Елена Съянова

Маленькие трагедии большой истории

© Елена Съянова, 2015

© Валерий Калныньш, оформление, 2015

© «Время», 2015

* * *

Первая жертва гильотины

17 апреля 1792 года во двор парижской тюрьмы Биссетр въехали две телеги. На одной стояло что-то высокое и прямое, тщательно укрытое холстами. С другой – спрыгнули мастеровые в куртках и красных колпаках и принялись за работу – сколотили деревянный помост и установили на него невиданную доселе конструкцию из двух столбов, перекладины, доски, веревок, рычага и еще какого-то приспособления. И вся тюрьма, ахнула: в глаза заключенным, прильнувшим к окнам камер, тускло блеснуло отточенное, как бритва, лезвие нового механизма, предназначение которого было очевидно. В Париже о нем уже слышали и даже успели окрестить – «луизеттой». Еще его называли «гильотиной» по имени доктора Гильотена, скромного изобретателя, следовавшего в духе времени гуманному принципу, по которому человеческую руку следовало избавить от позора причинения смерти другому человеку, жертва имела право избежать страданий, а родственники – получить не обезображенное конвульсиями тело. Правда, без головы. Аккуратно отсеченная от тела голова, прикладывалась и тоже выдавалась, отдельно.

Вообразите себе, как при виде «луизетты» заключенные тюрьмы Биссетр схватились за свои головы, решив, что головорезку привезли именно для них! Но ужас быстро сменился жгучим любопытством.

Во двор тюрьмы въехала еще одна телега, с тремя трупами. Это были умершие (своей смертью) заключенные из двух других тюрем, присланные сюда дирекцией парижских госпиталей для испытания двух вариантов лезвий – полулунного и косвенно-усеченного. Первое придумал немец по фамилии Шмидт, второе – доктор Антуан Луи: отсюда, кстати, и прозвище «луизетта», правда, с ядовитым намеком на будущее головы короля Людовика XVI.

Испытания начались. Сначала опробовали вариант доктора Луи: два трупа по очереди привязывали к доске, доска опускалась, шея оказывалась точно в том месте, куда падало лезвие, и обе головы, таким образом, благополучно скатывались в корзину. Когда опробовали полулунное лезвие Шмидта, произошел сбой и лезвие на одну голову пришлось опускать дважды.

Впрочем, никто не придал этому особого значения, пожалуй только, кроме палача – Шарля-Генриха Сансона, наследника знаменитой династии. Сансон взялся сам передать тело последнего испытуемого его родственникам, чего прежде никогда не делал. Он привез обезглавленный труп на улицу Платьер, где жил молодой человек по имени Жюль Дево, родной брат Шарля Дево, чью голову Сансон и внес в дом в плетеной корзине.

Пристально взглянув на молодого человека, Сансон молча протянул ему корзину. Жюль Дево, еще не понимая, сдернул платок, и на него – затянутыми смертной мутью глазами – взглянула… его собственная отсеченная голова.

Дево вскрикнул, зашатался и рухнул к ногам Сансона. Палач дождался, пока Жюль пришел в себя, и хололодно поинтересовался, для чего это он разыгрывает столь сильное потрясение?! Разве подменив себя своим братом-близнецом и оставив того в тюрьме, он одним этим не подверг его смертельной опасности?!

– Сударь, выслушайте меня! – взмолился Жюль Дево. – Все было совсем не так! Мой брат Шарль родился всего на час раньше меня, но считал себя старшим и иногда умел заставить меня себе подчиниться. Он винил себя в том, что я пошел по преступному пути и, когда меня приговорили, придумал план, как спасти мне жизнь. Дело в том, что Шарль с детства страдал приступами эпилепсии, после которых на много дней впадал в летаргический сон, похожий на смерть так же, как мы с ним – друг на друга. Во время нашего последнего свидания он заставил меня переодеться и выйти из тюрьмы вместо него, а сам остался, сказав, что уже чувствует приближение приступа. Об остальной части плана вы легко догадаетесь: во время приступа его поместили бы в больницу, потом наступила бы летаргия, принятая за смерть, – а так уже бывало – и его тело выдали бы мне как единственному родственнику для предания земле. А когда он очнулся бы, мы с ним бежали бы… О, Пресвятая Дева! – снова зарыдал Жюль Дево. – Какая чудовищная нелепость! Почему из всех умерших выбрали именно моего брата?!

Сансон вздохнул, в душе согласившись с тем, что нелепость и впрямь вышла чудовищная. Еще там, во дворе тюрьмы Биссетр, он понял, что один из тех, кого положили под нож гильотины, оказался жив, потому что, когда полулунное лезвие опустилось на его шею, не до конца отъединенная от туловища голова вдруг открыла глаза, страшно захрипела, а по всему телу прошли конвульсии.

Видел ли это еще кто-то из присутствующих, Сансон так и не узнал. Оставив несчастного предаваться его горю и молитвам, палач отправился в муниципалитет, чтобы поставить свою подпись под протоколом об испытаниях новой машины для казней, в результате которых полулунное лезвие забраковали и оставили косвенно-усеченное – то самое, что еще более полутора столетий станет верно служить французскому правосудию.

Ну что тут скажешь?! Сколько ни усовершенствуй орудия смертной казни, а первой жертвой все равно падет невиновный!

Самоубийца Катрина Бушо

Конец августа 1792 года. Союзные армии королевской Европы стремительно движутся на революционный Париж, где контрреволюция готовит большую резню. Роялисты всех мастей, даже сидящие в тюрьмах, потирают руки: скоро, уже совсем скоро свершится месть этим «проклятым санкюлотам!» Но санкюлоты не дремлют. Они рыщут по городу в поисках складов с оружием. Находят и громят редакции роялистских газет. Париж гудит от недовольства медлительностью Революционного трибунала, слишком долго рассматривающего дела заговорщиков. Парижане вот-вот сами возьмутся вершить «революционное правосудие», и тогда мало не покажется никому. Грядет сентябрь 1792 года… Приближается большая трагедия сентябрьской резни.

В эти дни, а именно – 30 августа, на улице Сен-Сьерж, уныло скрючившейся в вечной тени старинной башни Тампль, под мясной лавкой, вездесущие санкюлоты разыскали обшитую кованым железом дверь, судя по клейму установленную здесь недавно, а за нею – еще одну, старую, неприступную, как ворота в рай. Провозившись с нею полдня, патриоты пустили слух, что тут не что иное, как склад оружия для роялистов, готовящихся освободить короля. Такие слухи теперь разлетались по Парижу, как испуганные воробьи, и вечером к Тамплю стала сползаться возбужденная толпа. Начавшийся ливень только добавил жару. Вымокшие патриоты бросили долбить и терзать дверь и решили ее взорвать. Кто-то из знающих в этом деле толк, заикнулся было, что может рухнуть весь дом, но его едва не прибили.

В сумерках взрыв грянул. Косой домишко хрюкнул, застонал и провалился в тот самый подвал, который и впрямь оказался обширным и глубоким. В развалинах вскоре откопали старинный клинок, потом вытащили сломанную аркебузу… Кто-то высказался на предмет того, что подобным оружием уже лет двести никто никого не освобождал, но ему надавали тумаков. Здравый смысл умолк, и взял слово набат.

Все это время молодая мать, примотав платком к животу полугодовалого младенца и держа за руку еще одного, трехлетнего, металась среди деловитых патриотов, таскающих из развороченного дома клинки, кремни, мушкеты и богинеты времен Тридцатилетней войны. Весь этот бессмысленный арсенал складывали среди останков ее бывшего обиталища – каморки над погребом, где она жила со своими детьми.

– Как же мне теперь, куда деваться с ними? – приставала она к каждому, кто проходил по мокрым камням, похоронившим ее жилище вместе со всем, что в нем было. Бедняжка совсем растерялась. Муж с апреля служил в армии; мясник, его дальний родственник, как только заговорили о подвале, поспешил забрать свой товар и сбежал вместе с семейством. А куда деваться ей? Младенец пищал у нее на руках; она покормила его, цыкнула на трехлетнего, чтоб не ныл. Дождь никак не кончался. Факелы нещадно чадили, наполняя улицу едким дымом, и гасли. Не найдя пригодного оружия, вымокшие патриоты почем зря кляли «толстого Луи» с его «ведьмой-австриячкой». Разозленные, еще не остывшие от неудачи они отмахивались от бестолковой бабы, лезущей им под ноги со своими сопляками.

– Ступай в секцию Гравилье, тетка, – наконец отозвался кто-то, за кого она в отчаянии крепко уцепилась, – или в Коммуну иди.

– А лучше – уноси подальше ноги вместе со своей ребятней, – посоветовал чей-то хриплый голос. – А то, как бы тебя не обвинили, что ты заговорщица и оружие стерегла!

– Какое это оружие, тьфу! – бросил третий. – Пошли, ребята!

Заговорщица? У Катрины Бушо – так звали молодую мать – руки сами разжались и выпустили рукав патриота. Заговорщица… Это было страшное слово. Самое страшное теперь в Париже! Заговорщик, заговорщица был приговор, означавший скорую и верную смерть. Воздух предместий звенел в ожидании набата. Пощады не будет никому!

Катрина это знала. Когда сгинул последний факел, она увидела два тусклых «глаза» Тампля, где заперт ненавистный король. Она попятилась от Тампля. За спиной лежал бедняцкий квартал секции Гравилье – самой патриотической в Париже: там яростнее всего кричали о заговорщиках. Она попятилась и от Гравилье и… споткнулась о кучу сваленного у стены оружия. Куда же ей пойти?

В голове Катрины как будто сошлись три серых тени: страх, усталость и безмыслие. И раздавили ее.

Утром у Нового моста прибило к берегу женщину с двумя детьми: один был привязан у нее на животе, другой крепко держался за руку.

«Эта мать утопилась от голода! Роялисты сознательно морят голодом патриотов!» – в один голос заявили патриотические газеты.

Как они промахнулись! Бедняцкий Париж прекрасно понял: Катрину Бушо убил страх. А это значило, что, еще не создав граждан, Франция уже вступала в гражданскую войну.

Перевертыши «пламенных времен»

Конец лета 1792 года. Зарево Французской революции бросает кровавые мазки на лазоревые пасторали королевских дворов Европы. Людовик Шестнадцатый теперь титулуется «гражданином Капетом» и сидит в башне Тампль в мучительном ожидании, пока его многочисленные кузены соберут свои армии, чтобы большим кровопусканием излечить его страну от революционной лихорадки. Наконец армии собраны; герцог Брауншвейгский грозит смыть Париж в Сену кровью взбесившихся патриотов; его армия, преодолевая по сорок миль в день, подступает с северо-востока к пограничной крепости Лонгви. Батареи открывают огонь. Крепость горит. Но она дерется! Она огрызается, как раненый зверь, оставляя куски мяса в пасти противника, и ужимается до последнего вала, до горстки самых стойких во главе со своим комендантом по имени Жан Лаверн.

Еще не стихла стрельба, а в Париж уже летит новость – Лонгви пала. Лонгви! Это слово, как отравленная стрела, впивается в сердце Франции и порождает страх. Страх – паралич революции! Но Дантон и якобинцы знают, как двинуть ее вперед: в их руках большинство газет и трибун, все улицы и площади Парижа. Страх – материя особого рода: мужества из нее не выкроишь, но кое-что иное грубо прошивает ее вкривь и вкось – ненависть. Именно она – ненависть – встречает коменданта Лаверна и его израненных бойцов, когда они добираются до Парижа, чтобы сообщить все, что своей шкурой узнали об армии Брауншвейгского, о его пушках и снарядах, о тактике осады, о слабости французской армии. Каким воем встречает этих героев зал Законодательного собрания, какие смачные плевки летят в них на улицах и площадях! «Мы имели по одному канониру на две пушки, в бомбах не было пороха, затравки не загорались, мы дрались, дрались! Что еще мы могли сделать?! – взывает Лаверн к трибунам законодателей. «Умереть!» – отвечает Дантон. И депутаты повторяют за ним: «Умереть!». Все стены Парижа кричат это слово в лицо Лаверна; теперь он – живой символ трусости и предательства, а его крепость – национальное посмешище и позор! Уже принято решение: Лонгви должна быть срыта, а распаханное поле на ее месте никогда не будет засажено деревьями свободы!

2 сентября. Генерал Брауншвейгский уже под Верденом. 60 тысяч прусаков и австрийцев с опаской взирают на грозные стены цитадели. Это не маленькая Лонгви, это сам неприступный Верден – ключ к Франции! Коменданта зовут Жозеф Борепер, он опытный генерал и держит в своих руках все управление крепостью.

Но 2 сентября генерала Борепера в последний раз видели возле бойницы в три часа дня. Больше он нигде не появлялся. Его ищут чиновники муниципалитета, его ожидают парламентеры герцога Брауншвейгского с вежливым предложением сдаться, его разыскивают растерянные офицеры…

Пока солнце рыжим апельсином скатывается в Маас, генерал Борепер успевает исписать полторы страницы – это для жены и детей, а остальные – будьте вы все прокляты! «Я боюсь сделаться вторым Лаверном», – такое объяснение оставил он семье. Потом звучит выстрел. Коменданта Вердена больше нет. А значит, нет и Вердена. Ключ отомкнут: Брауншвейгский вперед!

И снова, загоняя лошадей, летит в Париж эта новость: Верден сдан, комендант мертв. Якобинцы в бешенстве: они требуют предать анафеме имя генерала Борепера. Вот уж трус так трус!

Но настроение Парижа уже переменилось. Дантон собирает армию; на всех площадях идет запись волонтеров; женщины шьют форму; мужчины льют пушки и ядра, и каждый ребенок знает слова гимна будущих побед – «Марсельезы». Воспрянувшему Парижу больше не нужны трусы; ему требуются герои. Нация готовится воевать, и вожди создают культ мертвых. «Я требую для генерала Борепера почестей Пантеона», – гремит Дантон и заставляет умолкнуть справедливость. И мертвый Борепер производится в чин национального героя.

Через много лет, уже во времена Реставрации, видимо, из конъюнктурных соображений, престарелые вдовы обоих комендантов попытаются рассказать правду: вдова Лаверн – о незаслуженной клевете, возведенной революцией на имя ее мужа; вдова Борепер – о незаслуженных почестях от той же преступной революции. И то и другое вполне впишется в тогдашний политический перевертыш. Но История не поверит женщинам. Как сказал бы поэт:

Над ложью пламенных времен

Не властна праведность имен.

Негражданин Пейн

1809 год. Соединенным Штатам Америки исполнилось тридцать три. Президент страны Джефферсон сумел почти вдвое увеличить ее территорию, рассчитаться с долгами, снизить налоги… Американское государство – крепнущий младенец, сбрыкивающий пеленки, не станет ползать, оно уже стремится ходить. Ему еще нужна опора – сильная президентская партия, но уважение к памяти Вашингтона не позволит президенту Джефферсону выдвинуться на третий срок. И это только добавит уважения к нему самому, а значит, и усилит партию республиканцев.

Впрочем, в селении Нью-Рошель их всегда ненавидели. В таких местечках питаются слухами многолетней давности; каждую приходящую газету читают всей деревней по два месяца, прежде чем берутся за новую. Зато дороги тут хороши, дома добротны, люди живут долго, дети умирают редко. Законопослушные жители Нью-Рошеля все как один явились исполнить свой гражданский долг и проголосовать за того, кого укажут уважаемые в деревне люди – местные тори. Регистрировались, важно произносили длинные, увесистые, часто двойные фамилии, неторопливо чертили свой крест. Внезапно точно две шальные пули впились в эту скучную добропорядочность: это худой сутулый человек, незаметно стоявший в очереди, назвал свое имя – Том Пейн.

Два удара хлыстом по застоявшейся кляче, два набатных колокола в сонной тишине… Том Пейн!

Великие имена, известные всему миру, могли ничего не говорить славным фермерам Нью-Рошеля, но это имя знали даже здесь! Ведь он был Здравый Смысл – его книжку с таким названием пронес в своем тощем ранце каждый солдат Континентальной армии, завоевавшей для этих фермеров свободу жить, работать и богатеть.

Когда-то эта армия, измотанная неудачами, начала буквально разваливаться на глазах ее командира – Джорджа Вашингтона, который и сам еще не мог четко объяснить, зачем бросил богатое имение и все земные радости и застрял под Бостоном во главе горстки ленивых, своевольных янки и куда все это может их завести. Он просто любил землю, уважал достоинство людей, на ней трудившихся, ненавидел алчность англичан, презирал их короля… Но как это высказать, как дать зачатой и уже выношенной нации обоснование – почему нужно еще поднатужиться и наконец родиться на этот прекрасный и опасный свет. Он был хорошим хозяином и становился неплохим генералом, но тут требовалось иное. Армия нуждалась в слове!

Том Пейн, англичанин, бывший корсетник из Тетфорда, нищий журналист, написал тоненькую книжку под названием «Здравый смысл», в которой сумел втолковать маленькому человеку, для чего нужно ему восстать из грязи, как заявить свое право и как его отстоять. Солдат Пейн прошел с континентальной армией весь ее путь; он всегда был там, где страна впадала в кризис, и очередной «КРИЗИС» – набранный крупно, чтобы читать у костра на бивуаке, выходил из-под его пера. Джефферсон, составляя проект Декларации независимости, опирался на «Здравый смысл» Пейна, да и само название нового государства – Соединенные Штаты Америки – было впервые произнесено именно им – вечным солдатом революции, сторонившимся чинов и званий, нищим и неприкаянным Томом Пейном.

Будут еще знаменитые «Права человека», «Век разума», много чего. Никогда не будет только респектабельности, жизненного обустройства, статуса. Хотя зачем оно тому, чье имя известно даже в Нью-Рошеле?!

И вот теперь он стоял перед избирательной комиссией, чтобы совершить последнее в жизни дело – поставить свой крест под тем, за что боролся.

– В выборах участвуют только лица, имеющие гражданство, – ответил председатель комиссии, – А вы не являетесь гражданином Соединенных Штатов Америки.

– Но я – Пейн! Том Пейн!

– Здесь вы никто, – был ответ.

И все покатились со смеху. Этот старикашка мог иметь всё, но не позаботился о малом.

Он еще пробовал возмущаться, что-то доказывать… Но потом махнул рукой и поплелся прочь – сутулый и нелепый, негражданин Пейн – никто среди славных граждан Нью-Рошеля.

Брызги на знамени

В 1932 году Эрнст Рем, руководитель штурмовых отрядов, был еще для партии человеком незаменимым. Но его репутация отвязного гомосексуалиста, – что было делать с ней?! «Делайте что хотите, – заявил Гитлер своему окружению. – Через месяц у меня встреча с военным министром. К этому времени грязного белья не отстирать, но можно составить духи покрепче! Чтобы хоть пресса перестала воротить от Эрнста нос!»

«Духи покрепче» взялся составить Гиммлер. В его понимании перешибить зловоние порока могла бы, например, жалость, сочувствие к носителю этого порока со стороны неискушенного обывателя.

21 октября 1932 года посетители маленького кафе «Метрополис» в восточном пригороде Берлина напоминали участников детской игры «замри» и только дико вращали глазами на двухметровых парней в черном, тускло глядящих поверх голов. Если кто-то делал попытку подняться, его тотчас швыряли на место. «Метрополис» посещали в основном молодые актеры и безработные леваки, недавно объединившиеся в маленькую партию, которая и проводила тут свои бестолковые и сумбурные заседания. Гиммлер и выбрал ее за случайный состав, идейный разброд, а главное – за удаленность от центра и безответность этих несчастных, на которых можно свалить что угодно: едва ли полиция станет разбираться с ними всерьез.

Через десять минут после появления эсэсовцев в кафе вломились другие персонажи. Их коричневые рубашки были хорошо известны берлинцам; многим были знакомы и их дубинки, которыми те принялись молотить по столам, спинкам стульев и стенам, словно подстегнув действие пьесы абсурда; раздался женский визг, звон посуды; все пришло в хаотическое движение, из которого под шумок выдернули троих и утащили в подсобку, где дожидался Гиммлер. Он тут же вышел, прошел в зал и отдал приказ. Все стихло. Коричневые убрались, а черные начали наводить порядок: поднимали стулья, сгребали осколки. Гиммлер принес извинения посетителям, объяснив, что они только что сделались свидетелями ареста опасных заговорщиков, покушавшихся на жизнь начальника штаба СА, героя войны, полковника Эрнста Рема.

Потом Гиммлер вернулся к арестованным. Трое безработных – двое молодых и один пожилой вели себя спокойно, уверенные, что произошла ошибка.

– Нас с кем-то спутали, – сказал пожилой Гиммлеру. – Вы ищите, кого вам нужно, а мы ни при чем.

– Разберемся, – доброжелательно кивнул Гиммлер.

«Заговорщиков» вывели из кафе к машинам. Дальше «сценарий» предполагался такой: всех троих отвезут в штаб СА и станут допрашивать. Опытные адвокаты, которых предложат арестованным, напустят туману, прижмут клиентов к стене, затем предложат деньги. Утром трое (и одного достаточно) заявят в полицию об участии в заговоре с целью покушения. Нацистская пресса поднимет шум. И дело будет сделано – каждый получит свое: «жертва» Рем – сочувствие, «злоумышленники» – год условно и кругленькие суммы, а Гиммлер – благодарность от фюрера.

Но тут произошло неожиданное. Один из «заговорщиков», самый молодой, когда его подвели к машине, внезапно вильнул, как заяц, в сторону и бросился бежать. Штурмовик из уличного оцепления, шутя, сделал ему подножку, и парень покатился по мостовой. В том месте, где он упал, большой камень оказался весь залит кровью. Брызги крови и мозга попали на знамя СС и на мундир Гиммлера. Когда мальчишку подняли и встряхнули, изо рта у него хлынула кровь; он перестал дышать.

Гиммлер почистил платком китель, велел свернуть знамя и всем уезжать. В штабе он прошел к себе кабинет и вызвал самого сообразительного из адъютантов Карла Вольфа.

– Отыщите семью мальчишки и заплатите им за молчание. Потом переправьте через границу, – приказал Гиммлер.

– А если они откажутся? – спросил Вольф.

– Тогда без денег и еще дальше, – бросил Гиммлер. – И знамя… знамя отстирать! На нем кровь героев, а не всяких там!

Вольф вышел. Первое поручение он выполнил легко, и уже через день одновременно с сообщением о покушении на Рема, в хронике происшествий вышла крохотная заметка о пожаре, в котором сгорела семья из пяти человек. А вот с выполнением второго Карл Вольф намучился: знамя СС – то самое, легендарное, с которым Гитлер шел на полицию во время Мюнхенского путча, после стирки получилось безнадежно испорченным: мозги оказались въедливыми: они съели краску и повредили ткань. Пришлось Вольфу знамя тайком сжечь и заменить копией.

Молитва арийской матери

Фюрер, мой фюрер, данный мне Господом!

Спаси и сохрани мою жизнь!

Фюрер, мой фюрер, моя вера, мой свет!

Не покидай меня вовеки!

Бальдур фон Ширах

27 апреля 1945 года, перед тем как присесть на минутку за стол, чтобы выпить горячего чаю, пятнадцатилетний член Гитлерюгенда Мартин Грюнер, привычно произнес эту молитву, которую повторял перед завтраком и ужином каждый день своей коротенькой жизни. Его мать Герда Грюнер так привыкла к ней, что и сама затвердила это обращение не к самому Господу, а к тому, кто был ближе, лучше него! Поколения Грюнеров, аккуратно молившиеся этому Господу, ничего у него не вымолили, кроме нищеты, грязи, болезней, беспросветности. А ведь они работали, они всегда так много работали! Но вот пришел фюрер и открыл для них свет: в этой квартире, в которую они перебрались из своей прежней конуры, всегда было солнце, впервые она и муж узнали, что значит отдыхать, а их мальчикам не пришлось попробовать то, на чем их родители выросли, – голода. И что им было за дело до всяких там евреев и коммунистов, мешавших фюреру делать жизнь немцев легче и счастливее!

Потом началась война, началась как-то незаметно, необременительно. Герду война ударила только в сорок втором, когда под Сталинградом погиб муж. Стало хуже: пугали бомбежки, пришлось пойти работать – прачкой в бытовой комбинат, обслуживающий штаб верховного командования. И все из-за злобных русских и коварных англичан! Сын стал часто отлучаться из дому, а в последний месяц его и вовсе забрали в отряд самообороны, и он только изредка забегал домой переменить белье.

27 апреля Герда напоила его чаем, собрала чистые рубашки, и он ушел, взвалив на плечо тяжелый фаустпатрон. А вечером к ней пришли два офицера, велели быстро собраться и следовать за ними – в рейхсканцелярию, в ставку фюрера. Ей объяснили, что теперь там она будет делать свою работу – стирать белье, что эта честь оказана ей, как истинной арийке и вдове героя. Она немного растерялась: в соседней комнате спал второй сын, четырехлетний. Офицеров о нем, по-видимому, не предупредили. Узнав, они переглянулись: один выругался, но другой махнул рукой: «Ладно, забирайте с собой! Некогда!».

Медсестра лазарета рейхсканцелярии Лиз Линдехорст показала Герде, где ей жить и как выполнять свои обязанности. Целый день 28-го Герда стирала наверху, на кухне, где была горячая вода, а 29-го ей приказали бросить тут все и спуститься в бункер, чтобы работать там. Сына велели оставить наверху, но она в ужасе ухватилась за него, и эсэсовец, как и те двое, махнул рукой: «Ладно, некогда, забирайте!». Герда стала стирать внизу; ей отвели закуток в комнатке, где лежали раненые и куда была выведена труба, по которой все еще подавалась горячая вода, и Герда работала, стирала, не разгибая спины, ничего не видя, не слыша, только изредка справляясь у кого-нибудь о сыне, которого взяла к себе добрая фрау Геббельс. Мальчик сам иногда забегал к ней, часто вместе с младшей девочкой Геббельсов Хайди: дети садились на корточки, надували пузыри из падающей на пол мыльной пены и не хотели уходить, даже пробовали прятаться, когда их звали.

Герда стирала, стирала, и одна мысль сверлила ей мозг: «Когда же мы отсюда выберемся?». Особенно когда стены бункера начинали как-то странно подрагивать. Секретарша Кристиан пришла за чистыми рубашками и сказала, что русские танки на Вильгельмштрассе. «А когда же мы…» – начала Герда, но Кристиан ее оборвала: «Пока фюрер жив, мы останемся!» – «Вы что, не поняли, фрау, – бросил ей раненый эсэсовец с гангреной, – никуда вы отсюда не выберетесь. И мальчишка ваш – тоже».

30-го, около десяти утра, когда Герда все еще стирала, за ее спиной раздался топот; раненые приподнялись, все взгляды потянулись к двери. В лазарет вошел Гитлер. Минуту он стоял, обводя лица покрасневшими глазами; судорогой у него свело щеку, и он резко прижал к ней ладонь, точно дал себе пощечину. Потом кивнул всем и вышел. Кто-то зарыдал в голос; кто-то истерически расхохотался.

«Он… простился», – догадалась Герда. Ее почти не тронуло, что она видела фюрера так близко; она думала только о сыне: может, теперь их выпустят? Но время шло, а она все стирала, стирала… Стены вокруг потряхивало, и казалось, вот-вот все рухнет и разверзнется ад, потому что ад был теперь над головой, а в нем ее старший мальчик. И она начала молиться и молилась, молилась над грязной пеной, привычно повторяя эти слова: «Фюрер, мой фюрер, данный мне Господом, спаси и сохрани мою жизнь, фюрер, мой фюрер, моя вера, мой свет… умри же, наконец! Умри же! Умри…».

Из всех подвалов и бомбоубежищ выползал сейчас в пылающий воздух Берлина этот жаркий сухой шелест тысяч материнских губ – молитва арийской матери, самая бессильная из материнских молитв.

Смерть поэта

Последний век, остававшийся до символического начала новой эры, Рим доживал смутно и кроваво. Сулла и Марий, разгромив Митридата, попеременно захватывали город, устраивая жуткую резню, и горожане по утрам, случалось, гадали, чьи обезглавленные тела опять сбросили ночью в сточную канаву у Фламиниевой дороги: сторонников ли диктатуры или защитников демократии, вскормленной молоком волчицы – голышом-то все выглядели одинаково.

«Петушиные бои» полководцев раздразнили зверя, дремавшего в недрах римской государственности – восстание Спартака грозовым порывом развеяло на время все распри: молодой Красс и молодой Помпей грозили всем – оптиматам и популярам, всадникам и плебеям, а Рим праздновал и обжирался. Рим любил своих победителей. Особенно таких, кто умел хорошо кормить и хорошо развлекать – как умел это молодой, удачливый полководец и неукротимый интриган Гай Юлий Цезарь. Разоряя несчастную Галлию, Цезарь гнал в Рим стада рабов, табуны лошадей, обозы с золотом на сорок миллионов сестерциев; оплачивал грандиозные представления в цирках, пиры и увеселения, превращая будни свободных римлян в вечные праздники Сатурналий.

Поэты-неотерики искали новые формы, чтобы воспеть щедрого проконсула; и только Цицерон еще рисковал порой напомнить гражданам Рима строчки из Квинта Энния: «Нравами древними держится Рим и доблестью граждан…».

Но ничто не длится вечно: опустошенной, смердящей трупами Галлии стало нечем кормить алчущий Рим. Средства Цезаря таяли, и осталось ему последнее: стравив Помпея с Крассом, самому сделаться популяром, снять золотую пряжку со своей хлены[1] и заговорить с толпой языком Тиберия Гракха.

За полвека до новой эры Цезарь снова перевернул римский мир: богатство переставало быть доблестью; плебеи расправляли плечи, патриции переходили в плебеи, чтобы иметь право избираться народными трибунами и выдвигать популярные законы. В атриях курили благовония богам и возносили хвалы простоте, стоицизму, спартанским добродетелям…

И снова на Рим поползли тучи; триумвират распадался, надвигалась гражданская война. В сумерках становилось опасно, как по ночам, Палатин вымирал; по улицам носились какие-то тени, порой они сходились, и снова звякали мечи, под хриплые возгласы лилась кровь. Но римляне больше не рассматривали голые обезглавленные тела в канавах: помпеянцы ли это или цезарианцы ли – Риму уже стало все равно. Рим разлюбил всех политиков. Рим снова начинал прислушиваться к поэтам.

В борьбе с Цезарем сторонники сенатской республики были уже обречены и готовились приспособиться к поражению, но поэты еще дрались, пуская сатиры и в изъеденных коррупцией приспешников Цезаря, и в непристойно распухших от золота вольноотпущенников Помпея, порой попадая точно – кому в лоб, кому в глаз. Рим гоготал над эпиграммами Цинны, Катона и Корнифиция. Политики теряли терпение: цезарианцы и помпеянцы приложили немало сил, растащив поэтов по триклиниям. Прикормленные поэты сохранили зубы; остальным их повыбивали на темных улицах Рима, и только один все продолжал кусаться и скалиться. Его звали Гай Валерий Катулл.

Он был уже болен, беден, отвергнут семьей, брошен любимой, растерял друзей… Его бранили, осуждали, высмеивали, ему угрожали, на него писали пародии, но Рим знал: пока Катулл пишет, Правда еще порой отверзает в Риме свои уста.

Вообще-то он был лириком и никогда не полез бы в это, если бы не было так тошно.

Однажды на него напали, приставив к горлу нож. «Клянись, что ты с Цезарем! – потребовали убийцы. – Или отправишься к Харону!» – «Что ж, старикашка Харон давно заждался Катулла!» – воскликнул Гай Валерий, приготовившись к смерти. Но двое случайных прохожих, услышав его имя, бросились ему на помощь; один так махал дубиной, что разметал всех. «Знаешь ли ты, что дрался против цезарианцев?» – спросил его Катулл. «Я дрался за Катулла», – был ответ.

А потом Цицерон, отставленный, обиженный на всех, дал ему совет: «Пока тебя слушают, – сказал оратор поэту, – не трать время на поиски рифм. Ступай сегодня же на Форум и обратись к гражданам прямо».

И зачем только он послушался?! Тяжелая тога, на которой так и не легли все складки, давила на плечи; слова выходили злые и не складывались. Ему жидко хлопали… Уже затемно он плелся домой, ругая себя и утешаясь мыслями об «Аттисе», незаконченной поэме. Он не сразу заметил, что его преследуют. А когда понял, выкрикнул свое имя, надеясь на помощь. И она пришла бы: целая толпа муниципалов, только что приехавших в Рим, валила от Капитолия, должно быть, в какой-нибудь трактир. Убийцы остановились. «Да это тот, что болтал на Форуме! – вдруг воскликнул один из муниципалов, присмотревшись. – Все они мелют горох! А великого Катулла я узнал бы по первому же слову! А этот – лжец!» И толпа отвалила. И наемники сделали свое дело.

А выводы? Как сказал бы римлянин: «Ad libitum», что означает – как угодно, на выбор.

Людовик Семнадцатый

«Король умер! Да здравствует король!» – в последний раз эта традиционная формула преемственности королевской власти была произнесена французами в разгар Великой революции, 21 января 1793 года.

Король Людовик XVI умер под ножом гильотины. Его место занял король Людовик XVII. Занял формально – в сердцах, умах и планах роялистов, и был вознесен не на позолоченный трон Капеттингов, а поднят как знамя в атаке на ненавистных якобинцев. Но в умах и планах якобинцев этот Людовик тоже должен был сделаться символом в атаке на ненавистных роялистов. Со временем, конечно, ведь было мальчугану всего-то девять лет.

Опыт воспитательного «перевертыша» в отношении маленького Луи начался после казни большого Луи, то есть зимой девяносто третьего года. Тюремщики королевы-матери, Марии-Антуанетты, сидящей в башне Тампль, замучились с разоблачением бессчетных заговоров с целью ее освобождения, и один из членов Коммуны, бывший сапожник по фамилии Симон, предложил пресечь заговоры простым способом: разлучить королеву с ее детьми. По мнению этого добросердечного санкюлота, мать без них откажется бежать. Если почитать документы, то видно, что к этому предложению коллеги Робеспьера по Комитету общественного спасения отнеслись со смехом. Однако кто-то из них (по одной из версий – сам Робеспьер) вспомнил, что Национальное собрание в свое время уже предлагало отдать наследника на воспитание ученому и философу Кондорсе, и предложил забрать, наконец, мальчишку у развратной матери-королевы и, пока не поздно, сделать из него достойного французского гражданина. Был подписан специальный декрет – о передаче юного Луи Капета на перевоспитание – но уже не философу, а простому французскому санкюлоту. Например, такому, как бывший сапожник Симон.

Когда Симону об этом сообщили, он ужаснулся. Он только что с грехом пополам выучился писать свое имя; он ничего не знал, кроме сапожного ремесла, и не имел никакого представления о воспитании детей, а уж о перевоспитании тем более. Но ему объяснили, что ничего знать и не требуется, а нужно делать в отношении Луи Капета то же самое, что он делает в отношении собственных четверых детей: кормить, шлепать, если не слушаются, давать работу по дому, брать с собой на общественные мероприятия. Симон попробовал было отказаться, но ему пригрозили обвинением в недостаточном революционном рвении, и… маленький Луи Капет переехал из башни Тампль в дом сапожника Симона.

Дом был бедный, нравы грубые, пища скудная… Но после мрачных сводов Тампля, общества страдающей, раздраженной матери и испуганной сестры, после запретов, ограничений, утомительных занятий, которые Мария-Антуанетта сама проводили с детьми, желая продолжить их образование, после всей этой несвободы, ребенок, вытолкнутый пусть даже в такой мир, почувствовал себя счастливым. Современники, кто с одобрением, кто с недовольством, отмечали, как быстро этот живой, смышленый мальчик приспособился к своему новому положению, в котором не стало ни занудных уроков, ни молитв, ни церемониала, ни требовательности окружающих, без конца напоминавших ему о его высоком предназначении. Вместо латыни – задорная «Карманьола»; вместо скучных опер и длинных балов – веселье уличных представлений и пляски вокруг гильотины; вместо нравоучительных историй на ночь – сочная похабщина «Папаши Дюшена» – газеты, которую Луи просили читать вслух семейству Симона после ужина. И не ведало дитя, что редактор этого самого «Папаши…», гражданин Эбер, уже сказал следующее: «Бедная нация, рано или поздно этот мальчик уготовит тебе гибель; чем более потешен он сейчас, тем это опаснее. Этого гаденыша следовало бы высадить на необитаемом острове или любым способом от него избавиться. Что может значить один ребенок, когда речь идет о благе Революции?».

Но революция вскоре избавилась от самого Эбера и от многих и многих, но не тронула маленького Капета. Дерущиеся за власть на некоторое время о нем попросту забыли. Луи вырос, окреп, огрубел; научился стоять в очереди за хлебом; ловко дрался в стайке сверстников, носившихся по шумным улицам Парижа и выделялся разве что необычайно мягкими золотистыми локонами, которые сколько ни стригли, ни запихивали под красный колпак, все равно выдавали в нем что-то необычное, нездешнее и печальное. И случалось, какая-нибудь соседка-санкюлотка, мать семейства, увидев эту белокурую головку, невольно протягивала к ней руку, чтобы погладить и шепнуть украдкой: «Сиротка ты мой».

Выжившие после революции роялисты в своих мемуарах оболгали сапожника Симона: не был он ни пьяницей, ни садистом, и обращался с Луи даже мягче, чем с родными детьми. Но в доме его, как и во всех бедных домах, царила та самая простота, что в те времена убивала девять из десяти новорожденных, а восьмерым из десяти не давала дожить до четырнадцати лет. Не дала и Луи. В 1795 году в дом Симона пришла оспа и выкосила его семью, прихватив и приемыша.

Смерть этого ребенка не пошла на благо революции. Девятнадцатый век устами великого Достоевского ответил веку восемнадцатому и гражданину Эберу – отрицанием общего блага ценою даже одной детской слезы. Век двадцатый послал эти «сопли» куда подальше. Двадцать первый… пока думает.

Почему?!

Клинок вошел ему сзади, под лопатку; подло, точно не в открытом бою, а из-за угла, на темной улочке Цюриха. Обидно… Ну так что же?! Тело они могут убить, но не душу! А душа? Что произошло с нею, когда он несколько мгновений беспомощно трепыхался на штыке врага, как стрекоза на булавке?

Говорили, он умер с открытыми глазами, в которых застыл крик, потрясший всех, кто в них заглядывал. И долго никто не смел закрыть эти кричавшие глаза, потому что не к ним, смертным, он обращался, а к Господу.

«Почему, за что, Господи?! Я, Ульрих Цвингли, пастор Великой монастырской церкви, проповедник, прозванный реформатором, воин, поднявший свой меч за слово Твое, я… все делал по совести! Я, Ульрих Цвингли, не отступил ни на шаг, борясь против лукавых толкователей, против посредников между Тобою и людьми, и вот теперь я, Ульрих Цвингли, Тебя вопрошаю: почему ты поразил меня в спину – этим ударом наемного убийцы, за что?!»

Ульрих Цвингли, ровесник Мартина Лютера, отнюдь не был лишь его последователем, открывшим родную Швейцарию для той лавины Реформации, что в первой половине XVI века катилась по Европе. Если уж говорить о подлинном очищении веры, Писания, а главное – всей жизни христианина от хитроумных условностей, навязанных чиновниками от Церкви, следует вспоминать именно этого швейцарца. «67 тезисов» Цвингли шли гораздо дальше «95 тезисов» Мартина Лютера. Потому что, если Лютер, выражаясь современным языком, выступил против плохих законов, то Цвингли потребовал отменить самого законодателя, то есть епископат.

