к петуху. Ты смеешься, а это было именно так. Отец часто говорил: «Глаза женщины не должны видеть ни постороннего мужчины, ни даже животного-самца!» Однажды мать, желая полакомиться ягодами тутовника, залезла на то самое дерево, которое ты хорошо знаешь. Отец, увидев ее на дереве, закричал: «Тебя могут заметить с улицы!» Подбежал и ударил палкой по ногам матери. Бедняга упала с дерева и повредила себе позвоночник. Два года она не поднималась с постели и в конце концов умерла. Твое отношение к Жене напомнило мне этот случай. Ты ревнив, Павел, как самый закоренелый мусульманин, как приверженец догм шариата… Смешно и досадно, Павлуша. Женя достойна иного отношения.

— Не понимаю, Аскер, почему ты всегда защищаешь ее и не слушаешь того, что я тебе говорю? Помню, несколько недель назад она попросила тебя проводить ее. Думаю, вы по дороге основательно перемыли мои кости. Ну, скажи, что вы тогда говорили обо мне?

Аскер нахмурился.

— Не стыдно тебе болтать глупости? Ты же знаешь, я не Василий, я не стану за глаза осуждать своих друзей. А защищать Женю — мой долг. Ее отец, Сергей Васильевич, сделал из меня человека, помогал, как родному сыну, обучил ремеслу. Женя — его единственная дочь, и я буду до конца дней своих ее верным другом. Если бы она сбилась с пути, стала контрреволюционеркой, Сергей Васильевич первый не пустил бы ее на порог дома. Но ты ведь сам знаешь: старик без ума от дочери. Он не только любит ее по-отечески, но и уважает как смелую революционерку. Женя — честная девушка. Таких, как она и моя Фатьма, только поискать.

— Ты неправ, Аскер — возразил Павел. — Неправ и непоследователен. Меня ты осуждаешь за то, что я невнимателен к Жене, а Василия бранишь за его чрезмерное внимание к Сусанне. Где же логика?

— Как ты смеешь сравнивать Женю с Сусанной, сестрой Шендриковых? Василий — болтун и демагог. К его встречам с этой девушкой надо относиться совсем иначе. Здесь для нас важны не личные, причем сомнительные интересы Василия, а интересы нашей организации. Кто знает, а вдруг эта самая Сусанна — провокатор, подосланный к нему? Ты спросил меня, о чем мы разговаривали с Женей, когда я провожал ее. Я имею полное право не отвечать на этот вопрос. Но я скажу тебе: Женя не возлюбленная моя, а только товарищ по общей работе. Если бы наш разговор с ней имел отношение к тебе, я бы не стал скрывать этого от тебя. Снова и снова говорю тебе: ты неправ, оценивая подобным образом Женю. Уверяю тебя, она еще заставит восхищаться собой многих из нас.

— Ловка, ничего не скажешь! Даже тебя убедила в том, что она незаменимая революционерка.

— Как тебе не стыдно, Павел!

К станции подошел пригородный поезд из Баку. Павел и Аскер увидели: из вагона вышел Василий и, озираясь по сторонам, быстро зашагал к дому Шендриковых. Павел вопросительно посмотрел на Аскера.

— Ну так как?… Побеседуем с ним?

— Разумеется. Зачем же мы ехали сюда из города?

— Действительно. Скажи ему пару дружеских слов!

— Я-то скажу, а ты, кажется, собираешься быть молчаливым свидетелем нашего объяснения? Неужто робеешь?

— Робеть не робею, но упрекать его в том, что он встречается с Сусанной, не смогу.

— Это почему же?

— Сам не догадываешься?

— Говори без обиняков.

— Пойми, Аскер, ведь я тоже встречаюсь с девушкой, вер нее, встречался…

— О ком это ты?

— Все о ней, о Жене.

— Послушай, какое отношение Женя имеет ко всей этой истории?

— Имеет, Аскер. У меня нет права упрекать Василия за его чувство к Сусанне. Ведь я сам, будем говорить откровенно, люблю девушку, которая живет в доме миллионера.

— Эх, голова садовая! Я с самого утра толкую тебе все то же, а ты не в состоянии уразуметь самых простых вещей. Ну как можно сравнивать Женю с сестрой Шендриковых?

— Хорошо, поговорим об этом после, не то упустим Василия.

Аскер крикнул:

— Эй, Василий!

Василий узнал голос Аскера, однако сделал вид, будто не слышит, и ускорил шаги. Аскер крикнул громче:

— Тебя зовут, Василий, погоди! Дело есть.

Василий обернулся. На лице его было написано деланное удивление.

Аскер подошел к нему.

— Ты куда направляешься?

— Проведать Сергея Васильевича.

— Брось шутки шутить. Неужели забыл? Ведь Сергей Васильевич живет в противоположной стороне?

— Разве?! Действительно, черт побери! Как это я ошибся? Задумался… Проклятая рассеянность!..

Аскер пристально посмотрел в глаза Василия.

— Напрасно, Васек, прикидываешься задумчивой барышней. Ты отлично знаешь, куда идешь. Рассеянность тут ни при чем. И я хорошо знаю, о чем ты думаешь сейчас. Если тебя не затруднит, ступай, пожалуйста, за мной.

Василий молча, последовал за Аскером. Их догнал Павел. Увидев его, Василий недовольно пробормотал:

— А, и ты здесь?! Сговорились, значит?

Они пошли по дороге, миновали большую группу нефтяных вышек и рабочих бараков, поднялись на пригорок. Остановились.

— Садись, господин Вася, — с насмешкой проговорил Аскер.

— К чему ты все это? Какой я тебе господин?! Давно ли произвел меня в благородные?

— Можешь считать — с 6 февраля этого года.

— Почему именно с шестого?

— Сам догадайся. — Аскер взял Василия за плечи и энергично встряхнул. — Может, ты спишь? Так проснись. Я хочу спасти тебя из лап Шендриковых. Не думай, будто мы понесем невозместимую утрату, если ты очутишься в лагере меньшевиков. Я только потому здесь, что мне тебя жаль. Не хочу, чтобы твое имя было запятнано. Ты — наш товарищ, и мы обязаны предостеречь тебя от неверных шагов. У тебя своя голова на плечах, Василий, ты отлично понимаешь, что революционное движение — это мощная, полноводная река, которая не оскудеет, если какой-то крошечный ручеек свернет в сторону от главного русла. Мы, большевики, знаем, что в наших рядах могут оказаться предатели. Я говорю о тех, кто лишен твердых идейных убеждений. Во всех случаях нам не по пути с такими. В наших рядах немало колеблющихся элементов. Одних партия решительно убирает со своей дороги, другие покидают сами ее ряды. Уверяю тебя, уйдя из партии, ты не помешаешь нашему движению. Василий помрачнел.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Ты должен раз и навсегда избавиться от меньшевистских замашек, от влияния тех, с кем мы недавно решительно порвали…

— О каких замашках ты говоришь?

— Я имею в виду твое двуличие.

— Ты считаешь меня двуличным?

— Да, двуличным. С нами ты разговариваешь как большевик, а с господами Шендриковыми, я уверен, ведешь себя как их последователь. Но заруби себе на носу: партию обмануть нельзя. Большевики не торгуют своими убеждениями, как это делают меньшевики. Мне кажется, ты уже откалываешься от нас. Смотри, Василий. Еще не поздно одуматься, Я всегда замечал шаткость, неустойчивость твоих взглядов. Вспомни дни, когда мы спорили с меньшевиками по вопросам стратегии и тактики. Очень часто твоя точка зрения совпадала с позицией братьев Шендриковых, И вот ты стал поклонником их сестры. Ухаживаешь за ней, ходишь под ручку. А как ты донимал Павла упреками, ставя ему в вину, что Женя работает в доме миллионера Тагиева!..

— Говори короче, Аскер, что тебе от меня надо? — перебил Василий. Вечно ты такой — шумишь, обвиняешь! Надо быть хладнокровнее, да и объективнее.

— Не учи меня хладнокровию. Разве не тебя товарищи прозвали Васькой-порохом?!.

— Похоже, Аскер, ты говоришь не своим языком. Кажется, Павел основательно проинструктировал тебя. Однако было бы лучше, если бы он сам высказался. Пусть выскажется. Я сумею ответить ему. Используя тебя, Аскер, он хочет как бы возвратить мне все то, что я говорил ему о Жене. Но Сусанна не Женя. Она не заслуживает обвинений. Не завидую твоему характеру, Аскер. Он вредит тебе и нашей работе. Критиканство — вещь неприглядная, особенно, если оно порождено личными мотивами. Твои утверждения ни на чем не основаны. Твои с Павлом нападки на меня — это ваш ответ на мое отношение к Жене. Да, да! Павел толкнул тебя на это критиканство. Он хочет отвлечь наше внимание от своих ошибок. Вот как он благодарит меня за мою дружбу, за все хорошее что я сделал для него. Я всегда предостерегал его — не ходи путем, по которому пошла Женя. Напрасно, Аскер, ты хочешь запугать меня. Я не из пугливых. Говори прямо, что тебе надо от меня? Можете обсудить мое поведение на партийной ячейке! Я не боюсь.

— Напрасно ты кичишься, Вася, — вмешался Павел. — Аскер говорит разумные вещи. Тебе совсем не мешает послушать его. Мы все хорошо знаем Аскера, он человек беспристрастный, чистый. Он прав. Я слепо верил тебе, а сейчас вижу: ты заблуждался. Сейчас я жалею, что не возражал тебе, когда ты наговаривал на Женю. Я столько раз оскорблял ее из-за тебя! Почему у тебя нет мужества признать свою ошибку?! Ты имеешь привычку, — вынося суждение о ком-нибудь или о чем-нибудь, рубить сплеча. Давай же хоть раз поговорим спокойно, по-товарищески, без необоснованных обвинений…

— Смешно! Он призывает меня говорить по-товарищески. А зачем вы затащили меня сюда, в степь?! Это по-товарищески? У меня есть дом, вот и пришли бы ко мне. Так нет, завели меня в безлюдное место. Что? Желаете запугать?!