«Иисус Христос, – пишет реформатор, – вот единственный Путеводитель к спасению, а кто ищет или указывает другую дверь, тот убийца и похититель душ».

Если Господь Бог послал людям сына своего Иисуса, наделив его чертами земными и божественными, то о каком еще посреднике между Богом и людьми может идти речь?! Люди, задумайтесь, вас морочат, на вас наживается гигантский аппарат псевдопосредничества в лице раззолоченного разжиревшего Рима, люди, да сбросьте вы паразита со своих плеч! И сам показал пример: в Цюрихе добился закрытия всех монастырей, выноса из храмов статуй, икон, святых мощей, даже органа; в центр церковной службы поставил проповедь, а богословские диспуты превратил в жаркие схватки, где Священное Писание поднималось, как меч, против традиций, догматов и схоластики. Сложив с себя сан католического священника, Ульрих Цвингли в своем маленьком кантоне Цюрихе сделал то, что считал необходимым для всего христианского мира: он в короткий срок заставил работать новую церковь и, соответственно – новый уклад жизни, согласующийся лишь со Священным Писанием. Но, поступая таким образом, Цвингли из теоретика превратился в практика, из проповедника – в политика, и как политик совершил поступок – провозгласил Цюрих богоизбранным городом, причем в государстве, где бурно растущие города жестко боролись за первенство. Это привело к войне. Цвингли был последователен и совершил следующий поступок: отложив Писание, взял в руки меч. В октябре 1531 года, в битве при Каппеле, он погиб: сраженный смертельным ударом в спину – рухнул навзничь с глазами, прокричавшими небу тот вопрос: «За что, Господи, почему, ведь я все делал по совести!».

Цельный, смелый, ясномыслящий Ульрих Цвингли понимал жизнь настолько, чтобы решиться ее реформировать. Но он не понял своего ухода из нее; не прозрел сути своей смерти, и протест, застывший в его мертвых глазах, испугал и смутил соратников. Протест, бывший сутью его жизни, остался с ним и после нее. Тот протест, что всегда неугоден властителю, даже небесному, даже во славу его!

Смерть гения

«Хороший студент никогда не занимается политикой», – говорили, повторяют и будут повторять все преподаватели всех времен и народов.

А – гениальный?

«Революция и математика – два занятия для людей одной породы – людей страсти!» – утверждал французский математик Адриенн Лежандр, один из основателей Высшей нормальной школы, французского аналога Педагогической академии.

– А если одна страсть пожирает другую?

Тогда и получается жизнь, краткая, как вспышка кометы, свет от которой будет идти к нам еще столетья – жизнь Эвариста Галуа.

Обычное детство мальчика из состоятельной семьи начала XIX века: вихри истории, конечно, кружат голову родителям – во время наполеоновских Ста дней отец Эвариста даже избирается мэром Коммуны городка Бур-ля-Рен близ Парижа – но всё в меру, как и положено уважаемым буржуа. Удивительно, но из семьи, да и из всего городка, только этот мальчик как будто дышит в унисон с эпохой великих потрясений. Но его потрясение иного рода. В шестнадцать лет ему случайно попались «Элементы геометрии» Лежандра, в которых талантливый математик заложил основы искусства математического мышления. Талант указал путь гению. Двое суток упоительного чтения, и точно пелена начинает спадать с глаз. Потом работы Гаусса, Нильса Абеля… Пелена спала окончательно, когда совсем юный Эварист Галуа четко сформулировал цель: понять самому и просто, красиво объяснить другим – почему уравнения высших степеней не решаются в радикалах. И тут же рождается догадка, начинает выстраиваться конструкция, нечто вроде растущего кристалла, все оси и грани которого обладают особой симметрией.

Заглянуть бы на эту «кухню», где трудится гениальный мозг! И неважно, что за ее стенами два главных врага – непонимание средних умов и политика! Первые рукописи Галуа видные математики отправляют в корзины для мусора. Галуа слишком юн и совершенно одинок. Да и кому дело до математики, если Францией снова овладевает ее вечная страсть – Революция! 1830 год! Париж снова на улицах! Галуа вступает в республиканское «Общество друзей народа», участвует в митингах, подписывает петиции; его арестовывают, отдают под суд. Нужно готовиться к процессу, а он вместо этого пишет курс лекций по высшей алгебре. Его мозг продолжает работать! Его исключают из Высшей школы – «хороший студент не занимается политикой!» Суд. Обвинения в подстрекательстве к покушению на жизнь короля. Глупейшие – адвокат с ними справился: Галуа выпускают. Но 14 июля во время знаменитого празднования Дня взятия Бастилии – снова арест. Мрачная тюрьма Сент-Пелажи. Это уже не шутки, и хотя приговор – всего год, но таких, как Галуа, беспокойных и слишком неудобных, власти не желали выпускать. А если и выпускали, то их ждала одна участь – полицейская провокация и смерть. Однако до этого одно уточнение: в тюрьме двадцатилетний Эварист Галуа совершил главное дело своей жизни – довел гениальную гипотезу до строгой теоремы. А для этого создал первую математическую теорию произвольных симметрий, названную – «Теорией Групп»[2].

29 мая 1832 года Эварист Галуа вышел на свободу. А 31 мая, как было записано в полицейском протоколе – «скончался в больнице Кошен от пули, полученной на дуэли». Стрелялся якобы из-за женщины с неким д’Эрбенвилем, с которым, кстати, сидел в тюрьме. В том же протоколе говорится, что раненого Галуа через несколько часов после выстрелов нашел местный житель. Странная дуэль! Ну не бросали тогда дуэлянты своих соперников валяться с пулей в животе! Видимо, полиция просто поторопилась, схалтурила. Подумаешь, какой-то мальчишка по имени Эварист Галуа! Гений.

Хуже чумы…

…Афины устали от Перикла. Слишком мудр, слишком благороден, слишком непогрешим… И слишком долго великий город прогибается под эти добродетели. Афиняне, заносчивые, непримиримые, порой робкие, порой игривые, как молодые козочки, снова желают сделаться собой и вернуть своей демократии ее необузданный нрав.

Но так ли это? Точно ли это так? Может ли человек, четырнадцать раз провозглашавший приоритет большинства над меньшинством, утомить, разочаровать это самое большинство своим упорным постоянством?

Аристократическая оппозиция Афин, собиравшаяся в доме Алкивиада, расставляла по городу уши, чутко ловя пересуды на афинских рынках и площадях. Горожане говорили о ценах, о подступающей чуме… и редко поминали Перикла. Это было принято за хороший знак. Если других не находилось, можно довольствоваться и таким. Оппозиция подтягивалась, сжималась в ударный кулак, распаляла себя негодованием…

Философ Анаксагор, автор знаменитого труда «О природе», объяснивший пугливым афинянам простую природу солнечных затмений, пытался усовестить заговорщиков. Анаксагор напоминал им, как всего год назад они насмешили подлунный мир, попытавшись подвергнуть Перикла, перестраивающего Акрополь, остракизму, обвинив в непомерных тратах из общественной казны. Потрепали нервы, вынудили выплатить штраф… и ничего не добились. Только опозорили себя.

Но оппозиция не унималась. Она нащупала другой путь.

Если нельзя разом свалить непогрешимого Перикла, нужно снова ударить его в слабое место. Как это уже сделали два года назад. Тогда же следовало и повторить – снова ударить – и бить, бить, бить…

Слабым местом Перикла была Аспазия. Высоконравственный правитель, бросив законную жену, родившую ему законных сыновей, жил со «спутницей», или гетерой, и требовал уважения к ее уму и образованности в обход несуществующего целомудрия.

Впрочем, ничего нового заговорщики на первый взгляд не изобрели: прекрасную Аспазию клевали уже много лет; и в комедиях высмеивали, и прямо в лицо могли что-нибудь сказать. Новое правило афинских заговорщиков заключалась в том, чтобы травить Аспазию постоянно; изо дня в день, изо дня в день капать и капать желчью, плескать помоями под ноги, хихикать из-за каждого угла и не оставлять этих трудов ни на минуту.

Все время их значительной жизни следовало отныне посвящать этому правилу: ни дня без травли гетеры Аспазии.

Перикл был мудр; он понимал, что все его слова, вся суета в защиту любимой женщины, только сделают его смешным, и лучше было бы накинуть на эту грязь плотный покров своего равнодушия. Он был мудр, но, как всякий гений, он воплощал в себе образ еще далекого от него будущего – он был рыцарем. И обнажая меч, он бросался всюду, где трепали имя Аспазии; не словами, но кулаками и оружием он защищал ее честь. Не осталось ни ровного голоса и невозмутимости, ни спокойствия и строгих манер, так восхищавших в нем Плутарха! Не стало холодной головы, много лет управлявшей буйным телом афинского демоса – головы Учителя, создавшего «школу Эллады».

Однажды, спрятав эту голову в складках ее хлены, Перикл сказал Аспазии: «Я устал, любимая. Это… хуже чумы».

А чума как будто подслушала. Сняв многолетнюю осаду, чума пошла на штурм и взяла Афины. Пожирала бедняков, охотно закусывала и заговорщиками, которые слишком часто собирались вместе. А потом, потоптавшись у дома Перикла, толкнула двери…

В 429 году до нашей эры правитель умер, оставив классические правила управления государством, лучше которых еще никто ничего не предложил, но так же никто по-настоящему им и не следовал.

А вся постэллинская история, увы, доказала: чем ближе правитель к правилам Перикла, тем ближе к нему самому «правило» афинских заговорщиков.

Забыть Герострата

«Вышел из Ванхайма в пять утра, в девять с четвертью нахожусь в виду Мангейма… Да поможет мне Бог свершить задуманное!»

22 марта 1819 года двадцатичетырехлетний юноша, как пишут в романах – с бледным лицом, обрамленным черными кудрями, стоит на холме и смотрит на городок. В его груди полыхают сомнения:

«О, жестокая борьба человека и дьявола! Только сейчас я ощутил, что Мефистофель живет и во мне, и ощутил это с ужасом, Господи!»

С этим ужасом юноша, однако, идет дальше; спускается с холма и входит в город Мангейм.

«Человек ничто в сравнении с народом… Человек – это промежуток, короче вспышки молнии. Народ же бессмертен». Рассуждая таким образом, бледный юноша подбадривает себя, ведет и подталкивает. Находит нужную улицу, входит в дом, проходит в кабинет…

Слушатели двух прошлых веков уже назвали бы и имя входящего, и имя хозяина кабинета. Оба они были, как бы сейчас сказали, в десятке самых рейтинговых персонажей эпохи.

Эта эпоха начиналась после наполеоновских войн. В тринадцатом году великий национал-освободительный порыв привел нашего юношу в ряды армии, сражавшейся с Наполеоном: Лейпциг, Ватеролоо, наконец, поверженный Париж. Вместе со всей немецкой молодежью наш герой бурно возрадовался освобождению своей Германии от французов!

Быть может, мы узрим над трупами врагов

Взошедшую звезду свободы… –

писал поэт Кернер, погибший под Лейпцигом.

Кернер видел эту звезду восходящей, но не успел прочесть новой германской конституции – порождения постнаполеоновской европейской политики Меттерниха, Талейрана и Александра I. А наш герой читал. И счел себя жестоко обманутым. Всё его поколение, только что избавившее страну от завоевателя, сразу почувствовало на себе удушающий гнет своих мелких правителей. Как писал Дюма: «Низвергнув великана, народы добились единственно того, что попали под власть карликов».

Сначала был порыв объединиться, молодежь кинулась в тайные общества, в которых было много слов, писаний, горячка мыслей… «Речи и писания ничего не дают, действенны только поступки», – подытожил этот период наш юноша. Но что дальше?

Вообще, у немецкой молодежи всегда было два свойства: недовольство судьбой Германии и точное знание имени своего врага. Враг Буонапартий был повержен. Враг в образе князьков, сейма и конституции нуждался в конкретном воплощении, в имени. Вот это имя наш бледный юноша и назвал первым.

«Почему наш народ так покорно склоняется под иго порочного меньшинства? – пишет он в дневнике. – Почему, едва излечившись, мы впали в болезнь хуже той, от которой излечились?» Потому что работают совратители, одурманивающие народу голову, развращающие его – это настоящие словесные машины, из которых изливаются лживые речи и губительные советы… И худший из них – тот, что живет в Мангейме. «Голос этого “соловья” так ловко усмиряет наше недовольство и горечь от самых несправедливых мер, что и нужно правителям, чтобы мы погружались в ленивый сон», – делает он вывод и отправляется в Мангейм.

А убить «соловья» оказалось легче легкого. Сначала удар в лицо, за которое тот хватается, открыв грудь, затем – удар в сердце. Мгновенная смерть. Но в этот момент влетает птенчик – шестилетняя дочь, которая бросается на труп отца. Наш юноша, не в силах этого вынести, вонзает кинжал и в себя. С этим кинжалом в груди и воплем «Отец Небесный, прими мою душу!» он выбегает на улицу, вырывает из груди кинжал и снова бьет им себя, стараясь попасть точнее. Но он все равно выживет, будет судим, казнен, возведен в культ на целый век, а в нашем – благополучно забыт. И потому я напомню его имя – Карл Людвиг Занд.

Мотивы, двигавшие Зандом, понять можно, можно разделить и его чувства. Но в бесстрастном марафоне человеческой памяти это имя уже сошло с дистанции. А вот имя его жертвы – публициста и драматурга Коцебу – пока нет. Его пьесы продолжают ставить: от Урала до Бродвея.

Конечно, сохранись хотя бы часть храма Артемиды, не вспоминали бы мы до сих пор и имя Герострата. Но Герострат превратил храм в абсолютный пепел, а свое имя – в абсолют разрушителя. По законам природы должен где-то быть и абсолют созидания. Но это имя историкам почему-то неведомо.

Без вины виноватые

12 мая 1945 года над Берлином трепетали красные флаги и стоял запах гари, а вдоль канала Купферграбен уже сидели с удочками сосредоточенные рыбаки.

«А я думала, что вся рыба в Шпрее до сих пор в обмороке», – пыталась шутить Джессика Редсдейл, американская журналистка и английская аристократка. Сестра Джессики была замужем за Освальдом Мосли, лидером английских фашистов, а сама Джессика недавно вступила в Коммунистическую партию США. Может быть, это последнее обстоятельство сыграло свою роль, и Джессике удалось добиться почти невозможного – выдачи тел шести отравленных детей Геббельса для захоронения их бабушке – фрау Катарине Геббельс. Русские чекисты, правда, сразу поставили несколько условий; например, прежде допросить мать Геббельса, а также и крестную мать детей Маргариту Гесс.

Допрос фрау Геббельс оказался скорее формальностью: спросили, где она жила последний год, когда в последний раз виделась со своим сыном – рейхсминистром, чем занимаются ее старшие сыновья и дочь, и, сверив ответы со своими данными, отпустили. О Маргарите сведения были предоставлены заранее. В Германии она отсутствовала с 1939 года; последние несколько лет жила с детьми в Вашингтоне, работала переводчицей с французского и русского языков. Ей задали всего два вопроса: имеет ли она какие-либо сведения о брате, из Англии, и с какими русскими авторами предпочитает работать. Возможно, советские чекисты даже ожидали, что молодая женщина ответит им по-русски. Но Маргарита не сумела преодолеть внутреннего сопротивления. Русские не были виноваты перед ее родиной, напротив, ее родина была чудовищно, непоправимо виновата, а вместе с нею и она, Маргарита, но вину эту нужно было нести с достоинством.

Русские и американцы сопровождали женщин на кладбище. Американские офицеры взяли на себя всю физическую работу. Пока они копали могилы, русские стояли в стороне, глядя себе под ноги или по сторонам. Возможно, они выполняли данные им инструкции, не позволявшие вмешиваться; возможно, сами не хотели прикасаться к чему-то. Их молодые, энергичные лица выглядели сейчас больными, а глаза как будто смотрели внутрь.

Фрау Катарина Геббельс все время тихо плакала; ноги ее уже плохо держали, и она, забывшись, жаловалась советскому офицеру, который несколько раз помогал поднять ее с мокрой от дождя травы, что вот, мол, у Есички головка всегда была не тем занята, но невестка-то, невестка о чем думала, что дала детей загубить?! Ведь шесть внуков, шесть! А какие были воспитанные, да выдумщики, и какие все разные, а старшая Хельга так повзрослела за этот год, так подросла девочка!

Джессика привезла на кладбище священника; он прочитал молитву над «невинно убиенными». Такие молитвы читались теперь над всеми убитыми или умершими детьми Европы.

Детей похоронили под фамилией Беренд – девичьей фамилией матери Магды. На этом церемония завершилась: больше ни на что разрешения не было дано.

Вечером 12 мая Маргарита Гесс обязана была покинуть Берлин и ехать на юг. Ее сопровождал полковник Мэрфи, один из помощников Даллеса. Из окна машины оба увидели неприятную сцену: двое молодых русских солдат били сверстника, немца-фолькштурмиста. Били недолго: вмешался пожилой русский, стал оттаскивать своих, что-то им говорить. Мэрфи велел остановить машину: он захотел спросить советского солдата, почему тот вступился за немца, и попросил Маргариту ему перевести. Светловолосую и сероглазую, скромно одетую, с отличным русским произношением Маргариту Гесс русский сержант принял за свою. «Ты ему переведи, дочка, – сказал он, – что ребят мне моих стало жаль. Устали мы ненавидеть за четыре-то года!» Маргарита перевела.

Полгода спустя, в одном из ее писем четырнадцатилетнему сыну, который, в отсутствие учителей-взрослых, будет преподавать в школе, в зоне советской оккупации, появятся такие строчки:

«Не верь никому, кто называет поведение русских в Германии жестокостью. Это подлая ложь! Русские не жестоки; они просто порой грубы – от непомерной усталости. И не верь даже мне, если я скажу тебе, что нашу вину нужно нести с достоинством. Нашу вину нужно просто нести, склонив голову, молча, долго, и тебе, в твои четырнадцать, а может быть, и внукам твоим… Помнишь, ты спросил меня о смысле названия «Без вины виноватые» – той русской пьесы, которую я переводила в Женеве? Теперь все вы, дети Германии, без вины виноватые».

Безумные сны Кхиеу Полнари

В один из сентябрьских дней 1977 года в уютное кафе Пале-Рояля двое молодых людей ввели, поддерживая под руки, пожилую женщину. Все трое сели за столик: сопровождающие поближе придвинулись к своей подопечной, чутко следя за каждым ее движением. Они были в одинаковых костюмах, с одинаковым отсутствием выражения на азиатских лицах, и один громко приказал подоспевшему хозяину: «Красное вино для мадам Сар!». Это был пароль. Через полчаса здесь появятся люди с такими же бесстрастными, но уже европейским лицами, возьмут даму под руки и уведут. Больше ее никто не увидит.

Вот таким мудреным, на первый взгляд, способом, муж избавится от своей жены, хотя ничто не мешало ему сделать это в сто раз проще.

Но такой уж это был муж, и такая история – частичка великого потрясения маленькой страны.

«Потрясение» это звалось Салот Сар, известный миру под именем Пол Пот.

В 1949 году в этом кафе в Пале-Рояле двадцатилетний Салот Сар, лидер камбоджийских студентов, учившихся в Париже, познакомился с юной студенткой Кхиеу Полнари, влюбился в нее с первого взгляда и тут же, за стаканом красного вина, сделал предложение. Парень был темпераментный, феноменального обаяния; Кхиеу – избалованная красавица. Оба исповедовали гремучую смесь троцкизма, экзистенциализма и еще какого-то чисто камбоджийского «изма», который Салот Сар и пытался внушить своей невесте. Она слушала, кивала, мечтая о долгой жизни с любимым, о совместной борьбе, о счастье своей родины… Славные, легкие были те парижские дни!

Потом молодые люди вернулись в Камбоджу. Салот Сар преподавал историю в Пномпене, Кхиеу вела домашнее хозяйство, читала лекции о методах политической борьбы и во всем следовала за мужем: в компартии оба примкнули к отколовшемуся националистическому крылу, исповедовавшему идею сильной Камбоджи с помощью «сверхвеликого скачка».

Первым ударом для Кхиеу стала гибель секретаря компартии Камбоджи Ту Самута и подозрения, павшие на ее мужа. Подозреваемый вскоре сделался преемником; вслед за Самутом в течение полугода были вырезаны все бывшие руководители, создан отдел безопасности, разраставшийся буквально по часам и заимевший собственную армию под названием «красные кхмеры», проведены чистки… И в общем, все стало ясно окончательно, когда Салот Сар прямо сказал жене, что «так, и только так, и еще более, чем так, отныне будет в его стране!». Тогда Полнари впервые заболела. Она не могла спать, у нее случились подряд три выкидыша, по ночам мучили кошмары… Ей виделись бегущие куда-то люди, высохшие от голода дети, отрубленные головы на жердях, тела, изрезанные острыми, как бритва, краями листьев сахарной пальмы, вспоротые тела, из которых люди в белых халатах достают органы… Однажды утром, еще в полубреду, Кхиеу спросила мужа, для чего нужно изымать из тел желчные пузыри… «Откуда ты знаешь!? – поразился он, – впрочем, я в это не лезу. Это дело фармацевтов». В тот момент она поняла, что сойдет с ума.

Она сходила с ума долго: по мере того как ее сны воплощались в реальность. Не стало Камбожди – появилась Кампучия – страна без городов; вместе с ней – «кхмерская раса» и математика геноцида: «за одного кхмера – тридцать вьетнамцев»; вошли в оборот и стали привычными слова: «поле смерти», «пыточный центр», «парная печень врага»… Не стало друзей, родственников, не стало книг, школ, не стало смеха, детских голосов, не стало… жизни; ее заменила смерть – во всех видах, но с одним лицом – белозубого, улыбчивого, обаятельного диктатора по имени Пол Пот и его тени – министра-прихехешки по имени Йенг Сари.

Этот министр иностранных дел и избавил своего босса от сумасшедшей жены. По желанию сентиментального Пол Пота Кхиеу привезли в Париж, привели в то самое кафе, где они познакомились в надежде, что, может быть, разум женщины восстановится от «приятных воспоминаний». Кхиеу приводили в кафе несколько раз: она долго со страхом озиралась по сторонам, потом как будто успокаивалась, пила красное вино, улыбалась и благодарила охранников за то, что они увезли ее так далеко от мужа, потому что теперь он не сможет войти в ее жуткие сны, вытащить эти сны наружу и воплотить в жизнь агонизирующей Кампучии. «Это из меня, это все из моей головы, – доверительно шептала Кхиеу, – но теперь он не сможет туда пролезть… Я все унесла с собою».

В общем, разум не восстанавливался, а поскольку никаких указаний от Пол Пота не поступало, то Йенг Сари, выждав, попросту выдал женщину американцам, как разменную монету.

Удивительно, но факт: пока безумная Кхиеу Полнари пила красное вино в кафе Пале Рояля, начал восстанавливаться… разум камбоджийского народа – оставшиеся в живых подняли восстание. Диктатора приговорили к смертной казни. Правда, он еще будет трепыхаться лет двадцать: прятаться в джунглях, умирать и воскресать… Но «парная печень врага» перестанет быть деликатесом, и государственные фармацевты больше не смогут использовать желчные пузыри для изготовления лекарств. Женщины начнут рожать, дети научаться улыбаться. В Камбоджу постепенно вернется жизнь.

И если сверить даты, то получается, что несчастная Кхиеу и впрямь увезла кампучийскую жуть в породивший ее Париж.

Остается только Шекспира вспомнить: «Есть многое на свете, друг Гораций, что и не снилось нашим мудрецам».

Вечно цветущая…

1 сентября 1918 года временно исполняющий обязанности председателя ВЧК Петерс публикует в газете «Известия ВЦИК» следующее сообщение: «Из предварительного следствия выяснено, что арестованная, которая предположительно стреляла в товарища Ленина, состоит членом партии социалистов-революционеров Черновской группы… Она упорно отказывается давать сведения о своих соучастниках и скрывает, откуда получила найденные у нее деньги…».

Через двадцать лет, в 1938 году в следственном деле самого Петерса, это слово «предположительно» станет одним из пунктов предъявленного ему обвинения.

Тогда в восемнадцатом году, после самоотставки Дзержинского именно ему, Петерсу, пришлось отвечать за расследование дела о покушении на Ленина. С точки зрения революционной целесообразности, это был на редкость неудачный выбор судьбы. Всего семь лет назад, в 1911 году, в Англии Петерс, политический эмигрант, проходил по знаменитому «делу на Хаундсдич», вошедшему во все учебники для британских полицейских. Засевшие в доме № 100 на Сидней-стрит террористы несколько дней оборонялись от лондонских полицейских, которыми руководил министр внутренних дел Уинстон Черчилль. Потом был долгий суд: полгода заседаний, 655 страниц уголовного дела, показания самого Черчилля… И оглушительное фиаско британской Фемиды. Суд ничего не смог доказать! Петерс и его товарищи были освобождены в заде суда.

И вот с таким опытом бесстрастного европейского правосудия Яков Петерс сделал попытку подойти к делу о покушении на Ленина. 31 августа он провел первый допрос подозреваемой Каплан, протокол которого она согласилась подписать. До этого женщина сидела, сцепив зубы, глядя в пол. Петерс был первым, кому она стала отвечать. А сам он с первого же допроса понял, насколько непрофессионально начато это расследование, сколько в нем уже неувязок, как противоречивы показания свидетелей, как слаба доказательная база! Наконец, насколько «закрыта» сама личность Фанни Каплан, к которой он только-только начал подбирать ключ…

Но уже 1 сентября Свердлов требует публикации в «Известиях», а 2-го собирает заседание Президиума ВЦИК, на котором требует от Петерса отчитаться. Петерс докладывает, что следствие ведется, появляются новые данные, готовится следственный эксперимент, будет проведена дактилоскопическая экспертиза… Свердлов согласился – следствие нужно продолжать, но с самой Каплан всё решить сегодня. Петерс снова заговорил о сложностях в ходе следствия. Вот фрагмент стенограммы дальнейшего хода этого заседания.

Свердлов. Я бы все же попросил товарища Петерса не отвлекать наше внимание на малосущественные подробности… В «деле» есть признание подозреваемой? Есть. Вношу предложение, товарищи, гражданку Каплан за совершенное ею преступление расстрелять.

Петерс. Я категорически против такой поспешности. Признание не может служить доказательством вины.

Свердлов. Я вынужден напомнить товарищу Петерсу о политической целесообразности такого решения.

Петерс. Следствие должно работать, собирать улики…

Свердлов. Ты как будто меня не слышишь…

Петерс. Я прекрасно слышу. Но я считаю, что именно с «дела Каплан» Чрезвычайная Комиссия имеет шанс твердо заявить о недопустимости подмены закона какой бы то ни было целесообразностью.

После этого заседания начинается краткое противостояние спецслужб и партии, беспрецедентное в нашей истории.

2 сентября, вечером, комендант Кремля Мальков приезжает на Лубянку, чтобы по решению ВЦИК забрать Фанни Каплан. Петерс подозреваемую не выдает. Мальков приезжает еще раз. Результат тот же. В ночь со 2 на 3 сентября Каплан все еще находится в здании ВЧК. В письме к своему другу Луизе Брайант Петерс так описывает свое состояние в ту напряженную ночь:

«У меня была такая минута, когда я до смешного не знал, что мне делать: самому застрелить эту женщину, которую я ненавидел не меньше чем мои товарищи, или отстреливаться от моих товарищей, если они станут забирать ее силой, или застрелиться самому».

3 сентября, утром, Ленин просит доложить ему состояние дел. Свердлов, опасаясь возвращения из Питера Дзержинского, решает поторопиться.

3 сентября, около полудня, на Лубянку приезжает Луначарский.

Анатолий Васильевич Луначарский был поистине трагической фигурой в стане большевиков. Русский интеллигент, сердцем принявший идею движения к справедливости и равенству, он усилием воли и насилием логики подчинил себя законам смертельной борьбы.

Из письма Петерса Луизе Брайант:

«Анатолий Васильевич дал мне урок русского языка, еще раз деликатно напомнив, до какой степени для моих товарищей я все еще “англичанин”. “В каждом из нас, – сказал он, – сидят двое: преступник – пере-ступник, и праведник – право-дник, судия… В тот день я отдал-таки своего судию на расстрел Малькову”».

Каплан расстреляли в Кремле 3 сентября. Следствие по ее делу продолжалось – в 1918-м, в 1922-м, в шестидесятые, в девяностые годы. Продолжается до сих пор. Как и само противостояние – сухого блеклого закона и вечно цветущей целесообразности.

Клетка для орла

Однажды в церкви, едва поднявшись после молитвы, генерал-адъютант и фаворит императора Николая Первого Алексей Федорович Орлов, снова упал на колени – на этот раз перед своим императором:

– Ваше Величество, Христом Богом молю, помилуйте брата! На себя весь гнев ваш готов принять, но заклинаю вас, сжальтесь над Михаилом! Пощадите его!

Алексей Орлов уже не в первый раз просил за своего старшего брата-бунтовщика, однако нынешняя сцена вышла публичной. Император краем глаза видел сочувственные взгляды, обращенные на его генерал-адъютанта, и сдержанно кивнул.

Следственная комиссия по делу о бунте на Сенатской площади еще продолжала работать, а в отношении Михаила Орлова последовала монаршая резолюция: «Продержать еще месяц под арестом. Затем уволить и никуда больше не определять. Отправить в свое имение на постоянное проживание… Местному начальству установить бдительный и тайный надзор».

Когда выносились приговоры и возводился эшафот, Михаил Орлов уже находился в своем имении. Общее настроение по поводу такой к нему милости выразил великий князь Константин: «Удивительно, – писал он, – первым из заговорщиков, по праву, должен был быть осужден и повешен Михаил Орлов».

«Первым по праву» Михаил Федорович Орлов был с юных лет. Сын генерал-аншефа Федора Орлова, одного из знаменитых братьев, возведших на престол Екатерину, он находился на самом острие большой политики. Император Александр, надеясь предотвратить войну с Францией, послал молодого Орлова к Наполеону; затем, после Смоленского сражения, уже Наполеон через Орлова, гневно требовал от Александра дать, наконец, большое сражение, которое подведет обе стороны к переговорам о мире. По поручению Кутузова именно Орлов написал поучительное «Размышление русского воина о бюллетене 29» – хитром документе, в котором французское командование поражение своей армии списывало на русский мороз. Он всегда много писал, выполнял тончайшие дипломатические поручения; но во всех сражениях современники видели его на передовой – там, где решалась судьба боя. Когда в марте 1814 года французы окончательно запросили мира, император поручил подписать акт о капитуляции Парижа Михаилу Орлову. Вместе с Коленкуром Орлов составил и знаменитый «Трактат Фонтенбло», определивший дальнейшую судьбу Наполеона.

А было тогда Михаилу Орлову всего-то 26 лет! Генерал-майор, блестящий дипломат, богатый, знаменитый, в фаворе у императора… Не будущее, а сказка!

Все они, «дети 12-го года», проживут следующие десять лет примерно одинаково, постепенно теряя и милость монарха, и высокие посты, и большие состояния… После той войны точно бес какой-то в них вселился, не давал спокойно жить, радоваться миру, молодости, свободе, любви… Этот бес звался республиканизм, и молодым героям казалось, что им удастся стреножить его на русском поле, как горячего норовистого коня. А можно назвать его совестью… Кто-то тешил ее, умствуя на тайных заседаниях, кто-то – за составлением кровожадных манифестов; Орлов же, служа в Кишиневе, издал конкретный приказ: за беглых солдат отвечают их командиры; беглецов же от ответственности освобождать.

Во время событий на Сенатской площади Орлов был в Москве. Но первый приказ об аресте, отданный Николаем, это приказ об аресте Михаила Орлова. Император начал его допросы с театральной любезностью, а закончил взрывом истеричного гнева. В списке на повешенье Орлов должен был стоять первым. Молитвы и мольбы брата каким-то чудом спасли ему жизнь. «В своем освобождении Михаил Орлов меньше всего виновен», – позже напишет Герцен.

В богатом имении, в комфортном изгнании Орлов мучительно прозябал еще семнадцать лет. Поддерживали его сны: он видел себя то повешенным, то в Петропавловской крепости, то на каторге, в страшном Акатуе и по утрам счастливо улыбался, называя свои сны прекрасными. На это можно, конечно, усмехнуться, а можно вспомнить другого Михаила – Лунина. Вот, кто прошел все круги каторжного ада, но не утратил ни обаятельной улыбки, ни блеска в глазах, ни завидной бодрости духа. А Орлов… «Он угасал, он был печален, чувствовал свое разрушение», – писал о своей встрече с ним Герцен.

Удивительно, что мужики-крепостные Орлова глубоко сочувствовали своему барину, между собой называя его «страдальцем», хотя никаких его «страданий» никогда не видели. Об этом сочувствии ко всем, к ним – орлам, сидящим в смертельных клетках, отлично сказал Лунин: «У них всё отнято: общественное положение, имущество, здоровье, Отечество, свобода… Но никто не мог отнять народного к ним сочувствия. …Можно на время вовлечь в заблуждение русский ум, но русского народного чувства никто не обманет».

Нет, я ни о чем не жалею…

«Нет, я ни о чем не жалею», – пела Эдит Пиаф.

Он очень любил эту песню, и часто ставил пластинку, пропуская сквозь парализованное тело мощный поток энергии великого голоса и, видимо, не думая о том, что эти слова можно назвать рефреном всей второй половины его жизни.

В июле 1945 года кандидат химических наук, кавалер ордена Трудового Красного Знамени, старший лейтенант Николай Феодосьевич Жиров, был вызван на Лубянку для получения спецзадания. «Из Нижней Силезии только что доставили в Москву большой архив гиммлеровских институтов; будете с ним работать, – сказали ему. – А пока отправляйтесь в Германию. Там, у американцев, одна сволочь, из главных нацистских бонз, согласилась что-то показать – не то ракеты с биоголовками, не то какой-то газ. В общем, спецхимия, как раз по вашей части. Получите удостоверение уполномоченного Особого комитета ГКО, с самыми широкими полномочиями и – вперед. Вы коммунист, товарищ Жиров… Разберетесь на месте».

Бывшее химическое предприятие имени Роберта Лея, входящее в концерн Боша, еще в конце 1944 года было переведено в южную Баварию и получило наименование «Объект 3Z». Бывший вождь бывшего Трудового фронта, но вполне действующий доктор химических наук Роберт Лей предложил американским оккупационным властям посетить этот подземный объект, представлявший из себя смертельную угрозу для всего юга Германии. Лей предупредил, что на «объекте» была совершена военнопленными диверсия и часть контейнеров разгерметизирована.

Выполняя союзнические обязательства в связи с войной против Японии, американцы пригласили на «объект» советского специалиста по «спецхимии», которым и оказался Жиров. В общем, нужно было лезть. Предполагалось, что Лей спустится первым, однако он снова предупредил, что если сделает это, то до суда не доживет. Такой риск исключался: бывший начальник орготдела НСДАП в списке главных военных преступников стоял под номером четвертым. Американские химики тоже медлили: среди них «комикадзе» не было. Ну а старший лейтенант Жиров, экспериментатор противовоздушной обороны, принявший на свою голову не один бомбовый груз, военный человек, партиец, просто выполнил задание: партия сказала «надо», коммунист Жиров ответил: «Есть!».

Из командировки Николай Феодосьевич вернулся тяжелобольным человеком. Диагноз: вирусное заболевание центральной нервной системы.

Небо над Москвой полыхало салютами, женщины снова носили яркие платья, и общий дух был – поскорей все отмыть, восстановить, украсить… А он умирал: тело сводили судороги; в голове точно шел бесконечный термояд… Однажды в клинике Бурденко склонившийся над ним врач вдруг уловил странную фразу: «Выслушай же, Сократ, сказание хоть и очень странное, но совершенно достоверное, как заявил некогда мудрейший из семи мудрых Солон…». Врач был образованным человеком; он вспомнил, что этими словами Платон начинает свой знаменитый диалог «Критий», в котором впервые упоминает о погубленной богами загадочной стране Атлантиде.

Потом этот врач много беседовал с медленно поправляющимся Жировым о гипотезе существования некогда на Земле высшей цивилизации, основанной богами-пришельцами, о «великом потопе», о катастрофическом промахе Икара… Что же до Платона, то врач придерживался традиционной гипотезы о том, что грек сочинил свою Атлантиду для обоснования идеального законодательства. Жиров же уверял, что «еще рано сдавать проблему Атлантиды в архив человеческих заблуждений». И чем горячее он спорил, тем его доктор сильнее радовался и крепче надеялся, что этот человек не сдастся болезни, даже такой. Тем более что в суждениях Жирова было мало чего от поэтических мечтаний Брюсова или Рериха, и уж совсем ничего от умственных «киллеров», вроде Гербигера и Блаватской. Жиров был и оставался ученым.

Николай Феодосьевич Жиров не выздоровел: болезнь приковала его к постели еще на двадцать пять лет. И тут начинается другая история – основателя советской науки атлантологии, и в ней нет трагедии; она открыта, как увлекательная книга, стремительна, как научный прорыв. И как научное знание, она не закончена.

Пленники судьбы

На одном из придворных балов император Павел Первый обратил внимание на необычное поведение своей дочери Екатерины. Всегда такая серьезная, строгая Екатерина Павловна, с безаппеляционностью тринадцатилетнего подростка толковавшая о суетности светских утех, весь этот вечер танцевала, не присаживаясь.

Ее партнер, молодой генерал-майор с буйной смоляной шевелюрой и орлиным носом, герой Треббии и Сент-Готарда, князь Петр Багратион, на балах обычно подпиравший стенки и объяснявший это «неловкостью полкового служаки», сегодня довольно ловко кружил свою даму даже в ненавистном вальсе. Императрица Мария Федоровна заметив, что император раздраженно кусает губы, как всегда в таких случаях, принялась ему нашептывать… Катенька уже призналась ей, что влюблена в князя, возможно, это пройдет, хотя натура их дочери отличается редкой глубиной и постоянством, а ежели не пройдет, то и не беда – князь Петр царских кровей, в Европе его знают, никто не осудит, ежели и отдать герою в жены царскую дочь…

Павел Петрович на это воркование жены ничего не отвечал. Но сведенные в полоску губы и затвердевший взгляд говорили о том, что император уже принял решение, и оно – не в пользу чувств.

Уже несколько дней спустя Павел Петрович посетил князя Багратиона собственной персоной – в качестве свата. Невесту он привез с собой. Екатерина Павловна Скавронская ослепила князя Петра своей действительно редкой красотой и вскоре, с ловкостью светской львицы, довела дело до алтаря. Три месяца бешеной страсти закончились полным разрывом супругов: Багратион продолжил службу: его жена отбыла в Вену, чтобы из своего знаменитого салона плести интриги против императора Александра.

А Екатерина Павловна Романова с 1804 года, войдя в возраст, отказывалась от всех сделанных ей предложений. Самым знаменитым стал ее отказ летом 1807 года императору Наполеону, настолько резкий, даже оскорбительный, что его долго не решались передать французам. И только в возрасте двадцати одного года – а в России такие невесты назывались «перестарками» – она вышла замуж за принца Георга Ольденбургского. Через три года, в 1812 году, уже овдовела.

Это был роковой и прекрасный, тот пламенный двенадцатый год, когда весь уклад жизни и сердца людей были точно взвихрены, перевернуты, перепаханы величайшим потрясением наполеоновского нашествия.