— Разве тебя можно застать дома?!.

— Вот именно, — подхватил Аскер. — Я несколько раз приходил к тебе, но куда там: Меджнун гоняется за Лейли!

Василий, плохо знавший восточный фольклор, с недоумением посмотрел на Аскера.

— Продолжай, продолжай! Тебе не впервые возводить напраслину на человека. До сих пор вы поносили меня за то, что я ухаживаю за Сусанной. Теперь, как видно, у меня появилась новая знакомая. Сами говорите, что сейчас я гоняюсь за какой-то Лейли. Но ведь это клевета. Постыдились бы! Ваша болтовня может хоть кого угодно вывести из себя. Никакой Лейли я не знаю. Это тоже по-товарищески — обвинить человека в том, чего нет на самом деле?!.

Аскер рассмеялся:

— Чудак! Да та Лейли существует только в сказке. Есть такая легенда «Лейли и Меджнун». Меджнун — возлюбленный Лейли.

— Ну да, теперь вы решили перейти к сказкам! Но я не желаю слушать и ваших сказок. Меджнун влюбился в Лейли, а вы по этому поводу оскорбляете меня?!

Павел тоже расхохотался.

— Эх, Вася, Вася! Мы не сказки тебе рассказываем, а Аскер назвал тебе героев двух известнейших произведении азербайджанских классиков — Низами и Физули «Лейли и Меджнун». Аскер хочет сказать, что ты, как влюбленный Меджнун, махнул рукой, на все остальное в жизни. Поддавшись чарам красивой девушки, ты отошел от нас, от нашего дела и сблизился с такими людьми, как Илья и Лев Шендриковы. Или тебе, Василий, неизвестно бесстыдство меньшевиков, этих предателей рабочего класса, буржуазных холуев?! Добиваясь своих целей, Шендриковы способны поступиться честью не то что сестер, но и своих дочерей. Змеиный яд менее страшен, чем руки этой красотки, когда она тебя обнимает. Ее ласки отравляют тебя ядом меньшевизма. Слов нет, Сусанна красивая девушка, из обеспеченной семьи. Но ее симпатии к тебе недолговечны. Разве ты ей пара?! Недолго она будет обнимать тебя. Сегодня обнимает тебя, завтра — ей прикажут — другого, послезавтра — третьего. Чем раньше ты поймешь это, тем лучше будет для тебя. Ты должен порвать с Сусанной.

— Не вмешивайтесь в мои личные дела! — оборвал Василий Павла. — Не будьте бабами. Я не обязан отчитываться перед вами в том, что касается только меня одного. Я признаю: раньше я заблуждался в этих вопросах. Партийная дисциплина — это прежде всего верность нашему делу, верность товарищам. Что же касается глупого необоснованного критиканства, то его нельзя возводить в партийный закон. Встречаясь с сестрой Шендриковых, я не совершаю никакого преступления. Повторяю, это мое личное дело.

— Но ты забываешь, что партия имеет право вмешиваться в личные дела коммунистов. Это во-первых, — строго сказал Павел. — Во-вторых, твои встречи с сестрой Шендриковых это не просто твое личное дело. Почему ты исключаешь возможность провокации? Что, если меньшевики решили воспользоваться случаем и поручили Сусанне специально завлечь, очаровать тебя? Допусти на минуту, что она вовсе не влюблена в тебя, а просто хочет узнать через тебя о некоторых наших партийных секретах. Вспомни, ведь ты всегда был противником моих встреч с Женей. Ты постоянно призывал меня к бдительности и осторожности. А ведь мы знаем Женю так же, как самих себя.

— Вот и отлично! Ты считаешь возможным помириться с Женей, а я считаю возможным поддерживать знакомство с Сусанной. Твоя Женя живет в логове буржуазии, а моя Сусанна всего-навсего сестра меньшевиков. Мне кажется, ты и Аскер просто изнываете от безделья, вот и решили прицепиться ко мне. Стыдитесь! И это в момент, когда у нас столько ответственных дел!…

— Словом, ты не собираешься порвать с сестрой Шендриковых? — спросил Аскер.

— Да. Ты догадлив. Не собираюсь. Я хочу быть свободным в делах, которые касаются только меня. На этом считаю наш разговор исчерпанным.

— Что ж, будь по-твоему, — тихо ответил Аскер. — Я тоже считаю: нам не о чем больше с тобой разговаривать. Пошли, Павел.

В воскресный день, к вечеру, Женя, желая проведать родителей, приехала в Сабунчи. Когда она сошла с поезда, взору ее открылась такая картина: Василий помогал подняться в вагон нарядной, красивой девушке. Женя обратила внимание на костюм Василия — из недорогих, но опрятный и тщательно отглаженный. Его спутница была одета богаче, — настолько, что это сразу же бросалось в глаза.

«Что их связывает? — подумала Женя. — Что эта шикарная особа нашла в таком простачке, в нашем Ваське-порохе?! Ведь он бедняк, пролетарий, перебивается, как говорят, с хлеба на квас…»

Поезд тронулся, увозя Василия и Сусанну в Баку, а Женя еще долго смотрела им вслед.

В гостях у Сергея Васильевича были Павел и Аскер. Женя приветливо поздоровалась с ними, сняла пальто, повесила на вешалку. Села, улыбаясь своим мыслям.

От Сергея Васильевича не укрылась эта загадочная улыбка дочери. Истолковав ее по-своему, он сказал ей:

— Да, Женечка, такова жизнь. Меняется быт человека и его прежняя жизнь начинает казаться ему чужой и нелепой. Понимаю тебя, дочка, понимаю. Бедное убранство нашего дома уже вызывает у тебя улыбку.

— Ошибаешься, отец, — ответила Женя. — Как может этот дом, мой родной дом, настраивать меня иронически?! Если что и достойно иронии и насмешки, так это жизнь богачей. Скучно они живут, папа, неинтересно, хотя и богато! Смешно спят, смешно едят, смешно одеваются, смешно раздеваются, смешно сидят, смешно разговаривают… Боже, как эти люди уродливы своей чванливостью и ограниченностью!..

Их жизнь подчинена особому этикету, особым правилам. На первый взгляд может показаться, что богачи свободны в своей жизни. Это наивное заблуждение. Они рабы своих привычек, своего этикета. Нет, скучно они живут! Чем ограничиваются все их жизненные интересы?.. Есть, пить, наряжаться, ходить в гости, сплетничать. Вот и все… Особенно смешны их жены. От праздности и скуки глупеют, совершают одну нелепость за другой. Им хочется обязательно чего-то необычного. Но и в этом стремлении им мешает их ограниченность. Жизнь моей хозяйки — яркий пример этому. Ее не интересует, что происходит в городе, как живут другие люди. Сейчас Сона-ханум увлечена жизнью средневековых дворцов. Бредовая затея! Она не знает, куда ей тратить деньги мужа-миллионера. Ей надоело убранство богатого дворца, принадлежащего миллионеру двадцатого века. Стремясь к чему-то необычному, с единственной целью избавиться от скуки однообразной жизни, она хочет идти не вперед, а назад. Боже, как глупы жены богачей! Мечтая о новизне, Сона-ханум возвращается к эпохе средневековья. Ей хочется жить, как жили богачи в эпоху халифа Харуна-ар-Рашида. Дикая, нелепая выдумка! Молодая взбалмошная женщина ни в чем не видит отказа со стороны своего старого мужа. Ах, если бы вы побывали в ее «зеркальном зале»! Сколько там бархата, шелка, золота! И сколько человеческого пота и крови за всей этой роскошью! Портные шьют ей наряды, которые стоят десятки тысяч рублей. В таких нарядах когда-то ходили халиф Харун-ар-Рашнд и его жена Зюбейда-хатун. По приказу Соны-ханум светловолосые, белолицые русские девушки мажут свои лица сажей, красят свои волосы в черный цвет, чтобы походить на негритянок. Сапожники шьют Соне-ханум туфли, отделанные алмазами и подбитые золотыми подковками. Удивительно, как Сона-ханум не понимает, что она смешна в этом стремлении сыграть роль жены халифа?! А теперь, отец, я объясню тебе, почему я улыбнулась, когда зашла к нам в дом. Только что на станции я видела Василия, который помогал нарядной молодой женщине подняться в вагон. Я улыбнулась, вспомнив эту пару. Очевидно, желая понравиться своей знакомой, Василий приоделся. И все-таки рядом с ней он выглядел там, на станции, худенькой изголодавшейся дворняжкой рядом с выхоленной болонкой, которую купают дома в молоке и кормят шоколадными конфетами. Не понимаю, зачем Василий появляется с этой богатой выдрой? Что ей надо от него? И что ему от нее?!

XXXI

— Забери свой лоток и проваливай отсюда!

— Куда?

— На ту сторону Парапета.

— Это почему же? Ты кто такой? Базарный староста?!

— Никто.

— Раз никто, катись своей дорогой!

— Я говорю это в твоих же интересах. На той стороне и покупателей больше. Убирай свои манатки!

— Чего привязался, проходимец! Или что-нибудь я должен тебе? Почему мешаешь зарабатывать на кусок хлеба?!

— Подойди ко мне!… Слышишь?… Хочу сказать тебе что-то… Ну!

— Что сказать?… Ты что, знакомый мой?

— Разве только в этом дело? Я хочу дать тебе полезный совет. Ты же выгадаешь, глупец! Говорю, иди сюда.

— Отстань от меня. Вот прилип, зараза… Почему мешаешь торговать?… Или не видишь, русские матушки расхваливают мой миндаль!.

— Подойди ко мне, говорят тебе, глупец!… У меня есть товар для тебя, отдам по дешевке.

— Какой товар?

— Да ты подойди!.. Отдам, можно сказать, за бесценок.

— Откуда я знаю, что ты продаешь. Говори прямо, что у тебя?

— Чудные фисташки.

— Откуда товар?

— Из Дамгана. Фисташки — высший сорт!

— Фисташки мне не нужны. У меня достаточно своих. Не нуждаюсь.

— Это почему же не нуждаешься? Ты подойди, приценись, такая цена тебе и во сне не снилась.

— Отстань от меня, не то позову городового.

— Эх, пустой ты человек! Отчего ты такой бестолковый?.. Или жить не хочешь?..

— Как это не хочу? Еще как хочу! Если бы не хотел жить, я бы не взялся за торговлю.

Этот спор происходил перед гостиницей «Метрополь» между лотошником, торгующим сухими фруктами и орехами, и худощавым смуглолицым армянином средних лет.

Худощавый то и дело поглядывал на часы и горячо уговаривал торговца-азербайджанца забрать, свой лоток и пойти торговать в другое место.

Круглолицый торговец, переругиваясь с надоедливым прохожим, перебирал сушеные фрукты, очищал их от сора, сдувал с них пыль.

Перед лотком остановились несколько женщин и куча ребятишек.

Худощавый армянин раздраженно сказал им:

— Это мошенник… У него неверные весы, я давно наблюдаю за ним. Обвешивает покупателей…

Женщины поверили и отошли.

— Клянусь аллахом, я сейчас позову городового! — вскипел торговец.

— Зови кого угодно, болван! Убирайся прочь отсюда, пожалей свою жизнь!

Круглолицый торговец и не думал уходить. Руки его бегали по лотку. Он наполнял ящички сушеными сливами, курагой, урюком.

— Подходи, покупатель, подходи!… Мимо не проходи. Вот фисташки-дурашки, родина их Дамган, хочешь, попробовать дам?! Фисташки, фисташки, фисташки!… Привезены из райского места, слаще, чем губы невесты!… Есть изюм, черный изюм! Черней, чем глаза возлюбленной, слаще меда!… А вот миндаль, кому миндаль? Сгодится каждому, у кого жизнь несладка!… Сливы для плова!… Сливы для плова!… Слаще са хара, честное слово!… Подходи, покупатель, не стесняйся!… Не купишь — глазами наешься!…

К гостинице подкатил роскошный фаэтон. Торговец закричал еще громче:

— Вот он — мой покупатель!… Эй, кому надо?… Подходи, не стыдись, мадам, миндаль задаром отдам!.. Есть каленый горох!

Неожиданно торговец узнал в человеке, подъехавшем на блиставшем новизной фаэтоне, бакинского губернатора Накашидзе. Подчиняясь обычаю предков, торгаш положил ладони на колени и склонил голову в низком поклоне.

Но ему не суждено было вновь поднять ее. Страшной силы взрыв оглушил не только всех, кто оказался в этот момент у начала Ольгинской улицы у Парапета, но и всех, находившихся далеко вокруг. На месте взрыва на тротуар посыпались осколки оконных стекол. Прохожие в панике заметались по Парапету и близлежащим улицам. В их памяти были еще свежи впечатления от недавнего кровопролития в городе.

Дым от взорвавшейся бомбы не успел рассеяться, как конные казаки, подскакавшие со стороны Набережной, уже оцепили место происшествия возле гостиницы «Метрополь».

Губернатор был смертельно ранен в голову. Он лежал на сиденье осевшего на бок от взрыва бомбы фаэтона, жадно хватая ртом воздух, — это была агония.

Майские забастовки 190-й года подтвердили, что большевикам удалось донести до сознания бакинского пролетариата несомненную истину: организатором армяно-мусульманской кровавой стычки в Баку был царизм, добивавшийся раскола в рядах сплоченного единством рабочего класса.

Несмотря на подстроенную царизмом провокацию, рабочий класс Баку единодушно присоединил свой голос к голосу всероссийского пролетариата. В России начинался новый революционный подъем.

Местные власти пребывали в растерянности. Итак, даже крайние меры провокации, разжигание национальной вражды — не принесли ожидаемых результатов.

Майские выступления бакинского пролетариата нанесли новый удар по буржуазии и стоящему на ее защите царизму.

Число бастующих в Баку предприятий росло с каждым часом. Бастовали все рабочие концессий братьев Нобель.

Вскоре, благодаря агитации большевиков, забастовки перекинулись на бакинские предместья. Остановились заводы Хатисова, Шибаева, Левинсона. Перестала работать городская электростанция. Начали бастовать многие предприятия на Биби-Эйбате. Район Раманов также был охвачен забастовками. Прекратили работу нефтяники промыслов Манташева.

Когда Гаджи Зейналабдин Тагиев узнал, что рабочие его текстильной фабрики не вышли на работу, он с досадой воскликнул:

— Ах, был бы жив покойный Накашидзе! Как мне недостает его сейчас! До чего обнаглели рабочие!… Собираются передать мне письмо со своими требованиями, которых ни много ни мало — двадцать четыре!

Власти начали принимать срочные меры. Прежде всего, по их мнению, следовало обезглавить рабочих, арестовать их вожаков.

Искали Монтина. Но безуспешно. Петр вел активную деятельность, живя в Баку с поддельными документами. Теперь он был не Монтин, а Чупатов.

Тем не менее и по следам Чупатова стали гоняться царские ищейки.

В начале мая начальник бакинской полиции получил донесение от начальника полицейского участка, расположенного в Кишлах:

«У нас имеются сведения о том, что Чупатов проживал во многих городах России, занимаясь почти исключительно революционной деятельностью. В настоящее время Чупатов ведет пропаганду зловредных большевистских идей среди рабочих Черного и Белого городов. Надо признать: любовь и уважение рабочих к Чупатову — безграничны. Они слепо верят ему и готовы выполнить все его требования».

Полицейские власти Баку решили во что бы то ни стало выследить большевика Чупатова и арестовать. Одиннадцатого мая это едва не удалось им.

Днем во дворе завода Шибаева состоялся митинг рабочих. Петр Монтин, выступив перед собравшимися, направился в кабинет управляющего заводом, чтобы заявить о требованиях рабочих. В этот момент во двор завода ворвались полицейские, которым было приказано арестовать Чупатова. Но сделать это было не так просто. Толпа в несколько сот рабочих осыпала полицейских градом камней. Через минуту те, придерживая шашки, трусливо бежали.

Спустя час Монтин выступал уже на митинге рабочих нефтяных промыслов братьев Нобель.

Через полчаса после взрыва бомбы на Парапете у гостиницы «Метрополь» Сона-ханум по приказу мужа велела всей прислуге и вообще всем обитателям дома собраться в большом зале.

Пришел и сам хозяин.

Личная портниха Соны-ханум развязала большой черный мешок, полный траурных повязок. Взяв одну из них, она подошла к Соне-ханум и повязала ей на правую руку. Затем траурная повязка украсила руку Гаджи. Через несколько минут все обитатели дома Гаджи имели на руках траурные повязки.

Гаджи, твердо веривший в искренние, дружеские чувства губернатора Накашидзе к бакинским мусульманам, отдавал покойному свой последний долг.

Траурные ленты появились также на руках обитателей многих домов бакинских богачей.

Находились даже глупцы, которые утверждали: «Бедный губернатор пал жертвой в борьбе за права и интересы мусульман!»

Простым, неискушенным в политике гражданам нетрудно было вбить в голову мысль, будто Накашидзе убили армяне, мстя мусульманам. Многие бакинцы еще не разобрались в истинной сути кровавых февральских событий. Сказалось в этом и вредное влияние на верующих армянского и мусульманского духовенства.

Бакинский комитет РСДРП, революционный актив делали все возможное, чтобы открыть рабочим глаза на сущность февральских кровопролитий. На пути агитационной деятельности большевиков было немало преград, им приходилось бороться не только против царских властей, но и против меньшевиков, гнчакистов, федералистов и прочих мелкобуржуазных партий.

Спустя два дня после убийства губернатора Накашидзе в газете «Каспий» появилось объявление, заключенное в траурную рамку:

«С глубоким прискорбием и болью сообщаем всем друзьям и близким о трагической кончине нашего дорогого, незабвенного друга генерал-губернатора Баку господина Накашидзе.

Желающие почтить память усопшего приглашаются в мой дом на Горчаковской улице.

Гаджи Зейналабдин Тагиев»

За день до появления этого траурного объявления в газете «Каспий» Гаджи известил по телефону общественность города о том, что «все честные, истинные мусульмане обязаны оказать последние почести своему покойному покровителю».

В тот же день друзья и близкие знакомые Гаджи собрались в его доме. Было принято решение пригласить на траурную церемонию представителей бакинского духовенства.

Алимардан-бек Топчибашев, исполнявший при особе Гаджи роль своего рода секретаря, начал составлять под диктовку хозяина дома список духовных лиц, чье присутствие на траурной церемонии было желательно.

После обеда гостей обносили чаем. Неожиданно Гаджи доложили о приходе представителей забастовочного комитета рабочих его фабрики.

— Мне известно, — сказал Гаджи, обращаясь к присутствующим, — зачем эти невежды пришли в мой дом. Они хотят подать мне петицию от имени рабочих. В петиции двадцать четыре требования… Пусть войдут. Послушаем забастовщиков.