Тяжелая рана, полученная под Бородино, выбила из седла любимца русской армии и, по мнению Наполеона, самого талантливого из российских военачальников.

Но рана Багратиона не была смертельной. Еще по дороге в имение своего родственника князя Голицына, под Владимиром, он почувствовал себя лучше, а проведя несколько дней в спокойной обстановке, окруженный заботой и вниманием, начал поправляться, что и зафиксировано в отчетах придворных медиков, которые те периодически отсылали императору Александру. В эти же сентябрьские дни император получил письмо от своей сестры Екатерины Павловны, в котором она не советуясь, не испрашивая дозволения, просто уведомила брата, что уже выехала в имение Голицыных, в село Симы, чтобы повидать человека, которого продолжала любить.

Любил ли Петр Багратион Екатерину Романову – на этот вопрос смогут ответить лишь новые архивы, еще непрочитанные письма… Но как он любил Россию – на то есть два доказательства: первое – его жизнь, второе – фактическое его самоубийство.

9 сентября князь Петр Иванович уже смог подняться с постели и пройтись по комнате. Но в тот же день он случайно узнал страшную новость, которую от него скрывали – о сдаче Москвы. Им овладели гнев, негодование и великая скорбь. А вечером началась лихорадка, которая все усиливалась: князь бредил; в бреду требовал оседлать коня; бинты на раненой ноге ему мешали, и он начал срывать их, чтобы вскочить в седло и снова скакать под пули и картечь, в гущу очередной битвы за Россию. Рана воспалилась; «лихорадка подошла к сердцу и вызвала коллапс его», как записал в заключении о смерти генерала Багратиона доктор Виллье.

В архиве Бориса Андреевича Голицына сохранилось несколько отрывистых записок о тех днях, и есть среди них такая, от 12 сентября: «Князь Петр Иваныч скончался сегодня по утру. Ее Высочество задержится, дабы присутствовать при погребении. Благодарю тебя, Господи, что она успела».

Я – Бомарше!

Свое имя он носил, как корону на гордо поднятой голове. Бомарше!

Я – Бомарше! И открыты все двери, распахнуты все сердца. Он думал, что так будет вечно. Но Франция сходила с ума и впадала в беспамятство.

А в конце августа 1793 года Париж окончательно обезумел. Бомарше бродил по пыльным улицам, увязал в потных толпах – его затирали в какие-то злобствующие сборища; едва не побили… Город точно метался в бредовых подозрениях, в пароксизме страха…

…В жизни Пьера много чего бывало. При старом режиме он несколько дней провел в Сен-Лазар, самой вонючей и вшивой из парижских тюрем, и тамошние крысы едва не обглодали ему пальцы на ногах. Зато вышел он оттуда триумфатором! Тогда на каждом парижском углу орали его имя, понося произвол двора – гонителя поэтов, – те же самые люди, что теперь толкали его локтями, оскорбляли, высмеивали за изящный костюм, дорогие духи, вежливую речь. Бомарше чуть не заплакал от обиды, когда ему ткнули кулаком в спину, а потом, вдогонку, еще и залепили грязью.

Sic transit gloria mundi? Так проходит слава мира? Но у поэтов сердца, как канарейки: обмерев, упадут и не поют больше.

Из фиакра ему торопливо махнул прокурор Коммуны Манюэль, премилый человек, к тому же собрат по перу:

– Мосье Бомарше, дружеский совет, уезжайте из Парижа сегодня, слышите, сегодня же, – быстро проговорил он, почти не разжимая улыбающихся губ. – Не этой ночью, так следующей будет большая резня.

– Но вы прокурор, – отпрянул Бомарше.

– Бе-ги-те, – также, сквозь растянутые губы, пропел Манюэль.

И точно в подтверждение этих слов Прокурора раздались за спиной Бомарше дребезжание и скрип – шесть черных полицейских карет с закрытыми окнами цепью тянулись от Ратуши в сторону тюрьмы Аббатства. По пять человек в каждой – всего тридцать не присягнувших священников медленно перемещались к месту своего заключения под зловещий ропот и шипение парижан.

Сопровождающий эти кареты людской поток все уплотнялся, вытягивался, всасывая случайных прохожих, которым некуда было деваться на ставшей узкой улице Сент-Оноре.

И Бомарше пришлось ползти в этом змеящемся хвосте, который, вильнув у площади Грев, наконец растекся, дав простор рукам и глоткам добровольных, но бдительных стражей. Священников ругали; женщины слали им проклятья, как величайшим грешникам, обзывали «служителями Вельзевула»; к окнам карет тянулись пудовые кулаки мужчин.

Первый священник кулем вывалился в дорожную пыль; за ним – второй, третий… На каждую черную сутану слеталось по стае. Пинали, топтали увесистую плоть, рвали и терзали ненавистные рясы…

Бомарше почувствовал, как и его распирает, душит не познанное прежде чувство. Его башмак оказался слишком близко от перекошенного человеческого рта, надувающего кровавый пузырь… И Пьер отшатнулся. Взвыв без звука, он втянул голову и, выставив острые плечи, побежал как сквозь лес, маневрируя между телами. Потом он потерял сознание. А когда очнулся, над ним склонился прокурор Манюэль:

– Как вы неосторожны, мой друг! Бегите, бегите из Парижа…

– Куда мне бежать?! Я – Бомарше. Я призвал революцию. Я создал Фигаро…

– Ваш Фигаро – холуй. Революция холуев закончена. Теперь пришел гунн. Теперь вы никто.

Перед глазами все еще висел желтый туман, и все надувался и надувался кровавый пузырь возле его башмака.

– Я никто? Неправда! – и Бомарше вдруг улыбнулся прокурору своей прежней улыбкой триумфатора. – Я… не ударил. Я – Бомарше!

Террористка Щепкина

Исполнители политических убийств обычно идут на них облаченными в ярко-алые плащи высокой идейности, под которой – серенькая, нечистая, пропитанная потом подкладка из простого человеческого отчаяния.

А бывают случаи, когда убийца весь в сером. Старенькое пальтишко, стоптанные туфли, дырявые перчатки; руки судорожно прижимают к груди младенца, то и дело нащупывая под пеленками плотный выступ револьвера… Выстрел. Человек падает, обливаясь кровью. Шум, полиция, пресса… На неделю. Дальше – тишина.

Это был редкий случай, который не смогла обыграть для своих целей ни одна из конфликтующих сторон. И тот редчайший, когда жаль обоих: и жертву, и палача.

Палач – Анна Щепкина, бывшая русская провинциалка, жена белого офицера-эмигранта, которую муж привез в Париж да там и бросил. Без денег, без жилья, но с младенцем. Причем бросил в буквальном смысле, то есть просто ушел, растворился в огромном городе. Она ждала, пока оставалось молоко и какие-то гроши, кормила сына; когда все закончилось, пошла искать мужа. Искала долго; продала последнее – обручальное кольцо; искала еще несколько дней; с квартиры выгнали; взяла ребенка и револьвер мужа – все, что осталось, и снова пошла, искать. От голода кружилась голова, но оружие не продала; с ним оставалась надежда: найду – убью подлеца! Это был 1927 год; советское консульство занимало симпатичный особняк на оживленной улице, и Щепкина несколько раз проходила мимо красного флага на фасаде. И вдруг подумала: это же Россия. Там, на Кубани еще жива мать. Там ее дом. Не вернуться ли? Она ведь не преступница, не шпионка, просто брошенная жена.

И с такой же настойчивостью, с какой искала мужа, Анна Щепкина стала ходить в советское консульство с просьбой выдать ей паспорт и визу для возвращения в Россию. Ходила долго, как на работу, и всякий раз получала отказ. В документах у нее была какая-то путаница, но главное непонятно было – зачем вообще такая Щепкина советской стране? Ну ее!

В очередной визит посетительницу просто не пустили. Дорогу заступил швейцар консульства Фомин. Ничего не слушая, резко указал на дверь.

И Щепкина вдруг озверела: от голода, изнеможения, ненависти ко всему миру, которому оказалась не нужна.

В этот отвергнувший ее мир она и выстрелила… и попала – в швейцара Фомина.

Швейцар упал. Ее арестовали. Был суд. Советские газеты начали было писать об очередном «злодейском преступлении белогвардейской эмиграции», обвинять французское правосудие в стремлении «затушевать политический смысл преступления», которое удачно встраивалось в тогдашнюю цепочку политических убийств: Воровского в Лозанне, Войкого в Варшаве… Писали, впрочем, недолго и как-то вяло: слишком было ясно – сколько ни пытайся набросить на эту Щепкину кровавый плащ белой идеологии, зацепиться-то ему совсем уж не за что!

Так и сгинуло это никчемное дело в мутных водах Леты вместе со Щепкиной и ее младенцем.

И все же видится мне в этой маленькой трагедии одно светлое пятно: в парижских тюрьмах хотя бы кормили.

Дело о громоотводе

В семидесятых годах XVIII века, в провинциальном французском городке Сент-Омер жили два приятеля, не желавшие быть провинциалами. Фамилия одного была Виссери, другого – Ланжене. Оба увлекались трудами «просветителей», старались быть в курсе последних научных открытий. Когда Франклин изобрел громоотвод, Виссери решил устроить такой же и над своим домом.

Что тут началось! Жители Сент-Омера, и так косо глядевшие на друзей-вольнодумцев, забросали муниципалитет протестами против этой «адской штуки, притягивающей небесный огонь», и потребовали громоотвод снести. Виссери решил судиться и обратился к знаменитому адвокату Либорелю, а тот передал это дело своему молодому протеже, по имени Максимилиан Робеспьер. Двадцатитрехлетний адвокат, недавно получивший место в королевском суде, рьяно взялся за дело: он решил столкнуть в нем мир просвещения с миром мракобесия и непременно выиграть процесс, о котором вскоре начали писать по всей Франции.

Первая речь, произнесенная Робеспьером в Аррасском суде, принесла ему громкий успех: аплодисменты, цветы от поклонниц, одобрительные отзывы коллег.

Воодушевленный, уверенный в победе Робеспьер как раз работал над второй речью, призванной послать мракобесов в нокдаун, когда неожиданно получил записку от своего покровителя Либореля. «В деле о громоотводе не все так однозначно, мой молодой друг, – писал Робеспьеру его более опытный коллега. – Пересылаю вам для ознакомления полученное мною из Парижа письмо, в котором научным языком выражается то же сомнение, что заставило меня отказаться от защиты изобретения, чрезвычайно опасного в качестве модного увлечения наших легкомысленных горожан…»

Робеспьер внимательно прочитал и на некоторое время впал в уныние. Двое подписавшихся – Жан Поль Марат, врач и естествоиспытатель, и Жан Антуан Кондорсе, философ и научный секретарь Академии, подробно описывали все опасности, связанные с «уловлением молний» в городах, с ошибками установки громоотводов, уже погубивших немало жизней в Новом свете, предлагали провести «общественные чтения», чтобы подробно ознакомить горожан с этим изобретением, как было сказано в письме – «чересчур опасным, чтобы так просто отдать его в руки несведущим».

«Да черт вы вас подрал! – видимо, подумал про себя Робеспьер. – Мне завтра речь произносить, тут вся карьера под вопросом! “Общественные чтения”! Да меня тухлыми яйцами закидают!»

И он дописал свою речь. И произнес ее с блеском. И был закидан цветами. Виссери даже преподнес своему адвокату лавровый венок. А приятель Виссери Ланжене прямо на суде обещал горожанам немедленно установить громоотвод у себя и пригласил всех желающих во время первой же грозы увидеть его в действии.

А грозы той весной 1782 года начались негаданно ранние; громоотвод Ланжене устанавливали наспех; садовник, которому хозяин поручил сделать заземление, тоже поторопился, стараясь поскорей отделаться от опасной, «дьявольской», как ему казалось, работы. В результате молния ударила прямо в основание деревянной колонны под балконом, на котором находился сам Ланжене с семейством и десятком зрителей-смельчаков. К счастью, никто не погиб, но дом сгорел, а Ланжене парализовало, и он лишился речи.

О происшествии написала только одна парижская газета, да была составлена записка в Академию наук; и для всей Франции, как и для недобросовестных историков, «дело о громоотводе» так и осталось победой «партии философов», вещавшей устами Робеспьера, над толпой мракобесов, права которых почему-то взялись защищать физик Марат и философ Кондорсе.

«Великие изобретения и открытия, периодически сотрясающие наш мир, всегда требовали себе жертв, – говорилось в их письме. – Но смириться с этим окончательно было бы преступлением, господа!»

Черничник

Латышский городок Дзинтари с трех сторон окружают сосновые леса. Старые сосны похожи на гигантские зонты; молодые стоят по щиколотку в черничных зарослях. В семидесятые годы на этих черничниках обычно паслись стада отдыхающих и выбирались оттуда с полными ведрами и стойкой темно-лиловой краской на пальцах и губах, которую не так-то легко смывала малосольная балтийская водичка.

К концу сезона черничные поля выглядели уже порядком истоптанными и ягоды заметно мельчали.

В то лето мы приехали в Юрмалу поздно, но нам повезло с погодой: конец августа 75-го года был теплым и солнечным. Только наш знакомый черничник не порадовал: бедняга совершенно исчерпался, и мы с мамой решили разведать новые места, подальше.

Долго шли по лесу, перелезли через какую-то насыпь, полузаросший ров… Я помню свой детский восторг перед неожиданной картиной – целая полоса нетронутого черничника – какого-то необычного, непохожего на другие. Точно эти крупные жирные кусты с огромными сизыми ягодами предназначались не нам, обычным людям, а каким-то великанам, которые здесь водились. Мне стало даже как-то не по себе, и чтобы это скрыть, я начала быстро собирать ягоды, которые прямо лопались в пальцах от распиравшего их сока.

Мама пару раз тоже нагнулась, но отчего-то не стала собирать. Она присела на пенек, посидела недолго, потом вдруг встала и сказала, что уже много времени и пора уходить. А я все не могла оторваться, и она сердито, за руку, вытаскивала меня из этого черничника, а я старалась нагнуться и ухватить еще и еще ягодку.

Когда мы вернулись, я похвасталась своей добычей перед внуком нашей хозяйки Отилии Яновны, у которой мы снимали комнату. Его звали Валдис, и ему было уже четырнадцать лет. Он посмотрел на мою чернику, спросил, где я ее собирала, потом вдруг вырвал у меня ведро и что-то крикнул по-латышски. Я стала у него отнимать свою добычу; мы подрались, рассыпали ягоды… На шум пришла Отилия Яновна.

– Эти ягоды не нужно есть. Пойдем, деточка, ты сначала кое-что сделаешь, а потом я тебе все объясню, – сказала она мне.

Мы пошли куда-то, довольно далеко от дома, и она попросила меня зарыть ягоды в землю. Кажется, в те минуты я уже что-то начинала понимать, потому что точно помню, как аккуратно их закапывала, словно боясь поранить.

– Мы никогда не ходим в те места, – объяснила мне Отилия Яновна. – Но это неправильно. Не дикий черничник должен там быть, а памятник. Не знаю, будет ли он. Ведь там не только наша боль зарыта, но и позор. Там наши расстреливали евреев. Целые еврейские семьи там лежат. Поняла, деточка?

Нет, вот этого я тогда совсем не поняла. Как это «наши», кто «наши»?

Но она знала, что говорит. По всей Латвии СС набирали «расстрельные команды» из местных: латыш из Дзинтари должен был убить еврея из Дзинтари, а не из Лиепаи или Даугавпилса. Тут был принцип, суть процедуры инициации для целой страны. Но по-эсесовски красивым посвящение не получилось. Теперь, из архивов, я знаю: гордые латыши иногда говорили «нет». Кто-то успевал бежать, а кто-то – лежит рядом, под тем черничником.

Не знаю, что теперь с ним стало. Вытоптали, застроили или по-прежнему туда не ходят? Но если молчать о позоре, не онемеет ли память о героях?! А когда немеет память, позор сам начинает разговаривать. Сначала тихо, озираясь по сторонам, потом громче… Он ведь так долго прятался по темным углам и теперь хочет подышать, подефилировать, звякая медальками со свастикой…

Отилии Яновны уже нет в живых. Но ее внук Валдис сумел передать частную память бабушки своим детям. На том месте их участка, где я когда-то зарыла чернику, устроена странная на первый взгляд клумба: часть ее – цветы и распятье; другая – голая земля и камень. Вот такая у них теперь маленькая, частная, но твердая память.

Личный враг Гитлера

Адольф Гитлер верил в магию цифр. По всем подсчетам 1923 год обязан был стать решающим. «Судьба ведет нас, – говорил Гитлер, – но мы должны помогать ей, избавляясь от наших врагов». У этой фразы имеется окончание, которое почему-то никогда не цитируют: «У каждого из нас, – продолжал Гитлер, – должен быть свой личный список».

Где начинающему политику разжиться на предмет «личных врагов»? Не на улице же, где дискуссии заканчиваются мордобоем. Скорее на модных интеллектуальных диспутах (теперь они называются ток-шоу), где сшибались высокими лбами молодые лидеры уныло однообразных партий широкого диапазона от нацистских – до либерал-демагогических.

Полгода походив по таким мероприятиям, Гитлер сказал Гессу, что должен съездить в одно место.

На поездку требовались деньги. Гесс написал родителям в Александрию с просьбой срочно выслать ему значительную сумму. И Гитлер отправился в Швейцарию, в город Дорнах, провел там около двух недель, а когда вернулся, смог воскликнуть, подобно пушкинскому Сальери: «И наконец нашел я моего врага!».

Врага звали Рудольф Штайнер. Знаменитый исследователь творчества Гёте, Шопенгауэра и Ницше, глава Антропософского общества, тихо жил в швейцарском Дорнахе, читал лекции, ставил философские мистерии, принимал гостей, желавших познать его философию свободы, и не подозревал, какую печеночную злобу затаил против него некий субъект по имени Адольф Гитлер.

Вирус этой злобы Адольф подцепил от своего духовного учителя – Гербигера.

«Пророк, – внушал Гербигер своему ученику, – поднявшийся на высший уровень познания, диктует оттуда истину, к которой не должен быть приложен инструмент мышления низших. Только чувствование может приподнять этих низших до созерцания Космоса и Пророка». У Штайнера – та же мысль, но ровно наоборот: «Мышление, – говорит Штайнер, – есть элемент, посредством которого мы все поднимаемся до соучастия в общем свершении необъятного Космоса. Чувствование же возвращает нас в тесноту нашего собственного существа».

Все, что в Дорнахе было создано Штайнером, все, что его там окружало – Дом Слова, уроки Вальдорфской школы, театр, в котором процессы, проходящие в организме человека во время речи или пения, художественно воплощались в зримом движении человеческого тела, то есть эвритмии… все это было прекрасно, все обращено к душе человека – душе, которая, в отличие от кожи, не имеет цвета.

И все это потрясло Гитлера. Но потрясение было черным. Своим «иезуитским» умом Гитлер угадал опасность. Стремясь постигнуть гармонию Космоса, Рудольф Штайнер желал перенести эту гармонию на общество, и он не только желал, писал и говорил – он строил, он действовал, он совершал поступки. Но на свою беду – на той же «мистической поляне», хозяевами которой уже объявили себя Германенорден и учитель Гитлера Гербигер. Чья возьмет? Куда вырулит немецкая мистическая традиция из великого потрясения Первой мировой?.. К Штайнеру, как к небожителю, съезжались знаменитости со всего света! А к Гербигеру кто ездит?! Нищие недоучки и маргиналы. Но у этих, последних, есть большое преимущество: в их руках чужие рукописи превосходно горят!

В ночь на 1 января «судьбоносного» 1923 года крепкий штурмовой отрядик из парней Эрнста Рема, тайно отправленный в Дорнах на средства Добровольческого корпуса, провел акцию, в результате которой известный на всю Европу Гетеанум (Дом Слова), в котором были собраны плоды многолетних трудов Рудольфа Штайнера, сгорел дотла. Сам философ после такого потрясения тяжело заболел и спустя два года скончался.

Как и многие другие, эта маленькая трагедия выходит далеко за свои рамки: ведь до сих пор не нашлось личности, способной подобно Штайнеру, довести гениальную идею свободной Вальдорфской школы до столь же гениального воплощения.

Как убить национального лидера

21 мая 1794 году английский агент-наблюдатель Дютар пишет своему шефу премьер-министру Вильяму Питу следующее:

«После устранения Дантона во Франции остался один национальный лидер, чье имя равноценно букве закона, чье слово само есть закон. Это Максимилиан Робеспьер».

24 мая того же года Дютар продолжает свою мысль:

«Не нужно обольщаться на тот счет, что народ способен в скором времени отвернуться от Робеспьера. Народ к этому еще не готов.

Однако после казни эбертистов и лидеров Коммуны народ больше не имеет голоса в Национальном Конвенте. Там правят иные силы, которые не только не поддерживают Робеспьера – они ненавидят его и сделают все, чтобы столкнуть в пропасть».

«Как убить национального лидера? – вопрошает в том же послании Дютар. – Смерть его не должна быть мгновенной, ибо она лишь множит народный пафос. Доказательство тому – смерть Марата, ныне возведенного в божество. Правильное же убийство есть процесс поэтапный, и происшествие вчерашнего дня говорит мне о том, что первый этап успешно пройден, поскольку Париж рассмеялся».

Вчера было 25 мая. Теплый, ласковый денек с желтым солнышком, голубым небом и зеленой травкой, усыпанной золотистыми стружками и заваленной штабелями досок во дворе дома столяра Дюпле, у которого вот уже пятый год подряд снимал комнату Максимилиан Робеспьер. По этим стружкам прогуливалась с раннего утра какая-то девица и посматривала на окна. Работники Дюпле, пилившие доски, несколько раз спрашивали, что ей здесь нужно, но не получив вразумительного ответа, махнули на нее рукой. Позже из дома вышел сам Дюпле и тоже поинтересовался. Девица отвечала, что желает видеть гражданина Робеспьера и говорить с ним. Вид у нее был ангельский: невинный взгляд, румянец на щечках, на пухлом локотке – розовая корзиночка… Дюпле сказал, что Робеспьера нет дома. Однако, уже собравшись было уйти, он вдруг вспомнил, что год назад, вот так же, явилась в дом Марата другая девица – Шарлотта Корде – и тоже с ангельским взглядом.

– А ну-ка, ребята, гляньте, нет ли при ней чего-нибудь подозрительного, – велел Дюпле своим работникам.

Те первым делом сунули носы в корзинку девушки и – о, ужас! – обнаружили там два ножа. Целых два! Шарлотта Корде в квадрате! Какой кошмар! Из дому выбежали жена Дюпле и две их дочери и… вскоре присоединились к общему смеху. Дело в том, что оба ножа этой новой Немезиды были размером с детский мизинец; такими не убить, не ранить, разве что поцарапать можно. Посмеялись, однако в полицию девицу все-таки свели.

Доброе семейство Дюпле никак не предполагало, что уже на следующее утро их знаменитому квартиранту сделается не до смеха.

По привычке, просматривая за завтраком свежие газеты, Робеспьер вдруг побледнел; чашка с кофе замерла в его руке. Газеты живоописали вчерашнее происшествие на редкость точно, без малейшего искажения: и залитый солнцем дворик, и кукольную внешность девочки по имени Сесиль, и ее кукольные ножички, и смех во дворе Дюпле… После античной трагедии Марата и Шарлотты Корде это покушение не годилось даже для площадного балагана. И Робеспьер прекрасно понял, какой удар нанесли ему враги: кукольные ножички Сесили Рено, не дотянувшись ни до его камзола, ни до его репутации, совершили самое худшее: они сбили пафос с имени Максимилиана Робеспьера. Вся значительность, весомость, а главное – серьезность созданного им образа грозили развеяться как дым, ибо Париж рассмеялся.

Чтобы как-то поправить дело, Сен-Жюст срочно потребовал в связи с покушением принять новый закон об усилении террора. Но Комитет общественного спасения, в котором Робеспьер до сих пор был хозяином, отказался. Это был страшный удар, теперь уже – впрямую, по репутации Неподкупного.

«Полагаю, что следует ожидать быстрого развития событий и перехода ко второму этапу. Полагаю также, что после смеха Париж погрузится в задумчивость, ее сменит общее недовольство, и заговорщикам не составит труда перевести ропот Парижа в предъявление вины тому, чье политическое одиночество столь опасно затянулось», – писал агент Дютар премьер-министру Питу.

А Сесили Рено гильотина отрезала голову.

Оберег

21 апреля 1776 года неожиданно скончалась великая княгиня Наталья Алексеевна, супруга цесаревича Павла Петровича. Молодой вдовец казался безутешным, и императрица Екатерина отпустила сына в Москву, к митрополиту Платону, духовнику Павла. Цесаревич отправился инкогнито, в простой дорожной карете, сопровождаемый лишь несколькими гвардейцами да Никитой Ивановичем Паниным, который, будучи отстранен от должности наставника, оставался единственным человеком, которому при нынешних обстоятельствах Екатерина могла довериться.

Павел уже дважды совершал путешествия из Петербурга в Москву: он хорошо помнил уютную Софию, ветреное Чудово, прекрасный Иверский монастырь, окруженный своенравными валдайскими водами, веселые тверские колокола… Теперь же он ничего не узнавал: Валдай показался ему мертвой водою, а монастырь – чудовищем; деревеньки на холмах налипли, как комья грязи…

– А что, Никита Иванович, сильно переменилось у нас все после Пугачева? – вдруг спросил Павел, морщась от болезненных воспоминаний.

– Бог с тобой, перекрестись! Еще приснится тебе этот вор!

Панин хотел сам перекрестить Павла, но тот схватил его руку:

– Скажите, Никита Иванович, нас ведь тут не слышит никто, правду скажите – был он похож на…

– Да что ты, что за мысли опять?! Ведь уж сколько раз тебе рассказывал – мужик, рожа рябая, ручищи лопатами, бородой до бровей зарос! – И добавил, уже спокойнее: – Разбойник он был, богопротивный человек. Грех на нем великий – перед императором покойным, перед тобой.

– А правда это, что он перед казнью брату вашему Петру Ивановичу медальон отдал?

– Это еще откуда? Кто тебе врал? – накинулся было Панин, но Павел так сильно сжал ему руку, что тот смолк.

– Скажите мне правду, Никита Иваныч, я ведь уж не дитя! Знаю, что в том медальоне мой портрет был! А еще что?

В золотом с изумрудами медальоне, под портретом пятилетнего Павла, лежала прядка белокурых волос, состриженных с головы его императрицей Елизаветой Петровной. Елизавета с ним никогда не расставалась, почитая своего рода «оберегом» жизни и здоровья любимого внука. Перед смертью она отдала этот медальон Ивану Шувалову, взяв с него клятву в будущем передать медальон той, как она выразилась – «на которую я сама с небес укажу». В конце осени 1773 года Иван Иванович, будучи в Италии, отправил драгоценную вещицу со своим доверенным в Россию, для передачи супруге Павла Вильгельмине, принцессе Гессен-Дармштадской, в православии Наталье Алексеевне. Что произошло дальше – так и осталось тайной – одной из тех малых тайн, из которых вырастает великая загадка русского бунта. Никто так и не узнал, как попал медальон к проклятому Емельке; никто, кроме братьев Паниных, не знал, что он вообще у него был! И Павел знать не должен!..

И Никита Иванович взял себя в руки:

– Портрет был. А боле ничего. Портреты твои многие вельможи при себе носят. Под Оренбургом мятежники, должно быть, и захватили один такой, а разбойник его на себя и повесил. А ты больше не думай о том. Потому как и впрямь уж не дитя и должен на все разумно глядеть.

– Разумно – это как? Затылком, что ли?

– На иные вещи только затылком на Руси и глядеть, – отвечал Панин. – Ох, страшен в грехе мужик русский! И смешон. Как Петрушка в балагане кобенится, пока весь кровавым потом не изойдет!

– А в балаган кто его загнал, Никита Иванович?! Не матушкины ли просветители «а ля рюс»?! У нее адюльтер с Европой, а тут…

– Так ты что же хочешь, чтоб просвещенная государыня наша на восток лишь очи свои обращала?! В Азию?

– Не в Азию – в себя надобно глядеть. У русских свой Бог. Мы же всё чужих пророков к себе тащим! А чужие нас не любят, потому и лгут. Вот и выходит, что у них Дидро с Вольтером, а у нас Стенька с Емелькой!

– Да что же ты, язычник эдакий, предлагаешь?

– Ничего пока. Я думаю, – отвечал Павел.

«Даром, видать, Николаша-то Новиков второй год ему все про “просвященных единоземцев” толкует, – усмехнулся про себя Панин. – Вот ведь своенравный какой ум! – И вздохнул: – Эх, да только править ли когда-нибудь такому уму землею русской?»

«Твоя Хельга Геббельс…»

Это письмо было написано в конце апреля 1945 года. Оно долго ходило по рукам и папкам судебных документов. Автор – девочка тринадцати лет, успевшая повзрослеть за несколько часов до смерти. Привожу его в выдержках:

Мой дорогой Генрих!.. теперь у меня появилось время все обдумать… Мы переехали в бомбоубежище: оно устроено рядом с рейхсканцелярией канцлера. Здесь очень тихо, светло и тесно… Можно только спуститься еще ниже, где теперь кабинет папы и работают телеграфисты. …Самолеты еще взлетают, и папа мне сказал, чтобы я была готова помочь маме быстро собрать маленьких, потому что мы, может быть, улетим на юг.

…Только что заходил папа спросить, как мы устроились, и велел ложиться спать. Я не легла. Мы с ним вышли из спальни, и он мне сказал, что теперь многое изменилось и он очень на меня рассчитывает. Я спросила: «Ты будешь мне приказывать?» Он ответил: «Нет. Больше никогда». Генрих, я не победила! Нет, это не победа! Ты был прав: нельзя, глупо желать победить волю родителей. Я прежде не могла выносить этого его выражения, с каким он выговаривает и Гюнтеру, и герру Науманну, и мне. А теперь мне стало его жалко. Лучше бы он накричал.

Ко мне приходила Блонди. Она привела щенка и стала его прятать. Блонди ведет себя странно. Я хотела отвести ее вниз, к фройляйн Браун, но Блонди на меня рычала. За ней пришел герр Гитлер; она только с ним пошла. Герр Гитлер мне сказал, что я могу ходить здесь повсюду. Я, может быть, этим воспользуюсь…

Сегодня по Вильгельмштрассе прошли русские танки. Еще говорят, что президент Геринг изменил фюреру и его за это уволили с поста.

У мамы болит сердце. Мои сестры и брат ведут себя хорошо и меня слушаются. Я разучила с ними две песни Шуберта и читала им на память из «Фауста». Хайди ничего не поняла: она думает, это английская сказка. А Гельмут спросил, может ли и к нам прилететь Мефистофель. И они стали загадывать, кто и о чем его попросил бы, если бы он прилетел сюда. Я и сама стала загадывать, но потом опомнилась. Я им объяснила, кто такой Мефистофель и что не нужно его ни о чем просить. И я решила с ними помолиться, как учила бабушка. Я раньше не понимала, почему люди молятся, если не верят. Я не верю, я в этом тверда. Я не верю в Бога, но, получается, подозреваю, что есть Дьявол? Я не знаю, не умею ничего объяснить так, как умеешь ты.

Нас не выпускают гулять в сад. Очень много раненных осколками.

Я вижу все меньше знакомых мне людей. Они прощаются с папой и мамой так, точно уходят на час или на два. Но они больше не возвращаются.

Сегодня мама привела нас к герру Гитлеру, и мы пели Шуберта. Папа на губной гармошке пробовал играть «Соль минор» Баха. Мы смеялись. Герр Гитлер обещал, что скоро мы вернемся домой, потому что с юго-запада начался прорыв большой армии и танков.

Сегодня я слышала, как министр фон Риббентроп убеждал герра Гитлера его оставить, но герр Гитлер сказал, что от дипломатов теперь нет пользы. Когда фон Риббентроп уходил, у него текли слезы. Я стояла у двери и не могла заставить себя отойти. Я подумала: а какая от нас польза? Нет, сама я бы все равно осталась с мамой и папой, но маленьких хорошо бы отсюда увезти. Они тихие, почти не играют. Я видела генерала Грейма и его жену Ханну: они прилетели с юга. Значит, можно и улететь? Если самолет маленький, можно посадить малышей, даже без Гельмута. Он плачет каждую ночь, а днем смешит всех и играет с Хайди вместо меня. Генрих, я только сейчас стала чувствовать, как я их люблю: Гельмута и сестренок. Они немножко подрастут, и ты увидишь, какие они!

Сегодня не обстреливают. Мы выходили в сад. Герр Гитлер нашел для меня крокус. Я спросила его, что с нами будет. Он ответил, что если не будет самолета, нас выведет сахиб. Я спросила о другом – что будет потом, после… Он сказал: «Игроков, которые не справились, выводят из команды. Но команда продолжит игру». Я спросила, как же ее продолжить, если всё разбомбили и взорвали? Мама на меня накричала, назвала несносной и бесчувственной. Герр Гитлер взял нас обеих за руки и сказал, чтобы мы не ссорились, потому что в Германии наступает время женщин и что женщин победить нельзя.

Значит, нас все-таки, вывезут? Или мы уйдем… Я сказала об этом маленьким. Они сразу стали собирать игрушки…

Я сумела на минутку прийти к герру Гитлеру и спросить его, нужно ли мне сказать тебе в письме что-то такое, что говорят, когда знают, что больше не увидятся. Он ответил: «Скажи».

Я на всякий случай с тобой попрощаюсь. Мне уже нужно отдать письмо. Потом пойду к маленьким. Раньше мы были мы; теперь, с этой минуты, есть они и я.

Генрих… Помнишь, что я один раз сделала в нашем саду, в Рейхольдсгрюне? Тебе тогда не понравилось, ты сказал, что целуются одни девчонки. Можно я представлю себе, что опять это сделала? Я не знаю, что ты ответишь, но я уже представила. Какое счастье, что это у меня есть, и оно теперь такое же большое, как у взрослых. Еще у меня есть Гёте.

И слух мой чаруя,

Течет его речь,

И жар поцелуя

Грозит меня сжечь.

Где духу набраться,

Что б страх победить,

Рвануться, прижаться,

Руками обвить?

Твоя Хельга Геббельс. Закончено 28 апреля 1945 года.

«Бедный Руди!»

Его подлинного имени история не сохранила. В 1930 году ему было шестнадцать лет, три из которых он проработал уборщиком в грязной забегаловке в пригороде Ла-Паса. Последний год его, правда, повысили, поставили за стойку, и он быстро выучился сливать местную бурду в так называемый коктейль. Этот «коктейль» свои не пили, но паренек упорно смешивал его каждый вечер, предвкушая необычного гостя. И этот гость появлялся: плотный, с большой тяжелой головой, холеными руками… Его круглое лицо постоянно сохраняло выражение какой-то веселой свирепости; тонкие губы всегда казались приоткрытыми, возможно – из-за глубокого шрама, пересекавшего левую щеку. Иногда он приходил в форме, или местной боливийской, поскольку был в чине лейтенант-полковника, или своей бывшей – капитана немецкого рейхсвера. Но чаще – в штатском: от его белоснежных воротничков, золотых запонок, надушенных шейных платков веяло на мальчишку чем-то нездешне-заманчивым, и от этой нездешности захватывало дух. Гость смотрел ласково, пил «коктейль» пивными кружками и не пьянел. Часто он своей мягкой ладонью приподнимал подбородок мальчишки, нетерпеливо вертел его лицо в обе стороны, вглядываясь в совершающиеся перемены: росли усы, полудетский подбородок разъехался, обозначились высокие скулы, квадратная челюсть затвердела; зеленые глаза ушли вглубь и стали еще зеленее… «Гут, Руди, гут», – говорил нездешний гость и похлопывал по щеке.

Этот зеленый цвет глаз теперь казался парнишке даром небес, и по ночам он молился, чтобы Господь не отнял у него ни его глаз, ни нового имени «Руди».

Он уже понял, что кого-то напоминает ласковому немцу, и это напоминание – залог счастливых перемен в его убогой жизни нищего боливийского мальчишки.

Просить Господа стало больше не о чем: Руди сделался таким, каким хотел его видеть хозяин, и даже приобрел над своим хозяином власть, которой пользовался с тех пор, как они вместе покинули Боливию.

Хозяина звали Эрнст Рем. И однажды в ресторане отеля «Кайзерхоф», он сам показал Руди высокого офицера в летной куртке, резко вздернувшего квадратный подбородок и окинувшего их пару подчеркнуто высокомерным взглядом зеленых глаз. В глубине этих глаз Руди почудилась угроза.

Впрочем, со своим двойником по имени Рудольф Гесс, наш Руди вторично не встречался. Хозяин больше никогда не брал его с собой; Руди было приказано жить на вилле около озера и не высовывать носа. А зачем было его высовывать, если у него теперь все было: еда, выпивка, красивые вещи, машина, два мотоцикла, яхта. Запретов было мало, развлечений – до сыта, обязанность одна.

Всё это закончилась в одночасье. На рассвете вломились какие-то парни в черном, вытащили хозяина из постели и увели. Руди дали в ухо, с гоготом попинали ногами и бросили. Он ничего не понял, и хотя ощущал в животе ледяной комок страха, но и не подумал бежать, а просто сидел на вилле и ждал хозяина, как верная собачонка.

В душную ночь на 1 июля 1934 года, заместитель фюрера по партии Рудольф Гесс все еще продолжал испещрять расстрельные списки командиров СА своими пометками в виде прямых линий поперек фамилий: Гесс остервенело вычеркивал кого только было можно, невзирая на вопли Гитлера и его требование расстрелять всех.

В ту же самую ночь маленький отряд из трех человек тайком от всех, выполняя личное поручение гуманиста Гесса, всадил пулю между зеленых глаз так ничего и не понявшего «Руди». «Я не мог оставить такого двойника», – позже объяснит Гесс.

Но это еще не финал.

В 1947 году бывший управляющий делами гиммлеровского института «Наследие предков» (Аненербе) Зиверс на процессе американского военного трибунала давал показания, в частности и о печально известной коллекции черепов доктора Хирта. Зиверс свидетельствовал, что Хирт начал собирать свою «коллекцию» еще с 1934 года с целью доказать единство древней человеческой расы, потомки которой теперь рассеяны по всему свету. Зиверс утверждал, что у Хирта имелся, например, череп негра со строением истинного арийца и череп боливийца с выраженными ирландским чертами.

Это наводит на подозрение, и невольно закрадывается гамлетовская мысль: «Бедный Руди!».

Художник на площади

В ночь на 3 мая 1808 года по непривычно пустым улицам Мадрида шел плотный человек в шляпе-боливар. Впереди него слуга нес под мышкой синюю папку с плотными листами бумаги и светил фонарем. Возле площади Монклоа дорогу внезапно преградил французский патруль: загорелые драгуны, склонив высокие кивера с конскими хвостами, обступили путников: «Документы! Пропуск!». Человек в «боливаре» помедлил, но догадался, чего требовал драгун, и достал бумагу, на которой значилось: «Пинтор де камара» – «Первый живописец короля». «Проходите!» – громыхая тяжелыми палашами, патруль поскакал дальше, а человек продолжил свой путь. Он торопился. Первый живописец нового короля Испании Жозефа Бонапарта спешил на пустырь Монклоа, где этой ночью должен был состояться расстрел шести сотен повстанцев, вступивших в борьбу против завоевателей-французов. Художника звали Франсиско Хосе Гойя-и-Лусиентес; он был глух: он не услышал первого ружейного залпа, треска барабанов и криков людей. Когда Гойя оказался на площади, солдаты уже перезаряжали ружья; новая шеренга повстанцев выстраивалась возле холма, под их ногами бились и хрипели смертельно раненные.