В комнату вошла группа рабочих.

— Дети мои, — обратился к ним Гаджи, — ответьте мне, зачем вы покинули свои станки и пришли сюда?

Один из рабочих выступил вперед:

— Господин Гаджи, нас послали к вам наши товарищи.

— Чего они хотят? Может, они послали вас выразить мне соболезнование по поводу безвременной трагической кончины моего друга губернатора Накашидзе? Если так, то горячо поблагодарите от моего имени ваших товарищей. Передайте, что Гаджи весьма доволен ими.

— Наши товарищи не сказали нам ничего по поводу смерти бакинского губернатора.

— Зачем же тогда они прислали вас ко мне?

— Невозможно работать, господин Гаджи!… Трудно жить!…

— В каком отношении трудно? Говорите точнее.

— Трудно во всех отношениях.

— Например?

— Рабочие живут в грязных, тесных бараках. В каждом крохотном бараке ютятся шестьдесят душ. В комнатах вонь, духота. Некуда сливать нечистоты. Ежедневно болезни уносят человеческие жизни. Нет медицинской помощи. Хозяин, вам самому известно, что за короткое время рядом с фабрикой появилось огромное кладбище. Там — кости рабочих… Уже это одно доказывает, что жизнь рабочих ни во что не ставится. На всю массу людей, стоящих у фабричных станков, только один фельдшер, да и тот ничего не смыслит в болезнях, не может лечить. Заболевшие рабочие лишены возможности обращаться к городским врачам, так как у них нет на это средств. Оттого и смертность большая. Жены рабочих рожают без акушерок. Только за одну последнюю неделю во время родов умерло восемь женщин. Нашим роженицам помогают знахарки. При фабрике нет школ. Что ждет в будущем наших детей?.. Нищенство! Несчастные наши малыши мрут как мухи. Скудность заработной платы — вот первая причина многих бед рабочих. Во дворе фабрики открыта лавка, хозяин которой прямо-таки грабит нас, продает продукты вдвое дороже, чем на базаре в городе. Заработная плата выдается несвоевременно. Рабочие семьи вынуждены втридорога брать в долг продукты у лавочника. Пришел конец терпению рабочих, господин Гаджи! Люди не хотят подыхать с голоду. На вашей фабрике рабочий день на час длиннее, чем на многих других фабриках, а заработная плата рабочих на тридцать процентов ниже. Рабочие живут впроголодь. Тяжелые условия труда и жизни губят их. Господин Гаджи, наши товарищи просили нас сообщить вам обо всем этом. Мы уполномочены также вручить вам письменное обращение, в котором изложены наши требования. Рабочие верят, что вы, господин Гаджи, войдете в их положение и удовлетворите эти требования. В противном случае мы будем вынуждены прекратить работу. Мы не раз обращались к вашему управляющему, но это не дало никаких результатов. Поэтому мы решили обратиться к вам лично.

Гаджи утер рукой набежавшие на глаза слезы, пригладил рукой бородку.

— Садитесь, дети мои, — сказал он. — Выпейте с нами чаю. Если бы мусульмане были так же культурны, как армяне или другие нации, они, учитывая события последних дней, не принесли бы своему Гаджи этих требований. Подумать только, в траурный день, когда мусульмане всего мира оплакивают гибель нашего дорогого губернатора, мои братья по происхождению, мои единоверцы, пекутся о своих животах, не желают брать пример с других наций!… Позор! Вы знаете, какой сегодня день?!

— Вторник, — ответил один из рабочих.

— Я сам знаю, что вторник. Я спрашиваю не об этом. Я имею в виду другое. Я повторяю: сегодня день национальной скорби. Убит наш большой друг, губернатор Накашидзе. Тот, кто не понимает причины этого злодеяния, лишен национальной чести и национального сознания. Разве вы не знаете, что этот человек пал жертвой в борьбе за вас?! Я терзаюсь скорбными размышлениями о том, что теперь будет с мусульманами,

Как они смогут жить в Баку?! Убит наш друг!… На кого нам теперь опереться? Не знаю, не знаю… И в такой момент вы пришли ко мне со своими требованиями?! Хотите, чтобы я занимался какими-то пустяками?!. Неужели вам неизвестно, что армяне и другие нации стремятся сжить меня со света, так как я выступаю защитником мусульман?! Почему они добиваются этого? Да потому, что, уничтожив меня, они смогут в течение одного года уничтожить всю мусульманскую нацию. Я мешаю им в этом деле. Они знают: пока я жив, ни один волосок не упадет безнаказанно с головы мусульманина. Я не допущу оскудения мусульманской нации! Я потрачу все свое состояние во имя процветания мусульманской нации!

Пока Гаджи Зсйналабдин Тагиев жив, никто не посмеет обижать мусульман. Если бы не я, всякие там чужаки, пришельцы давно бы растоптали мусульман. Зачем я построил фабрику?.. Вам известна причина? Я потому построил ее, чтобы мусульмане не шли на поклон к чужакам и другим нациям и не перенимали бы их порочные идеи, их веру. Я хочу, чтобы у мусульман была своя фабрика. И вы должны стараться, чтобы таких фабрик становилось с каждым днем все больше. Тогда пришельцы и иноверцы придут к вам на поклон и будут просить вас взять их на работу на наши фабрики и заводы. Мне очень обидно, что вы оказались на поводу у инородцев и стараетесь погубить меня. Что ж, идите и подожгите свою фабрику! Сожгите также мои дома, мой «Пассаж», мой банк. Вы думаете, я потеряю что-нибудь от этого? Заблуждаетесь, Я ничего не потеряю. Потому, что все мое богатство принадлежит не мне, а мусульманской нации. Оно еще пригодится мусульманам на черный день. Все мое богатство, вся эта роскошь — гордость моих рабочих. Или я не отец рабочих-мусульман?! Много ли мне надо, чтобы насытиться?! Все остальное принадлежит вам, рабочим. Если бы рабочие знали, какой ущерб причиняет мне моя фабрика, они бы вели себя по-другому. Фабрика пожирает все мои доходы от домов, «Пассажа», рыбных промыслов, банка, пятидесяти тысяч десятин земли в Евлахе. Я вкладываю в фабрику кучу денег, стремясь, чтобы рабочие-мусульмане не были хуже иноверцев и пришельцев, живущих в нашем краю, чтобы никто не сказал, будто многотысячная мусульманская нация не в состоянии иметь хотя бы одну фабрику. Рабочие-мусульмане не должны слушать безбожников-большевиков. Русские большевики — это гяуры, которых покарает аллах, а азербайджанские большевики — это выродки, враги ислама, враги всего, чем славен мусульманский мир, враги наших жизней! Ступайте и передайте моим рабочим все, что я только что сказал вам. Я полон скорби, я страдаю, я трачу средства на рабочих, а иноверцы кричат, будто Гаджи ест и спит на деньгах. Пусть иноверцы бесятся, не обращайте на их слова внимания. Моя фабрика гордость мусульманской нации! Но если мои рабочие имеют, чем гордиться, то пусть они не жалуются иноверцам на свою долю, на свое житье-бытье. Пусть иноверцы думают, что я и вправду богаче их. Что же касается ваших требований, я постепенно выполню их. Ведь я уже сказал вам, что фабрику открыл не для дохода. Не забывайте, отцом мусульман меня прозвали не сами мусульмане, а иноверцы, ибо я взял под свое крыло весь мой народ и пекусь о нем. Я всегда свято выполнял свой долг и впредь буду выполнять его. Один из рабочих почтительно сказал:

— Мы выслушали вас внимательно, хозяин, и не собираемся возражать вам. Допустим, все, что вы говорите, правда. Но разве улучшится положение рабочих фабрики оттого, что мы передадим им ваши слова?! У рабочих нет больше сил жить так, как они живут сейчас. Мы уходим и оставляем вам письменные требования ваших рабочих. Мы будем ждать ответ до завтрашнего полудня. Если ответа не будет или если ответ не удовлетворит рабочих, фабрика объявит забастовку.

Представители рабочих ушли.

Гости, находясь под впечатлением красноречивых слов Гаджи, были уверены, что представители стачечного комитета вняли своему хозяину и, вернувшись на фабрику, успокоят рабочих.

Гаджи пожаловался друзьям:

— И это те самые люди, которые некогда работали, как волы, не поднимая глаз от земли! Общаясь с русскими и армянами, они потеряли совесть. Большевики вселили в них дух безумия. Как жаль, что губернатор Накашидзе так рано ушел от нас! Покойник при жизни часто говорил мне: «Я вскрою бунтарям черепа и вырву из их мозгов крамольные мысли!» Будем уповать на милость аллаха. Пусть он поможет нам осуществить мечты покойного.

Едва стало известно о дне похорон губернатора, Гаджи продиктовал секретарю две телефонограммы: одну — управляющему своей фабрики, вторую директрисе азербайджанской женской школы.

Не удовлетворившись этим, он решил лично позвонить управляющему фабрики Гаджи Мамеду.

— Алло, Гаджи Мамед. Это говорю я, Гаджи… Здравствуй, здравствуй! Похороны губернатора состоятся завтра… Да, конечно, надо… Завтра траурный день, поэтому фабрика не должна работать. Вы все, и ты, и инженеры, и мастера, и рабочие, и фабричные дворники, должны организованно явиться на похороны. Ты слышишь меня?.. Сделаешь так, как я говорю тебе. Только, чтобы был порядок!.. Как? Что?.. Выдадим, выдадим. Всем, кто пойдет, выдадим заработную плату… Что, что?… Слушай меня внимательно, Гаджи Мамед!