Выдернув из папки белый лист и припав на колено, Гойя жадно впился взглядом в искаженные судорогами тела: это было его ремеслом – писать жизнь и смерть, писать революцию в Испании, как писал ее во Франции великий Давид. Это была его работа, и здесь, на пустыре Монклоа, он снова хотел выполнить ее честно.

Мечущиеся на ветру факелы услужливо выхватывали из шеренги смертников отдельные лица: это было самое ценное – лица в последнюю минуту земного бытия. И пальцы художника уже нащупали первый слепок: зажмуренные глаза и кричащий в ночное небо рот. Гойя был глух, он не слышал этого крика, но в неверном свете факелов острый взгляд его вдруг распознал чудовищную истину – так кричать могло только дитя, которому страшно. «Синьор офицер, стойте! Там мальчик! Вы убиваете детей!» – крикнул Гойя. Но командовавший на площади французский капитан уже поднял саблю, чтобы отдать команду для второго залпа. Черное небо как черный саван; острые шпили башен вокруг ружейным частоколом замкнули смертельное каре. О, это мог бы быть лучший из офортов Франсиско Гойи! Но на площади Монклоа в эту минуту больше не стало художника. Уголек хрустнул под тяжелым каблуком, пустой лист скользнул на землю… Всем своим грузным телом навалившись на худенькую фигурку подростка, Гойя замер в ожидании пули в спину.

Замерла и сабля в руках капитана: он что-то крикнул по-французски: двое солдат схватили первого живописца Испании и потащили прочь, а вместе с ним и обмягшее живое тело мальчишки, выдрать которое из мощных лап этого арагонца не рискнул бы никто.

Наутро Гойя обнаружил в мастерской ту синюю папку, которую бросил на пустыре. Слуга бережно собрал в нее рассыпавшиеся листы и принес хозяину. Один лист оказался испорченными; по нему прошлись башмаки французского солдата, оставив оттиски пыли, крови и пороха. Гойя просто смахнул его на пол и взял чистый; его память хранила готовый офорт… или нет, это будет масло: большая картина – с черным небом, серыми тенями, желтой предсмертной мукой, раскаленным добела гневом народа Испании… И как всегда, предвкушая новый труд, он уже ничего не видел, не желал знать и гнал слугу, пытавшегося жестами сообщить ему что-то.

Франсиско Гойя снова становился художником.

Хрустальная ночь

Ночь с 9 на 10 ноября 1938 года была лунная… Зрелище битого стекла, засыпавшего улицы немецких городов и отражающего свет небесных светил, навеяло красивое название для этой ночи на министра экономики Германии Вальтера Функа: именно ему принадлежит идея оставить ее в анналах истории как «хрустальную».

Пример подал Берлин. Удары металлического лома в витрину часового магазина на Курфюрстендам, вероятно, не были первыми. Но с них могла бы начать фильм об этой ночи Лени Рифеншталь: множество часов, больших и маленьких, в первую же минуту погрома было испорчено и разбито. Словно само Время отказалось двигаться дальше и нарушило свой ход. Лени любила аллегории; такие кадры ей бы удались. А дальше…

Били витрины и окна домов. Страшно, зверски избивали людей. Выстрелов почти не было. Забивали стальными прутами, кастетами, дубинами, наносили раны ножами и даже вилками, обыкновенными, столовыми. Арестованных били по дороге к тюрьмам, причем, как было сказано в приказе Гейдриха, брали «здоровых и не слишком старых». Стариков в тюрьмы не возили. Их калечили и бросали в разгромленных домах. Также поступали и с детьми.

Вожди играли в неведение. Гитлер, Гесс, Гиммлер, Геринг и прочие предпочли провести эту ночь вне дома, приказав усилить охрану. Пока хозяева отсутствовали, охранники обсуждали происходящее в городе.

В доме вождя Трудового фронта и начальника орготдела НСДАП Роберта Лея один из постов внутренней охраны дежурил возле спальни восьмилетнего сына Лея – Генриха. Охранники были уверены, что ребенок спит, и не стеснялись в выражениях. Эти бодрые парни – Курт и Бруно – досадовали, что не могут принять участие в побоище:

– Обидно сидеть без дела… Я бы паре абрамов объяснил, что я про них думаю, – это Курт.

– А похоже, тут, у хозяев, тоже жиденок пристроился… А по мне, если взялись изводить это племя, так уж начисто, – поддержал Бруно.

До сих пор тревожно дремавший, на этих словах Генрих открыл глаза. Неделю назад к нему приехал погостить его лучший друг Давид, младший сын управляющего их баварским имением. Давид спал сейчас в его комнате и, к счастью, ничего не слышал. А Генрих понял: эти славные парни – Курт и Бруно – знают, что сейчас в городе происходит что-то страшное, что касается евреев; еще они знают, что Давид тоже еврей. Генрих хотел броситься к матери, рассказать. Но вдруг подумал, что если он сейчас выйдет, то они – Курт и Бруно – могут сразу войти сюда или впустить кого-нибудь из жуткой ночи. Генрих понял, что никого не удастся позвать и нужно самому защитить друга. Он стал думать, как это сделать. Он сам маленький и слабый, вот если бы достать оружие… Генрих прошлепал босыми ногами по полу спальни, залез на подоконник. Прижавшись лбом к стеклу, он с тоской вглядывался в ночь. Внезапно он услышал звук подъехавших машин, хлопки дверей… Кто-то входил в дом. Генриху захотелось залезть в постель, накрыться одеялом и притвориться, что спит, – его-то они не тронут. Он задернул шторы, погасил лампу… Звуки шагов были уже рядом: они приближались к спальне… Генрих вдруг перестал дрожать и испытал странную легкость. Просто встал у постели друга, сжав маленькие кулачки, и ждал тех, кто сейчас появится.

Роберт Лей, вернувшись домой, по привычке заглянул в детскую. Еще ничего не различая в темноте, он услышал тоненький вскрик и едва успел подхватить метнувшееся к нему и сразу обмягшее тельце сына.

Утром врачи поставили диагноз: нервный срыв; жизнь ребенка в смертельной опасности. Генрих дрожал, бредил, просил спасти друга, не впускать в дом страшную ночь… В голове отца созрела догадка. Допросив охранников, Лей понял, что произошло.

А днем, сидя на совещании у Гитлера, выкуривая сигарету за сигаретой в нос Адольфу, он видел перед собой бредящего сына, безумные глаза жены, испуганные слезы маленького Давида, славного чистого мальчишки, – о таком друге для сына мечтает любой отец!

И любой задал бы себе вопрос: кто виноват в том, что, может быть, умрет твой мальчик?

Конечно, его задал себе и Роберт Лей. И ответил. Через два дня, 13 ноября 1938 года, в партийной газете «Фелькишер беобахтер» вышла статья трудового вождя с разъяснениями немецким рабочим по поводу «хрустальной ночи»: «Евреи – это всегда проблема, – писал Лей. – Решений этой проблемы может быть несколько. Но должно быть найдено только одно. Когда оно будет найдено, то станет окончательным».

Леонора

Леонора Каррингтон родилась художницей. Новорожденная картина мира, в которой все перевернуто, так и не встала на ноги в ее глазах: мир остался для нее искривленным, зависнув под углом, он не получил опоры.

Леонора всегда была немного другой, даже не странной, а именно другой, словно предназначенной для какой-то тропинки, которая резко сворачивала в сторону, а затем – не то падала, не то взмывала вверх от того привычного векового пути, которым плавно скользили девушки ее круга. Оставив безнадежные попытки сделать из дочери светскую даму, родители отпустили ее в Италию – учиться живописи. Живопись стала опорой искривленного мира Леоноры Каррингтон.

Она была счастлива в Риме, счастлива в Париже… Любимые с детства, полные сакральных смыслов эпосы древних кельтов и собственные сновидения, с которых, как с натуры, она писала свои картины, привели Леонору к сюрреалистам. В их веселом кругу она обрела еще одну опору – Макса Эрнста. То был действительно веселый круг единомышленников. В отличие от самоедов-модернистов, эти ребята желали сами причинять боль зловредному миру! Сюр – страшненькое дитя межвоенных десятилетий – выдохнул в мир целый рой алогизмов и парадоксов, биоморфных знаков, смыслов бессмыслицы, форм бесформенности…

Вот, к примеру, портрет художника Макса Эрнста, сделанный поэтом Полем Элюаром:

В одном углу проворный инцест

Вертится вокруг непорочности платьица.

В другом углу небо разродившееся

Колючей бурей бросает белые снежки.

В одном углу светлее чем другие если присмотреться

Ждут рыб печали,

В другом углу машина в летней зелени

Торжественно застыла навсегда.

В сияньи юности

Слишком поздно зажженные лампы

Первая показывают свои груди красные

насекомые их убивают…

Семейная жизнь Макса и Леоноры – метание маятника: от «Леоноры в утреннем свете» к «Ангелу очага» – самому кошмарному из всех кошмаров сюра. Когда мужчины пишут так, как писали Грос, Дали, Пикассо, Эрнст, женщины испуганно бросают свои кисти. Женщины трепещут перед экспансией мужского абсурда и жмутся к семейному очагу. Но из очага Леоноры вырвалось это чудовище и вгрызлось в холст Макса. С тех пор она стала бояться пустых холстов.

Но у нее оставался Макс. Он, как Атлант, подпирал ее мир. Неся голову в облаках сюра, Макс Эрнст крепко, обеими ногами упирался в кровавый земной реализм арестов, расстрелов и концлагерей.

Нацизм наступал. Макс и Леонора помогали друзьям-евреям вырваться из кошмара Европы. Как они ненавидели наглеющий фашизм! Но в 39-м «Атланта» неожиданно сбили с ног – Макса Эрнста арестовали в Париже, арестовали всего лишь как немца, как подданного страны-противника.

Последняя опора рухнула, и вместе с ней – мир Леоноры. Леонора Каррингтон снова взглянула на мир взглядом новорожденного младенца. Ее первое безумие длилось недолго; друзья увезли ее в Испанию. Там безумие повторилось. Отец пробовал лечить дочь, но она смеялась и уходила из клиник. Отец не понимал; никто не понимал: она не была безумной; это Европа сошла с ума и встала на голову, а Леонора все видела правильно.

Когда послевоенный мир снова встал на ноги, для Леоноры он всего лишь вернул себе привычный ей искривленный вид. Но ей это уже не мешало. Она больше не искала опор. Ее воля окрепла; ее взгляд, как стальной прут, нанизывал и удерживал биоморфные фрагменты мира. Отдыхающая после бойни реальность казалась слишком божественно бесценной, чтобы искать что-то поверх нее. Сюр умер. Леонора Каррингтон пережила рубеж веков.

Дело о маслобойках, лопасти которых имели вид фашистской свастики

9 августа 1937 года в Комиссию партийного контроля при ЦК ВКП(б) обратился товарищ Глазко, управляющий Московской областной конторой Метизсбыта. Он привез заявление и образец маслобойки, изготовленной на заводе № 29.

По заявлению товарища Глазко Комиссия партийного контроля во главе с товарищем Васильевым провела проверку на заводе № 29.

Комиссия установила:

Данная маслобойка была сконструирована в тресте ширпотреба ГУАПа старшим инженером Тучашвили. Начальник цеха завода № 29 Краузе добавил к маслобойке вторую лопасть, установив ее перпендикулярно первой. В результате этого расположение лопастей приобрело вид фашистской свастики.

Начальник цеха Краузе по национальности немец, член ВКП(б) с 1924 года.

Конструкцию маслобойки, лопасти которой имеют вид фашистской свастики, утвердил начальник треста ширпотреба ГУАПа Тарский, член ВКП(б) с 1925 года.

В результате заводом № 29 за 1936 год по указанному образцу было изготовлено 23 тысячи 247 маслобоек, а за 1937 год 32 тысячи 516 штук. На изготовление их было израсходовано около 70 тонн дорогостоящего металла, в то время как можно было употребить пластмассу и дерево.

Комиссия также установила, что в 1936 году на завод приезжал заместитель начальника треста ГУАПа Борозденко, член ВКП(б) с 1926 года.

Товарищ Борозденко вместо исправления положения лопастей, которые имеют вид фашистской свастики, заявил: «Лишь бы рабочему классу хорошо было, не обращайте внимания».

Несмотря на ряд сигналов директор завода № 29 Александров, член ВКП(б) с 1924 года, не предпринял мер к изъятию и прекращению выпуска маслобоек, лопасти которых имеют вид фашистской свастики.

Комиссия постановила:

Выпуск маслобоек, лопасти которых имеют вид фашистской свастики, считать вражеским делом.

Председатель комиссии Васильев

15 октября 1937 года

Из протокола Бюро Комиссии партийного контроля при ЦК ВКП(б) № 50, от 15 декабря 1937 года

Слушали:

Пункт 1. Об изготовлении маслобоек с лопастями, которые имеют вид фашистской свастики.

Постановили:

Пункт 1. Принять к сведению заявление наркома Оборонной промышленности М. М. Кагановича, что в месячный срок лопасти маслобоек, имеющие вид фашистской свастики, будут изъяты и заменены новыми.

Пункт 2. Дело о конструировании, изготовлении и неприятии мер к прекращению производства маслобоек, лопасти которых имели вид фашистской свастики, – передать в НКВД.

«Отрыжка» Клод

«…Вскоре пламя добралось до нее и спалило ее платье; потом огонь стал лизать ее сзади, и все присутствующие увидели ее совершенно нагую… Когда же люди вдосталь насмотрелись на то, как она умирает, привязанная к столбу, палач прибавил огня; пламя, точно неистовый зверь набросилось на ее бренную плоть и поглотило целиком, не оставив от нее ничего, кроме кучки пепла».

Так в 1431 году газета «Парижский обыватель» описала последние минуты жизни Жанны д’Арк, прозванной Орлеанскою Девой, описала и бурную радость толпы по поводу сожжения ведьмы. Но всего пять лет спустя, такая же толпа также бурно радовалась чудесному возвращению Девы Жанны.

«В оном году 1436 году, мая двадцатого дня явилась Дева Жанна, прозванная Орлеанскою… Оба брата ее – массир Пьер и оруженосец по прозвищу Жан Маленький знали, что она была сожжена, но, представ перед нею, они тотчас узнали ее…» Народ стекался отовсюду. Удивительная весть облетела всю Лотарингию.

Бывшие сподвижники Жанны отправились в Мец, чтобы изобличить самозванку. Но, оказавшись лицом к лицу с той, которая называла себя Французскою Девой, они падали перед нею ниц и, обливаясь слезами, целовали ей руки. Ей дали коня, которого она, как говорится в хронике, «лихо оседлала», меч и мужское платье.

В этом платье она отправилась ко двору могущественной герцогини Люксембургской: та приняла ее и признала. Признали ее также граф Варненбургский и все рыцари Рейнланда. И в реестровых отчетах Орлеанской крепости от 1436 года, читаем, как доблестный герольд Флер де Ли получил 9 августа два золотых реала за то, что доставил в город несколько писем от Девы Жанны. А она продолжала свое победоносное возвращение! Она посетила Орлеан, город ее прежнего триумфа. Там ее знали, как нигде! И снова – признание: пышная встреча, рукоплескание толпы… Неделей позже в Пуату она была принята своим прежним сподвижником, знаменитым маршалом Франции Жилем де Ре, и он тоже признал ее!

Только король Карл VII пока хранил молчание… Такова легенда.

Что же, однако, дальше? Можно сколько угодно разъезжать по местам былой славы, быть всеми признанной, но – для чего?! В чем великий промысел возвращения Девы Жанны? Как бы ни менялись обстоятельства, от себя – Жанны д’Арк, Французской Девы – не уйдешь! Что ей делать со всем тем, что внутри нее, со своим отчаянным сердцем и мятущимся духом?! Да конечно же, заявив во всеуслышанье о своем спасении и подтвердив свой статус, продолжить свой ратный путь!

А что делает девушка, назвавшая себя Девой Жанной?! А девушка просто выходит замуж. Она становится графиней Армуазской и рожает своему мужу двоих сыновей. Этого факта, может быть, недостаточно историкам и любителям версий, но его вполне хватило французскому народу. Легенда о возвращении Жанны прожила всего четыре года. Уже в августе 1440 года газета «Французский обыватель» описывает, как некая девица Клод, в замужестве графиня Армуазская, во всеуслышанье призналась, что выдала себя за Французскую Деву, обманным путем вышла замуж за благородного рыцаря, родила детей, что глубоко раскаивается и молит о прощении. На суде всплыли и подробности «ратного пути» девицы Клод: она бежала из своей деревни после того, как убила мать и покалечила отца; скрываясь, переоделась в мужское платье, приняла участие в боях в Италии и даже убила двух неприятелей. Все эти бурные события, видимо, вскружили голову девушке Клод! Да и ратные доспехи оказались ей, очевидно, к лицу: однажды глянув на себя в щит, она, наверное, подумала: а чем я хуже той?!

Лжежанну судили; она провела в разных тюрьмах семнадцать лет. Потом король вроде бы ее помиловал: об этом свидетельствует документ от 1457 года.

Есть свидетельства, что позже появлялись и другие лжежанны; за ними потянется сквозь века бесконечная цепь: лжеуорвики, лжедмитрии, лжелюдовики…

Все они – самозванцы – отрыжки великих потрясений.

«Разворачивайтесь в марше…»

Ранним утром, 4 мая 1967 года боливийский крестьянин Онорато Рохас работал в поле со своими сыновьями…

Поле вместе с маленькой фермой он получил всего год назад, и это был первый год, за который огромная семья Рохасов не похоронила ни одного из детей.

Был ли Рохас счастлив? Случалось, распрямив спину и утерев со лба пот, он все еще недоверчиво, жадно и ласково обводил взглядом свои нынешние владения, и на несколько мгновений в его глазах вспыхивало что-то похожее на счастье. Был ли Рохас спокоен? Ни одного дня!

В то майское утро, выпрямившись, чтобы передохнуть, он сразу напоролся взглядом на одинокую фигуру, незаметно появившуюся у придорожных кустов. Незнакомец просто стоял и смотрел на него, держа руку за пазухой. Глаза их встретились. Рохас отвел взгляд. Он крикнул сыновьям, чтобы шли в дом. Мальчики решили, что отец отсылает их завтракать, и убежали. Проводив их глазами и еще раз окинув взглядом поле, дом, кусочек неба, Рохас молча повернулся к незнакомцу.

Через час семья нашла его с пулей в голове.

Его похоронили недалеко от дома, в собственной земле. Эта земля теперь кормила семью; эта земля позволила скопить немного денег, чтобы отправить старшего сына в школу. Мальчика звали Фернандо, а его учителя Санчес, и он слыл красным. На уроках учитель рассказывал крестьянским детям о недавних событиях в их родной Боливии, о партизанах, которые воевали здесь за то, чтобы дать крестьянам землю, об отважном командире партизан по прозвищу Фернандо Зубодёр. Для мальчика Фернандо – он, тот Фернандо, стал героем: мальчик сочинил даже целую историю о том, как тот Фернандо, по прозвищу Зубодёр дал его отцу землю, на которой теперь стоит их дом.

Семь лет спустя Фернандо Рохас вступил в боливийский комсомол. Его приняли, сочтя надежным, но перед тем открыли ему правду об отце и о той земле, на которой стоит их дом. Открыли, но в вину не поставили.

В 1967 году Онорато Рохас жил в хижине около Рио-Гранде и, как мог, помогал отрядам партизан Эрнесто Че Гевары, которого местные прозвали Фернандо Зубодёр.

Онорато Рохаса дважды арестовывали боливийские власти и американские рейнджеры, жестоко избивали и пытали электричеством, чтобы получить информацию о Че. Рохас выдержал и побои, и пытки, но когда опытный цереушник Ирвинг Росс предложил ему плату – собственную землю и дом, Рохас не устоял. Спустя несколько дней он донес властям о подходе группы партизан – это был знаменитый отряд Хоакина, прорывавшийся на соединение с отрядом Че. Рохас указал место, где партизаны собирались переправиться вброд, и на переправе рейнджеры устроили настоящую бойню. Вот за это Рохас и получил землю, которая с тех пор кормила его семью и дала образование сыну.

В отряде Хоакина погибла девушка Тамара Бунке, известная под псевдонимом Таня. Ее тело нашли только на третий день, а еще через день ниже по течению, из мутных вод Рио-Гранде выловили ее дневник, в котором почти ничего уже нельзя было прочесть. Рейнджеры выбросили его, а крестьяне подобрали. Эпиграфом к своему дневнику Таня выбрала строчки из Маяковского. Учитель Санчес прочел их своим ученикам, среди которых был и Фернандо Рохас, сын предателя, погубившего Таню. С этих строк начался для Фернандо его путь в революцию:

Разворачивайтесь в марше!

Словесной не место кляузе.

Тише, ораторы!

Ваше

слово,

товарищ маузер.

Воистину, неисповедимы пути революций.

Несчастный Этьен Дюваль

Это произошло в семидесятые годы XVIII века, в канун великого потрясения великой революции, когда французское общество устами собственных писателей и публицистов отзывалось о себе, как о гигантском доме для умалишенных, в котором неосторожно брошенное слово или случайно вырвавшийся громкий вскрик могли вызвать взрыв общего возбуждения, вспышку эмоций, истерику, грозившую вышибить двери и окна, разметать стены, снести крышу крепкого лишь на первый взгляд здания.

Это было время юристов-пожарников, льющих в пламя страстей слезы крокодиловых законов; экономистов-пророков, сулящих конец луидора, как конец света и публицистов-разбойников, своим посвистом раздувающих пламя страстей и приближающих обрушение луидора.

Это было время, когда публично брошенное слово убивало, как удар кинжала в руках опытного убийцы. И это было последнее время, когда правила власть слов. Очень скоро, лет через пятнадцать, все во Франции переменится: ложь польется мутным потоком, оскорбления полетят, как комья грязи, и заляпают вокруг всех; репутации превратятся в груды мусора, и обесценятся слова, а не луидор. Нужно было только потерпеть немного…

Друзей было пятеро. Молодых, энергичных, талантливых… Они вели обычный для своей среды образ жизни: танцевали на балах, посещали театры и будуары актрис, флиртовали, занимались и делом: Луи Бреге, например, делал часы; Антуан Лавуазье ставил химические опыты; Жан Поль Марат лечил нищих и аристократов; Пьер Бриссо изучал юриспруденцию, а Этьен Дюваль был математиком. И все пятеро, как было тогда принято, немножко пописывали: романы, стишки, памфлетики… Это было обычным делом; и свои научные исследования преуспевающие люди тех лет старались облечь в литературную форму, пригодную для усвоения даже неискушенной публикой. И почти любое сочинение того или иного рода находило своих рецензентов.

Как-то ноябрьским вечером, друзья заехали за Этьеном Дювалем, чтобы вместе отправиться в театр. Они нашли своего друга в ужасном состоянии: по всей комнате были разбросаны исписанные листы бумаги, а сам Этьен неподвижно стоял у окна, уставившись в ночь. Оказалось, что в сегодняшних парижских газетах появилась сатира некоего Карно на его, Этьена, диссертацию по математике, в которой тот высмеял автора, как очевидную бездарность. Это был жестокий удар. Друзья принялись было утешать Этьена: Лавуазье предложил ответить новой диссертацией, самый молодой и пылкий Пьер Бриссо – немедленно и публично отхлестать этого Карно по лицу его же сочинением, а Марат напомнил, как его самого недавно высмеял Вольтер. На этих словах Этьен Дюваль вдруг вспыхнул, а затем страшно побледнел: «Если бы меня высмеял Вольтер, – произнес он едва слышно, – я был бы сейчас счастлив. Но меня высмеял какой-то Карно…».

Исчерпав все доводы, друзья уехали от Дюваля с тяжелым сердцем. А наутро они узнали, что этой ночью их друг повесился.

С тех пор каждый год 14 ноября, невзирая ни на какие обстоятельства жизни, четверо собирались вместе на могиле Этьена Дюваля. Время сильно их изменило, а революция развела по враждующим лагерям, но своей традиции они не изменили. А когда в живых не осталась ни одного из четверых, на могилу Этьена Дюваля пришел еще один человек. Великий французский математик, автор многочисленных трудов по математическому анализу и проективной геометрии и министр Наполеона Лазарь Карно. Тот самый.

Карно всю жизнь казнил себя за ту мальчишескую желчь, которая вырвалась из-под его пера из-за глупой ревности и нехватки доводов.

В 1789 году в газете «Друг народа» Марат высказал странную, абсолютно не вписывавшуюся в общий контекст мысль, видимо, родившуюся у него при внезапном воспоминании о погибшем друге. Эта мысль совершенно не была тогда воспринята.

А в наше время она стала аксиомой, которой, впрочем, никто не следует.

«Естествоиспытателя, философа, сочинителя, как и любого творца, – писал Марат, – нужно судить по тем законам, которые в процессе творения он создает для себя сам. Посягательство на репутацию творца есть преступление против наитруднейшего и бесценного – процесса созидания нового».

Точное попадание генерала Суслопарова

Что мы помним о финале трагедии Великой Отечественной? Наших солдат на ступенях Рейхстага, Знамя Победы над куполом, автоматные очереди в дымное берлинское небо, усталые и счастливые лица солдат Красной Армии, которые всё вынесли и всё преодолели! Капитуляция! Как ее ждали, как ей радовались! Она была заслуженной, она казалась такой закономерной! Но рядовые бойцы не знали, как трудно совершалось это дело и какая игра нервов была с ним связана.

Генерал-лейтенант артиллерии Иван Алексеевич Суслопаров – почти неизвестное имя. А ведь несколько часов жизни этого человека могли бы удостоиться воистину шекспировской драмы.

6 мая 1945 года. К начальнику советской военной миссии при штабе западных союзников генерал-лейтенанту Суслопарову прилетел из Реймса адъютант командующего Эйзенхауэра с приглашением срочно прибыть в его штаб-квартиру. Ничего хорошего от подобных «приглашений» генерал не ждал. Берлин был взят, а немецкие эмиссары до сих пор сновали вокруг командования союзников, прощупывая пути к сепаратным соглашениям. Суслопаров послал донесение в Москву и вылетел в Реймс.

Эйзенхауэр принял его подчеркнуто любезно. Пригласил на ужин, но, перед тем как сесть за стол, сообщил, что в его штабе сейчас находится генерал Йодль. Недавно, мол, прибыл от Деница с предложением капитулировать перед англо-американскими войсками.

– Вы с ним уже встречались? – уточнил Суслопаров.

– Мы беседовали, – уклончиво отвечал Эйзенхауэр.

Суслопаров почувствовал, как в нем все вскипело. Но сдержался. Он прекрасно сознавал, какая миссия на него возложена. Подобная игра нервов была ему уже не в новинку. Всего несколько дней назад, 29 апреля, ему пришлось проявить твердость и настоять на том, чтобы при подписании капитуляции группы армий «Центр» в Италии присутствовал советский представитель – генерал Кисленко.

– Значит, перед вами капитулировать, а с нами… – Суслопаров дипломатично не закончил фразу.

– Ну, воевать дальше, – иронически договорил за него Эйзенхауэр. – Но мы такого не допустим, конечно! – тут же добавил он. И пригласил к столу.

Интуиция подсказывала Суслопарову, что этим разговором дело не кончится.

Вечером его снова пригласили к Эйзенхауэру. Тот сообщил, что после переговоров немцы согласились подписать полную и безоговорочную капитуляцию. И торопливо добавил, что подписание уже назначено – на 2 часа 30 минут 7 мая.

– А почему такая спешка? – спросил Суслопаров.

– А чего тянуть? – улыбнулся Эйзенхауэр. И вручил документ.

Суслопаров стал читать.

«…Прекратить все военные действия с 00 часов 01 минуты 9 мая… Германские войска должны оставаться на местах… запрещено выводить из строя оружие… Подчиняться приказам главнокомандующего союзными силами и Советскому Верховному командованию…»

Вроде все правильно, но Суслопаров прекрасно сознавал, какой бы мир тут, в Реймсе, сейчас ни подписали, война на советско-германском фронте будет продолжена! Дениц спит и видит, как бы поскорей отвести войска на гостеприимный Запад. А это снова бои! Знал Суслопаров и то, что Черчилль всеми силами старается не допустить подписания капитуляции на территории поверженного противника, знал о тайном распоряжении собирать германское оружие и сохранить командный состав… Он понимал, что Запад очень спешит с этим актом о капитуляции, чтобы начать против СССР собственную игру. Суслопаров бросился поскорей дать телеграмму Сталину. И стал ждать. Но время шло. Москва молчала. Снова пришли от Эйзенхауэра, чтобы пригласить в штаб, на подписание.

Подписать или не подписать – вот в чем вопрос. Подписать… без согласия Сталина? Немыслимо! Не подписать? И таким образом, пусть косвенно, способствовать мечте фашистов о сепаратном мире?

Подписать или нет? Он понимал цену вопроса. Вся махина страшной войны, выигранной его народом такой ценой, словно бы навалилась в эти минуты на его плечи.

Тут требовалось точное попадание, а бывший артиллерист, дравшийся под Москвой, командовавший артиллерией 10-й армии Западного фронта, хорошо знал, что это такое. И он… принял решение.

В 2 часа 41 минуту протокол о капитуляции был подписан. Но перед тем как поставить свою подпись, Суслопаров настоял на чрезвычайно важном дополнении: церемония подписания акта о безоговорочной капитуляции должна быть повторена, если этого потребует одно из государств-союзников.

Суслопаров немедленно отправил доклад в Москву. А оттуда как раз подоспел долгожданный ответ – никаких капитуляций ни в каком Реймсе не подписывать, вашу мать!..

Дальнейшее известно. 8 мая в Карлсхорсте, под Берлином, «Реймский протокол» был торжественно ратифицирован представителями верховного командования всех стран антигитлеровской коалиции.

А имя генерала Суслопарова после этой истории исчезло надолго. Иван Алексеевич был снят со своего поста и направлен на преподавательскую работу.

Ощущение такое, что действия его Сталин всё же признал правильными. Иначе лишил бы не поста, а головы.

Валькирия

Однажды на великосветском балу у Бивербруков вышел скандал: миновав растерянных лакеев, в зал вошла молодая дама – рослая, белокурая, со спортивной фигурой и вызывающе вскинутой головой. На модном в том сезоне – розово-кремово-светло-голубом фоне, точно грубо мазнули черным – дама была в темной юбке, черной рубашке и без единого украшения.

Эта черная рубашка была уже знакома британскому высшему свету и всему британскому обществу – ее носили парни Освальда Мосли, молодого политика, объявившего себя вождем британских фашистов на манер итальянского дуче. Мосли готовился ворваться в большую игру и недавно женился на старшей дочери влиятельного барона Редсдейла, у которого были еще две дочки, с большими странностями – младшая Джессика связалась с коммунистами, а средняя Юнити – вот эта самая, решившая эпатировать свет своим видом, объявила себя фашисткой.

Юнити Валькирия – такое имя дал ей отец – одно время ходила за своим зятем Мосли по пятам, правила его речи и выполняла при нем что-то вроде секретарских обязанностей. И все время ждала. Но ничего не происходило: речи, драки, снова речи… Мосли делался все болтливее, и это стало раздражать Юнити: ей хотелось дела – большого и яркого, как, например, в Германии. Там гремели парады, завораживали факельные шествия, бесновались толпы… И в центре всего этого маячил человечек с усиками – на фотографиях казавшийся таким невзрачным. Чтобы понять, как же это ему, этому Гитлеру, удается то, чего не может Мосли, Валькирия и решила отправиться в Германию.

«Когда я впервые увидела Адольфа, – вскоре написала Юнити из Мюнхена родителям, – я поняла, что уже не смогу думать ни о ком другом». Родители, хорошо знавшие решительный характер дочери, тоже сразу поняли: на языке Валькирии это означало, что Адольф Гитлер именно тот человек, за кого она хотела бы выйти замуж.

И на Гитлера Валькирия произвела сильное впечатление, особенно ее яркая арийская внешность. «Леди Юнити единственная женщина, кому в своем обществе фюрер позволяет много разговаривать», – иронично заметил Геббельс.

Юнити вошла в ближний круг фюрера благодаря Рудольфу Гессу, который фактически сыграл роль сводника: Гесс хотел именно такого брака для Адольфа, хотя прекрасно понимал: если Гитлер решится воевать с Англией, то никакая жена-англичанка его не остановит! Но для Гитлера тот, 1938-й, был еще годом сомнений. А для Юнити, напротив – сомнений не осталось никаких. В Англии она сожгла все мосты, как фашистка и антисемитка, старые друзья от нее отвернулись, семья ее поведения и выбора не одобрила.

К тому же, при всех играх в политику, Валькирия оставалась женщиной, все существо которой отторгало то страшное, что надвигалось на Европу – мировую бойню. Возможно, она искренне надеялась, что сумеет усмирить воинственность Адольфа.

Первое сентября 1939 года стало для Юнити смертельным ударом. А третьего сентября, когда посол Великобритании Гендерсон вручил Риббентропу ноту об объявлении войны Германии, Юнити долго бродила по Мюнхену, потом села на скамейку в парке и приставила к виску дуло пистолета. В этот момент неподалеку, на площади, внезапно грянул оркестр: это начиналось какое-то шумное мероприятие Трудового фронта. Юнити сильно вздрогнула и пуля прошла по касательной. Тогда она выстрелила во второй раз. Но и второй выстрел не был смертельным.

Гитлер, узнав об этой попытке самоубийства, сначала проявил заботу; он каждый день навещал Юнити, привозил охапки роз, подолгу сидел возле ее постели… Но когда она вышла из комы, предпочел от нее избавиться и отправил обратно в Британию.

В марте 1940 года Валькирия уже из Лондона написала своей подруге в Берлин:

«Моя дорогая! Я наконец дома. Все произошедшее со мной был один очень длинный и очень скверный сон. Сейчас я очнулась и улыбаюсь заходящему солнцу. Увы, день оказался таким коротким».

Она умерла в 1948 году от паралича.

Красивая, сильная, преступно ошибавшаяся и очнувшаяся… слишком поздно.

Они сказали «нет»

17 февраля 1943 года немецкой девушке по имени Софи Шолль приснился сон: солнечный день, у нее на руках ребенок, она идет крестить его, но перед церковью ступает на ледник, и прямо под ее ногами разверзается глубокая трещина… Она успевает перенести младенца через пропасть, но сама срывается в смертельную бездну.

На другой день, 18 февраля 1943 года эту девушку вместе с ее братом Гансом и их общим другом Куртом арестовало мюнхенское гестапо. Три дня допросов, никаких пыток и издевательств, их просто тихо убрали, как убирали одиночек, то есть тех, за кем не стояло широкой сети подпольных организаций. Но таких «одиночек» только за первую половину 1943 года было расстреляно около ста тысяч. Когда Кальтенбруннеру показали эту статистику, он составил инструкцию по борьбе с пораженческими настроениями составителей подобных статистик. Этот постсталинградский синдром, считал Кальтенбруннер, множит цифры антифашистов в головах трусов. «У нас нет сопротивления, – прямо заявил он, – у нас только взвод струсивших генералов да эти чертовы детские цветочные общества, вроде “Белой розы”».

Эта «Белая роза» были брат и сестра Шолль. Еще двое профессоров Мюнхенского университета, несколько друзей-сокурсников, никакой программы борьбы с режимом, никаких конкретных задач, никаких акций, кроме расклейки и раздачи листовок. Да и листовок-то они успели составить всего шесть. Никакого ощутимого урона режиму эти ребята не нанесли. И Кальтенбруннер прекрасно понимал: несравнимо больший урон режиму нанесло бы афиширование таких вот «белых роз».

Брат и сестра Шолли родились в состоятельной семье швабского бургомистра Роберта Шолля, который однажды и навсегда не принял Гитлера, назвав его Гаммельнским Крысоловом. Но дети Шолля – Ганс и Софи – не избежали нацистских соблазнов: оба прошли через Гитлерюгенд с его коллективным экстазом. Но привитый отцом иммунитет ускорил созревание их душ; оба вошли в юность с ясными головами и трезвым взглядом. Юность толкала к действию, к поступку, пусть безнадежному, но такому значимому для самих себя. И они придумали эту «Белую розу» – кружок инакомыслящих – без программы, без устава, без продуманной конспирации… Конечно, попались очень скоро, когда выходили из университета, перед тем подсунув часть листовок под дверь аудитории.

Что полагалось за такие дела? При всей жесткости режима, он мог хотя бы на время сохранить им жизнь, послав в концлагерь «на перевоспитание». Почему же с этими детьми поступили так, как до них поступали только с коммунистами и руководителями антифашистского подполья? Безусловно сказался и «постсталинградский синдром», но главное – это заключение, которое составил следователь гестапо Роберт Мор, опытный служака с 26-летним стажем. Суть этого заключения можно выразить одним словом: «безнадежны». Это означало стопроцентную антифашистскую убежденность, которую нечем поколебать. Удивительный факт – такой же штамп «безнадежен» порой ставился на взрослого антифашиста после многих и многих лет его всевозможной обработки в нескольких тюрьмах рейха. «Молодые деревца податливы, они легко гнутся в разные стороны, но попадаются такие “экземпляры”, у которых в сердцевине точно вбит стальной штырь, – этих нужно выкорчевывать», – такова суть общей установки гестапо на все «детские цветочные общества» после дела брата и сестры Шолль.

Их повесили 18 февраля 1943 года. Перед казнью дали свидание с родными. После войны их младшая сестра и вспомнила сон, который пересказала ей Софи.

Был ли тот сон иносказательным, или девушке перед смертью просто привиделось ее нерожденное дитя как воплощение всей будущей непрожитой жизни?

У немцев, как и у нас, есть, были и будут непопулярные цифры. И как ни странно, долгие годы это было число участников антифашистского сопротивления, что объяснимо: общее покаяние, порой напоминавшее повальный синдром, не предусматривало наличие широкого фронта антифашистов.

Теперь и у них совершается «перевертыш», и непопулярные прежде цифры становятся очень даже популярными. Например, такая: только с января по апрель 43-го было казнено 310 тысяч борцов антигитлеровского Сопротивления. Теперь немцы с гордостью говорят себе – все-таки их было много, то есть – нас, сказавших Гитлеру «нет».

Все это говорит о том, что трагедия ломки немецкого сознания продолжается.

Человек из Атлантиды

В январе 1914 года в популярнейшей русской газете «Новое время» вышла статья известного публициста Михаила Осиповича Меньшикова. Меньшиков – один из духовных лидеров своего времени, имел репутацию глубокого мыслителя, серьезного писателя, не склонного к сенсациям и эпатажу. Но эта статья вызвала у серьезных читателей серьезного издания головокружение и оторопь.

В суховатой форме научного отчета Меньшиков изложил результаты исследовательской экспедиции, предпринятой неким московским меценатом в район Атлантического океана. Множество ценнейших находок, поднятых с океанского дна, принадлежали, по мнению специалистов, к древнейшей цивилизации Атлантиды. Среди них на палубу судна, была поднята и хронокапсула с телом самого атланта, находящегося в глубоком анабиозе.