Ты должен навести порядок на фабрике!.. Нельзя пускать дело на самотек… Помолчи, помолчи. Послушай, что я тебе скажу. Ведь ты же знаешь силу денег! А коли так, нечего попусту языком молоть. Кто они такие — эти члены стачечного комитета?! Сколько их? Два-три человека… Да ты пойми, что я хочу сказать тебе… Ты слышишь меня?! Пойми, что я имею в виду… Постарайся сделать так, чтобы рабочие отошли от этих людей. Пусть стачечный комитет останется один на голом месте… Помолчи пока, не болтай. Сейчас я научу тебя, как поступить. Я всю мою жизнь только и делал, что заставлял рабочих трудиться. Не все рабочие такие умные и развитые, как некоторые… Тебе ясна моя мысль?… И слава аллаху, что это так… Ну так вот, два-три расторопных пройдохи могут сбить с толку сто человек, даже тысячу… Так вот… Не надо зевать, прибери к рукам тех, кто сбивает рабочих с толку. Я научу тебя, как это делать. Ты же знаешь, на моей фабрике русских и армян очень мало. Большинство рабочих — из Ирана. Я специально брал их на работу, чтобы в нужный момент использовать. Завтра составь специальный список, занеси в него имена рабочих из Ирана, тех, кто поавторитетнее и пользуется уважением у рабочих. Только список этот держи в секрете. Так вот, ты вызовешь их к себе и по секрету скажешь: «Гаджи увеличит вам заработную плату на тридцать процентов, но с условием, что никто не будет знать этого. В начале каждого месяца вы будете приходить ко мне тайком и получать от меня эти ваши тридцать процентов…» Ты понял, как надо действовать, Гаджи Мамед?… Уверяю тебя, забастовка будет сорвана и все члены забастовочного комитета будут посрамлены. Ты все понял? А этому лентяю молле Заману скажи: «За что тебе, бездельнику, Гаджи платит лишние двадцать пять рублей в месяц?! Почему ты не можешь наставить на путь истины кучку дураков, рабочих из Ирана?! Слушай меня дальше… Послезавтра, — не завтра, а послезавтра, ты освободишь все комнаты фабричной конторы и прикажешь устлать полы чистыми коврами, затем прикажешь купить в магазине двадцать пудов сахара… Да, да, сахара. Чему ты удивляешься?! Я сам вызову Мирзу Кямала и договорюсь с ним обо всем. Короче говоря, ты организуешь на фабрике поминки по имаму Гусейну. В конце дня вы не позволите рабочим идти на митинг, организованный большевиками. Объявите: каждый, кто придет на поминки по имаму Гусейну, получит по два стакана сладкого чая. Пусть рабочие займутся угодным аллаху делом. Вспомни: год тому назад я составил инструкцию, как вы должны вести мои дела на фабрике. Найди эту бумажку и делай все по ней. Ты слышишь?! Вот так!.. Если рабочего предоставить самому себе, он пойдет и станет большевиком. Ты ведь знаешь, у этих типов отлично подвешен язык, они хорошо болтают. Большевики кого угодно могут сбить с пути истины, не то что темных иранцев. Через неделю я приеду на фабрику и проверю вашу работу. Теперь о другом… Рядом с твоей конторой есть большое помещение, в котором эти типы предлагают открыть школу. Так вот, превратите это помещение в мечеть. Пошли людей к ахунду Ахмедали, возьмите у него старенький минбер, покрасьте его, подновите. Прибавишь молле Заману еще пять рублей, скажешь: так приказал я, Гаджи. Пусть он трижды в день выкрикивает с минбара азан сзывает верующих. А я хорошо заплачу ахунду Хадызаде, пусть два раза в неделю приходит и учит читать молитвы рабочих, совершающих намаз. Постарайтесь, чтобы дети рабочих ходили в вашу мечеть. Если бы вы приняли все эти меры заранее, сегодня невежественные рабочие не просили бы открыть школу для своих детей, не требовали бы от нас акушерок и докторов и возили бы больных не к докторам, а к сеидам и моллам. Однако и сейчас не поздно. Надо как можно скорее принимать меры. Ты слышишь меня, Гаджи Мамед? Эй, Гаджи Мамед!… Чуть было не забыл… Я послал на фабрику мешок с траурными повязками. Постарайся, чтобы все рабочие, которые придут на похороны губернатора, повязали на руку черные повязки. Это надо сделать таким образом: сначала вызови пять-шесть человек и сунь им в руки по двадцать-тридцать копеек. Рабочие — что бараны: куда один, туда и другой. Увидят черные повязки у одних — и тоже нацепят. Ты все запомнил, что я сказал тебе?!. Вот так!… Ну, раз запомнил, ступай, действуй!… Завтра жду твоих рабочих на похороны губернатора!…

Гаджи положил телефонную трубку, тяжело вздохнул, затем отправил в рот ложку варенья и запил остывшим чаем. После этого он опять поднял трубку и попросил соединить его с мусульманской женской школой.

— Алло, говорит Гаджи. Завтра состоятся похороны губернатора. Сначала все мусульмане города соберутся у моего дома, где будут читаться молитвы, затем все примут участие в похоронах — направятся к дому покойного. Завтра в час дня приведите всех учениц к моему дому. Пусть девушки вплетут в волосы черные ленты. Кроме того, у каждой на руке должна быть черная повязка. Составьте список учениц, которые откажутся подчиниться вашему приказу.

На следующий день к полудню движение на Горчаковской улице было приостановлено. К дому Гаджи пришли тысячи мусульман, начиная от лавочников, кончая носильщиками.

Кочи Гаджи Аслан со своими людьми метался по базару, отдавая приказания:

— Чего стоишь?!. Живей, живей!… Беги к дому Гаджи!… Эй, поторапливайся!…

Запуганные мусульмане покорно, как стадо овец, потянулись к дому своего „отца“.

Молодчики Гаджи Аслана, угрожая расправой, бегали по городу и принуждали азербайджанцев идти на похороны губернатора. Лавочники, владельцы магазинов безропотно повиновались приказам кочи.

Шум толпы на Горчаковской улице не мог заглушить громких молитв, которые вырывались из широких окон парадного зала дома Гаджи.

В доме было полно пароду. Но впускали только тех, чье имя значилось в заранее составленном списке.

Гаджи ходил среди гостей, отмечал, кто пришел, кого нет.

Головорезы Гаджи Аслана стояли, выстроившись в один ряд, все в высоких, черных каракулевых папахах, в бархатных жилетах с посеребренными стеклянными пуговицами; из-под пиджаков выглядывали ручки пистолетов; у всех были лихо подкручены усы.

Рядом с ними, в три шеренги, стояли ученицы женской школы — с черными лентами в волосах, с траурными повязками на руках.

Кочи вели непристойные разговоры, вгоняя девочек в краску.

— Ах, похитить бы вот эту пташку!…

— Эх, попадись она мне в руки!…

— Да, схватить бы такую — и в фаэтон!… И без промедления в садик Нардаран!…

— Гаджи за такие вещи по головке не погладит! Вон видишь стоит женщина? Все зависит от нее. Она дала клятву выдать замуж всех этих девочек.

— Нам-то с тобой ни одна не достанется!

— Достанется и тебе, если такие, как Ашур-бек, не обесчестят всех этих девочек!

— Что верно, то верно. В кабинете директрисы каждую ночь веселятся…

— Говорят, девочки, которые позволяют развлекаться с собой, ходят в зеленых шляпках.

Болтовня необузданных, грубых кочи возмущала школьниц.

Появление в дверях зала кочи Гаджи Аслана положило конец этим разглагольствованиям.

От многих не укрылось: хозяин дома Гаджи Зейналабдин был не в себе. Он не переставал хмуриться. Поговорив с кем-то по телефону, раздраженно бросил трубку на аппарат.

— Подлецы!… Смутьяны!… Вероотступники!… Вчера я целый день втолковывал им по телефону, как надо действовать. Так нет же, ничего не смогли сделать!… К Гаджи подошел Алимардан-бек:

— Что-нибудь произошло?

— Вот именно, произошло.

— Большая неприятность?!

— Что может быть хуже?! Вчера звонил на фабрику, даже отправил им телефонограмму. Распорядился, чтобы сегодня фабрика не работала и все рабочие организованно явились в город на похороны губернатора. В этом был бы большой политический смысл. Так что же вы думаете? Фабрика сегодня не работает, а в город никто не пожелал явиться.

Алимардан-бек изумленно смотрел на Гаджи.

— А почему?!

— Спрашиваешь!… Все очень просто. Этот проныра и вероотступник, большевик Мир Ага опять каким-то образом проник на фабрику и организовал митинг. Он болтал всякий вздор и подговорил всех рабочих. Дураки послушались его и разошлись по домам. Что мне делать?! Куда укрыться от этого шайтана?! Гонишь ублюдка в одну дверь, а он проникает через другую.

Молла начал громко читать коран, и Гаджи был вынужден замолчать.

Один молла сменял другого. Наконец чтение молитв закончилось. Пора было выходить из дома на улицу.

Гаджи Зейналабдин был человеком не робкого десятка, однако жизнью своей дорожил, считая, что осторожность никогда не повредит. В связи с этим кочи Гаджи Аслан заранее получил от него особые указания.

Когда моллы умолкли, Гаджи спросил своего главного телохранителя:

— У тебя все в порядке?

Гаджи Аслан усмехнулся:

— Гаджи Зейналабдин может чувствовать себя в полной безопасности. Все мои люди перед твоим домом. Я заранее составил список. Ребята явились все как один — Курбан из Раманов, Мустафаев Гасан из Кишлов, внук Дурсуна Акпер, сыновья моллы Касума из Крепости, внуки Шахгельди Таги, Садык с Чемберекенда, мороженщик Гусейн, Эль Аббас из Сураханов, Ших Балаев, Зафер Бабаев, сыновья Гаджи Зарбали из Нижнего квартала, Данасатан-оглы Сулейман, Мухаммед Абдурразак, Пальто Абаскули Гаджи-оглы, Мешади Салим-оглы Солтан, Паша из Нардарана и другие…

Гаджи Аслан, сдвинув на самые глаза папаху, добавил:

— Все эти ребята ждут твоих приказаний, Гаджи!

Первыми на улицу вышли священнослужители, за ними мусульманская знать, нефтепромышленники, заводчики, буржуазная интеллигенция. Гаджи находился в центре этой группы.

Гаджи Аслан, как петух, метался во все стороны. Его правая рука сжимала рукоятку дагестанского кинжала.

— Будьте наготове, ребята! Будьте наготове! — кричал он.

Можно было подумать, что бакинские кочи, которых собралось у дома Гаджи около двухсот человек, услышали боевую команду: их руки сами потянулись к пистолетам. Головорезы проверяли свое оружие.

Гаджи Аслан, заткнув полы чухи за пояс, бегал от одной группы кочи к другой, размахивал длинным своим чубуком и давал указания. Затем он опять вернулся к Гаджи.

Кочи Курбан из Раманов и Мустафаев Гасан из Кишлов, выполняя приказ Гаджи Аслана, отдали распоряжение своим ребятам занять места перед группой священнослужителей; они должны были расчищать толпу, так как накануне по городу был пущен слух, будто дашнаки собираются напасть на траурную процессию. Другие отряды молодчиков Гаджи Аслана получили приказ охранять траурную процессию с флангов. Шайки Садыка с Чемберекенда и внуки Шахгельди Таги были призваны составить арьергард.

Гаджи то и дело поворачивал голову в ту сторону, где, красуясь пышными черными бантами, шли юные школьницы.

Директриса Марьям-ханум Сулькевич и ее помощница Сакина-ханум Ахундова, обе с ног до головы в черном, были бессильны оградить своих воспитанниц от нескромных взглядов мужчин.

Печально зазвенели колокола собора, давая знать, что тело покойного губернатора двинулось в свой последний путь.

Траурная процессия, собравшаяся перед домом Гаджи Зейналабдина Тагиева, направилась на соединение с процессией, которая должна была сопровождать гроб с телом губернатора от его особняка, что на Набережной улице.

Церковный звон и возгласы священнослужителей, читающих коран, были своего рода походным маршем мусульманской знати и бакинских кочи.

Моллы выкрикивали:

— Все на свете в твоей власти, всемогущий аллах!…

Священники и дьяконы, помахивая кадилами, распространявшими вокруг пахучий голубоватый дымок, провозглашали:

— Упокой, господи, душу усопшего раба твоего!…

Но более всех убивались, идя за гробом покойного губернатора, двое глава бакинских кочи Гаджи Аслан и миллионер Агабала Кулиев, единственные из бакинских мусульман, кто записался в черносотенный „Союз русского народа“.

XXXII

Царские власти, упорно стремясь расколоть единство бакинского пролетариата, замышляли новую провокацию — опять натравить друг на друга армян и азербайджанцев.

В ответ на это бакинские большевики подготавливали всеобщую стачку, надеясь провести ее в августе.

Полиция озверела. В конце июля начались аресты среди лидеров рабочих. 20 июля на улице был схвачен Петр Монтин. В ту же ночь его отправили в тюрьму, что в городе Кубе.

Однако деятельность большевиков не прекращалась. На нефтепромыслах, заводах и фабриках Баку организовывались митинги. По городу расклеивались прокламации, которые призывали рабочих к бдительности, рассказывали о готовящихся провокациях.

В один из таких тревожных дней Аскер поздно вечером вернулся с Биби-Эйбата, где выступал на митинге рабочих. Так как он жил в Балахано-Сабунчинском районе, а пригородные поезда уже не ходили, он решил переночевать у Василия.

Около полуночи он постучался в дверь его комнаты. Василий впустил его. Он был в нижней рубашке и спросонок не сразу узнал Аскера. Уже больше недели он не виделся со своими товарищами. Те отвернулись от него из-за Сусанны.

Василий зажег ночник, и Аскер огляделся. Комната заметно преобразилась: потолок побелен, оконные рамы покрашены голубой краской, на окнах — тюлевые занавески, дверь завешена недорогой портьерой, стол застелен не газетой, как прежде, а белой скатертью, на крючке у рукомойника — чистое полотенце, полки с посудой прикрыты полотняными занавесками.

Во всем чувствовался порядок, женская рука.

Приход товарища обрадовал Василия. Хлопнув его по плечу, он весело спросил:

— Что, любуешься? Взор радует?… А знаешь, чья это работа?… Все ее, Сусанны. Клянусь тебе, я и мечтать не мог о таком порядке в моем доме. Сусанна — преданный человек, работяга, умница, не девушка — чистое золото. И к тому же настоящий марксист. Знал бы ты, как она разбирается в учении Маркса. Но бедняга так страдает!… Никто из моих товарищей не хочет знаться с ней. Скажи мне, почему вы такие опасливые, подозрительные?! Один говорит: «Меньшевики подослали к Василию красивую девушку, хотят с ее помощью выведать тайны большевиков!». Другой пророчит: «Василий сам хочет переметнуться к меньшевикам!». Третий утверждает: «Василий собирается жениться на Сусанне!» Признаюсь тебе, Аскер, как другу, Сусанна сильно привязалась ко мне, да и я — к ней. Мои соседи убеждены, что в скором времени состоится свадьба. Но я пока что не думаю о женитьбе, клянусь тебе, Аскер! Сусанна — красавица, из состоятельной семьи, разве я ей пара?! Однако я повторяю: по убеждению она — подлинный большевик.

— Ты уверен? Из чего ты заключил это?

— Послушай, Аскер, я тоже смыслю кое-что в марксистской теории, в вопросах социализма. Так вот, теоретически Сусанна знает гораздо больше меня.

— И это — все?

— А что ты еще хочешь?

— Значит, ты считаешь эту девушку большевиком только потому, что она знакома с марксистской теорией?! Этого недостаточно. Только тот достоин звания большевика, кто не просто усвоил марксистскую теорию, а на практике, в жизни доказывает свою верность этой теории, кто принимает деятельное участие в рабочем движении. Сестра меньшевиков может быть большевиком. Почему бы нет?! Но в этом надо убедиться. Это следует проверить. Напомню тебе хорошую азербайджанскую поговорку: «Осторожность украшает джигита». Не забывай ее. Я хочу спросить тебя: как ты испытал эту девушку, как проверил? Ты убежден, что с Сусанной можно разговаривать, как с настоящим большевиком?!

— Можешь сам поговорить с ней. Завтра утром Сусанна должна прийти ко мне. Побеседуй с ней, и ты увидишь, что она за человек. Уверяю тебя, многие наши ребята просто завидуют мне. Ты потолкуешь с ней и придешь к выводу: Женя не стоит даже ее мизинца. Сусанна во всех отношениях превосходит Женю.

Аскер пожал плечами, нахмурился.

— Пустой разговор. Ты говоришь — я слушаю. Во-первых, я не имею возможности сравнивать Женю с Сусанной. Женю я знаю очень хорошо, а Сусанну — нет. Как тебе известно, я видел ее всего один раз, да и то она была без сознания. Мы перенесли ее в фаэтон и довезли до твоего дома. Я даже не разглядел ее хорошо, — все мои мысли были заняты событиями в городе. Наша Женя довольно привлекательна, кроме того, она воспитанна и разумна. Это скромная, сдержанная девушка. 3атем, Женя — наш идейный товарищ, она большевик. Это — самое главное. Вы с Павлом просто не понимаете ее. Я убежден в ее порядочности и честности. Голову даю наотрез.

— Когда ты узнаешь Сусанну ближе, ты оценишь ее по достоинству. У нее светлый, острый ум. Она всегда интересуется политикой, с ней приятно поговорить на социальные и политические темы. Надеюсь, ты увидишь ее завтра утром и сам убедишься в справедливости моих слов. Какой мне смысл врать?! Меня восхищают ее выдержка и самообладание. Ты понимаешь, за нашими спинами о нас болтают всякий вздор. По этому поводу Сусанна говорит мне: «Я человек волевой, самостоятельный, умею разбираться в людях, могу отличить пустого человека от искреннего друга. На сплетни обращают внимание только недалекие люди. Мне прежде всего нужен друг. Друг всегда должен быть твоим единомышленником…» Она часто повторяет эти слова. И я верю ей: да, Сусанне нужен прежде всего товарищ, единомышленник, а не любовник. Аскер незлобиво рассмеялся.

— Скажи мне, Василий, слышал ли ты анекдот про слепого и его жену?

Вопрос рассердил Василия.

— Ты в здравом уме?!

Аскер продолжал улыбаться.

— На здоровье я не жалуюсь. Сам видишь, разговариваю с тобой разумно. А ты, хозяин дома, не очень-то деликатен с гостем.

— Твой характер вынуждает меня к этому. Целый час я втолковываю тебе то, в чем сам глубоко убежден, а ты собираешься рассказывать мне какие-то анекдоты. Сейчас не время шутить. Ты очень похож на Айрапета. Вы оба любите возводить напраслину на людей. Порой в ваших речах отсутствует даже здравый смысл. Разве ты не видишь, — я разговариваю с тобой серьезно? Зачем же приплетать к нашему разговору какие-то анекдоты?