«Если по доставлении его в Институт экспериментальной медицины петербургские врачи сумеют вернуть его к жизни – можете себе представить, сколько интересного расскажет этот выходец из 130-го века до Рождества Христова», – писал Меньшиков.

Можете себе представить физиономию обывателя – интеллигента, открывшего за завтраком этот номер «Нового времени»?

Мистификаций от такого человека, как Меньшиков, не ждали. А он решительно идет дальше – публикует отрывки из расшифрованного манускрипта, который был найден в хронокапсуле рядом с атлантом:

«Я, Гоормес, жрец и потомок жрецов шлю привет сознательному человеку… Нас много, и все мы воскреснем, дабы поведать миру великую драму Атлантиды… Эти строки пишутся ещё в те годы, когда никто в народе не знает о надвигающейся катастрофе… Но раз возникшее не уничтожимо… Да будет же мир земнородных ненарушим, пока не придет роковая минута…»

Московский меценат, обнаруживший хронокапсулу атланта, как пишет Меньшиков, сумел связаться по поводу этого манускрипта с парижскими учеными, и те быстро сделали перевод, поскольку тексты напоминали египетские.

Ссылка на французских ученых, возможно, говорит о том, что Меньшикову был известен такой факт: текст подобного же манускрипта от имени жреца Фрагопита, ученика философа Фраготепа, был обнаружен еще ста двадцатью пятью годами раньше. Французская академия наук опубликовала его в 1788 году, в канун Великой революции.

«По-прежнему, как многие тысячелетия тому назад, – продолжает атлант Гоормес, – на базарах кипит торговля, слышатся песни и крики, все так же звучат священные трубы, собирая немногих верующих в храмы, по-прежнему раздаются призывы уличных красавиц, а на площадях идут лекции ученых… и никто еще даже не подозревает о том, что весь материк наш уже близок к тому, чтобы окончательно опуститься на дно океана… Знаем лишь мы, жрецы, передающие эту тайну…»

Снова, как тогда во Франции, эти слова прозвучали словно бы предупреждением о надвигающейся катастрофе. Теперь уже в России. Прозвучали одиноко и странно: в год всеобщего патриотического подъема. Прозвучали и сбылись.

Старая Россия рухнула, как когда-то – старая Франция. А новая Россия вспомнила о знаменитом публицисте. В 1918 году он был обвинен в монархическом заговоре. Следствие по его делу велось около недели; решением полевого штаба Новгородской ЧК Меньшиков был расстрелян.

Новая Россия, однако, сохранила интерес к литературному наследию Михаила Меньшикова. Лишь публикация о поднятом со дна океана атланте так и осталась для одних шуткой, для других – формой пророчества, а для третьих – загадкой, из тех, ключ к которым точно подобрал Николай Рерих: «Необходимо осознать, наконец, космичность жизни, следует привыкнуть к этому осознанию, чтобы понять устои грядущего мира. Самая красивая сказка – есть фактическая реальность».

Похоже, эту точку зрения великого художника разделяли и молодые советские спецслужбы. В 1922 году криптографы спецотдела Глеба Бокия занимались расшифровкой манускрипта, найденного московским меценатом. «Дело атланта Гоормеса» получило продолжение.

«А ведь хорошо это…»

Во время войны с Наполеоном в одной из вылазок знаменитых партизан Дениса Давыдова особенно отличился крепостной по имени Афанасий Медведев.

Давыдов вызвал героя к себе и сказал, что хочет его наградить. Но перед тем решил расспросить. Денис Васильич знал, что не все так просто с иными из его храбрецов-партизан: были среди них беглые. Вот и этот Медведев прибился к партизанам в прямом смысле из лесу и, скорее всего, был беглым крепостным какого-нибудь помещика-самодура.

Так оно и вышло: Медведев честно признался Давыдову, что он дворовый человек отставного капитана Степанова и сбежал от своего барина после порки. Давыдов отвел глаза и махнул рукой, чтобы тот шел восвояси, но Медведев продолжал стоять, прямо глядя в лицо своего командира:

– Спасибо, барин. Дай довоевать только. Ежели не убьют, вернусь домой, покаюсь, авось и простится мне. Глуп я был, непонимающ, за то и пострадал. Меня ведь за что драли-то… за дело драли!

Ранней весной 1812 года Медведев по поручению барина шел в лавку за табаком. На Ильинской площади он повстречал толпу народу разного сословия, что-то горячо обсуждавшую. Медведев заинтересовался, прислушался… В толпе говорили о скорой войне с французами. О ней, впрочем, повсюду говорили, но тут, на Ильинке, вполголоса, шепотками расползались удивительные слухи: будто бы поведет французов на Россию не кто иной, как сын покойной государыни Екатерины и родной брат покойного императора Павла, а стало быть, родной дядя здравствующего императора Александра по имени Буанапартий. Этот Буанапартий полжизни провел во Франции, стал там революционером и хочет всем народам свободы. Еще совсем уж с оглядкой толковали, будто перед смертью государыня Екатерина открыла наследнику Павлу Петровичу тайну о брате его и взяла с него клятву, что как только этот брат объявится, так чтоб уступить ему половину всех земель русских. И вот он теперь объявился и за своей половиной в Россию идет. А как только придет, так, стало быть, сразу всем крепостным людям на его половине свобода и выйдет!

Послушал это Медведев, почесал в затылке и размечтался: свобода! Хоть и не злой барин Степанов, не обижает своих людей, но ведь… свобода же! И в тот же день поделился этими слухами со своим приятелем по фамилии Иванов, тоже крепостным, которому куда как хуже жилось: вот его барин, а пуще – барыня была ведьма презлющая и своих людей со свету сживала.

«Потерпи еще, теперь уж недолго осталось, скоро все станем вольные», – обнадежил приятеля Медведев. И пересказал услышанное на площади.

А через несколько дней обоих приятелей забрали к самому обер-полицмейстеру и допросили по всей строгости. «Дурак, – сказал Медведеву на прощанье обер-полицмейстер, – французский император никакой не революционер, а узурпатор и тиран своего народа. А для нас, русских, он хуже татарина. А с тобой, дураком, я и толковать не стану, пусть тебя розга вразумит».

Медведева высекли. Потом отпустили. Но что-то уже в его голове переменилось, как-то по-другому задышала его грудь, и когда началась война, он от барина сбежал и двинулся в ту сторону, откуда шел на Москву «освободитель Буанапартий».

– Глуп я был, да поумнел быстро, – продолжил свой рассказ Медведев, – как повидал, что этот Буанапартий на нашей земле творит! Да был бы он свой, наследник… разве стал бы эдак-то?! Разве столько народу русского побил бы да столько деревень пожег?! Нет, не наш, а и впрямь хуже татарина!

– Так вот как ты в отряд попал! – заметил Денис Давыдов. – Поумнел, значит. – Давыдов помедлил: у него на языке вертелся опасный вопрос, и он все-таки его задал: – Ну а как же, скажи ты мне, братец, свобода? Во Франции крепостных нет. И в России б не стало! Пожег бы да побил пол-России Бонапарт, зато другой половине свободу бы дал! Ведь хорошо это – свобода!

Медведев призадумался и тряхнул головой:

– Эх, барин! Какой же русский за свободу пол-России отдаст!.. Хоша, прав и ты… – он вдруг прищурился, хитро, по-мужичьи, как иголкой, уколов этим взглядом Давыдова: – Хоша прав и ты, хорошо это – свобода!

Денис Васильич… снова отвел глаза.

Русский гений

Великое потрясение Петровских реформ встряхнуло Россию до самого основания, вывернув все медвежьи углы ее, из которых нежданно-негаданно сверкнули на весь мир намытые веками золотые самородки – странные гении земли русской: мыслители, мастера, поэты…

В маленьких странах дорожат каждым сколько-нибудь способным человеком. Матушка безбрежная Россия из талантливых выделяет лишь гениального, да и того норовит иметь в единственном числе, потому, как и – достаточно!

Матушка императрица Анна Иоановна, когда пытались ей молодого Сумарокова, две оды ей посвятившего, пред светлые очи представлять, так рявкнула, мол, на черта сдался еще один, ежели Васька Тредьяковский уж имеется! Матушка Елизавета Петровна на Шувалова хмурилась, когда тот взялся было ей художников приводить: ну куда их столько, избы, что ль, расписывать?! Матушка Екатерина тому же Ивану Ивановичу на просьбу его представить ей некоего гения российского, второго Ломоносова, с шутливым недовольством отвечала в смысле того – а зачем он, второй-то?!

Но так уж вышло, что после смерти Ломоносова русская земля породила еще одну фантастическую личность: крестьянина – полиглота, философа и математика по имени Иван Евстафьевич Свешников.

Кто-то из вхожих в дом Шувалова увидел на базаре молодого крестьянского парня, который топтался возле торговца книгами: брал книжки смело, листал, торговался… Чудно́ было смотреть на грубые крестьянские пальцы, тискающие Плутарха. Еще чудней сделалось, когда этого Плутарха парень таки купил, сунул в котомку и пошел прочь, вроде обычное дело сделал.

Шуваловский знакомец, от изумления не оправившись, догнал парня и привел к меценату в дом. А Иван Иванович, поговорив с мужичком и проэкзаменовав его, был потрясен: Иван Свешников знал несколько европейских языков не хуже самого Шувалова, разбирался в математике, естествознании, астрономии, стихи пописывал. Откуда… как?.. Ведь самого Ломоносова в этом возрасте превзошел! А оказалось просто – книжки умные читал, благо их не то что в прежние времена, в разы больше на Руси завелось. Вот и читал себе, запоминал, думал… А что еще гению надо?!

Шувалов показал Свешникова Потемкину: тот тоже подивился, но дела ему не нашел, а стал возить по попойкам. Познакомил с Эйлером. Тот был уже стар, слеп. Проэкзаменовав Свешникова, недоверчиво качал головой: неужто и впрямь от сохи этакое-то чудо? Подобрал парню десять задач наисложнейших: решай, тренируйся. А тот прямо при мэтре все их и расщелкал.

От Эйлера Шувалов повез Свешникова императрице. Екатерина тоже восхитилась. Особенно ей понравилось, как ловко парень стихи слагает: какое слово ему ни назовешь, тут же рифму подберет, какую тему ни задашь, так легко импровизировать начнет, точно специально этому искусству учился. Слушая Свешникова, императрица, шепнула Шувалову, мол, не завести ли для него должность импровизатора придворного, но Шувалов сдержанно отвечал, что не для того гения привез, чтоб из него придворного шута делать, хоть и утонченного. Екатерина со своим обер-камергером ссориться не хотела и предложила Свешникова, чтобы под потемкинским покровительством не спился, в Англию послать, «дабы к последним научным достижениям приобщение имел».

Шувалов согласился. Он надеялся, что отрыв от привычной среды пойдет Свешникову на пользу, а иммунитет природной гениальности защитит от новых соблазнов.

Но что-то там, в Англии не заладилось: русского самородка вместо университетских кафедр чаще встречали за кулисами лондонских театров; потом к Шувалову поползли слухи, что британский высший свет весьма этим русским заинтересован, а позже якобы видели Свешникова в компании каких-то темных личностей, похожих на тайных агентов двора. А дальше… и слухи стихли, и постепенно затерялись следы.

Шувалов казнил себя: зачем отпустил парня?! Здесь, дома, надобно было гения доращивать! Ведь чтобы с этакой-то одаренностью – и совсем ни-че-го не сделать!

Каким мутным потоком и куда был смыт этот самородок земли русской, так и осталось неведомым. Маленькая трагедия или большая российская нелепость по имени Иван Свешников.

Царский ад

Екатерина Вторая своего первого внука Александра обожала с первой же минуты его жизни.

«Что касается второго, то я не дала бы за него и десяти копеек; возможно, что я очень ошибаюсь, но думаю, что он не жилец на этом свете», – таким печальным пророчеством императрица встретила рождение своего второго внука Константина.

Он родился крохотным и слабым – таким же, как его отец Павел; он вообще был удивительно похож на отца, и, возможно, Екатерина на первых порах просто боялась привязаться всею душой к существу, которое будет у нее отнято. Но Константин не просто выжил, преодолел все детские болезни, хорошо развивался, он очень скоро сделался эмоциональным центром стремительно растущей императорской семьи. Именно он, а не его брат Александр, как принято считать, был тем ребенком, вокруг которого кипели страсти, вспыхивали конфликты, сходились непримиримые взгляды поколений. Если над головой маленького Александра родители и бабушка порой скрещивали мечи, то он своими детскими ручками умел их развести и подобно двуликому Янусу улыбнуться на обе стороны. Константин же норовил и сам схватиться за меч и всем состроить рожи. Чувство юмора у Константина Павловича было соразмерно разве что суворовскому, а со временем, так же, как у великого полководца, оно выродилось в почти болезненную ироничность, за которой прятались ранимое сердце и совесть.

Константина любили. Бабушка Екатерина только с ним позволяла себе быть слабой, так же как и брат его Александр, хотя друг с другом Александр и Екатерина всегда, что называется, сохраняли лицо. Его любила и уважала капризная гвардия, его любили друзья, а точней сказать, друзья у него были. Любил отец, а сказать точней – Павел ему верил.

Незадолго до смерти императору нашептали и даже показали какие-то бумаги, что Екатерина якобы, предполагая передать престол напрямую внуку Александру, посвятила в эти планы и Марию Федоровну. А она – верная, милая, любящая Мари ничего ему, Павлу, об этом не сказала. Хотя он понимал, что жена просто безумно испугалась того последнего, непоправимого, предсмертного разрыва матери с сыном, потому и не донесла. Все понимал Павел Петрович, но… как прошла эта трещина между ним и супругой, так и не могла уже зарасти. Была еще родная душа – дочь Александра, но она вышла замуж и покинула родительский дом. Был «верный пес» Алексей Андреевич Аракчеев, но уж больно хвостом вилял и стал раздражать Павла. Остался, по сути, один – сын Костя – взрывной, дерзкий, но до последнего уголка души ему, отцу, открытый, всей кровью преданный, свой.

Убийство императора Павла Первого совершалось по известному истории сценарию: тщательно спланированный не без участия иностранной спецслужбы заговор был осуществлен толпой пьяных, безумно трусящих придворных отморозков. Однако оказался в этой трагедии один эпизод – не то дикая импровизация судьбы, не то чья-то спланированная, особо изощренная жестокость. Когда Павла душили, его мутнеющий взгляд выхватил из толпы красное пятно – красный кавалергардский мундир, который в последнее время часто носил Константин, и Павел, уже не различая лица, почти обезумев от стесненного дыхания, прохрипел умоляюще, мысленно обращаясь именно к нему и только к нему – к сыну, Косте: «Воздуху…».

А дальше – по законам исторического жанра – отнюдь не тишина, а свистопляска. И липкая паутина фальсификаций, в которых запуталась истина.

Но, даже не зная ее, многое можно рассудить по-человечески: был бы Константин заговорщиком, хотел бы царствовать – царствовал бы! А был бы трусом, не прошел бы с армией два славных похода ее – Итальянский и Швейцарский, не был бы с Багратионом в авангарде, не лез бы в пекло под Треббией и не заслужил бы от Суворова высшей похвалы: «Солдат!».

Красная вспышка сомнения в сыне, разверзшая для отца предсмертную бездну, была за что-то наказанием Павлу. Личная трагедия, его маленький царский ад.

Бедный, бедный Павлик, или… Джордж Сорос против Сергея Морозова

Отец Павлика Морозова Трофим Морозов, бросив семью в нищете, ушел к молодой женщине. Мать Татьяна не простила; и с ее подачи и из-за собственной грубости, пьянок, равнодушия к детям отец скоро сделался в глазах сыновей негодяем. Тем более что, живя с другой, повадился приходить в брошенный им дом и избивать жену. Когда отца привлекли к суду, старший сын Павлик подумал: так его! Когда враги отца – веселые, горластые, толковавшие о новой жизни, тянувшие куда-то ввысь из клюквенного болота, попросили двенадцатилетнего подростка дать показания против отца, Павлик дал. Потому что враги отца теперь были ему друзьями. Потому что и сам считал, что негодяй отец! Раз мамку бросил, еще и дерется! Предатель, кулак-мироед – самое ругательное тогда слово на деревне! И пусть его посадят! Легче будет жить! И Павел показания дал и тем, кто, по выражению современных психотерапевтов, «разрулил для своей семьи тяжелую жизненную ситуацию».

Дед Павлика Сергей, отец Трофима, от поступка внука сначала впал в оторопь: и прежде, случалось, враждовали сыновья с отцами; деля нажитое, и кровь могли пустить… Но чтобы пойти против отца по начальству, чтобы с властью, да против отца… не было еще такого позору!.. Что за времена?! Да и черт с ними – решил дед Сергей: времена не переломишь, а Пашку сам проучу! И принялся лупить внука, дурь из него вышибать. А что еще мог он противопоставить горластым мечтателям – новым друзьям Пашки?! Устои, семейные ценности?! Сын Трофим сам их разрушил.

Лупил, впрочем, недолго. Потому, что вскоре, в лесу, куда дети ходили по ягоды, двух братьев Морозовых нашли мертвыми.

Из протокола, составленного местным милиционером Титовым:

«Морозов Павел лежал от дороги на расстоянии десяти метров, головою в восточную сторону. На голове надет красный мешок. Павлу был нанесен смертельный удар в брюхо. Второй удар нанесен в грудь около сердца, под каковым находились рассыпанные ягоды клюквы. Около Павла стояла одна корзина, другая отброшена в сторону. Рубашка его в двух местах прорвана, на спине кровяное багровое пятно. Цвет волос – русый, лицо белое, глаза голубые, открыты, рот закрыт. В ногах две березы. Труп Федора Морозова (четырех лет) находился в пятнадцати метрах от Павла в болотине и мелком осиннике. Федору был нанесен удар в левый висок палкой, правая щека испачкана кровью. Ножом нанесен смертельный удар в брюхо выше пупка, куда вышли кишки, а также разрезана рука ножом до кости».

Кто и за что убил этих детей – это по-разному и в разные времена решали и решают разные взрослые. Рассматривается, конечно, один Павлик; четырехлетний Федя, понятно, подвернулся убийце под руку, как «кроткая Лизавета» – Раскольникову. Хотя именно убиенный Федя своей разрезанной до кости ручонкой вроде бы отводит подозрение от деда Сергея. Впрочем, как знать: лихорадка гражданской бойни могла сделаться смертельной для любого человеческого чувства. Случайно встретив на клюквенном болоте внуков, собирающих красную ягоду, дед Сергей мог снова начать лупить Пашку, а тот, ощущая поддержку веселых парней, забыл, что нет их рядом, и мог так раздразнить деда, что тот озверел и с мыслью о чертовом семени, пырнул ножом «чертенят».

Что же произошло тогда на самом деле, мы не знаем.

Зато знаем вот что: фонд Джорджа Сороса выделил 7 тысяч долларов на восстановление музея Павлику Морозову в селе Герасимовка. По этому поводу журналист задал эксперту фонда вопрос:

– Получается, что капиталист Сорос выделил деньги на музей, посвященный раскулачиванию людей с достатком?

– Его это не смущает, – был ответ. – Он доверяет российским специалистам: раз этот проект нужен российской культуре, то почему бы не выделить ей такой грант?!

Американский ребенок давно «разруливает тяжелые жизненные ситуации», не ожидая, пока его покалечит или убьет отец-тиран, – сам идет к адвокату. Выигрывает суд ценой тяжело раненной или убитой психики.

Привьется ли это российской культуре, то есть культуре российской семьи: дети против родителей – по начальству? Джордж Сорос против деда Сергея?

Но тут кто бы ни выиграл… Бедный, бедный Павлик!

«Революция – это я!»

«Революция – это я», – так написала о себе «первая леди» тогдашней Франции, супруга министра внутренних дел, Манон Ролан де ла Платьер. «Революция – это я», – так ощущала себя эта женщина-мотор партии власти, той власти, которая родилась в ее воображении, дозрела в голове и была вытолкнута в мир усилием воли. Так или не так – судят историки; современникам же это было очевидно и невероятно! Париж гадал: как чертовой бабе удается заставить слушать себя лучших ораторов Национального собрания!? Как смогла она оставить за собой, женщиной, последнее слово?! «Единственный мужчина в партии Жиронды – это мадам Ролан», – так говорили парижане.

Это был высокий удел и тяжкий труд. Чтобы исполнять его, нужно было слушать революцию каждый ее день, каждый час. Манон первой поняла, что революции прискучили речи. Потоки слов, как ветры над океаном, баламутили воду, взбивали пену, гнали волну, топя чьи-то суденышки. Но океан дышал и двигался от иных причин. Его дыхание, терпкое и жаркое, Манон ощущала на площадях Парижа.

Когда герцог Брауншвейгский наступал на Париж, грозя превратить его в пустыню, Париж начал вооружаться. А в ее салоне мужчины часами упражнялись в словоблудии: распустить Коммуну, эвакуировать правительство, не давать парижанам оружия… Слова, речи, болтовня… «Не то, не так… – отстукивало сердце Манон. – Не дразнить Коммуну. Пусть вооружается, пусть дерется и пусть падет, наконец!» Она ясно видела эту картину: последний санкюлот и последний пруссак в предсмертных объятьях валятся на площади Пик…

Но в тот вечер, когда правительство ее мужа решало судьбу Франции, Манон никак не могла заставить себя заговорить. Вокруг яростно спорили, а она сидела молча, глядя в пол. Они вопили и махали руками, а она невольно, сама того не замечая, прикрывала ладонями живот, словно защищая что-то. Она знала, что лишает ее воли. Другая обманулась бы, – Манон – никогда! У мужчин честолюбие в голове; снующие вокруг него мысли могут сбить его с толку, зато у женщин оно под сердцем и всем распоряжается, пока ему там не помешали…

В тот вечер, так ничего и не сказав, Манон ушла в спальню. Ее мутило, и она прилегла. То поджимая ноги в животу, то вытягиваясь, она разглядывала свое безволие, похожее на светлый колеблющийся шар, над которым властно пульсировало ее сердце. Но шар ему не противился; он совершал что-то свое, нежное и могучее, как та непостижимая субстанция, из которой сотворяются нимбы над головами святых.

Ей шел тридцать восьмой год. Это дитя, зачатое от любимого, было ее последним шансом.

Промучившись до рассвета, она встала и прошла в кабинет мужа. Аккуратно выведенное слово «Декрет», под которым не стояло ни единого слова, сказало ей все: решения они так и не приняли. Ролан спал на диване, согнув острые колени. Коричневый камзол с протертыми рукавами, которым он накрылся, – предмет насмешек парижских острословов, весь сбился у него вокруг шеи… «Лучше быть бедным и живым, чем богатым и на фонаре… хе-хе», – так рассуждал ее муж. И не лгал: они и впрямь жили в долг, у них ничего не было, кроме расчетов на славу и власть. Он тоже был честолюбив, ее муженек, и на многое смотрел сквозь пальцы.

Манон снова почувствовала тошноту. Она вернулась в спальню, легла и, подняв рубашку, положила на живот руку. Ее ладонь светилась…

Она так хотела это дитя! Последний шанс, казавшийся бесповоротно счастливым, ускользал и таял в бесповоротной неумолимости решающего дня.

Разбудив горничную, Манон велела собрать все необходимое и ждать в карете. Она вернулась через сутки – бледная трепещущая оболочка, а под нею – «торпейская скала», с которой предстоит сбросить всех врагов партии Жиронды.

Но именно с этого дня мужчины ее партии как-то непостижимо переменились: они перестали ее слушать. Манон утратила над ними былую власть. Может быть, оттого, что теперь, когда она ничего уже не боялась, их объединил страх. Страх всегда ведет к поражению. И совершая ошибку за ошибкой, партия власти покатилась к гибели.

«Революция – это я», – так написала о себе первая женщина-политик новой истории Манон Ролан, написала, возможно, до конца не сознавая, насколько близка к трагической истине.

Анатомия вождя

Британский премьер-министр Вильям Пит проводил политику, не всегда понятную современникам. Например, изгоняя из страны публициста Томаса Пейна, как личного врага короля, Пит демонстративно принимал на острове гораздо более радикальных политиков революционной Франции. Кто только не побывал в девяностые годы в Лондонской эмиграции: от Лафайета до Дантона. Правило было единым для всех – жить тихо, помалкивать. Только в одном случае Пит сделал исключение. Когда в декабре 1791 года с палубы корабля на английскую землю ступил главный смутьян и радикал новой Франции Жан-Поль Марат, британский премьер в первые же дни сделал ему деловое предложение – о продолжении политической деятельности на острове.

По свидетельству политика и драматурга Ричарда Шеридана, встреча премьера с журналистом состоялась 29 декабря 91-го года. Остается надеяться, что великий сочинитель социальных драм Шеридан ничего не исказил в тексте этого диалога, во время которого находился в соседней комнате.

– Здесь, в Англии, я стремлюсь объединить всех, кто выступает против войны, которую Франция стремится навязать Европе, – начал Пит. – Я прочел все ваши статьи против войны и считаю их чрезвычайно эффективными.

Пит говорил без пауз, ровным голосом, точно читал скучное письмо.

Марат смотрел на его башмаки, узкие, на высоких, скошенных внутрь каблуках. На последней фразе его взгляд подпрыгнул и уперся в колени премьер-министра, туго стянутые обручами манжет. Скверная мода, при которой застаивается кровь и отекают ноги…

– Герцог Орлеанский опасается, что Франция, еще сохраняющая единство, выиграет войну и Людовик удержится на троне. Ослабленная же революцией Франция будет побеждена и разделена, как теперь делят Польшу, не так ли?!

Марат перевел взгляд повыше:

– Да, так. Орлеанский согласен на корону королевства «Париж».

– По-вашему, войны можно избежать?

– Едва ли.

– Тогда почему вы против войны? Война могла бы короновать ваш лозунг «Свобода, равенство, братство».

– Выиграв свободу, Франция не получит ни равенства, ни братства. Но если в республике Париж, все будут равны и все будут братья, я – за республику Париж, – ответил Марат.

– Разрушить великое государство, чтобы в стенах Парижа уравнять умных с глупыми, деятельных с праздными, достойных с порочными, избранных и сброд?! Отхожий двор в Сент-Джеймской гостиной?! Что принесет такой эксперимент, кроме жесточайшего из разочарований?!

– Я думаю, он перенастроит души, – был ответ.

Теперь они смотрели друг другу в глаза, и Пит ощутил холодок у висков, а под сердцем жженье. Пуаза затянулась. Премьер-министр с трудом заставил себя заговорить:

– Республика Париж устроит Британию более, нежели королевство Франция, Вы можете остаться в Лондоне или отправиться в любой другой город и продолжить начатое дело. Вся ваша корреспонденция будет без промедления доставляться во Францию.

Премьер сделал паузу, ожидая вопросы. Они не последовали. Собеседники простились.

Покидая гостиную, Вильям Пит почему-то, ни минуты не сомневался, что его предложение не будет принято, а этот безумец немедленно вернется во Францию, где его не минует скорая смерть. Так и произойдет.

«Независимый журналист в эмиграции должен или замолчать раз и навсегда, или очень скоро может оказаться за полшага до государственной измены, точнее… за полслова», – эти слова Марата были написаны им не об эмигрантах-роялистах, а о себе самом.

А вот что написал после той встречи Вильям Пит:

«Я всегда ставлю самые простые принципы и самые незначительные идеи выше самых сильных чувств. Так я служу стране, благо которой рассчитано мною с математической точностью. Люблю ли я мою Англию? Я люблю ее всем сердцем, в котором работает мой мозг. Сегодня я говорил с человеком, чье сердце в его голове; а его чувства выжигают его принципы, и это самое страшное из анатомических устройств, коему нет точного слова в английском языке. Если я лидер, то кто он? Французское chef также не пригодно. Может быть, испанское caudillo или немецкое furer?».

Тяжелее венца

Ни один из виновных в смерти Павла Первого не достиг ни одной из поставленных целей. «Высшее законодательство» имеет простую и всем известную «статью»: «Благие намерения не в счет, если содеянное окрашено кровью».

Но помимо Высшего Судии, вынесшего приговор убийцам Павла, в этом деле имелся и судебный исполнитель, тюремщик и палач в одном, женском лице.

«Она преследовала этих людей неустанно, и ей удалось удалить всех, устранить их влияние, положить конец их карьере. <…> Все они умерли несчастными…»

Фон Пален, игравший роль патриота России, всячески отгораживавшийся от «гнусных убийц»… самый хладнокровный, энергичный, расчетливый… учел все, кроме… вдовы – Марии Федоровны.

«Пока Пален будет в Петербурге, я туда не вернусь», – таково было слово матери Александра, и его оказалось достаточно. Уже летом 1801 года император подписал приказ об увольнении со службы генерала от кавалерии Палена. Он переживет Александра всего на несколько недель; последние годы 11 марта, в день убийства, будет напиваться до полусмерти, чтобы опамятоваться не раньше следующего дня.

Вторым был Никита Панин, племянник незабвенного воспитателя Павла – Никиты Ивановича Панина. Мария Федоровна долгое время упрямо отказывалась верить в злонамерения Панина, и только после записки Александра, в которой он, не имея духа на разговор, в письменной форме сообщил матери об участии Панина в заговоре, все для нее сделалось ясно. Ненависть к Панину была тем сильнее, чем больнее она обманулась. Опала Панина, убийственная, при его энергии и работоспособности тянулась тридцать три года; он умер в одиночестве и полном забвении. А ведь именно его декабристы называли «духовным отцом своего свободомыслия».

«Все они умерли несчастными, – писала княгиня Ливен. – …Николай Зубов умер вдали от двора, терзаемый болезнью, угрызениями совести, неудовлетворенным честолюбием…» Платон Зубов также умер, «не возбудив ни в ком сожаления».

Мария Федоровна, бывшая принцесса София-Доротея-Августа-Луиза была счастливейшей из русских императриц. В ранней молодости София почти год считалась невестой принца Дармштадского и уже начала привыкать к этому скучно-красивому жениху, портрет которого вызывал у нее ощущение бренности бытия. Появление нового жениха София приняла как спасение. Отчего – она тогда и сама не разумела и, лишь увидев Павла, точно прозрела внутри себя. Этот некрасивый, переменчивый, нервный, безумно обаятельный принц очень ей понравился. Первая страсть захватила все существо Софии и уже не отпускала. После смерти Павла страдания Марии Федоровны по-разному толковались окружающими: писали, что она чтит память покойного, «выпивая до дна горькую чашу душевных мук». Но подлинные страдания матери понимали только ее дети: самым чувствительным оказался Александр. Страсть матери к отцу – придушенная, растоптанная, растерзанная, но выжившая – еще четверть века, до самой смерти, заставляла его невыразимо страдать. Убивала его волю, его душу, убивала и физически, пока не добила окончательно. Именно для него, сына, мать невольно оказалась самым жестоким палачом. Даже после кончины Александра Первого душевные муки его продолжали давить на головы российских императоров тяжелее самого венца власти, подтачивая физические и духовные силы династии.

Самоубийство мечты

Два старых человека – муж и жена – присели на скамейку возле ручья, опоясывающего их ухоженный садик. Еще вчера она сажала тут луковки поздних крокусов; муж ей помогал… а сегодня утром они так же вместе решили, что эти крокусы расцветут без них, потому что их жизнь должна закончиться сегодня, и пусть это случится здесь, у волшебного зеркала воды, вернувшего молодость их лицам. Он достал коробочку, взял одну капсулу с ядом; другую отдал ей…

Они прожили вместе полвека и умерли в один день. На их могиле не осталось надписи – такова была его последняя воля, и младший сын Гейнц ее исполнил. С лета 45-го года в Германии стали появляться такие безымянные могилы: иные фамилии и теперь еще колют память живых. Гессы, Геббельсы, Гиммлеры… Но никто даже не поморщится при благозвучном имени: Хаусхофер.

Отставной генерал, профессор, директор Института геополитики, принимавший в своем доме всю научную, культурную, а в тридцатые и политическую элиту Европы, воплощение респектабельности, научной основательности и интеллектуального обаяния, Карл Хаусхофер был одновременно и олицетворением самых чудовищных планов немецкого фашизма. Карл Хаусхофер был также и единственным человеком, перед которым всю жизнь заискивал Адольф Гитлер, совершенно от этого не страдая.

В дом Хаусхоферов Гитлера привел Гесс, друживший со старшим сыном Карла Альбрехтом. После этой встречи Карл долго пытался внушить Рудольфу, что ему не следует знаться с такими типами. «Политический хулиган» было самым мягким определением по отношению к Гитлеру. «Никогда моя Германия не пойдет за таким шутом!» – патетически восклицал Хаусхофер. Гитлер же сразу понял, для чего ему позарез нужен этот интеллектуал, облагораживавший все, к чему бы ни прикасался. Кровавая доктрина нуждалась в респектабельности.

Геополитика входила в моду. Молодая наука родилась с клыками и когтями. «Пространство – как фактор силы» – это выражение Карла Хаусхофера Гитлер поднял, как знамя. Из университетских лекций профессора́ выкинули Геродота и Монтескье, скрестивших географию с политикой, даже швед Челлен, автор самого термина «геополитика», был вычищен: в умах юношества должен был крепко засесть главный геополитик всех времен и народов, личный друг фюрера Карл Хаусхофер.

Карлу дали институт, финансирование, зеленую улицу для любых проектов. Ему позволялось многое: жена Марта, еврейка, находилась под личной охраной Гиммлера; сыновья-полукровки не имели ограничений в карьере, поездках, публикациях. Все это не могло не действовать на психику ученого, а главное – Карлу давали работать.

Но плоды этого труда, начавшие обильно созревать в сороковые годы, вызывали все большее смятение в его душе. «Жизненное пространство» отвоевывалось тяжело и кроваво; от теорий о чистоте расы и крови потянуло дымом крематориев. А когда тщательно подготовленная с участием сына Альбрехта миссия Рудольфа Гесса в Англии сорвалась, Карл Хаусхофер вдруг словно очнулся посреди кошмара.

В мае 1943 года, во вторую годовщину полета Гесса, Гитлер посетил дом Хаусхоферов. В одном из блокнотов Бормана осталась такая запись: «10 мая. 17.00. Фюрер у Хаусхоферов. Оплакивали Гесса. Сопровождать запретил. Отсутствовал четыре часа. Отменил совещание. В крайнем удручении».

В июне того же года Альбрехт Хаусхофер записал: «Отец намерен оставить все должности, о чем уже уведомил министра…».

В 44-м Альбрехта арестовали за подозрение в участии в июльском заговоре; через год расстреляли.

Во время Нюрнбергского трибунала Карла Хаусхофера привезли на допрос Гесса. Тот, разыгрывавший амнезию, своего учителя «не узнал». Вернувшись из Нюрнберга, Карл сжег архивы, часть книг; жена Марта удобрила золой клумбы, посадила цветы… 13 марта оба пришли к ручью, сели на скамейку и приняли яд. Почему? Хаусхофера никто не преследовал; ему никто не предъявил обвинений… Заговорила совесть?

Младшему сыну Гейнцу Карл Хаусхофер оставил записку, которая все объясняет: «Если тебе скажут, что я приложил свою руку к гибели Германии, не верь. Но знай, я приложил свой ум к гибели германской мечты».

Коллекция доктора Хирта

В мае 1945-го части дивизии СС прорывались в район Рондорфа.

У эсэсовцев было двадцать «пантер» и отчаянный командир – оберфюрер Гротман, бывший адъютант Гиммлера. Гротман расстался с рейсхсфюрером в районе Штаде: Гиммлер приказал ему вывести уже сформированную колонну и дожидаться приказа. «Я отправляюсь на переговоры, и мне нужны аргументы», – кратко пояснил он, прощаясь с Гротманом.

С того дня прошло две недели: Гиммлер был уже у англичан, но вместо понимания нашел там смерть. Гротман этого не знал; он выполнял приказ.

Двигались в основном ночью, дважды принимали бой с американцами, которые легкомысленно раскатывали по этой земле как у себя дома. И все бы ничего, если бы не один попутчик, которого Гиммлер также приказал доставить в Рондорф.

Его звали Август Хирт; он возглавлял Анатомический институт в Страсбурге и считался одним из лучших специалистов по наследственности. Доктор Хирт был гауптштурмфюрером СС, и никаких возражений против его присутствия в колонне Гротман не имел, если бы не то, что этот чудак потащил за собой. Это были двадцать деревянных ящиков, набитых опилками, над которыми Хирт трясся, называя их «сокровищем». С того дня, как в каждой «пантере» разместили по такому ящику, началось мучение: от внутренностей «пантер» пошел кошмарный запах, который парни глушили алкоголем. На мосту через Эмс штурмбаннфюрер Диц попытался было избавиться от одного «сокровища» – вышвырнуть в реку, но Хирт устроил скандал. Гротману пришлось вмешаться, а то парни скинули бы с моста и самого Хирта.

– Объясните же им, объясните, они не понимают ценности… – кричал Хирт, пятясь от разъяренного Дица и хватая Гротмана за руку.

– Вы провоняли всю колонну вашими «ценностями», – огрызнулся Гротман. – Рейхсфюрер не давал мне поручения таскать за собой всякую тухлятину!

– Тухлятину?! – взвился Хирт. – Так рейхсфюрер вам не объяснил?! Вы ничего не знаете?! – Хирт полез в головную «пантеру» Гротмана; вскоре оттуда раздался его возбужденный голос: – Сюда, сюда! Взгляните же на это, взгляните сами!

Гротман нехотя полез, стараясь почти не дышать. Хирт уже вскрыл ящик и светил в него фонариком.

– Смотрите, да смотрите же! Вот какая! А эта?! А вот такая?! – он поочередно поднимал и бережно укладывал обратно три темных черепа, как будто в париках – на самом деле это были натуральные женские волосы, которые еще не отпали, – А это… это разве не чудо? Это не сокровище?!

Вытянув руки, Хирт совал в лицо Гротману облепленный опилками стеклянный шар, в котором колыхалось нечто с одним глазом посреди сморщенного лба. Гротман отпрянул. Руки с колбой опустились, и появилась другая колба – в ней маленькое, с кулачок, скорбное лицо покачивалось в спирту из стороны в сторону и словно дуло себе под нос.

– Видите, насколько выражена аномалия – почти полное срастание! Здесь у меня вся серия В, а за ней идут патологии конечностей, за ней…

Гротман, не дослушав, вылез из «пантеры». Его едва не вырвало. За ним вылез Хирт: его лицо сохраняло выражение счастья.

– В моей коллекции все антропологические типы нашей планеты, понимаете вы – все! Некоторые образцы свежие, оттого этот запах. Здесь у меня все врожденные патологии голов и конечностей! Понимаете?! На меня работали начальники всех концлагерей Европы! Я сделал то, чего никто уже не сможет повторить! Мне немного не хватило времени и кое-что пришлось уничтожить, но серии V, D и С я сохранил! Понимаете?! Я сохранил!

– Да, да… – пробормотал Гротман, – понимаю… А вы понимаете… если мы с вашими «сериями» попадем к американцам? Это же… это же… – он искал и не находил слово.

– Мне все равно, – отрезал Хирт, – лишь бы сохранить. Я ученый. Я работал.

«Все мы… работали», – подумал Гротман.

Он ничего не сказал. И отдал тайный приказ по колонне – по мере возможности избавляться от «сокровищ» доктора Хирта.

До Рондорфа добрались все двадцать «пантер» СС. Гротман выполнил приказ. В Рондорфе, в бывшем санатории, сейчас работали пластические хирурги – переделывали лица чинам СС. Другие люди снабжали их документами…

Хирту тоже предложили изменить внешность и скрыться. Но узнав, что коллекция погибла, этот чудак пустил себе пулю в лоб.

За столом диктатора

«Мутные воды “гляйхшалтунг”» – доктрины о всеобщем подчинении национал-социалистической идеологии – это выражение принадлежат Альбрехту Хаусхоферу, сыну знаменитого геополитика и другу Рудольфа Гесса. Альбрехт долгое время исполнял роль эмиссара Гесса в контактах с Британией. Он был также драматургом и поэтом.

После июльского покушения на Гитлера Альбрехта арестовали по подозрению в «сочувствии к заговорщикам». Это «сочувствие» так и не смогли доказать. Все поручения, которые выполнял Альбрехт Хаусхофер, были санкционированы лично фюрером или его заместителем. Заговорщики сделали попытку использовать связи Альбрехта в Британии, возможно, они даже вели с ним какие-то беседы на этот счет, однако, если судить по протоколам допросов, то Хаусхофер-младший на деле оказался чист перед Гитлером.

Эти допросы выглядят странно. Например, следователь зачитывает отрывок из найденного при обыске черновика письма Хаусхофера – вот такой текст:

«Колесо Истории катится неприметно для глаз, и нам кажется, что еще ничего не потеряно и впереди долгий путь, как вдруг, подняв глаза, мы обнаруживаем, что заехали туда, куда не желали бы попасть и в страшном сне. И мы начинаем проклинать того, кто правил колесницей, лицемерно забывая, что вожжи ему вручили сами».

– Объясните, – говорит следователь, – кого вы имели в виду под тем, кто «правил колесницей».

– А что вы имеете в виду под «колесницей», – в свою очередь спрашивает Альбрехт.

– Немецкое государство! – резко бросает следователь.

– А кто правит немецким государством?

– Фюрер и партия! Вы ведь это имели в виду?

– А разве фюрер и партия уже не правят?

– Правят, но вы-то имели в виду, что не желали бы видеть это и в страшном сне!

– Вы и эти стены – какой еще сон может быть страшнее?! – отвечает Альбрехт.

Несколько таких вязких и по сути пустых допросов, и Хаусхофера, тем не менее, отправляют в страшную тюрьму Моабит, где он сидит по соседству с Эрнстом Тельманом.

В тюрьме Хаусхофер написал свои знаменитые «Моабитские сонеты». Исписанные листки удавалось какое-то время тайно передавать на волю, отцу. Еще Альбрехт вел дневник, в котором иногда предавался воспоминаниям. Например, он описал сцену осени 1938 года – первую читку своей только что законченной пьесы о римском диктаторе Сулле. Его слушателями были тогда Гитлер и Гесс. Обоим пьеса понравилась; Гесс предложил название долго не искать, а назвать просто «Сулла».

– Имя самого страшного диктатора в истории человечества говорит само за себя, – пояснил он.

– Самым страшным в истории, уж конечно, буду я, – весело возразил на это Гитлер.

И все трое смеялись.

В 1945 году вместе с последним листком сонетов чудом выпорхнула на волю и предсмертная записка Альбрехта:

«Если сейчас я со слезами в строчках поклянусь миру, что никогда не прислуживал при столе диктатора, это будет правдой. Я не прислуживал и не кормился от этого стола, но я садился за него, если меня звали. Моя беда в тех редких минутах, когда я чувствовал себя за ним счастливым. Моя вина в том, что я позволял себе забываться».

Альбрехта Хаусхофера расстреляли в апреле 45-го.

Счет за счастье, полученное при столе диктатора, порядочный человек всегда оплачивает кровью.

Прощай и здравствуй!

Она была с виду обычной девушкой – тоненькой, светловолосой и сероглазой, с грубоватыми ладонями, познавшими труд, загорелой кожей и белозубой улыбкой, здоровая и красивая… Может быть, только всего лишь немного красивее своих сестер и, может быть, ответственней, потому что была старшей.

И соседи не осудили, когда ее жених, сын лавочника, долго за ней увивавшийся, вдруг запил, а потом женился на ее средней сестре, которая слегка прихрамывала: самой бы бедняжке такого жениха вовек не дождаться. Потом и новый ее жених, типографский рабочий Анри Шарль, славный парень, заводила и сердцеед, вдруг тоже как будто затосковал и стал проводить больше времени в кабаке, чем на собраниях секции, а вскоре тоже женился – на ее младшей сестре.

«Ну вот, Симона, сестер ты пристроила, теперь и самой замуж идти», – одобрительно говорили соседки. И у нее уже снова появились женихи, да сразу двое, да еще подрались на празднике Федерации, тут уж соседки проявили настойчивость: иди, мол, замуж, иди, чего ждешь-то?!

Ждала ли она чего-то в то дождливое лето 1790-го? Едва ли! Хотя жизнь вокруг была бешеная, но молодая революция еще не превратилась в бурный поток, смывающий устои: будущее виделось простым и понятным: выйти замуж, наладить дом, родить и вырастить детей… Дала ли она согласие одному из женихов, была ли назначена свадьба – история умалчивает. Но история чудом и с каким-то умыслом сохранила один день, точнее ночь – с 28 на 29 июля 1790 года.

Недавно отгремел праздник Федерации. Король и королева присягнули на верность нации, Париж пел и плясал, а конституционная монархия клялась осчастливить свой добрый народ. Революция была еще молода, великодушна и наивна, но те, кто, выпив и отплясав, возвращались в трущобы Сент-Антуан или Сен-Дени, трезвели быстро. Мимолетная сытость королевского банкета только скрутила им животы, а радость, которой они так неистово предавались, прочертила новые морщины на усталых лицах женщин. После славного праздника Федерации протрезвевшие предместья не столько поняли, сколько почувствовали, что их в очередной раз обокрали.

Вечером 28-го хлестал дождь: младшая сестра Симоны беспокоилась о муже Анри Шарле – не загулял бы; тот наконец пришел, и не один. Анри Шарль что-то пошептал жене; потом кивнул Симоне на незнакомца, который молча сел у стола: «Мы с женой предупредим кое-кого из соседей, а ты позаботься о нем. Это он, Друг народа, его всюду ищут, могут и сюда сунуть нос, в общем, ты понимаешь».

Конечно она поняла. Все в их доме, на их улице да и во всем квартале читали газету «Друг народа» и знали имя ее автора – Марат. Читали и последний его памфлет с названием «С нами покончено». Отчаянный, неистовый призыв! Но даже кое-кто из соседей пожимал плечами в недоумении: автор писал о скором бегстве короля и королевы в Компьен, о некоем чудовищном заговоре против революции, призывал к арестам, захвату складов с оружием, к народному восстанию…

Симона заперла дверь, задернула занавеску, переставила свечку подальше от окна; проворно собрала на стол, что было. Но гость неподвижно сидел, опустив голову на руки. Она попыталась что-то сказать, но он не слышал. Она тронула его за руку. Рука была очень горячей. От этого прикосновения он вскинул голову и начал что-то говорить, глядя сквозь нее, то и дело переходя на непонятный ей язык. Вдруг вскочил и, видимо, собрался выйти. Она с трудом его удержала, понимая, что он бредит. Потом села рядом и, взяв горячую руку, держала ее в своих ладонях, чувствуя страшный жар: похоже, он был болен, и тяжело.

Так они и провели эту ночь. Симона забыла об обязанностях хозяйки и больше не делала попыток что-то предложить: непонятные слова, неведомые смыслы, которыми он бредил, врывались ей прямо в душу – душу парижанки и простолюдинки. И она почему-то перестала чувствовать жар от его руки; может быть, потому что этот убийственный жар проник и в нее и разлился по телу мучительным, неизведанным прежде желанием – чтобы это продолжалось… еще.

Перед рассветом вернулся Анри Шарль и постучал условным стуком; Марат сильно вздрогнув, поднял голову и несколько секунд смотрел в лицо Симоны. Потом огляделся, видимо припоминая обстоятельства своего появления здесь, и взгляд прояснился.

Он встал и, чему-то усмехнувшись, взглянул на нее словно бы с сожалением.

– Как вас зовут?

– Симона.

Он крепко, по-дружески пожал ей руку:

– Спасибо, Симона. Прощайте.

Марат, «Кассандра революции», так часто предвидевший ее необратимый ход! Судьба пророков – не видеть того, кто рядом, потому что этой девушке ему следовало сказать «Здравствуй!».

Дамьен

Когда король Людовик XV выходил из своего дворца в Трианоне, чтобы сесть в карету, между гвардейцами прошмыгнул незнакомец и бросился на короля. Людовик вскрикнул больше от удивления, чем от боли: ему показалось, что его кто-то сильно толкнул кулаком в правый бок. Но, сунув руку под жилет, Людовик понял, что ранен: рука оказалась испачкана кровью.

Покушавшегося схватили. Высокий, черноволосый, с орлиным носом, лет сорока… При нем ножик с двумя лезвиями; одно напоминало лезвие перочинного ножа. Этим лезвием и был ранен король, точнее сказать, сильно поцарапан, поскольку в тот холодный январский вечер Людовик надел второй редингот, причем на меху. Ранение было таким пустяковым, что король все время волновался, а не было ли лезвие смазано ядом. Именно это и пытались выяснить те, кто начал допросы. Точнее, пытки. Для начала раскаленными щипцами несколько часов жгли и терзали ноги злодея так, что тот больше уже не мог ходить.

Злодея этого звали Роберт-Франсуа Дамьен, человек, переменивший много профессий, женатый, беспокойный, неуравновешенный, но, в общем, обычный человек середины XVIII века.

«В эту эпоху в массах народа, начало проявляться неопределенное стремление к независимости и свободе», – так написал о времени правления Людовика Пятнадцатого палач Сансон. Но изящные фасады галантного века еще скрывали такую грубую и мощную кладку Средневековья, что понадобится величайшее потрясение Французской революции, чтобы нанести по этой кладке сокрушительный удар.

«В эпоху смут, потрясающих общество до самого основания, в эпоху лихорадочных движений, предшествующих революции… встречаются сумасшедшие, помешательство которых доходит до исступления. Эти сумасшедшие – цареубийцы», – писал тот же палач Сансон.

Так, в сущности, и отнеслись к этому делу те, кто им занимался. В ходе следствия выяснилось, что никакого заговора за Дамьеном не стояло, никаких последствий для здоровья короля не последовало; сам злодей раскаялся, а его послание королю, в котором он призывал монарха «перейти на сторону своего народа», принять должные меры, дабы «предотвратить несчастья», грозящие Франции, и восстановить парламент, выглядело очевидным следствием умственного расстройства. Тем не менее, суд вынес обвинительный приговор.

Великая Французская революция утвердит закон об однообразии смертной казни для всех сословий без исключения. Но до этого оставалось еще три с лишним десятилетия. А пока шел 1757 год.

Суд назначил Дамьену такую казнь, что, как остроумно заметил Сансон, среди имен почтенных судей поневоле пытаешься отыскать имена краснокожих.

Пока на Гревской площади устанавливали эшафот, Дамьен был подвергнут еще одной пытке: его и без того искалеченные ноги обули в «испанский сапожок». После первого клина Дамьен дико закричал; после четвертого – взмолился о пощаде; после седьмого в очередной раз покаялся, но был вбит и восьмой клин. Потом Дамьена отнесли в часовню к духовнику, после чего повезли на Гревскую площадь – на саму казнь.

Начали с того, что в течение трех минут в кипящей смоле держали его правую руку. В это время подготовили второй этап – раскалили клещи. Этими клещами, точно огнедышащей железной челюстью начали вырывать из разных мест тела куски мяса, а затем лить в раны адское варево из расплавленного свинца, серы, кипящего масла…

Сансон пишет: «Зрители увидели сцену, которую трудно описать словами… Дамьен с глазами навыкате, дыбом вставшими волосами, скривившимся ртом подстрекал мучителей. Когда раздавался треск его тела при соприкосновении с воспламенявшимися жидкостями, его крик сливался с этим звуком, и страдалец произносил уже нечеловеческим голосом: «Еще! Еще! Еще!».

А между тем это были лишь приготовления к казни.

Для третьего этапа подготовили четверку лошадей, привязав к каждой по одной из конечностей Дамьена. Лошадей начали стегать и бить, и они рванулись что было сил. Рывок следовал за рывком… руки и ноги Дамьена все сильнее вытягивались, он хрипел, одна лошадь упала, а в толпе пошел недовольный ропот. Кое-кто упал в обморок. Присутствовавший на казни врач поспешил доложить судьям, и те приняли решение ускорить казнь. Помощник палача Легри рассек топором плечевые и бедренные сухожилия, чтобы помочь лошадям, и, наконец, одна рука и одно бедро отделились от тела Дамьена.

Но он был все еще жив, смотрел вверх, нижняя челюсть его шевелилась, точно он говорил с небом. Лошади снова рванули, оторвалась вторая рука. Еще рывок… Последняя лошадь уже выбилась из сил, и небо наконец сжалилось – не то над лошадью, не то над злодеем, и он испустил дух.

Когда останки сняли, чтобы кинуть в огонь, все увидели, что черные волосы Дамьена стали совершенно белыми.

Внимательно выслушав подробности этой ужасной казни, Его Величество король Людовик Пятнадцатый приказал выплатить судьям и устроителям казни по несколько тысяч ливров.

А духовный авторитет эпохи Вольтер кошмарную смерть Дамьена назвал «закономерным итогом его поступка».

…Так что, если слишком уж сильно одолеют вас мысли о жестокостях современного мира, вспомните это имя – Дамьен.

«Историческая литература»

Передо мной два документа. Первый – рапорт майора бронетанковых войск Сивкова И. Н. о том, что 23 апреля 1945 года он, в нарушение приказа, пропустил в сторону аэродрома Рехлин легковушку с двумя взрослыми и тремя детьми. Второй документ – протокол допроса бывшего вождя Трудового фронта, рейхсляйтера Роберта Лея, в котором он объяснил, при каких обстоятельствах лишился капсулы с ядом. Обстоятельства эти Лей датировал тем же 23 апреля 1945 года. Два документа, за которыми лишь крохотный фрагмент эпохи.

…Автострада оказалась забита колоннами гражданских и военных машин; все это едва тащилось… Мощные «мерседесы» рейхсляйтера вытянули объезд по разбитым полям и, сделав крюк, снова выбрались на шоссе. Здесь двигалась колонна из пеших беженцев. Несколько часов назад над ней прошли английские бомбардировщики, сбросили тяжелые бомбы, чтобы избавиться от неизрасходованного груза. Огромная воронка чернела в центре автобана, как раз в том месте, куда выехали «мерседесы» Лея. Воронку обходили, стараясь туда не глядеть; по краям лежали убитые и раненые. К «мерседесам» метнулась женщина, забила ладонями в стекло. Адъютант послушал, что она кричала.

– Просит пристрелить кого-то, – доложил он.

Лей посмотрел в окно машины.

На обочине, метрах в двадцати от края воронки, прыгали и визжали две девочки, а около них лежал на боку мальчик лет тринадцати рядом с кучкой чего-то красно-синего. Лей присмотрелся: у ребенка осколком был разворочен живот. Девочки тоже были в крови: их белые одинаковые переднички оказались по-разному раскрашены красным. «Ради Бога, господин офицер, ради Бога!» – кричала мать, стуча в окно машины. Увидев вышедшего Лея, она кинулась к нему, уже без слов указывая в сторону детей.

Мальчик был еще жив. Он только издали выглядел ребенком: вблизи у него было лица старика. Вероятно, он лежал так уже два или три часа, и столько же мать и сестры сходили возле него с ума. Все понимали, что это агония, которая страшно затянулась.

– Уберите их! – велел адъютантам Лей.

Один адъютант поднял и унес девочек. Другой, обхватив правой рукой голову женщины, повернул к себе ее лицо. Лей, опустившись на колени, быстро вложил в полуоткрытый рот ребенка капсулу и ладонями сжал челюсти. И почти сразу ощутил на своей руке долгий выдох облегчения. Он снял куртку, завернул в нее тело и отнес к машине.

– Садитесь на заднее сиденье с детьми, – сказал он женщине. – Я поеду в другой машине и повезу вашего мальчика.

Через час езды их догнали мотоциклисты из связного подразделения 12-й армии и предупредили, что впереди, в миле отсюда, к шоссе вышли русские танки. Они пока стоят, но путь к Рехлину по шоссе перерезан. Аэродром был уже близко; вокруг него дивизия СС намертво держала оборону.

Колонна беженцев продолжала двигаться. Русские танки встали не на самом автобане, а растянулись цепью по полю, перекрыв кратчайший путь на Рехлин между двух рощ. На самом шоссе стояли русские посты, пропуская детей, женщин, стариков. Было ясно, что двухметровых красавцев-адъютантов Лея они едва ли не заметят, как и самого рейхсляйтера.

– Делаем так: возвращайтесь в штаб, оттуда самолетом в Бергхоф, – приказал Лей. – Я один доберусь до Рехлина. Молчать оба! – рявкнул он на побледневших адъютантов. – Быстро в мою машину!

Он перенес тело мальчика в автомобиль, где сидела мать с дочерьми, и, едва не сбив бросившихся наперерез адъютантов, дал газ и направил машину через поле, прямо на цепь русских тридцатьчетверок.

Танкисты с удивлением смотрели на эту мчащуюся к ним по полю машину, ничего не предпринимая. И только, когда «мерседес» остановился метрах в двадцати, с брони спрыгнули двое танкистов с автоматами наперевес.

В «мерседесе» отворилась дверца, как бы приглашая заглянуть внутрь.

Русский майор заметил через боковое стекло только одно женское лицо и подошел ближе. Он увидел эту женщину с остановившимся взглядом, судорожно прижимавшую к себе двух перемазанных кровью девчушек, мужчину за рулем, а рядом укрытого курткой мертвого мальчика с побуревшими от крови голыми ногами в спортивных ботинках. Мужчина медленно повернул голову и посмотрел на русского. Это был странный взгляд – смесь усталости и любопытства.

Майор захлопнул дверцу и махнул своим рукой. Он подумал, что на аэродроме, конечно, есть какая-нибудь медчасть, а эти маленькие девочки в машине, похоже, ранены…

Неподсуден?

«Говорит Ганс Фриче! Говорит Ганс Фриче!» – с этих слов начинались передачи германского радио в течение последних четырех лет Третьего рейха. Шестнадцать миллионов радиоприемников ловили этот знакомый голос с неизменным восхищением и неослабевающими надеждами.

«Если Фриче у микрофона, значит, все пока идет, как должно идти», – говорили себе владельцы этих приемников.

Суть обвинения Фриче в Нюрнберге состояла в том, что он «добивался яростной поддержки режима и таким образом парализовывал способность населения к самостоятельному суждению». По сути его обвинили в «инъекциях лжи», парализующих мыслительную волю нации.

«Проклятые журналюги, что делают – своими пропагандистскими инъекциями парализуют нашу способность самостоятельно мыслить! Бедные мы, невинные жертвы этих акул пера и эфира!» – а так после краха Третьего рейха рассуждали владельцы тех шестнадцати миллионов радиоприемников.

Как будто Фриче сам входил в их дома и сам поворачивал ручки настройки!

Нет, не поворачивал и инъекции делал только тем, кто сам подставлял ему свои… уши. Поэтому по закону оказался и невиновен. Потому так хочется обвинить его вдвойне!

Немецкий обыватель, осуждая Фриче, оправдывал себя. Но проходя испытание за испытанием и становясь немецким гражданином, он медленно, нехотя, с трудом перекладывал вину бывшего кумира на собственные плечи.

Что же это был за человек – Ганс Фриче, главный радиожурналист Третьего рейха? Что было в его голове, когда он своим твердо поставленным голосом не столько зачитывал приказы, сколько декламировал волю Гитлера, которая в них заключалась? Не столько информировал, сколько воспевал мудрость и дальновидность нацистского вождя.

Во время судебных слушаний, посещая камеры арестованных, американский психолог Гилберт как-то спросил Фриче, неужели же он не видел, не понимал того, что видел и понимал весь мир?! «Всем была очевидна эта тактика Гитлера сначала заключать договор, а потом денонсировать его, захватывая одно за другим малые государства Европы до тех пор, пока он уже не окреп настолько, чтобы напасть на государства покрупнее», – сказал Гилберт.

«Теперь я это понимаю, – ответил Фриче, – но тогда не понимал, не мог понимать».

Может быть, вместе со всей нацией Ганс Фриче, слушая Ганса Фриче, парализовал и собственную волю к самостоятельному мышлению?

После вынесения официального оправдательного приговора Фриче просил тюремного психолога Гилберта достать ему револьвер, чтобы совершить над собой приговор неофициальный. Приговор совести?

Незадолго до смерти, в 1953 году, Фриче сам честно ответил на все подобные вопросы.

«Свою совесть, – писал он, – я променял на лучшее – профессионализм. И я достиг в нем высот, в смысле результата, с которых хотел и теперь хочу шагнуть прямо туда, где меня уже не достанут».

Кто «не достанет»? Кого он имел в виду? Не собратьев ли по профессии? Ведь в смысле результатов, то есть – силе влияния на общество, Ганс Фриче действительно достиг беспрецедентных «высот»!

Когда думаешь о Фриче, становится обидно за профессию радиожурналиста. Она ведь прекрасна!

P. S. Позже Фриче все-таки отсидел три года за разжигание антисемитизма и передачу заведомо ложной информации.

Парвус

Жил такой человек по имени Александр Львович. К началу двадцатого века успел окончить университет, стать видным партийцем, попасть на крючок у полиции, побегать от нее «по европам», познакомиться с Лениным и Троцким. В 1905 году бурно участвовал в событиях, вместе с Троцким руководил Исполкомом Совета рабочих депутатов. Был выслан в Туруханск, бежал… В общем, все складывалось в его судьбе обычным образом для человека, признавшегося в любви Революции.

Но Революция признает однолюбов. Правда, как знающая себе цену женщина иногда может временно простить страстишку на стороне, например, деньги или честолюбие. Но Александр Львович желал навсегда загулять сразу на две стороны: безумное честолюбие сочеталось в нем с яростным желанием разбогатеть. Эту страсть, возможно, породил живший в нем страх сына бедного отца перед собственной бедностью, оттого-то первое телодвижение Александра Львовича в сторону наживы вышло таким постыдно нелепым. Имея доверенность на сбор гонораров за пьесу Горького «На дне», он, вместо того чтобы отдать деньги в партийную кассу, присвоил их себе. При этом сообщив, что растратил всю сумму на путешествие с любовницей. Как бы не так! В январе 1908 года партийный суд за этот проступок вынес жесткое решение: запретить Александру Львовичу дальнейшее участие в русском и германском социал-демократическом движении. Вот с таким клеймом и приобретенным «первичным капиталом» Александр Львович отбыл в Турцию, чтобы броситься в иной революционный котел, получив там поддержку сильной и влиятельной еврейской общины Константинополя. Он предполагал провести в Турции не более пяти месяцев, но пробыл пять лет, сделавшись полезным и влиятельным человеком при правительстве младотурок. Эти пять лет не только уже по-настоящему обогатили Александра Львовича, но и вывели на совершенно иной уровень его хватку и деловую активность, поставив в ряд знаменитых авантюристов XVIII века – Сен Жермена и Калиостро. Но судьба Калиостро его не вдохновляла. Неважно, что псевдограф дружил с великими революционерами; в самой революции он был нуль. Александр Львович нулем быть не собирался. Он желал сыграть в русскую революцию, как в грандиозную игру, стремился прокрутить гигантскую авантюру лишь усилием личной воли и хитростью.

Такие люди чрезвычайно ценятся иностранными спецслужбами в периоды великих перемен. Впрочем, где у Александра Львовича была родина, а где заграница, он и сам не знал. Он, по его же словам, искал «государство, где можно дешево получить отечество».

Идея развала большой страны при помощи «большой» демократической революции носилась в воздухе со времен Вильяма Пита. Конкретизировав ее в меморандум под названием «Подготовка политической массовой забастовки в России», наш герой представил его в Берлине. Интересы обеих сторон совпали, деньги – тоже.

В мае 1915 года в Швейцарии Александр Львович встретился с Лениным. Их отношения имели свою историю: от заинтересованных до перпендикулярных. Гениальный Ленин всегда понимал, с кем можно иметь дело, а с кем – нет, и никогда не оперся бы на человека, который поможет на рубль, а подставит на сто. И можно сколько угодно упражняться в фантазиях по поводу того, о чем эти двое якобы «договорились» в Цюрихе, но фактом остается лишь отчет самого Александра Львовича, в котором он черным по белому пишет своим германским покровителям, что с Лениным не договорился, но планов своих не изменит, и будет проводить план «большой революции» в России самостоятельно.

Но у революций свои законы. После фиаско с тайными переговорами Александр Львович засуетился: взыграл темперамент, взбрыкнуло честолюбие. И он сам себя подставил, сделав свои секретные планы предметом яркой, яростной публицистики. Его публикации Ленин назвал «вылизыванием сапогов Гинденбургу». Они вызвали резкое недовольство у Людендорфа, тогда всерьез относившегося не только к планам развалить Россию за миллион марок, но и к планам возродить Германию за цену в несколько сот кружек пива. Да и Гинденбург, надеявшийся за сорок миллионов развалить уже новую Россию с помощью газет и листовок, вдруг припомнил Александру Львовичу, что тот еврей.

В общем, в нашей революции Александр Львович оказался если не нулем, то нулем и одной сотой – за свои талантливые теоретические труды. Некоторые теории Александра Львовича и теперь заслуживают внимания. Например – теория достижения мирового господства посредством взятия под контроль мировой финансовой системы. Сама по себе не новая, конечно, но вот методы, способы, приемы – это, по сути, выписанный до деталей тупой глянцевый антиленинизм, на котором еще недавно пытались вплыть в сознание народа недобросовестные неумные защитники демократии, усиленно раздувая свой «пар-в-ус».

Право на истину

«Эта война до сих пор описана была такими людьми, из которых одни, не будучи сами свидетелями событий, пользовались неточными, противоречивыми слухами. Другие же, хотя и были очевидцами, искажали факты либо из лести, либо из ненависти, вследствие чего их сочинения заключают в себе то порицание, то похвалу, но отнюдь не действительную и точную историю».

Это было сказано два тысячелетия назад. С тех пор легион историков томами своих трудов подтверждал и подтверждает эту истину.

А тот, кто ее вывел, своею судьбой преподал им урок, который усвоен не был.

В те времена, когда он жил, люди взрослели быстрее, возможно, оттого, что брали на себя больше ответственности. В 64-м году молодой Иосиф бен Маттитьяху был послан в Рим с непростым поручением – договориться об освобождении нескольких соотечественников. Поручение он выполнил, но молодость, открытая впечатлениям окружающего мира, сыграла свою роль: Рим поразил воображение и покорил сердце Иосифа.

Через два года началась Первая иудейская война. Иосифа послали в восставшую Галилею, чтобы скоординировать действия повстанцев, укрепить города и подготовить их к обороне от римлян. Восставшие иудеи были полны решимости, но их крепости не имели общей оборонительной системы и пали одна за другой.

Последний город Иодфат продержался шесть дней. Иосиф во главе сорока оставшихся в живых некоторое время укрывался в пещере, а потом все они поклялись умереть, но не сдаться. Они убивали себя, поочередно бросая жребий. Иосифу выпало остаться одним из двух последних. Окруженный телами мертвых соратников, он убедил своего ослабевшего друга выйти из укрытия и сдаться на милость победителя.

Можно сказать, что Иосиф был молод и хотел жить. Можно добавить, что он, как любой гений, чувствовал свое предназначение. Можно подобрать много слов… Но поступки, подобные этому, во все века именуются одним словом – предательство.

Иосиф хотел не просто жить; он хотел обрести славу, которая дала бы ему свободу высшего качества – свободу говорить. Но и тут первое его слово вышло во благо злейшего врага его родины: Иосиф пророчествовал, что владыка мира выйдет из Иудеи. Адресовав свое пророчество римскому полководцу Веспасиану – победителю и палачу мятежных иудеев, Иосиф помог тому воцариться. Став императором, Веспасиан даровал Иосифу свободу. Но вскоре за нее снова пришлось платить: новый император Тит во время осады Иерусалима использовал Иосифа в постыдной роли переговорщика.

Рим щедро отблагодарил Иосифа за оказанные услуги: даровал земли, богатое имение, римское гражданство, положение в обществе, надежную охрану от соотечественников.

Наконец для Иосифа начался долгожданный этап жизни: он получил возможность поведать миру о великой войне, попытаться вывести истину!

Его замысел, как историка, состоял в том, чтобы «в точности поведать обо всем, что происходило в обоих лагерях».

Так он сам декларирует свою цель. Декларирует и тут же проговаривается: «Вспоминая о происшедшем и давая скорбное выражение чувствам, возбуждаемым во мне бедствиями, постигшими мою отчизну, я этим удовлетворяю только внутреннюю потребность моей наболевшей души».

Проговаривается и почти срывается: «Если кто-либо захочет упрекнуть меня в том, что я выступаю в тоне обвинителя против тиранов и их разбойничьей шайки или что я изливаю свое горе над несчастьем моей отчизны, то да простит он мне это отступление от законов историографии, являющееся следствием моего душевного настроения».

Потом им овладевает печаль: «Если же найдется такой суровый критик, в сердце которого не зашевелится ни малейшее чувство сожаления, то пусть он факты отнесет к истории, а жалобные вздохи – на счет автора».

Кто из историков, приступающих к новому труду, не подпишется под этими словами великого Иосифа Флавия?!

Его главный труд «Иудейская война» сложен, противоречив, пристрастен. Кто-то найдет в нем множество пронзительных истин; а кто-то – ловких фальсификаций. Но этот труд бесценен, ибо автор сделал то, чего не сделал никто другой. И это навсегда.

Как навсегда и приросший к имени Флавия вопрос нравственный, без которого нет ни одной науки, а тем более такой, как история, – вопрос о праве на Истину.

Апокалипсис по Гербигеру

В 1926 году НСДАП находилась на грани раскола. Во время съезда партии в Ганновере мелкая шавка по имени Йозеф Геббельс так обтявкала председателя Гитлера, что понадобилась бульдожья глотка гауляйтера Кёльна Роберта Лея, чтобы бурно аплодирующее Геббельсу собрание не проголосовало за смену председателя. Катастрофа надвигалась; отвести ее могло лишь мощное финансовое или идеологическое вливание. Денег не было, и ждать их пока было неоткуда, значит, требовались идеи, точнее сказать – научное обоснование. Причем такое, чтобы можно было ошеломить и парализовать всяких умников с университетскими дипломами и одновременно внушить уважение умам низших.

И вот тот же инженер-химик, и одновременно гауляйтер Кёльна Роберт Лей, не вполне, впрочем, уверенно показал Гитлеру письмо, которое получил от своего троюродного брата Вильгельма еще около года назад. В конверт было вложено что-то вроде рукописи и записка от родственника: «Прочти на трезвую голову». Лей сказал Гитлеру, что прочел, правда, без бутылки не разобрался.

Почерк в рукописи был ужасный, и Лей сам стал читать Гитлеру это сочинение некоего Гербигера, которое тот назвал доктриной «Мировой лед».

«Однажды в молодости, я наблюдал, как расплавленная сталь пролилась на заснеженную землю: земля взорвалась с некоторым опозданием и с большой силой», – так начал свое письмо Гербигер.

Его доктрина оказалась довольно крепкой спайкой между двумя эволюциями: космической и исторической. Любое движение во Вселенной Гербигер основывал на идее вечной борьбы между льдом и огнем. Эта вечная война в небе, являющаяся законом планет, царила также и на Земле и определяла историю человечества.

«В бесконечной пустоте покоилось огромное тело с высокой температурой, в миллионы раз больше нашего теперешнего Солнца. Оно столкнулось с гигантской планетой, состоявшей из скопления космического льда. Эта масса льда глубоко проникла в сверхсолнце. В течение сотен тысяч лет ничего не происходило. Но потом водяные пары заставили сверхсолнце взорваться. Часть осколков была отброшена так далеко, что затерялась в ледяном пространстве. Другие либо упали на центральное тело, либо образовали планеты нашей системы…»

Историю земного шара, эволюцию видов и историю человечества Гербигер объяснял последовательной сменой лун на нашем небе. Двенадцать тысяч лет назад Земля приобрела четвертый спутник, теперешнюю Луну. Но апокалипсис грядет: Луна упадет на Землю, выживут сильнейшие…

Гитлер слушал очень внимательно. Когда речь зашла об этих, сильнейших, чьи нордические предки, вышли из льдов и снегов, он щелкнул пальцами: то что нужно! Наукообразно и зачаровывает! Почистить стиль, изложить в форме брошюры, листовок, нарезать на цитаты и… «И разузнайте об этом Гербигере, – попросил он, – кто таков, можно ли его показать на публике!»

Разузнали. Седовласый, белобородый, представительный или экстравагантный – по обстоятельствам, обиженный на власть, жаждущий научного реванша над насмешниками. Правда, для активной пропагандистской деятельности он оказался все же чудаковат и непредсказуем. Но, взяв на вооружение доктрину «Вель», партия взяла на себя и пропагандистское обеспечение. А к началу тридцатых и – финансовое. «Бюро Гербигера» начало действовать, как боевой штаб с информационным, вербовочным и боевым отделами. Молодежь расклеивала плакаты и листовки с призывами исповедовать нордическое учение Гербигера; студенты-нацисты срывали доклады ученых возгласами из зала, типа: «Долой ортодоксов! Следуйте за Гербигером!».

«Нас предают анафеме как врагов разума, – кричал на митингах Гитлер. – Да, мы враги буржуазного разума! Мы враги буржуазной науки, но в гораздо более глубоком смысле, которого буржуазная наука никогда не могла себе представить в своей идиотской гордости!»

«Коперник XX века», «великий пророк», как его стали величать, Гербигер мог быть доволен: доктрина «Вель» совершала свое победоносное шествие по умам миллионов – недовольных, разочарованных, разуверившихся…

Но с самим пророком что-то случилось. Он вдруг перестал участвовать в дискуссиях, забросил издаваемый им журнал, заперся в своем домике в Бергхофе, никого не желал видеть. Взвинченный дух словно надломился.

Рудольф Гесс, единственный из руководства партии, всерьез интересовавшийся Луной, несколько раз писал ему, но ответа не было. В начале 1932 года Гесс сам съездил в Бергхоф; вернувшись, сообщил Гитлеру, что Гербигер уже скончался, оставив завещание, но даже точную дату его смерти установить не удалось.

Через сорок лет, отбывая пожизненное наказание в тюрьме Шпандау, Гесс, видимо, под впечатлением высадки американцев на Луну, сообщил в письме к сыну, что от Гербигера, помимо завещания, была тогда еще и записка, которую он, Гесс, сохранил в памяти.

«Те, кто перейдет за грань тысячелетия, – говорилось в ней, те, кто увидит предуведомленья Пятой Луны и встретится с новым человеком, повторят ваши ошибки, и вскоре все для них будет кончено. Человек Пятой Луны уже не будет человеком».

Если верить памяти Рудольфа Гесса, то таким было последнее пророчество Ганса Гербигера.

Смерть кавалера

В августе 1766 года во французском городке Аббевиль кто-то осквернил религиозную святыню – крест с изображением Спасителя, в ногах у которого были сложены орудия его казни. Нужно признаться, что всякий раз, проходя по мосту и глядя на этот крест, горожане испытывали неприятное чувство: впечатление создавалось такое, что Спаситель словно бы сам грозил этими орудиями спасенному миру. Но сломанный крест выглядел кощунственно, и горожане возмущались, особенно ярые католики. Мало того что только недавно был принят эдикт об изгнании иезуитов, совершенно распоясались всякие писаки-философы, молодежь в кабаках распевает богохульственные песни… так еще и это!

Через три дня в Аббевиль прибыл амьенский архиепископ. Крест восстановили, осветили вторично, а неизвестных преступников предали анафеме и осудили на смертную казнь. Велось и уголовное следствие, причем довольно энергично. Парламент искал какой-нибудь противовес эдикту об изгнании иезуитов, чтобы немного успокоить волнения. И как всегда, в случаях, когда в наказании заинтересована власть, преступник нашелся очень скоро.

Им оказался совсем юный дворянин по имени де ла Барр. Возвращаясь откуда-то с компанией приятелей, молодой человек не снял шляпы, встретившись на своем пути с процессией капуцинов. В другое время на этот проступок не обратили бы внимания, тем более что шел проливной дождь. Но судья, разбиравший дело об осквернении креста, решил, что грех не воспользоваться случаем и не объединить два дела в одно. И вот этим молодым людям, старшему из которых было двадцать, а младшему четырнадцать, было предъявлено обвинение. Правда, почти вся веселая компания успела сбежать из города; арестовали только старшего – де ла Бара, и младшего, четырнадцатилетнего. Этого-то оправдали за молодостью лет, а вот де ла Барр, несмотря на отсутствие доказательств и очевидные лжесвидетельства, был приговорен к смертной казни теперь уже земным судом.

Такой приговор вполне утешил обиженных, удовлетворил недовольных. Отличный урок молодчикам, забывшим о святом и вечном! Но, конечно же, никто даже и не подумал, что этот приговор, от которого тянуло душком мракобесия, будет приведен в исполнение. Франция была уже другой; страна адвокатов и философов не могла себе представить, что мальчишке отрубят голову за то, что не снял шляпу перед монахами или разбил крест. Французы с интересом следили за развитием событий, как за занимательным спектаклем, первый акт которого закончился тем, что парламент отклонил апелляцию де ла Барра о помиловании.

Начался второй акт: в Аббевиль прибыл палач Сансон. «Вот, мотайте на ус, – говорили старики молодежи. – Каково там теперь этому кавалеру?! Уж страху-то натерпится!» Пошли слухи: якобы де ла Барр, в шутку, попросил палача казнить его одним ударом, не изуродовав. «Он такой красавчик, этот де ла Барр!» – говорили дамы. Несколько знатных особ даже приехали в Аббевиль, чтобы познакомиться с героем событий, когда того, после всего пережитого наконец выпустят.

Третий акт еще больше раззадорил публику. Видимо, власти решили как следует проучить этого красавчика и устроить показательное зрелище для толпы. Де ла Барра с дощечкой на груди со словами «Нечестивец, богохульник и окаянный святотатец» повезли к церкви, чтобы он перед папертью публично покаялся. Юноша отказался, заявив с улыбкой, что невиновен. Затем процессия двинулась к эшафоту. Поднявшись на него, де ла Барр продолжал улыбаться, хотя при виде орудия казни в руке Сансона эта улыбка дрогнула и слегка перекосилась. Тем не менее, молодой человек, по закону жанра, демонстративно протянул руку и попробовал лезвие на остроту. Палач велел ему встать на колени. Кавалер вскинул голову и громко воскликнул, что будет дожидаться смерти стоя. Ему зааплодировали. Толпа на площади затаила дыхание. Многие в этот момент пожалели, что все так быстро закончится: сейчас объявят, что добрый король помиловал преступника и…

Внезапно над толпой что-то сверкнуло, ослепив зрителей. В следующее мгновение все увидели, как де ла Барр, пошатнувшись, стал медленно валиться. Когда его тело распростерлось на помосте, голова точно отскочила и покатилась. Это палач Сансон нанес удар, позаимствованный у арабов – удар, мгновенно рассекающий шею и позвоночник.

Толпа ахнула, отпрянула, раздались вопли, истерические рыдания, проклятья… Толпа получила зрелище, которого не ждала, не предвкушала, никоим образом не была на него настроена, и оно вызвало взрыв такого негодования!