— Не кипятись, Василий. Честное слово, я не шучу. Анекдот про слепого и его жену — как раз для таких, как ты.

— Для таких, как я?… Что это значит?! Какое отношение имеет ко мне какой-то слепой?

— Повторяю, не сердись. Анекдот не очень длинный. Я расскажу его, и, если он покажется тебе неуместным, можешь встать и залепить мне оплеуху.

— Ну, хорошо, рассказывай.

— Жил один бедняк, слепой от рождения. Когда он вырос, родители женили его. Однажды жена сказала ему: «Как жаль, что ты лишен зрения. Если бы ты увидел мои густые волосы, цвета пшеничных колосьев, мои всегда смеющиеся глаза, мои черные ресницы, мои щеки, цветом похожие на розу, мои губы, яркие, как цветок граната, мою черную родинку над губой, мою плавную походку, похожую на поступь райской птицы, мою шею, схожую с шеей газели, мои обольстительные бедра, — ты счел бы себя самым счастливым человеком на свете!» Слепец задумался, потом ответил жене: «Я не имею права не верить тебе, оспаривать твои слова, но одно обстоятельство вселяет в меня сомнение. Если ты столь красива, как утверждаешь, какие дураки отдали тебя за меня, бедного слепца?!». Вот и весь анекдот. Намек понятен?

— Пустая басня! Какое отношение они имеет ко мне и ко всему нашему разговору?

Аскер лукаво усмехнулся.

— Уверяю тебя, самое непосредственное. Если бы Сусанна была так умна, красива и воспитанна, как ты утверждаешь, тебя бы на выстрел не подпустили к ней. Ведь ты бедняк и, будем говорить откровенно, не Аполлон, в которого можно влюбиться без ума… Может, я ошибаюсь?… Может, действительно, среди состоятельных девушек есть такие взбалмошные, которым по душе бедняки?… Я убежден, если красотка, да еще, как ты говоришь, умница, стремится к дружбе с тобой, значит, у нее есть какой-то тайный умысел. А теперь — кончаем точить лясы, пора спать.

Аскер проснулся рано, около восьми часов, и разбудил Василия. Они умылись, навели в комнате порядок, поставили на керосинку чайник.

Приход Сусанны застал их врасплох. Она вошла без стука — стройная, нарядная, в изящной шляпке.

Аскер смотрел на девушку, с трудом находя в ней сходство с той, которую они увидели без сознания в вагоне конки.

Сусанна положила на стол сверток, разделась, повесила пальто и шляпу на вешалку, сняла перчатки.

Василий представил ей Аскера.

— Это тот самый Аскер, Сусанна, о котором я говорил тебе.

Девушка горячо пожала руку Аскера.

— Я очень признательна вам. Вы вместе с Василием спасли мне жизнь. Я давно хотела познакомиться с вами. Давайте сделаем так: я приготовлю для вас завтрак, заварю чай, а потом мы сядем и поговорим.

Сусанна надела передник, висевший на гвоздике у двери, и тотчас превратилась в простую домашнюю хозяйку.

Василий чувствовал себя на седьмом небе и торжествующе поглядывал то на Аскера, то на Сусанну.

Чайник закипел. Сусанна накрыла на стол, разлила чай и села рядом с Василием.

— Я угощу вас пирожками, которые мама испекла специально для Васи. Я рада, Аскер, что вы пришли. Повторяю, мне давно хотелось познакомиться с вами. Коль скоро я подружилась с Василием и нашла в нем единомышленника, я имею право познакомиться и с его друзьями. Жаль только, его товарищи избегают этот дом. Не понимаю, почему? Может быть, недовольны мной?… Или Васей?… В частности, я имею в виду вас и других близких товарищей Василия. Я убедилась, он умеет дружить и ценить друзей. Искренность в дружбе — непременное качество, которого я не наблюдала, живя в семье меньшевиков.

Аскер прикинулся несведущим.

— В вашей семье есть меньшевики?

— Да, есть. Мои братья возглавляют движение бакинских рабочих-меньшевиков. Илья и Лев Шендриковы — меньшевистские лидеры. Вы слышали о них?

— Разумеется. И слышал, и видел — на рабочих собраниях.

— Так вот, я их сестра. Но я во многом не понимаю моих братьев и не согласна с ними. Они борются за создание революционной организации, лицо которой мне не ясно. Да и политические убеждения тех, кто тяготеет к их организации вызывают у меня сомнения. Сейчас их группа всей своей деятельностью, своими связями с властями и буржуазией мало чем отличается от зубатовских группировок. Мои братья Илья и Лев постоянно твердят: «Бакинский пролетариат должен строить свою деятельность по типу рабочего движения в Западной Европе!» Я считаю это их утверждение в корне неверным. Добиваться этого — значит подрывать подлинно революционное рабочее движение, подрывать дело пролетарской революции. Нельзя с прискорбием не отметить, что некоторая часть бакинского пролетариата идет за меньшевиками. Моим братьям удалось овладеть умами тех рабочих, чье классовое сознание оставляет желать большего. Меньшевистская пропаганда утверждает, что наиболее верный путь в рабочем движении — путь экономической борьбы, борьбы за облегчение условий труда. Их привлекает кажущаяся легкость бескровной экономической борьбы.

Аскер внимательно слушал Сусанну.

— Вы правы, — сказал он. — Часть рабочих идет за меньшевиками. Но, по мере того, как их политическое самосознание будет расти, они будут отходить от меньшевиков. Уже сейчас можно говорить, что престиж меньшевиков сильно подорван. Их мелкобуржуазная сущность очевидна для многих. Еще одна отличительная черта их деятельности — не партия для народа, а народ для целей партии. Но ведь в партии могут быть люди, которые заблуждаются.

— Как это верно! — подхватила Сусанна. — Вот именно, партия должна заботиться об интересах народа. А подлинный руководитель, истинный революционер тот, кто глубоко понимает интересы пролетариата, кто вышел из его среды. Этого нельзя сказать про меньшевистских лидеров, которые плохо разбираются в нуждах пролетариата и путях его победы. Добиваясь осуществления какой-либо своей идеи, меньшевики руководствуются теоретическими умозаключениями, которые родились в их головах и, возможно, несут в себе мало пользы для интересов пролетариата. Претворяя в жизнь свои теоретические выводы, меньшевики стараются использовать рабочие массы. Они, по существу, пекутся не об интересах масс, а о своих личных интересах. Иными словами, группировка меньшевиков не служит интересам пролетариата. Они пытаются приспособить пролетарское движение к удовлетворению своих личных целей. Ты согласен со мной, Василий?

— Трудно не согласиться. Я вижу, Сусанна, из тебя мог бы выйти неплохой оратор. Меня удивляет только одно: до сего дня ты не была столь откровенна и решительна, критикуя меньшевиков. Отчего это? Или ты не доверяла мне полностью?

— Я не была уверена, что ты большевик. Я сразу же почувствовала в тебе честного, искреннего человека и стала тянуться к тебе. Это вполне естественно. Дружба располагает к откровенности. Но откровенность приходит не сразу. Надеюсь, теперь тебе все ясно? Однако я заболталась с вами, а мне надо сбегать на базар, иначе мы останемся без обеда. Где деньги, Василий?

— Возьми у меня в кармане, в пальто.

Сусанна сняла передник, надела пальто и ушла на базар. Василий не сводил с Аскера торжествующих глаз.

— Ну, что ты теперь скажешь? Убедился, какой это человек? Как она разносит меньшевиков! Сусанна не согласна с идеями своих братьев. Чего стоит Женя в сравнении с Сусанной?! Признаюсь тебе откровенно, иногда мне тоже начинает казаться, что Сусанна подослана меньшевиками и нарочно критикует их действия, чтобы обмануть нас. Что ты думаешь об этом, Аскер?

— Я считаю: любить человека — это прежде всего хорошо знать его. А для того чтобы хорошо узнать человека, нужно время. Ты познакомился с Сусанной недавно, поэтому о настоящей любви говорить рано. Ты увлечен ею, я отлично понимаю тебя, — она красива, умна, обаятельна. Такой девушкой нетрудно увлечься. Но твое чувство к ней — это лишь одна сторона ваших отношений. Теперь подумаем, что она должна чувствовать к тебе. О настоящей любви, как я уже сказал, и речи быть не может: она слишком мало знает тебя.

В этом ты согласен со мной?

— Согласен.

— Остается предположить другое: Сусанна увлечена тобой, как ты ею. Но и увлечение не возникает само по себе, к этому должны быть какие-то причины. Что нравится красивым девушкам в мужчинах? Во-первых, внешность. Во-вторых, чисто человеческие достоинства — ум, мужество, характер, воспитание. В-третьих, нельзя отрицать и материальный фактор. Ты согласен с моими рассуждениями?

— Полностью.

— Но тогда я спрошу тебя откровенно, по-дружески: какими из перечисленных мною достоинств ты обладаешь?

— Ни одним.

— Твоя взыскательность похвальна. Хорошо, что ты хоть не зазнался, а ведь часто успел, даже мнимый, кружит голову. Будем рассуждать дальше. Коль скоро ты не обладаешь достоинствами мужчины, который способен так быстро влюбить в себя хорошенькую девушку, да еще из богатой семьи, есть, очевидно, какие-то другие причины, заставляющие Сусанну искать твоей дружбы. У тебя, как и у всех нас, есть основания подозревать в ней человека неискреннего, подосланного к тебе. Влюбленность — сильное чувство, способное ослепить человека. Думаю, это хорошо известно тебе. Но в том-то и коварство этого чувства, что человек, ослепленный влюбленностью, теряет способность видеть истинное в том, что для всех очевидно. Одно мне непонятно — как ты можешь теперь критиковать Павла?! Его отношения с Женей имеют семилетнюю давность. Женя работает в доме миллионера Тагиева, но мы ни разу не усомнились в ее преданности нашему общему делу. Женя — человек проверенный. Сусанна — иное дело. Возможно, она подослана к тебе.