Тот, кто летом 1766 года отправил строгое предписание палачу Сансону довести дело до конца, просчитался. Смерть де ла Барра никого не успокоила и не удовлетворила, напротив – возмутила всю Францию.

Впрочем, кто принял это варварское решение: сам ли добрый король или серые кардиналы – так и осталось невыясненным. Словно сама Судьба, своею твердою рукой, нанесла очередной удар по подпоркам режима, чей фундамент уже сгнил до самого основания.

Дрейфус

Весенним утром 1934 года в одном из парижских скверов сидел старик. Смотрел на играющих детей, слушал пение птиц, грелся на солнышке. Грубый голос огромного города тонул в распустившейся листве и почти не тревожил слуха.

Но этот город никогда не бывал спокойным: вечно в нем что-то волновалось, вспыхивало, бунтовало… За тот час, пока старик сидел на своей лавке, мимо сквера уже дважды прошагала бодрая молодежь, что-то выкрикивая, чем-то размахивая. Но в ушах старика пели птицы и щебетали дети, а глаза были подернуты тонкой пеленой равнодушия.

Очередное «дефиле», из десятка крепких парней протопало мимо сквера, полоща флагом со свастикой и выкрикивая короткую фразу. Одно слово из нее, застряв в листве, повисло над головой старика. Он нехорошо вздрогнул; потом задрал голову и посмотрел – прямо и пристально, как смотрят в самого себя. Это слово и был он сам, точнее – его имя, несчастное имя, которое и через десятки лет не желала забыть его жестокая родина.

Сорок лет назад молодой, хорошо обеспеченный, талантливый, ценимый начальством офицер генерального штаба Альфред Дрейфус служил Франции согласно понятиям о чести, долге и совести. Независимый, гордый человек, всем сердцем любивший свою Францию, всей плотью вросший в ее уклад, традиции, историю, нравы… Про таких говорят – полностью ассимилированный. Но еврей. Единственный в генеральном штабе французской армии. И когда в мусорной корзине немецкого посольства было найдено порванное бордеро – препроводительное письмо, явно шпионского содержания, заметавшаяся мысль начальства уцепилась за спасительную соломинку – Дрейфус! Это потом они признаются, что просто запаниковали. Потому что более неудачного кандидата в шпионы было поискать! Это потом они скажут, что в душе-то сразу заподозрили мота и ловеласа Эстергази… А тогда… «Дело Дрейфуса» начало стремительно набирать обороты, втягивая в себя великих и малых, перемалывая судьбы, круша репутации, убивая. Это тянулось годы… Генштаб, в котором выявился продажный шпион, пытался отмыться; политики, напротив, желали «замылить» расследование с «панамской аферой», так и не доведенное до конца, и переключить общественное негодование на юдошпиономанию…

Следствие по «делу Дрейфуса» ничего не смогло доказать. Но чем очевидней становилась его невиновность, тем яростней пылала ненависть.

5 января 1895 года офицера Альфреда Дрейфуса подвергли унизительной церемонии гражданской казни на Марсовом поле, затем сослали на Чертов остров – скалу в две мили длиной и полмили шириной. И французы, кажется, проглотили эту несправедливость…

Но в той Франции еще жили титаны – Жан Жорес, Эмиль Золя… Да и сама страна, несмотря на взрыв антисемитизма, не пошла дружными рядами по губительному пути! Франция раскололась: «дрейфусары» во главе с Жоресом объявили войну военной диктатуре, замаячившей на горизонте нового века; «антидрейфусары» вели улицу на штурм еврейских магазинчиков.

Бои между «дрейфусарами» и «антидрейфусарами» шли с переменным успехом, меняя правительства, министров, президентов…

В 1899 года, когда у власти находилось министерство Вальдека-Руссо, начался второй процесс по «делу Дрейфуса». Когда обвиняемый появился в зале, все ахнули: сорокалетний старик. Но пройдет еще пять лет судебных заседаний и отчаянной борьбы. И только в июле 1906 года, ввиду «отсутствия всякого повода к обвинению», Дрейфусу объявят, что его приговор отменен.

Через два дня он будет восстановлен в правах, вернется на службу и получит чин майора. Правда, тут же выйдет в отставку, но во время Первой мировой вернется в армию и окончит войну в звании подполковника. Будет награжден орденом Почетного легиона. В общем, проживет достойную жизнь, в которой просто больше уже не будет счастья.

Теперь, по прошествии времени, видно, что «дело Дрейфуса» стало своего рода толчком к великому французскому землетрясению, во время которого прочное устояло, устаревшее, фальшивое – рухнуло и рассыпалось в прах. Уйдут в историю многие религиозные ордена. В 1904 церковь удалят из сферы образования; в 1905 отделят от государства. Наконец объединятся социалисты: в том же 1905 году будет создана Французская социалистическая партия. «Дело Дрейфуса» ударит по репутации страны, ослабит позиции Франции в противостоянии Германии. Неблаговидная роль армейского командования подхлестнет пацифистов… накануне-то войны!

Но тот старик, сидевший в весеннем парижском сквере, едва ли сознавал всю грандиозность связанных с его именем перемен. С тоской глядя, как молодые поклонники нового канцлера Германии Адольфа Гитлера, последователи «Аксьон Франсез», идут по улицам Парижа, выкрикивая: «Смерть дрейфусарам!», он, наверное, думал, что трагедия его личной судьбы никого и ничему не научила.

Роль Диктатора

В 1930 году на экраны вышел фильм «Голубой ангел», в котором дебютировала Марлен Дитрих. Существует довольно глупое мнение о том, что она в этом фильме «затмила» своего партнера, знаменитого немецкого актера Эмиля Яннингса. У экрана свои законы: молодость и талант не могут переиграть опыт и профессионализм, если последние того не желают. Яннингс, уже сыгравший на театральной сцене Мефистофеля, Отелло, Генриха Восьмого, Дантона, Петра Первого, в кинематографе обладатель «Оскара», привыкший и солировать, и работать на партнера, в «Голубом ангеле» дал неумехе-дебютантке возможность раскрыться; всем своим талантом и опытом он работал на индивидуальность своей партнерши. И естественно, успех Марлен Дитрих вызвал у него лишь чувство гордости и удовлетворения, хотя та же легенда пошла дальше и приписала Яннингсу зависть к успеху Марлен.

Подобные легенды – это отношение публики к дальнейшей судьбе обоих актеров: Дитрих, уехавшая из Германии в 1930 году, в 33-м туда не вернулась; Яннингс же разделил судьбу тех деятелей немецкой культуры, которые жили и работали в нацистской Германии.

Яннингс был членом Имперского сената культуры; заседал там вместе с Геббельсом, Гиммлером и другими фюрерами Третьего рейха. Причем на всех довольно редких заседаниях этого органа брал слово. Геббельс даже прозвал его Катоном; но Яннингс отнюдь не требовал разрушения своего «карфагена» – старого немецкого кинематографа. У него была другая идея фикс: он настойчиво ставил вопрос о воплощении на экране образов «великих немцев». Наконец первый проект был запущен: в 1941 году Яннингс начал сниматься в фильме о Бисмарке.

Это было начало. Сам актер называл свою новую работу «мостиком к мечте». А мечтой его было сыграть роль Диктатора. Это должно было стать собирательным образом, своего рода воплощением диктаторов всех времен и народов. К 1943 году сценарий фильма был почти закончен, и Яннингс показал его Геббельсу.

Геббельс сценарий нашел интересным, но не доработанным. Возможно, он и сам никак не мог решить, должен ли зритель признать в экранном Диктаторе Гитлера или следует ставить какую-то иную задачу.

По дополнениям, которые Геббельс внес в сценарий, понять, что же он в конце концов решил, не представляется возможным.

Начались пробы, репетиции. Геббельс лично отсматривал рабочие материалы, где Яннингс пробовал себя в роли Диктатора. И вроде бы рейхсминистру все нравилось. Но внезапно, через два месяца после начала работы над фильмом, как гром среди ясного неба – на авторском экземпляре сценария появляется крупная надпись, сделанная рукой Геббельса: «Яннингс – Диктатор – никогда!».

Что произошло? Прикрыли проект? После Сталинграда прекратили финансировать многие кинопроекты, но едва ли не нашли бы денег на такой! Может быть, личный конфликт? Но 29 октября Яннингс – на дне рождения у Геббельса: беседуют, острят, смеются, как обычно все прежние годы. Что же все-таки случилось?

Рейхсфюрер Гиммлер иногда устраивал для высокопоставленных нацистов «ознакомительные» поездки по концентрационным лагерям. И вот осенью 43-го Гиммлер пригласил на такое «мероприятие» творческую интеллигенцию. Из актеров были Яннингс, Вернер Краус, Густав Грюндгенс (прототип Мефисто из романа Клауса Манна), актриса Пола Негри.

На участии Яннингса Гиммлер настаивал особо, поскольку знал о кинопроекте с условным названием «Диктатор» и искренне, видимо, полагал, что актеру для лучшего перевоплощения просто необходимы впечатления такого рода.

Поездка состоялась в начале ноября. Творческая интеллигенция вывезла из нее тяжелые впечатления. Кто-то поделился ими с коллегами и потом сильно пожалел; кто-то сидел дома, приходя в себя, кто-то запил.

Эмиль Яннингс был профессионалом до кончиков ногтей; он привык работать невзирая ни на какие обстоятельства. Ему понадобился минимальный срок: через два дня после возвращения он вышел на съемочную площадку.

С 10 ноября в Бабельсберге продолжается работа над «Диктатором». 12 ноября Геббельс отсматривает последние пробы. Любопытная деталь: по сценарию Диктатор имеет ребенка – дочь. Где-то в американских архивах должны сохраниться материалы: две или три кинопробы на роль дочери Диктатора старшей девочки Геббельсов Хельги.

И вдруг, 13 ноября, эта резолюция Геббельса: «Яннингс – Диктатор – никогда!».

Можно строить любые предположения, но прямых объяснений не нашлось. Разве что такое вот, косвенное – высказывание Геббельса о природе актерской игры: «Представьте себе, что вы утром побили вашу жену, – пишет Геббельс, – отражение вашего проступка ребенок унесет в своих глазах в школу, и там всё будут про вас знать. Актеры – те же дети, а потому следует беречь их глаза от ненужных впечатлений».

Дворцовый переполох

В самом конце царствования императрицы Анны Иоанновны разыгралась при российском дворе странная, грязная, кровавая драма. Оголтелое веселье, обжорство, шутовство, весь этот удалой разгул царской чиновной челяди стремительно завершился в пытошных камерах, на дыбе, на эшафоте.

Весной 1740 года фаворит императрицы Анны Бирон впервые сильно повздорил со своим выдвиженцем, кабинет-министром императрицы Артемием Волынским. Предмет спора был денежный: платить Польше за постой русской армии на ее территории или не платить. Бирон считал, что заплатить нужно, просто неприлично не заплатить. Волынский был согласен, что неприлично, но – чем?! От казны-то один пшик остался, к сотворению коего конфиденты его герцогской светлости руки и приложили. На такое обвинение Бирон рявкнул Волынскому, что тот, мол, со своими конфидентами и сам хорош казну объедать! Этаким манером друг дружку облаяв, могли бы два красавца и разойтись, как уж прежде бывало. Но Волынского, что называется, дернуло за язык, и он прилюдно обвинил Бирона, что тот служит Польше в ущерб матушке императрице.

«Который из вас больше украл, сама разберу!» – в сердцах бросила Анна.

Императрица болела; ей хотелось покоя. Одно дело – ежели шуты друг дружке в пейсы вцепятся – забава! Другое, когда два столпа, власть ее подпирающие, лбами сошлись. Бирон, зная Анну, поспешил ее заверить, что конфликт уже улажен, а сам решил действовать. Метил он, по большому-то счету, не в открытую всем напастям фигуру Волынского, а в укромного, смертного врага своего – треклятого Остермана. Авось, кривая и выведет!

«Дело Волынского» можно считать от 12 апреля 1740 года, когда в Тайную канцелярию свезли его дворецкого по ложному обвинению в краже. Тот под пыткой много наболтал, из чего и было составлено аж четырнадцать пунктов обвинения господина его. Создалась комиссия из семи русских, дабы теперь уже не одного Волынского, а всю его «новую русскую партию» судить, и не за воровство и мздоимство, а за дела политические. И хотя большое воровство – оно всегда дело политическое, но ни заговора, ни какого реального дела комиссия не нашла. Недовольство было, желание что-то улучшить, подправить, почистить Бироновы конюшни…

Через четверть века, прочитав «Дело Волынского» императрица Екатерина Вторая оставит такую надпись: «Сыну моему и всем моим потомкам советую и постановляю читать сие Волынского дело от начала и до конца, дабы они видели и себя остерегли от такого беззаконного примера в производстве дел».

Дыба в ту весну 1740 года работала без продыху. Корчились и визжали на ней первые вельможи российские: Новосильцев, Черкасский, Хрущов… Валялся в ногах, скулил о пощаде и сам Волынский. Всплыли и его собственные жестокости: например, одного купца, за то, что тот взятки не дал, Артемий свет-Петрович приказал обвязать всего кусками сырого мяса и голодных собак спустить. Собаки, понятное дело, вместе с тем мясом и купца живьем по кускам разнесли.

Гнусно и грязно все это делалось: слуги клеветали на господ, сыновья на отцов… Среди этого маленького придворного потрясения вклинилась и большая трагедия – с дыбы на эшафот прямая уведет Петра Еропкина – автора генерального плана застройки Петербурга.

Существует легенда, что перед казнью Волынскому отрезали язык, чтоб на эшафоте не заговорил публично о всяких российских несуразностях. Интересно, к кому бы он стал обращаться? К послам, из которых, если кто по-русски и понимал, то к эшафоту близко бы уж точно не полез, дабы сии откровения до слуха дошли. К народу? Совсем смешно! Стал бы обращаться вельможа к тому народу, в который около года назад приказывал из пушки со своей яхты палить, потехи ради?! Много, много грехов, подлинных, а не вымышленных на дыбе и под кнутом, водилось за Артемием Петровичем.

Неверна и другая легенда. Якобы в ночь перед казнью, с 26 на 27 июня 1740 года начальник «Канцелярии тайных розыскных дел» генерал Ушаков жестоко мучил приговоренных исключительно из-за собственных садистских наклонностей. Да нет же, мучил он по старинной традиции – вытрясти из смертников напоследок что-нибудь еще. Пытошный опыт тысячелетний. И так бывало: под пытками всё врет человек, а перед смертью вдруг правду и скажет.

Жестоко мучили перед казнью Артемия Петровича, но саму казнь Анна смягчила: Волынскому вместо «посажения на кол» – четвертование; Еропкину вместо четвертования – отрубание головы… Соймонову и вовсе жизнь сохранила – выслала в Сибирь. И на том спасибо. Много еще чего успеет сделать для России Федор Иванович Соймонов, навигатор, гидрограф, изобретатель, сибирский губернатор, сумевший оставить по себе и в те жестокие времена добрую память.

Не выпустили…

В истории есть имена, плевать в которые всегда приходится против ветра.

13 марта 1932 года на выборах президента Германии, набрав пять миллионов голосов, Эрнст Тельман мог стать официальной политической фигурой вне стен парламента, чего и ожидала от него Москва. Для этого требовались переговоры, компромиссы, уступки, гибкость. Разнообразить методы, использовать любые средства вплоть до подкупа политических оппонентов и… гибкость, гибкость, товарищ Тельман! Учитесь дипломатично улыбаться, носить фрак, пожимать руки… Председатель рейхстага Геринг предлагает конфиденциальную беседу? Почему бы и нет?! Депутат Геббельс намекает на полезность совместного заявления по какому-то вопросу? Соглашайтесь! После отмоетесь! Разговоры о принципиальности, о том, как после обеда с Герингом смотреть в глаза товарищам по партии, некоторых кремлевских функционеров просто раздражали.

Им нужны были не чистые руки геноссе Тельмана, а его победа.

«Вы еще не до конца понимаете, с каким врагом в лице НСДАП мы здесь столкнулись, – писал в Москву Тельман. – Адольф Гитлер – это зараза качественно новой беспринципности… Ею стремительно поражается сейчас все немецкое общество. Если коммунисты ее подхватят, Германия потеряет последнюю опору сопротивления коричневым».

Каждый день он видел, как чума расовой нетерпимости разъедает души. В то время ходило такое словечко – «бифштексы»: коричневые сверху, красные внутри. Им называли бывших коммунистов, которые пошли в СА. Большинство их составляли те, от кого партия сама избавилась по причине их антисемитизма.

«Всеобщее поветрие антисемитизма выдувает из партии легковесные души, – писал Тельман. – Не стоит о них жалеть, товарищи. Сомкнем наши ряды».

А функционеры Коминтерна требовали от него пополнять эти ряды любыми способами.

Ему всегда было трудно.

Трудно оставаться здоровым в смертельно заболевшей стране, выносить на себе игры нацистского правосудия после ареста в 33-м, когда даже свидания с женой и дочерью превращались в пытку, трудно, когда свиданий уже не давали и начали бить. Били годами, били, как никого. Трудно в глухой одиночке оставаться на своем посту.

«Дело Тельмана», похоже, стало последним в мировой истории, когда за освобождение невиновного выступили не только крупнейшие деятели науки и культуры, но и юристы всего мира, вне зависимости от своих политических убеждений. Но диктатура пишет собственные законы.

1 ноября 1935 года 2-й сенат палаты народного суда постановил Тельмана освободить. За этим документом тут же последовал такой:

«В интересах поддержания общественной безопасности и порядка Вы подвергнуты превентивному заключению, поскольку в случае освобождения Вы, несомненно, снова стали бы действовать в коммунистическом духе. Гейдрих».

Всё. «Превентивное правосудие» свершилось. Мировая общественность громко возмущалась. Но вот в 38-м несколько английских и американских газет публикуют статью Тельмана о конференции в Мюнхене.

«Мюнхенское соглашение не только спасает национал-социалистическую систему, но помогает ее стремительному росту», – пишет Тельман.

После этого хор британских и французских юристов, обслуживающих государственные структуры, сразу притих.

Сам Тельман понимал, что Гитлер его не выпустит. Почему? Говорили, что Гитлер опасается Тельмана еще и по мистическим соображениям: оба родились под одной звездой: Гитлер – 20 апреля, Тельман – 16-го. Кто хотел, тот верил.

Но, возможно, суть одной из причин, в которой как в зеркале видны отражения многих, выразил Рудольф Гесс. В 1935 году он написал: «Когда мы станем окончательно сильны, тогда мы спокойно покажем миру наш антипод – мы выпустим Тельмана».

Не выпустили.

В конце шестидесятых, в тюрьме, престарелый Гесс как-то спросил о Тельмане. Ему ответили, что того расстреляли в 44-м году. «Все… все-е тогда с нами сотрудничали, – потыкал пальцем в воздух Гесс. – Один старина Тедди сказал нет».

Прости, Актерыч!

Мало, кто из театральных актеров познал такое обжигающе неистовое и мучительное обожание публики, как он. Его поклонницы не дежурили под окнами; не устраивали ему сцен, не донимали звонками. Они прорывались на его спектакли, иногда через кордоны конной милиции; они начинали умирать в зале, продолжали агонизировать ночью, а утром задавали себе вопрос: что это было? Что же за мука, что за наваждение такое?! Отчего оно?

Наваждение от его игры посещало и великих женщин:

Взоры огненней огня

И улыбка Леля…

Не обманывай меня,

Первое апреля!

Первое апреля – его день рождения, и кто докажет, что Ахматова посвятила это четверостишие не ему? Фаина Раневская в его присутствии утрачивала свое изящное жало и, пытаясь острить, говорила пошлости.

Великие и обычные женщины не были виноваты в смятении своих умов, в хаосе чувств… Он не любил женщин. Отчасти поэтому они и сходили по нему с ума.

Но только отчасти. Потому что если уникальному театральному таланту второй половины ХХ века потребовалось бы имя, я назвала бы его – Геннадий Бортников.

О кино говорить не стоит: его мало снимали; на экране он переигрывал. Ему подобных иногда называют Актер Актерыч. Но большинство таких Актерычей живут, чтобы играть. Бортников играл, чтобы жить.

Великое потрясение девяностых вышибло из театральной сцены дух и взметнуло его на подмостки сцены политической. Театр заполз в подвал, зарылся в убожество, пробавлялся экспериментами… Не то чтобы у Бортникова в 90-е годы не осталось ролей; напротив, роли всё прибывали: в его квартире на Новом Арбате лежали штабеля пьес, под которые так называемые спонсоры уже дали деньги, но сцены были крохотные; зальчики – на тридцать-пятьдесят мест. Взгляд актера, рвущего на сцене свою душу, упирался в стенку или в жующие рты тогдашней отстойной публики, приносившей на спектакли коньяк, а то и водку с закуской.

Последней ролью на великой сцене родного театра Моссовета оставался Эдмунд Кин, которому Бортников отдавался как помешанный. Потом большая сцена окончательно ушла из-под его ног.

С оскудением театра жизнь актера тоже начала сходить на нет, ее материя истончалась. Он мог умереть еще в девяностые, если бы не одна пьеса. Роль в ней он соглашался сыграть в подвале, на чердаке, хоть у черта за пазухой, как он сам говорил. Это была роль Гитлера. Возраст, типаж – не имели значения. Страсть и ненависть – вот что кипело в нем и готовилось выплеснуться на отупевшую публику. По сути, и он поддался общему веянию и шел на эксперимент: если до этого все свои роли он играл с любовью, то теперь впервые его толкала на сцену ненависть.

Однако спонсоры, щедро оплачивавшие любые пошлости и непристойности на сцене, вплоть до имитации полового акта с ребенком, остались себе верны и пожелали ключевой сценой в пьесе сделать постельную. А лучше и все действие перенести в постель; уложить туда Адольфа, например, с Ремом, спустить обоим штаны, постель, конечно – на авансцену, ну и так далее. Бортников же собирался играть политика. Политика из политиков, как ни омерзительны все политики. А вот на это ни один спонсор тогда денег дать не отважился.

И все же он сыграл эту роль. Сыграл так, как она была написана. Он много раз выходил на собственную, внутреннюю сцену, как когда-то – на родную, моссоветовскую. Уважаемая публика много потеряла!

Все великие театральные актеры уходят одинаково. Полтора столетия тому назад, в январе, в Париже, в бреду о новых ролях, в нищете и забвении умер гениальный французский актер Фредерик-Леметр.

Над его гробом прозвучали строки, которые всё скажут сами:

Привет великому, привет, привет гиганту!

Венок немеркнущему твоему таланту

Назавтра поднести мы собрались. Увы!

Сегодня смерть… пришла.

Жертва рекламы, или наш Пьер Ландри

[3]

Сергей Сергеевич не дожил до своего семидесятилетия всего год. Умирал он лет пять, прямо на наших глазах из крепкого бодрячка превращаясь в развалину.

У болезни, которая его убила, названия пока нет.

Сергей Сергеевич был советским человеком и привык во что-нибудь верить. Страна погибла; привычка выжила. И он снова, честно попробовал поверить – в новую политику, в новую экономику, в Бога. Но новая политика с экономикой с первых ударов отправили его в нокаут, а в Бога он верить не мог, ну… не верилось.

Но Сергей Сергеевич не успел окончательно растеряться. Дочь уехала в Америку, работает программистом. Она тоже была советским человеком и однажды дала отцу такой совет. «Папа, – написала она, – попробуй поверить в хорошие вещи». Ему было приятно прочесть такое, – он сам учил ее верить в хорошие вещи: в дружбу, в порядочность, в любовь…

Но с первым же денежным переводом Сергей Сергеевич получил толстый каталог. Открыв его, он понял, в какие «хорошие вещи» советует ему поверить дочь.

«Ну что ж, – подумал он, – прогресс движется вперед; появляется столько новинок, специально создаваемых, чтобы обустроить человеку жизнь! Над ними работают умные люди; другие умные – о них информируют! Нужно только им довериться, и все блага цивилизации сами придут в дом».

Сергей Сергеевич снова попробовал верить. На этот раз – основательно – сделав каталог «библией», а телешоп – «священным писанием». И вроде бы получилось!

Как всякий искренне верующий, он следовал за наиболее громогласными проповедниками. Всего за год его квартира превратилась в склад самых нелепых новинок и самого опасного брака, от которого фирмы старались поскорей избавиться. Когда дочь предложила построить дом в пригороде, чтобы иногда приезжать на родину с детьми, Сергей Сергеевич основательно изучил рекламу и пригласил специалистов. Дом был возведен по новейшей каркасной технологии и при первом же ветре зашатался, как пьяный. Внутри тоже было все новомодное: суперэкологичный камин дымил и вонял; биосупертуалет превратился в клоаку; вместо «районированных» садовых новинок дом обступили могучие сорняки, а бассейн, построенный по скоростной технологии, обвалился, и Сергей Сергеевич едва избежал участи быть утопленным и раздавленным одновременно. Но он не унывал; как всякий верующий он счел, что виноват сам, поскольку еще не проявил должного рвения в вере. И Сергей Сергеевич переключился на себя. С тех пор его постоянно видели в костюмах не по размеру, которые он покупал на распродажах, в нелепых шляпах, в выбракованной обуви… Однажды он вышел из дому совершенно лысым, испытав на себе новейшее средство для роста волос. В другой раз вернулся домой пришепетывающим, – после визита к модному дантисту. А сколько лекарственных препаратов, рекламируемых любимыми артистами, испытал на себе этот человек!

Реклама не пощадила и его разум. Сергей Сергеевич приобрел книжный супершкаф с плавающими полками и заполнил его избирательно – только теми книгами, авторов которых рекламщики объявляли гениальными. Всего за месяц шкаф расперло, а голова Сергея Сергеевича превратилась в такую же помойку, как и его жилище.

А он все не унывал и продолжал наращивать рвение. Однажды мы встретили его спешащим к некоему целителю, который, как обещала реклама, за один сеанс и тысячу долларов излечивал все болезни при помощи чистки кармы, а за второй сеанс и вторую тысячу – еще и омолаживал. Вот этого второго сеанса Сергей Сергеевич и не перенес и от целителя живым не вышел. Целитель потом на суде, правда, объяснял, что Сергеич омолодился до внутриутробного состояния и через девять месяцев непременно вернется.

Сергея Сергеевича похоронили в гробу, который согласно рекламе должен был сам забальзамировать тело. На кладбище этот гроб взорвался, так раскидав обломки, что собрать удалось только половину. Памятник из имитации мрамора продержался одну зиму; весной на могиле осталась только куча гнили. К тому же Сергея Сергеевича похоронили без головы. Точнее сказать, без мозга. Мозг свой он завещал заморозить на ближайшие сто-двести лет, согласно модной суперсовременной технологии.

Со дня его смерти прошли годы. В каком состоянии находится этот бедный мозг сейчас?

Хочется верить, что в лучшем, чем остальное.

Виктор

На новый, 1998 год наш дом получил «подарок» – наконец заработал второй лифт. Мы не пользовались им около года, потому что в нем жил Виктор.

Великие потрясения эпохи по-разному воздействуют на людей: у одного вышибает зубы, у другого мозги превращаются в «болтушку», у третьего ломается хребет. Виктор был из тех, кто в камнепаде перемен попытался оседлать какой-то несущийся на него валун и – вперед, не разбирая дороги, вышибая мозги и зубы, ломая хребты другим.

Виктор прожил в нашем доме все свои сорок восемь лет: закончил школу, институт, работал, женился, развелся. Многие сочувствовали его бывшей жене: Виктор был несимпатичным человеком, – «нелюбезный», как говорили о нем наши интеллигентные бабушки-соседки. И когда Виктор продал свою квартиру и куда-то вложил деньги, бабушки дружно позлопыхали: вот, мол, этот хмырь не пропадет, сейчас их время!

Когда через полтора года Виктор неожиданно вернулся – грязный, больной и без копейки, они снова позлопыхали, но недолго. Уж очень он был противен, вонюч, озлоблен. На него не хотелось смотреть, а тем более – говорить о нем или думать.

Да думать-то было особенно и не о чем: все было ясно. Государство, которому Виктор был приучен доверять, вытерло об него ноги. Сам же он не удосужился ознакомиться с простыми законами и элементарными правилами игры, прежде чем ввергнуть свою жизнь в эту игровую стихию.

Деваться Виктору было некуда: потеряв все, он, как больное животное, притащился к своей старой норе, хотя та была уже занята. Прошли весна, лето, осень… Наступило тяжелое время – зима. Организм Виктора боролся с холодом: его тело даже как будто обросло шерстью и спал он, свернувшись по-звериному. По утрам он выходил на охоту – на голубей, а когда те в последний момент выскальзывали из рук, он рычал. Его дико боялись кошки; они все ушли из нашего дома. Его остервенело облаивали наши домашние собаки и после встречи с ним, дома, еще долго тряслись от злости.

Но люди Виктора перестали замечать. Таково удивительное свойство человеческого зрения: смотреть и не видеть. Возвращаясь домой, невольно скользнешь взглядом по грязной фигуре, сидящей у мусоропровода и точно кто щеткой проведет по обратной стороне твоего зрения, смыв картинку, быстро, чтобы не пропустить внутрь. Нос, правда, приходилось зажимать.

Так или иначе, но ту зиму Виктор пережил. Может быть, потому, что поселился в лифте. За это обиталище ему пришлось выдержать бой с милицией и еще с какими-то службами, но он вышел победителем, отчасти и потому, что никто из нас не написал заявления по поводу «неудобств». Наш кооперативный дом молчаливо «сдал» Виктору «жилплощадь» в лифте, и это было единственное, на что мы тогда оказались способны. Виктор поначалу даже обзавелся кое-каким хозяйством; но техник-смотритель периодически все это выбрасывал из кабины, и после очередной такой чистки Виктор больше своим бытом не занимался. Он начал болеть. «Скорая» приезжала пару раз, но потом по адресу «лифт» врачи приезжать отказались. Виктор хрипел… он умирал. 31 декабря моя соседка понесла ему борщ, и вернулась вся в этом борще: он вышиб у нее кастрюльку и обругал. А потом попросил холодного молока. И она отнесла молоко.

А поздним утром 1 января лифт был уже свободен. Целую неделю его мыли и дезинфицировали. Но еще полгода в нашем подъезде жил тот кислый запах, который чувствовали только мы; приходившие к нам гости ничего не ощущали. В дом возвратились кошки. Пожалуй, дольше всех проявляли беспокойство собаки: в лифте они иногда начинали принюхиваться и мелко-мелко дрожать, только теперь – от страха. Они всё еще чуяли дух Виктора.

Со дня его смерти прошло десять лет. Накануне нового, 2008 года, в нашем подъезде снова поселился бомж. Он живет уже неделю. Имени его мы не знаем. Он спит на матрасе, убирает за собой, иногда приводит подругу и всегда вежливо здоровается. Кошки его не боятся. Собаки не облаивают. Жильцы иногда носят ему еду, а моя соседка отнесла два флакона с остатками туалетной воды мужа. Наступила эпоха стабильности.

Сорняк «Светлана»

Кто-то из классиков «теории бесчеловечности» сравнил род людской с растительностью, в которой очень много сорняков и сделал заключение: если эти сорняки не выпалывать, то культурным растениям не набрать сил для роста и плодоношения.

«Наверное, я просто сорняк на огороде жизни», – так написала о себе Светлана, рецидивистка, отбывающая срок в колонии строгого режима. Написала просто по ощущению, а не по согласию с этим «классиком», которого не читала.

Едва ли это ощущение впервые посетило ее, когда великое потрясение 90-х выпололо в их городке единственную фабрику, прервав вековой путь многих и многих семей, в том числе и семьи Светланы: из дома – в цех, из цеха – домой… Напротив, вместо одного, от веку заведенного, сразу открылось множество путей. И поманило.

Светлана отправилась в Москву. Поступать в театральный. Еще не зная, что ступает на такой же, в сущности, заведенный от века путь хорошеньких провинциалок.

Свой первый срок, условный, Светлана получила всего через неделю после приезда – за покушение на кражу, точней – на кражонку: три плавленых сырка, которые прямо в универсаме запихала себе в рот. Администратор попался запоздало сердобольный: узнав, что девчонка из полумертвой провинции, обворованная на вокзале, голодная, без пристанища, но с мечтами о театре, написал заявление о прекращении дела за примирением сторон. Но закон остался неумолим: а ты не воруй!

«Меня с детства учили не брать чужого, – писала Светлана о том первом своем “эпизоде”, – но тогда у меня от голода в глазах было темно, я, как зверь, шла на запах еды…»

Допустим, сырный прилавок затуманил ей сознание, но во второй краже – бутылке коньяка за три тысячи – уже был расчет: Светлана собиралась расплатиться этим коньяком с некой помятой личностью, шатавшейся возле театрального училища. Личность выдавала себя за бывшую советскую кинозвезду и обещала показать такой прием, которым можно поразить комиссию.

В результате – 158-я, пункт первый – до двух лет. Дали год, но при сложении с первым условным, все равно вышло два.

«Когда меня вывели из зала суда, я не осознавала даже, не понимала, куда ведут… Попросилась в туалет, осталась одна и только тут стукнуло: за решетку! Увидела приоткрытое окно, небо, дождик и рванулась туда, на свободу…»

Конвой наказали лишением премии; Светлане же – за попытку побега – еще два года. Итого – четыре.

«Я думала, буду сидеть смирно, писать в стенгазету, играть в театральном кружке: я такое в кино видела, как заключенные на сцене играют. Выйду в двадцать два. Молодая еще буду, но с опытом, может, книгу о себе напишу или поступлю в театральный… Тогда я еще думала, что вернусь нормальная, смогу работать, мечтать…»

Благие намерения выстлали для Светланы дорогу к новому сроку. На скромную старательную новенькую положила глаз козырная коблиха. Начался ад. Светлана продержалась в нем два месяца и сделала заточку. Этой заточкой, защищаясь, попала тетке в сонную артерию. Получила еще двенадцать лет.

Как она прожила их – отдельная история.

И вот наконец, совсем скоро, уже в этом сентябре – на свободу.

«Теперь, когда я выйду, – пишет Светлана, – я буду знать свое место. Если уж ты сорняк, то нечего лезть на грядки, где одни культурные – все равно тебя выполют. А хочешь выжить, так расчисти для себя место среди сорняков послабее».

А музей и ныне там

В начале века здесь были почти девственные леса; в тридцатые они начали отступать, редеть, но все еще оставались в них такие места, где можно было спрятаться и пережидать, пока не отбушует очередная огнедышащая буря.

В семидесятые по опушкам расселились пионерские лагеря. Старшие отряды ходили в походы на приличные расстояния, и из года в год из лагеря «Солнечный» пионеры добирались до одного совсем глухого места, похожего не то на стоянку снежного человека, не то на убежище лешего. За буреломами была широкая поляна, на которой кто-то оставил несколько полуразрушенных уже наземных построек и землянок в три наката, как в песне поется. Эту песню всегда пели тут у костра пионеры, а вожатые привычно, из года в год рассказывали им, что вот так же, как они сейчас, сидели у костров партизаны и тоже пели, варили кашу, пекли картошку, чистили оружие, готовясь к завтрашним вылазкам против фашистских оккупантов. Это место так и называлось «партизанский лагерь» и год от года все больше цивилизовывалось: несколько построек восстановили, повесили мемориальную доску, в самой большой землянке оборудовали музей партизанского быта.

Однажды, возвращаясь из такого похода, пионерский отряд едва не попал под грозу; только добежали до ближайшей деревни, как грянул гром и разверзлись небесные хляби. Под шум дождя дети пили молоко, ели деревенский хлеб, а вожатая, чтобы их занять решила продолжить партизанскую тему и спросила бабушку-хозяйку, не бывали ли в войну в ее доме партизаны и не угощала ли она их вот так же – молоком и хлебом.

– Какие ж тут партизаны?! – удивилась бабушка. – Партизаны они вот там, за рекой были, а сюда не наведывались. Немцы приходили, так те сами все выгребли.

– А как же те партизаны из лагеря, неужели не приходили? – удивилась вожатая. – Это же не так уж и далеко!

– Да не было тут лагеря, милая, – тоже удивилась бабушка. – Лагерь у них там был, за рекой, где теперь завод построили и город. Там глухо прежде было, большое болото, за него немцы не совались поначалу-то… Ну вот, а после войны болото закидали и дома поставили…

– А что же тут было? – растерялась вожатая. – Где музей! Другие партизаны?

– А тут сперва Федор Сорока с семейством от немцев хоронился. Пять сынов от войны прятал. После и еще народец всякий к нему набежал. Тихо сидели, думали, пересидят немца. Ну, немца-то пересидели, а… – бабушка вдруг запнулась, встретившись взглядом с пытливыми глазами пионеров. Поняла: чего-то не то сболтнула. Может, не надо было про Сороку-то…

Перед уходом вожатая, уже выпроводив из избы детей, задержалась на минутку:

– Значит, бабушка, вы точно помните, что партизанский лагерь был в другом месте?

– Уж и не знаю, милая…

– Бабушка, скажите, я должна знать!

– Ну да, милая, в другом был.

Вожатая поблагодарила за гостеприимство и за ценные сведения, полученные от очевидца.

Вожатая была комсомолка, энергичная, активная. В пересменок поехала в тот город при заводе и сразу пошла в партийный комитет.

Там ей сказали:

– Да, знаем, были тут леса, партизанский лагерь. Но место это было отведено под строительство, проведен огромный объем работ по вырубке, осушению. Построен завод. Вы, собственно говоря, что предлагаете? Срыть все, что было построено, засадить это место лесом, дождаться пока вырастет и перенести туда музей? А зачем? Музею памяти о подвиге партизан все равно, будет ли он расположен на двадцать километров западнее или восточнее…

– Как же все равно?! – удивилась девушка. – Мы же говорим «памятные места»… Значит, память о месте!

– Неверно понимаете, товарищ. Память не о месте, а о подвиге, – поправили ее. – А подвиг весь народ совершил. У этого подвига место – вся наша родина.

На это вожатая не сумела возразить; сразу не нашлась. И всю обратную дорогу искала слова, выстраивала логику; сама с собой спорила, пугая остальных пассажиров. «Нельзя так… не так нужно… а как же теперь… никак нельзя…» – отстукивало в висках.

А ночью вожатой приснился сон: она ведет детей в лагерь, в тот самый, где прятался от войны Федор Сорока и рассказывает о «трусости и предательстве», всё, как было. А на другой день собирается везти пионеров в настоящий «партизанский лагерь» – туда, за реку, где всё уже восстановили. Отряд ждет автобусы. Пришли автобусы и повезли детей… по домам, потому что смена закончилась. И стало ей во сне так стыдно от чего-то! Проснулась и снова ничего не смогла объяснить, на этот раз уже – себе самой.

P. S. А музей и ныне там.

Внучка Гитлера

На книжной выставке в Лейпциге приятная во всех отношениях фрау-активистка Общества российско-германской дружбы указала мне на просто приятную фрау, внимательно рассматривающую стенды с книгами о Москве.

– Знаете, кто это? – шепнула активистка. – Это внучка Гитлера.

Я посмотрела себе под ноги и от неловкости задала глупый вопрос:

– А у вас есть доказательства?

– Зачем? – удивилась фрау. – Это и так все знают.