Василий вздохнул.

— Аскер, мне трудно поверить в это. Сусанна не похожа на предателя. Ты видел ее лицо, ее глаза?! Сколько в них искренности, чистоты. У провокатора не может быть таких глаз. Сусанна скромна и застенчива. Вы все скоро убедитесь, что она на стороне большевиков. Конечно, ты прав, я очень мало знаю ее. Но каждый день приносит мне все новые и новые доказательства ее честности. Мои первоначальные сомнения почти рассеялись. Уверен, скоро рассеются и твои опасения. И тогда ты поймешь, какое счастье выпало на мою долю!

Аскер уклончиво ответил:

— У нас с тобой, Василий, нет времени философствовать по поводу искренности или коварства девичьей любви. Пока что я остаюсь при своем мнении: привязанность Сусанны к тебе довольно сомнительна. На твоем месте я не стал бы встречаться с ней. Ну, мне пора. Счастливо оставаться!

Аскер поднялся. Василий хотел удержать его.

— Куда ты? Сейчас Сусанна вернется с базара, приготовит обед. Со мной не считаешься — так пожалей ее.

— Жалеть надо не Сусанну, а тебя, голова ты садовая! Мы только что позавтракали, до обеда — еще далеко. Пока, Василий!

Аскер ушел, оставив Василия наедине с сомнениями.

XXXIII

Царские власти, организовавшие в феврале 1905 года провокационные столкновения между армянами и азербайджанцами, торжествовали, имея возможность на деле убедиться в действенности своего преступного метода. Правительству царя было ясно: обострение национальной вражды ослабляет революционное движение, раскалывает единство рабочего класса. А раз так, надо пользоваться оправдавшими себя средствами.

Еще были свежи события трагических февральских дней. Еще не затянулись раны, полученные сотнями семей. Еще не перестали скорбеть матери и жены, потерявшие во время февральских братоубийственных схваток своих сыновей и мужей. Еще плакали по ночам невесты, которым предстояло раздумывать о своих новых суженых. Еще полны были слепой, дикой ненависти глаза многих бакинцев, когда они при встречах на улице, на фабрике или в магазине смотрели на таких же, как они, простых бакинцев. Почему?.. Потому что в Баку жили сыны и дочери многих наций. Потому что один из них был армянин, другой — азербайджанец, один — мусульманин, другой — христианин, одного звали — Расул, другого — Аршак. Имей они возможность разобраться в том, кому на руку эта вражда, кто виновен в ней, — они бы иначе относились друг к другу.

Чуть сложнее, а возможно, во многом и проще, были противоречия между азербайджанской и армянской буржуазией. Их отношения, помимо косной националистической неприязни, определялись еще и коммерческой конкуренцией, борьбой за нефть, за главенство в торговле и вообще — в экономической жизни Азербайджана.

Национальная вражда была выгодна царским властям еще и потому, что во время кровопролития в городе можно было под шумок убрать неугодных для них лидеров рабочего движения.

И вот спустя полгода, двадцать пятого августа, на улицах Баку вновь пролилась кровь двух братских наций, натравливаемых друг на друга. Опять зазвучали выстрелы, запылали дома. И опять зарыдали женщины, дети, оставшиеся без кормильцев. И снова оскорбленные сыны, братья и отцы клялись не оставлять неотомщенной кровь своих близких.

И опять падали, сраженные пулями из-за угла, самые человеколюбивые, самые добрые и честные люди — руководители бакинского пролетариата, активные революционеры. Кто скажет, как они были убиты? Кто назовет убийц?

Бакинский комитет знал этих убийц: царские власти! охранка! самодержавный строй!

Как ни трудно было в период обострения национальной вражды вести активную революционную деятельность, разъяснять рабочим истинный смысл происходящего, большевики не сидели сложа руки, не предоставляли самим событиям развиваться своим чередом.

Спустя несколько дней после начала новых межнациональных столкновений рабочие многих предприятий, идя за большевиками, объявили забастовки протеста против коварной политики властей. Хозяева ответили на это локаутами — массовыми увольнениями.

Пожары охватили нефтяные промыслы, факелами вспыхнули нефтяные вышки.

Тысячи русских семей, напуганные событиями, покидали Азербайджан, уезжали в Россию.

Августовские события обошлись народу в несколько сот убитых, раненых, искалеченных.

Бакинская полиция разыскивала Петра Монтина, бежавшего из кубинской тюрьмы. Новый генерал-губернатор Амирахвали сулил за его поимку большую награду. Сыщикам и полицейским были розданы фотокарточки Монтина.

Однажды под вечер, когда Петр вместе с Павлом и Аскером шел на конспиративную квартиру, его остановил городовой.

— Ты арестован, пойдешь со мной.

Петр, ничуть не растерявшись, насмешливо сказал городовому:

— Да как ты смеешь?!. Ведь я — Монтин, Петр Монтин. Слыхал про такого?

— Не только слыхал, но и хорошо знаю твою личность, — ответил полицейский.

— Ах, вот как!… - усмехнулся Петр. — Тогда пойдем, голубчик. Только не забудь сегодня же в церкви заказать молебен за упокой своей души. Недолго тебе придется ходить живым. Мои друзья разыщут тебя.

Городовой испугался. Опасливо озираясь по сторонам, пробормотал:

— Ну ладно, проваливай. С тобой и впрямь не оберешься хлопот.

Настал октябрь.

Жена миллионера Гаджи Зейналабдина Тагиева Сона-ханум вернулась из Мардакян, где она отдыхала все лето. В день ее приезда жена генерала Алиханова-Аварского Зарнитач-хатун нанесла ей визит.

На следующий день Сона-ханум собралась к ней с ответным визитом.

Женя, узнав об этом, решила воспользоваться отсутствием хозяйки и поехать в Сабунчи навестить родителей.

Днем, улучив часок, Женя побежала в продовольственную лавку купить для своих стариков что-нибудь поесть. Когда она возвращалась, к ней подошел какой-то подросток и протянул письмо.

— Это вам… Просили передать.

Придя домой, Женя заперлась в своей комнате, распечатала письмо. Она узнала почерк Павла.

Он писал:

«Дорогая Женя!

Я долго не решался написать тебе. Несколько раз брался за перо, писал что-то, но отправить письмо не хватало духу.

Я мечтаю о нашем примирении.

Ты, Женя, очевидно, как и многие наши ребята, осуждаешь меня за то, что я поддался влиянию Василия. Дело не только в нем. Конечно, разделяя мое недоверие к тебе, он тем самым усугублял это чувство.

Но кто из нас не заблуждался в жизни?! Если возможно, Женя, прости меня.

Есть одно обстоятельство, которое помогло мне написать тебе это письмо.

Сегодня вечером из Баку в Финляндию на конференцию, созываемую по инициативе большевиков, уезжают два наших товарища, одного из которых ты хорошо знаешь. Это Петр Монтин.

В девять часов приходи на вокзал. Оденься проще, чтобы не привлекать посторонних взоров. Есть серьезное дело.

Женя! Еще раз прошу тебя, не сердись на меня. Буду ждать тебя на вокзале. Оттуда мы пойдем к Айрапету, у которого соберутся другие наши товарищи. Жена Айрапета обещала угостить нас вкусным хашем.

Твой Павел»

Прочитав письмо, Женя неожиданно для себя рассмеялась. Стало тепло на душе.

— Ну, конечно, я приду, Павлуша, — шептали ее губы. — Приду непременно. Смешной, смешной Павлушка!..

Вечерело. Сона-ханум обещала вернуться поздно.

Закончив свои дела по дому, Женя оделась и вышла на улицу. Она хотела было нанять извозчика, но потом передумала: «Молодая женщина, одна, на извозчике… Сразу же привлеку внимание шпиков. Надо идти пешком. Недостает еще, чтобы я привела за собой на вокзал хвост!…»

Миновав Горчаковскую улицу, она пошла по Татарской, где почти не было полицейских, затем свернула на Азиатскую.

Впереди нее, метрах в пятидесяти, шел какой-то человек. Когда он проходил мимо одинокого тусклого уличного фонаря, Женя заметила в его руках чемоданчик.

Она из осторожности пошла медленнее. Все громче слышались паровозные гудки. Еще несколько минут — и она будет на вокзале.

Неожиданно прогремевший выстрел заставил Женю вздрогнуть и остановиться.

Где стреляли? Кто? В кого?… Похоже было, что выстрелили возле одного из домов в конце улицы.

Прохожего впереди видно не было. Очевидно, он скрылся за углом.

Женя прибавила шаг, почти побежала. И вдруг она чуть не упала, споткнувшись обо что-то. Пригляделась: на земле ничком лежал человек, рядом валялся чемоданчик.

Пересилив страх, Женя наклонилась к лежавшему, приподняла голову, повернула в свою сторону и узнала: это был Петр Монтин.

Пуля убийцы угодила ему прямо в висок.

От неожиданности Женя растерялась. К этому чувству тотчас присоединилось другое — боль, смешанная с ненавистью к убийцам. Кто они не было секретом для Жени.

— Прощай, наш дорогой товарищ, — прошептала она. Мы отомстим за тебя!

КОНЕЦ.

Content

Ордубади Мамед Саид
Подпольный Баку

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

XV

XVI

XVII

XVIII

XIX

XX

XXI

XXII

XXIII

XXIV

XXV

XXVI

XXVII

XXVIII

XXIX

XXX

XXXI

XXXII

XXXIII