Года три спустя я снова была в Германии, частным образом, у друзей, которые живут в городке на юге. Живут уже лет пятнадцать. В Москве это была необычайно деятельная семья: байдарочники, галеристы, устроители всевозможных артмероприятий, знавшие всю творческую Москву. Они и в Германии поначалу развернули было бурную деятельность, от которой через десять лет остался только маленький художественный салон, жесткий режим экономии и глухая депрессия. Всем навещавшим их бывшим соотечественникам они жаловались на скуку; все навещавшие советовали вернуться домой, в Москву, и я сделала то же и получила ответ, который, видимо, давали и остальным.

– А чего мы там забыли? Москва теперь такое же художественное захолустье, только суетящееся и надувающее щеки. А у нас тут не так уж и серенько все. Вот ты знаешь, например, что к нам в салон заходит иногда внучка Гитлера? Напрасно, напрасно… – прокомментировали они мой ответный взгляд. – Это тут все знают. Кстати, она заезжает к нам обычно по средам, так что если тебе повезет…

Мне повезло. В среду около заборчика остановился синий «форд», и вышла женщина, которую я узнала, – та самая приятная фрау, что рассматривала на книжной ярмарке стенд правительства Москвы. На вид – от пятидесяти до шестидесяти лет, невысокая, спортивного покроя, ухоженная, с лицом, которое не запоминается. Она пробыла в салоне свои обычные четверть часа, купила книгу, поболтала с хозяйкой. И отбыла. Ну и что? Ну приехала какая-то дама, ну купила книгу… Почему внучка Гитлера? Кто вам это сказал?! Почему вы в это верите?! Она подтверждает чем-то свое родство? Она вам сама что-то говорила? Что-то показывала?

– Нет, она нам ничего не показывала и ничем не подтверждает. Ни она, никто вокруг вообще никогда об этом не говорит. А верим, потому что знаем. Потому что все знают. Как то, что лето теплее, чем зима.

– Журналисты к ней ездят? Интервью берут, о ней пишут? – попыталась я снова. – Ну положим, у Гитлера могли быть дети и внуки соответственно… Ну вот объявился же некий внук, так всё о нем давно вытащили, вытрясли, перемыли до последней косточки! А почему об этой внучке – тишина? Как такое могло не стать сенсацией?!

– Да так, что сенсации делаются на фальшивках, а подлинная история идет себе и идет… Странно, что ты, историк, этого не понимаешь, – был ответ.

Я еще что-то спрашивала, возмущалась, доказывала. Но здравый смысл расшибался, как о стену. Все знают, что лето теплее зимы, что городок их стоит на Дунае, а эта милая фрау – внучка Гитлера. И хоть ты застрелись! С мозгами у них тут у всех не в порядке, что ли?! Еще мою Москву захолустьем обозвали! Подбросить такую «внучку», например, акулам какого-нибудь форума радиостанции «Эхо Москвы» можно лишь как повод для остроумия.

Но с «внучкой Гитлера» я заочно встретилась еще раз. Совсем недавно в самолете разговорились с соседями-немцами, летевшими в Москву, а оттуда – на фестиваль в Муром. Оба оказались художниками, и я рассказала им о салоне моих друзей, как выяснилось, довольно известном на юге Германии. Говорили о современной художественной, театральной, литературной России. Они спросили, чем я занимаюсь, и стоило лишь произнести слова «Третий рейх», как я вдруг услышала: «О, а вы знаете, ведь где-то в тех же местах живет внучка Гитлера!». Справившись с эмоциями, я попыталась сформулировать вопрос в максимально корректной форме: «Вот вы собираетесь посетить Муром, – сказала я, – а вы знаете, что там жил Илья Муромец, русский богатырь, защитник России от врага. У нас это все знают».

Немцы дружно закивали, даже показали эмблему праздника с изображением богатыря. Тогда я задала им второй вопрос: «Легенда о Муромце была нам нужна, поэтому и родился и жил могучий защитник Руси. А зачем вам внучка Гитлера? О чем эта легенда?».

Они поняли. Разговор прервался. Правда, ненадолго, через пару минут мы как ни в чем не бывало вернулись к болтовне о художественной России. Перед выходом из самолета немцы вручили мне свои визитки и несколько приглашений на разные мероприятия. В одном приглашении я уже дома обнаружила листок из блокнота с рисунком, видимо, сделанным еще в самолете. Могучий воин, опирающийся на могучий меч, по виду – не то Муромец, не то Зигфрид. Видимо, все-таки Зигфрид, потому что под ним мои новые друзья дали-таки свой ответ: «Эта легенда, – написали они, – о попытке Германии сделаться великой».

Индиго

«Маленькая драма» разыгралась в соседней школе: весь класс невзлюбил мальчишку, который пришел туда полгода назад. Дети нормальные: никаких избиений на заднем дворе и съемок на мобильный. Дети просто сторонились этого одноклассника, не болтали с ним на переменках, не звали в гости, никогда не звонили. Ребенок жаловался дома, и мать пошла разбираться, в чем дело. Новенький и никак не впишется? Да нет, двое пришли в этот класс после него и «вписались». Дети такие вредные? Обычные дети – говорит учительница. Значит, учительница ненормальная! Мать пошла к директору. Учительница хорошая и дети обыкновенные, отвечал директор. А потом задал вопрос:

– А может быть, дело в вашем ребенке? Вы поговорите с ним. Может быть, он сам виноват?

– Мой ребенок – индиго, – заявила мать. – К нему нужен особый подход.

Директор на это не стал отвечать, но обещал обратить внимание молодой учительницы на взаимоотношения в классе. Обратил, а та сказала, что уже давно пытается наладить контакт этого мальчика с другими детьми. После него в класс пришел еще один ученик – с огромной близорукостью, плоскостопием, неуклюжий, даже немножко нелепый мальчик по имени Клим. Но тут никакого ее вмешательства не потребовалось: все его приняли, посадили за первую парту, хорошо с ним дружат, по-детски тактичны. Пришла еще девочка-узбечка, говорит по-русски с акцентом. Вмешательство было скорее профилактическим: учительница английского языка на первом же уроке как бы невзначай заметила, что у Шахзоды своеобразное произношение и это просто здорово. Шахзода уже стала Шоней, на русский манер, а одноклассники иногда соревнуются, кто больше запомнил узбекских слов.

– Просто Клим и Шоня – нормальные дети, а вот Славик… Да я бы сама с ним дружить не стала! – призналась учительница. – Такой пакостник. И ведь выбрал самого слабого – Клима: то стащит у него что-нибудь, то, напротив, подложит, то ущипнет, то толкнет, когда никто не видит. Но ребята всё видят. И не только это. Они видят, что Слава требует к себе особого отношения, а почему? Что я им должна объяснять? Если Слава не может ответить на вопрос по заданному материалу и, вместо того чтобы выучить и ответить позже, устраивает истерику у доски, а одноклассники к нему при этом никакого сочувствия не проявляют, то что – попросить, чтобы проявляли? Представьте, просила, они даже пытались, но зацепиться не за что – он здоровый, крепкий, всё при нем, как говорится… Я говорила со Славиком, но он на всё отвечает, что по всем десяти пунктам соответствует ребенку-индиго и по-другому себя вести не станет, потому что знает, кто он, зачем в этот мир явился, а его обязанность – «заявить о себе». Я эти десять пунктов, по которым какие-то господа определили детей-индиго, теперь с собой ношу, – добавила учительница. – Вот, например, пункт 2: «Они чувствуют, что они “достойны быть здесь”, и удивляются когда другие этого не разделяют». Или – «они кажутся антисоциальными, если не находятся в своем кругу. Если рядом нет никого с подобным образом мышления, они часто “сворачиваются внутрь себя”, чувствуют, что их никто не понимает. Школа для них очень часто является крайне сложной в социальном плане». Ну или вот еще, пункт 6: «Они фрустрируются в ритуально-ориентированных и не требующих творческого мышления системах».

– Эта мать доиграется в своего «индиго», – резюмировал директор. – Ладно, я с ней сам побеседую, попытаюсь объяснить, что поощрять антисоциальность, но требовать от социума нормального отношения – безнадежное дело.

Но побеседовать директор не успел. Мальчик-индиго поступил согласно пункту 7 и нашел «лучший способ» достигнуть цели – заявить о себе. Способ был взят из интернета; оттуда же и ролик с избиением школьника одноклассниками. Ролик подвергся компьютерной графике, куртки были перекрашены, стена дома передвинута и прочее. Слава показал его матери и, согласно пункту 10, не постеснялся попросить достать ему справку из травмопункта. А на другой день, вечером, мать застала его плачущим.

– Я звонил в ту программу, а они сказали, что про такое уже показывали-и-и… – рыдал он. – Уроды… вот самоубийство совершу-у-у…

– Про самоубийство тоже показывали, – отвечала мать.

И снова пошла в школу.

– Что-то я не так делаю, – призналась она учительнице. – Мужа никогда дома нет, а Слава… меня напугал!

Они долго разговаривали: о Славе, о современных детях, о своем, о женском. И уже в конце разговора, снова вернувшись к проблемам сына, мать сказала учительнице:

– Я понимаю, что вы существование детей-индиго всерьез не принимаете, но поверьте – мой сын точно особенный! И аура у него синяя, и еще, знаете, что я заметила: у него с самого рождения из головки, из темечка, выходит такая тоненькая, как волосок… ну, вроде антенна, до того тонюсенькая, что ее не видно. Нужно найти правильный угол зрения, чтобы ее заметить. И нужно все сигналы подавать на нее, тогда он воспримет. Я раньше знала, как это делать, а теперь этого угла никак не найду. Может быть, у вас получится.

«Да вся мировая педагогика этим-то и озабочена, – усмехнулась про себя учительница. – Хорошо, что в тринадцать лет антенку эту из темечка еще можно и нужно разглядеть».

– Я постараюсь, – обещала она матери Славика.

«…А свободу – на паперть!»

Когда во время первомайских демонстраций откуда-то с кремлевских высот вырывалось звучное: «Привет славным работникам торговли!». Если кто помнит, было и такое… – она знала – это обращено к ней! Ее государство, ее партия раз в году, публично, на всю страну напоминали ей, что они о ней помнят, и они ее ценят. Это поздравление вместе с грамотами и медалью за ударный труд было необходимым приложением к зарплате, квартире, путевкам. Без него, без грамот, без медали, она бы не ощущала себя в своей стране, как у себя дома, где не все устроено и не всегда прибрано… зато можешь пойти к сыну на классное собрание в старой кофте, но с медалью.

Великое потрясение девяностых гильотинировало голову на ее медали; старые кофты еще больше состарились, а магазин «Океан», где она заведовала консервами, стал оправдывать свое название – волновался, штормил, гонял цунами, чем-то отравился, наконец, и вовсе был объявлен Материком. У него появился Хозяин. Потом хозяин поменялся. Поменялся еще раз. Материк стал Островом, потом раскололся, одна часть затонула, другая торчала среди мутных вод, меняя хозяев, но она работала, продавая всё те же бессмертные консервы. Перестройки, передвижки, перетряски смягчались ощущением временности перемен. С этим ощущением героиня труда сменила шесть хозяев, так и не осознав, что это такое.

Осознание пришло как обухом по голове: очередной хозяин, по тогдашней моде устроил корпоративную «вечеринку» для сотрудников с дресс-кодом, который героиня труда в своей кофте с медалью не прошла. Вернулась домой, приготовила ужин, уложила внука спать, посмотрела телевизор с мужем, а на вопрос отвечала, что было очень шумно, потому и ушла.

За ту бессонную ночь через голову героини стремительно прошагала в обратную сторону вся «постсоветская» пятилетка, а сквозь сердце просеялось прожитое время, изранив душу. Утром она встала со странно деформированной фигурой: плечи и грудь опустились, спина согнулась, а голова поникла.

Она пошла на работу и написала заявление об уходе – такое смешное, что директор магазина даже снял копию и припрятал ее, чтобы при случае позабавить приятелей. Ну в самом деле – смех: тетка пять лет прожила при частной собственности и только на шестой до нее доехало, что у магазина хозяин есть! А чего ей не хватало?! Зарплаты? Ну попросила бы – накинули б!

С того дня еще две пятилетки с хвостиком промчались непонятно куда. Недавно бывший «Океан», сохранивший свое название только в памяти местных жителей, снова решили вернуть на место. Выгнали и вычистили все, что там гнездилось, начали расширять подвальный этаж, долбили, сверлили, выносили мусор. На местной помойке выросла гора старых папок с завязками; один господин со свинским воспитанием долго стоял у подножия этой горы и вытряхивал из папок содержимое, чтобы забрать пустые корочки. Весь микрорайон потом запорошило какими-то квитанциями, отчетами, просто пустыми листками. Ветер гонял их с такой яростью, так точно ляпал на лобовые стекла машин, а то и прямо на лоб кому-нибудь, как будто выполнял чей-то приказ – вбросить эти клочки истории в уносящийся поток нашего бытия.

Ветер выполнил приказ Истории – всучил историку ее документ:

«Прошу уволить меня по собственному желанию, в связи с тем, что я не могу работать на хозяина. Потому что я свободный человек. Число. Подпись».

Так написала героиня труда в своем заявлении об уходе 16 марта 1997. Под этой датой и подписью стоит резолюция – шариковой ручкой: «Да пожалуйста, – нет проблем! Мир дворцам, войну хижинам! А свободу – на паперть!».

Это та самая копия, снятая хозяином с заявления героини, где он немножко порезвился.

Гламурная

Когда в больницу привезли на «скорой» эту пациентку, следом за ней буквально вломились проблемы. Первая опередила само тело, которое оказалось некуда класть. Место в отделении было, но этой пациентке требовалось сразу два места, то есть две кровати пришлось сдвинуть, чтобы ее разместить. В переполненной больнице два места на одну душу стало первой проблемой и первым нарушением, за которым загромыхала тяжелая ржавая цепь нарушений режима, больничных правил, этики, морали.

Пациентка имела при себе кучу денег и банковскую карточку, однако оказалась нетранспортабельной, то есть везти ее куда-нибудь в частную клинику, например, было опасно. Конечно, можно было увезти, но в этой муниципальной больнице работали врачи, а не медики, работали по принципу – не навреди. Принцип, правда, должен был распространяться и на остальных пациентов, и тут возникла вторая проблема. В первый же день, в часы посещения, медсестра, разносившая таблетки, увидела, что на толстой пациентке лежит молодой парень и прямо у всех на глазах «делает свое дело». Две полуслепые старушки, соседки по палате привычно ни на что не реагировали, две другие уже выскочили из палаты вместе с пришедшими к ним родными; одна жалась к стенке и отворачивалась. Парня из палаты, конечно, выкинули, с пациенткой провели беседу, после которой, однако, все пошло не так, как можно было ожидать. Толстую пациентку перевели в двухместную палату, молодые качки продолжили свои посещения; несколько пациенток, из любопытства заглядывавших в ту палату, рассказывали всякие небылицы: будто бы на полу стоят цветы в трехлитровых банках, а толстая пациентка лежит накрытая покрывалом с блестками.

Все возмущались, недоумевали, но никто не настрочил жалобы, потому что больничное сарафанное радио разнесло информацию: толстая пациентка перевела на счет больницы такую сумму, на которую стремительно заканчивается ремонт на третьем этаже и закуплены десять новых телевизоров. А еще всем было противно, и все жалели главного врача, ожидавшего неприятностей из-за этой пациентки, которую стали называть «гламурная».

Ее вдруг вспомнили. Лет двенадцать назад «гламурную» чуть ли не каждый день выставляли по разным телевизионным каналам как образец раскованности и свободного полета вне условностей и запретов, в которых, как в тисках, трепыхается рядовой убогий человечишка. То ли дело она – большая, блестящая, роскошная, ежедневно вываливающая на экран свой центнер образцового гламура в обрамлении из парочки бодибилдинговых альфонсов. Потом «гламурная» исчезла. С экрана пару раз прозвучал призыв занять опустевшую нишу, но такого эпатажного центнера больше не нашлось: в нишу напихалась было всякая мелочь, померцала и потухла.

На исходе второй недели пребывания «гламурной» в больнице визиты качков прекратились. Из палаты вынесли несколько пакетов мусора, две охапки вялых цветов, навоняли дезинфекцией. Все вроде бы вошло в привычную колею; только покрывало по-прежнему сверкало в дверную щель, если кто-то туда заглядывал: говорили, что «гламурная» вцепилась в него и не отдала.

С третьей недели стал приходить батюшка. Каждый день в один и тот же час заходил в палату, плотно притворял дверь. Последний раз батюшка пришел с мужчиной. Просидели часа два. Все уже знали: это сын. Больше ни сын, ни священник в больнице не появились.

В субботу вечером, когда молоденькая медсестра ставила капельницу, «гламурная» бросила в нее скомканную купюрку: так она поступала, когда просила внимания к себе.

– Деточка… плиз, – услышала медсестра голос похожий на хриплый свист.

«Гламурная» показывала пальцем на большой пакет у стены.

– Укольчик? – спросила медсестра.

– Нет, достань, помоги… платье… прошу… плиз…

Девочка, приезжая из Самары, это не доигравшее в Барби провинциальное дитя, с любопытством заглянула в пакет и медленно вытащила роскошное платье со стразами, сверкающее, огромное, но тут же опомнилась и нахмурила бровки: «Нет, бабушка, это нельзя, не положено».

А утром другая медсестра зашла, чтобы сделать укол и остолбенела. В палате посреди хаоса сбитых простыней неподвижно возлежало большое тихое тело в платье со стразами, в бусах, браслетах, в парике и с синим маникюром, который нанесла смерть.

С того утра о «гламурной» больше не говорили. Злорадствовали, жалели – всё молча. Но несколько пациенток были замечены причесавшимися и подкрасившими губы.

Кукла

Мимо этой женщины, стоящей недалеко от входа в метро, каждый день проходили люди. Возможно, проходили и вы, не имея ни малейшего повода остановиться, поскольку она всего лишь продавала куклу. Ростом с Барби, но со славянским личиком и детской фигуркой, с закрывающимися глазами, симпатичную, а к ней – кукольную одежку: платья, костюмы, шляпки. Все сшитое своими руками: аккуратно, со вкусом. Но одежка эта была неяркой, без блесток, без модных аксессуаров; молодые матери современных девочек, скользнув взглядом, спешили мимо, и женщина стояла и стояла на своем месте, под солнцем, потом под дождем и снегом, опустив глаза и, видимо, потеряв надежду все это продать.

Кому-то из нас в тот день повезло. Я искала подарок для дочки своей подруги и, озверев от поисков элементарного плюшевого мишки, или зайца натурального окраса, или хоть чего-нибудь экологически некитайского, так обрадовалась, увидев знакомый силуэт с коробкой! Фарфоровая куколка, ее милая одежда, сшитая по моде семидесятых – детства, и восьмидесятых – молодости матери именинницы, – это было то что надо! Я купила куклу, мы перекинулись парой фраз, улыбнулись друг другу, женщина только чуть задержала коробку в руках, перед тем как положить в мой пакет.

Дома, рассмотрев, все как следует, я сначала подумала, что купила чудесный подарок. Кукольных вещей оказалось гораздо больше, чем на первый взгляд: трусики и футболки, бриджи и шорты, джинсы, юбки, байковая пижамка, две школьные формы, платья, особенно платья – домашние, летние, нарядные, платье для выпускного бала, подвенечное… Немного странно было, конечно, примерять его на куклу-подростка. И вообще, чем внимательней я рассматривала эту кукольную одежку, тем менее кукольной она мне казалась. На белой блузке, например, был приколот октябрятский значок, настоящий; на рукаве коричневого школьного платья – две красные нашивки; на черном школьном фартуке – комсомольский значок, поцарапанный, повидавший на своем веку. Отдельно были сложены и сколоты пионерский галстук, светлая газовая косынка, платок в горошек, панамка, две шапки – лыжная и с помпоном. И совсем отдельно – фата. Во всем этом наборе не доставало украшений – каких-нибудь бусиков, брошки. И обуви. Но на задней стенке коробки все это оказалось в нарисованном виде: украшения, домашние тапочки, чешки и кеды, коньки и лыжи, и конечно, туфли – несколько пар, причем было строго указано, к какому платью – какие. Не было только белых, к подвенечному. Без белых туфель невесту не оденешь. И у меня мелькнула мысль – а может быть, так и задумано, что невесту не нужно одевать?! Еще я тогда подумала: а что же нужно? Эта пожилая женщина так долго и упорно стремившаяся продать – в принципе за гроши – любовно сделанные, тщательно и как будто говоряще подобранные вещи – чего она хотела? Чего ждала? На что надеялась?

Я поискала среди вещичек какую-нибудь деталь, которая могла бы дать ясный и простой ответ. Нашлись какие-то мелочи: подвернутые до локтей рукава у пижамы, скрученный в трубочку носовой платок в кармане домашнего халата… Но о чем они?

Я разложила одежку так, как мне показалось правильным, а потом, стараясь быть очень аккуратной, долго одевала фарфоровую девочку во все ее пижамки, халатики, лыжные шапочки, нарядные платья… Что же получалось? А получалось – ровное, как роман Вальтера Скотта, детство, скомканное отрочество, ослепительные клочья юности, которые невозможно сложить, – всё, как у всех нас. Но только мы потом шагнули дальше – в дурную, счастливую молодость, перемахнули зрелость и занесли ногу над старостью, а она – та – почему-то нет. Почему? Болезнь? Несчастный случай, с телом или с душой?.. Да сколько угодно историй выдаст воображение, только дай ему волю! Но не нужно. Не воображение, а память и опыт подсказали мне странную, на первый взгляд, аналогию – Сикстинская Мадонна. Я смотрела на нее дважды: в детстве с разочарованием от простоты сюжета, тускловатых, повторяющихся тонов. Позже – со слезами от бессилия и вины перед этою девочкой, доверчиво несущей миру свое дитя.

И глядя на фарфоровую куклу и ее вещички, я подумала, что не нужно ничего расшифровывать в этом своеобразном послании о чужой погибшей жизни. Вообще ничего не нужно, кроме того, чего хотела мать – просто подарить куклу и ее маленький мир живой, веселой и счастливой девчонке.

Юные или старые – все матери делают это – отдают свое самое чужому, беспощадному, но бессмертному миру! Чтобы и оно присоединилось к бессмертию.

Объяснение беды

Странное дело волей случая попало к моей подруге-адвокату. Простая статья 115 УК – умышленное причинение легкого вреда здоровью без последствий по ходу разбирательства грозила перерасти в сюжет, достойный шекспировского дара глубочайших философских обобщений.

В скромной подмосковной пятиэтажке взорвался подъезд. Вся страна на несколько дней вперилась в чужое несчастье. Работали следственные бригады, спасатели, журналисты, наезжали начальники, стояли или бродили вокруг родные и друзья тех, кто еще оставался внутри. На третий день они стали именоваться «родственниками погибших», которых все еще доставали из-под завалов. Тех, кто тут жил и чудом уцелел, было мало – только одна бабушка и ее внучка, которую та за полчаса до взрыва увела в бассейн. Эта бабушка несколько раз приходила к развалинам, становилась на колени, молилась и благодарила Бога, что спас внучку. И вот на эту-то бабушку неожиданно накинулась с кулаками другая тоже пожилая женщина, накинулась с таким остервенением и проклятьями, что ее едва оттащили.

Женщину задержали, до выяснения. Так ничего и не выяснив, составили протокол о происшествии. «Нападение» снимали журналисты, работавшие на месте трагедии: они тоже ничего не поняли. Подключился психолог.

Выяснилось, что у той, которая накинулась, погибли при взрыве две внучки – двух и четырнадцати лет. И эта бабушка тоже приходила к проклятому месту, стояла, глядя перед собой остекленевшими глазами, что-то тихо бормотала. Иногда в ее глазах вспыхивала ненависть. К кому – она не отдавала себе отчета, и в этом была еще одна ее мука – сознание искало убийцу, который погубил ее девочек, искало, чтобы проклясть. Внезапно, услышав от случайно оказавшейся рядом женщины молитву-благодарение, она в один момент точно прозрела и, как Сальери, смогла бы воскликнуть: «Наконец нашла я своего врага!».

Враг стоял рядом и молился тому самому Убийце! Враг благодарил Убийцу, что пощадил другое дитя. Почему-то Убийце так вздумалось!

И она кинулась на врага.

Психологическая помощь потребовалась и жертве нападения – потрясенной и ошарашенной. Психолог была молода и неопытна: выслушав обеих, она из лучших побуждений свела их вместе, в надежде примирить. Но, когда одна ласково заговорила о том, что нельзя так гневить Господа, что Бог знает, что делает, что он посылает испытания, что дети теперь в раю, то другая, вцепившись руками в кресло, отвечала ей, что Бог не просто убийца; он убийца детей, а значит, он падаль и мразь, а все, кто ему молятся в надежде подлизаться, еще получат свое. И добавила, что тот, кто из трех детей спас только одного, в любой момент может снова поступить так же – из троих убить одного, и этим одним будет ее девочка.

Теперь другая бабушка, потеряв самообладание, кинулась с кулаками. А потом подала в суд. В заявлении она просила привлечь обидчицу не только за побои, но и за оскорбление Всевышнего.

И такое вот дело передали моей подруге в порядке 51-й статьи УПК (обеспечение права на защиту).

Статья 115: умышленное причинение легкого вреда здоровью без последствий карается штрафами, арестом до четырех месяцев или исправительными работами. Учитывая возраст и имущественное положение обвиняемой, скорее всего, назначат штраф.

Моя подруга, отрабатывающая в день по нескольку 51-х, нашла время проконсультироваться со священником.

Но, поговорив с батюшкой, она пришла в ужас от его слов. Священник сказал, что ее подзащитная должна возрадоваться, потому что внучки ее в раю; сама же она была «наказана за гордыню». И предложил привести подзащитную к нему.

Адвокат была рада, что не сделала этого сразу. Догадываетесь, почему.

Адвокат понимает, что ее подзащитная нуждается не в защите и не в утешении. Люди разные: этот человек нуждается в объяснении того, что случилось. Как, наверное, нуждались в этом, на протяжении тысячелетий миллионы и миллионы таких же, смертельно раненных, но сильных и гордых, не способных на фальшивое перерождение.

Но где оно, в какой религии или идеологии прячется – объяснение беды?!

Последний аватар

В ежедневной хронике происшествий прошел сюжет: в одном книжном издательстве человек выстрелил в человека. «Уже и в таких местах палят», – пожало плечами большинство зрителей. Но у нескольких человек округлились глаза: лицо стрелявшего было им знакомо. Им оказался их сосед по дому. Звали его Игорь, жил в квартире 8. Спокойный, вежливый, тихий, аккуратный. Когда в доме появились дознаватели, соседи не знали, что говорить. Ну совсем ничем человек не выделялся, точнее сказать, на фоне общего свинства и буйства как раз и выделялся спокойствием и аккуратностью. Жил один, без жены и детей. Тоже нормально, молодой еще. Правда, тут соседей ожидало первое удивление – Игорь оказался не молодым, а моложавым; ему было уже сорок восемь лет. Второе удивление возникло при посещении квартиры 8, в качестве понятых: комната оказалась практически нежилой, Игорь ютился на маленькой кухне в компании двенадцати компьютеров. Все двенадцать были в режиме ожидания, когда в квартиру пришли с обыском. Проанализировали запущенные сайты: ни порно, ни жести – только научпоп, литература, исторические форумы. Установили, что писал Игорь очень много, под разными никами, писал столько, что, видимо, ни на что другое времени у него не оставалось.

На что жил, где достал оружие, следствие установило быстро, но общая картина складывалась странной: годами человек сидел, думал, сочинял, кликал, и что же – кликающий палец вдруг потянулся к курку?

Тем более что жертвой Игоря стал вроде бы случайный человек, молодой автор, пришедший в издательство по своим делам.

Сам обвиняемый долго молчал. Потом, так же внезапно, попросил дать ему компьютер, чтобы написать признательные показания и адрес. Молодой следователь с трудом получил у начальника разрешение на такие «фокусы». Но получил-таки и сел за другой компьютер.

Первый пост от Игоря был таким:

Я убил сто человек. Две трети – женщины, почти треть студенты, еще несколько разного рода и профессий. Хотите, чтобы я назвал имена? Софья, Юля, Анастасия, Светланочка, Ирма, Жанна, Суок, еще Артем, Павло, Иван Иванович, крис, аэроник, мустафа… Перечислять дальше? Я их всех убил, всех сто. А вы меня взяли за одного.

Потом пришел второй пост:

Не думайте, я не сумасшедший. Все крисы и Суок – это я сам, это мои ники. Сто ников, сто судеб. Я дал им ники и судьбы, я дал им всё, а они меня предали. Они не просто берут то, что я им давал, они захотели большего. Один из них atila – студент-недоучка. Подправив мой роман, он отнес его в издательство. Роман в двух частях. В первой я доказал, что «Битлы» – это дети Гитлера, пишу, как они родились, как выжили и были воспитаны, а в продолжении – как исполнили завещание отца. Этот роман должен был сделать меня звездой, а негодяй украл, издал. Я простил его. Но у меня еще много романов, и я отнес в издательство другой. Пока ждал ответа, месяц, убил их всех. Кроме atila, конечно. Потом пришел отказ под предлогом, что сюжет уже использован другим. Этот другой – have. Я собрал информацию, дождался его в издательстве, чтобы посмотреть, во что он материализовался. Остановил его, назвал по нику. Он сделал вид, что не понял, хотел пройти мимо. Как у Гоголя. Только там был нос, а тут ник. И прошел бы, если бы я не выстрелил. Я его не хотел убивать во второй раз, думал, что одного раза будет достаточно.

Прочитав посты, следователь решил, что, скорее всего, подозреваемый уже пациент, и сразу начал оформлять его бред в отчет, примерно так: «Подозреваемый много писал в интернете под разными кличками (никами), насочинял кучу романов и прочего; самое интересное у него стали красть. Поступали так: приходили в издательство, называли ник, под которым в сети висел текст, представляли себя автором и в итоге публиковались. А подозреваемый, вместо того чтобы восстанавливать свои права, с помощью паролей и прочего, решил пойти на преступление…».

Начальник отделения долго и мрачно смотрел в отчет и в распечатки постов, однако вместо выговора неожиданно кивнул:

– Ну понятно. Мой тоже все пишет, то за Машу, то за Дашу… Двадцатилетний балбес месяц сидел в каком-то форуме от лица – ты не смейся – старой проститутки и высказывался о политических лидерах. Таких приключений себе, то есть – ей – насочинял, таких связей! Вот и проживет дурачок сто чужих жизней и ни одной своей, а потом… А это как называется? – он показал на картинку, которой Игорь заменил свою подпись: серая сухая оболочка от куколки-мутанта, из которой разлетается во все стороны стая разноцветных бабочек.

– Аватар, – пояснил следователь, – видимо, последний.

«Спасите мою девочку!..»

– Спасите мою девочку!.. – кричал, рыдал, бился в истерике юный женский голос.

Сотрудник, взявший трубку, сразу решил, что дело плохо: младенца взяли в заложники. Из истерики матери он понял: нянька заперлась с ним в доме и, что самое ужасное – мучает его там и периодически дает матери слушать в трубку его крики. Сотрудник тут же доложил начальнику, выдернув его с какого-то важного совещания. Подполковник две минуты поговорил с матерью, и у него остатки волос встали дыбом: как раз в это же время звонила нянька и он сам смог послушать в трубке жуткие крики пытаемого крохотного существа – что-то нечеловеческое, рвущее душу, переходящее в бессильно затихающее поскуливание.

Группа захвата окружила особняк. Ужас ситуации заключался в том, что нянька была в доме одна. Молодая мать – беременная – металась около машины, ее муж был в отъезде, и с ним никак не удавалось связаться. Да и что родители могли бы сделать, если горничная, хорошо изучившая систему управления безопасностью особняка, находилась фактически в крепости, которую проще было взорвать, чем в нее проникнуть. Хозяин дома предусмотрел все, вплоть до штурма своих владений.

Группа действовала по отработанной схеме: переговоры, психолог, учитывая экстраординарность ситуации – приезд знаменитости… Засевшая в крепости тетка отвечала, что ей ничего не нужно от своей гадины хозяйки, а хочет она только одного – чтобы гадина «почувствовала». Что означает это «почувствовала» – она объяснять отказалась. При этом периодически включала громкую связь с криками своей жертвы. Знаменитость в конце концов схватилась за сердце, хоть и была шестидесятилетним крепким мужиком:

– Что вы хотите, что, что? – кричала знаменитость в микрофон. – Я вам все дам, все дам, что скажете, я вам клянусь… здоровьем своих детей – я сделаю все, что вы скажете! Только прекратите это!

– Спасите мою девочку! – молила беременная, заставляя мужчин стискивать зубы. Крики истязаемого крохотного существа мутили сознание, парализовывали волю…

– Конечно, спасем. Все будет хорошо, – бормотал психолог побелевшим губами. – Как зовут вашу девочку? Ксюша? Какое хорошее имя… вот увидите, Ксюша просто проголодалась, потому и кричит.

И, точно в ответ, опять раздались по громкой связи эти крики, непереносимые, нечеловеческие…

Если есть сейчас в мире крутые – в лучшем смысле слова – профессионалы, выученные на собственных ошибках, то это подобные подразделения. У них свои секреты, которые нам знать не положено. Где бы ни засел непрофессионал-террорист, «огонь на поражение» – это приговор. Командир отдал этот приказ, не отработав последовательно всей схемы, потому что был живым человеком.

Через минуту нянька лежала с пулей в голове. Но кошмар на этом не закончился. Потому что младенца нигде не было видно. И слышно его не стало: громко скулила только собачонка – тойтерьер. Холл был перемазан кровью; боец накрыл собачку подушкой, чтобы приглушить и послушать детский плач. Ничего. Тихо. Только слабый стон из-под подушки. Эти звуки… заставили бойца под бронежилетом покрыться липким потом кошмарного подозрения. Подцепив окровавленную собаку подушкой, он вынес ее на улицу. Собачка тихо скулила. Девушка схватила ее и прижала к лицу. В доме стояла мертвая тишина.

– Это… К-ксюша? – первым осознал психолог.

– Да, Ксюша, а что?! – взвизгнула девушка. А что вы хотели, чтобы эта тварь ее затерзала до смерти?!

– Горничная убита, – произнес командир группы, глядя мимо девушки, – сказал, словно самому себе.

– Так ей и надо! Смотрите, что она сделала! Тварь! Тварь! – бесновалась, хрипела беременная.

Психолог тоже смотрел мимо нее. И она сникла, обессилела.

– Будете говорить с моим адвокатом, – была единственная фраза, которую от нее еще услышали.

Адвокат примчался, от произошедшего впал в ступор, однако собрался и начал работать:

– Как моя клиентка называла объект издевательств горничной? «Моя девочка?» Это принятый кинологический термин, обозначающий особь женского пола… Имеется запись разговора…

– Если собака девочка, то ваша клиентка – сука, – отвечал ему командир группы, борясь с навязчивой мыслью о той дуре-тетке, что осталась лежать с пулей в виске.

Адвокат передернулся и нервно кивнул:

– Да уж…

Он отошел со знаменитостью покурить. Оба давно бросили, но сейчас усиленно затягивались. Они были примерно одного возраста; оба с ожирением, с одышкой.

– Господи, что же это делается… бред, безумие… – у знаменитости дрожали руки. – Одна уродка-живодерка, другая уродка-идиотка, что ли?! Что же это делается с людьми?!

– Помните, фильм был такой, назывался… – начал было адвокат, и знаменитость, мгновенно догадалась:

– Да, помню… назывался – «Этот безумный, безумный, безумный… безумный мир!».

Хичкок отдыхает

Про эту квартиру соседи говорили не иначе, как «вонючая». За ее дверями жили не стая кошек, не семья пьяниц или помоешный собиратель, а два молодых художника. Аккуратные, трезвые, деловые, вежливые. Но от дверей несло так, что с беременной соседкой однажды случился обморок, когда она вышла снять показания электросчетчика, после чего муж вызвал «скорую» и милицию. Милиционеры и сами зажали носы, но, осмотревшись внутри, пожали плечами: всё было чисто и аккуратно. В мастерской валялась на полу пара тюбиков, промасленная тряпка, какие-то безобидные предметы – вот и весь беспорядок. Квартира была, конечно, не совсем обычная: по стенам – сплошь картины, по углам – инсталляции, повсюду причудливые формы, но это и понятно! Ребята про себя объяснили, что они «актуалисты», что все, что здесь есть, скоро будет сверхмодно и завоюет мир. Ну и флаг в руки, как говорится. Милиционер все же поинтересовался, а отчего вонища такая?! Художники, усмехаясь, отвечали, что актуальное, оно всегда, знаете ли, с душком. Ну юморные ребята, но ведь ничего не нарушили! Милиция ушла, а проблема осталась.

Соседи еще несколько раз звонили в милицию, писали жалобы; приезжала какая-то комиссия, походила по квартире, зажав носы, полюбовалась инсталляциями… Так могло бы продолжаться еще долго, пока этаж, где жили художники, не обезлюдел бы. Но все когда-нибудь проясняется. Ребята сами «прокололись», выбросив в мусоропровод пакет, который порвался, повергнув в шок таджикского врача, а ныне московского дворника Нусрата. Нусрат отнес этот пакет в милицию. Милиционеры, по запаху, взяли след, и он привел их в «вонючую» квартиру». Наконец все разъяснилось. Приехала следственная группа. Следователь, много чего повидавший, испытал оторопь, когда художники сами, с готовностью, показывали ему все то, что в квитанциях об оплате называлось «отходами анатомического театра» одного из московских мединститутов. «А что тут такого?! – усмехались художники. – Студенты по этому материалу учатся, а мы потом – в дело. В творчество! Долой дорогостоящие навороты! Мы пионеры! Вот ногти – целый пакет – это для цветочных лепестков! Вот инсталляция «Прометей», печень натура – 500 р., квитанция, пожалуйста! Вот глаз у орла… это было подороже… Кстати, если кишки обработать правильно, то они сохраняют перламутровый отлив…»

– А не заткнулся бы ты! – попросил следователь.

Позже он признается, что впервые в жизни по-настоящему растерялся. Вроде, все ясно, а статьи нет. Вот тому, кто торговал «отходами» поклялся «впаять по полной», а этим, покупателям, – что вменишь?! Ему пришла в голову мысль – призвать на помощь знакомого священника. Батюшка приехал. Художники, не дав и рта раскрыть, тут же «вменили» ему «тело и кровь Господнии», реликвии, мощи святых… «Все дело в смыслах», – объяснял один, показывая незаконченную картину.

Сюжет был такой: в голой пустыне обнаженная девушка протягивает руку, чтобы положить на тело обнаженного мертвого возлюбленного цветок. На руках и ногах у девушки не было ногтей, зато цветок имел двадцать нежно-розовых лепестков.

– Понимаете, в чем тут смысл, батюшка?! Понимаете, почему нельзя было использовать другой материал?! – доказывал художник. Священник заговорил об этике, совести…

– Чем ближе к натуре, батюшка, тем ближе и к совести, – отвечал другой художник.

– Но этого нельзя делать, ребята!

– Почему?

– Просто – нельзя! – священник чуть не задохнулся от вони и бессилия.

«Нет, это какое-то новое поколение… даже не поколение, а популяция, – после сказал он следователю. – Им нужно объяснять то, что не требует объяснений».

Художников все-таки оштрафовали – за причинение неудобства соседям. Но к тому времени им уже удалось продать несколько своих произведений и снять домик в Малаховке.

«Я не Раскольников…»

В местное отделение милиции обратился человек без определенного места жительства, сообщил, что нашел на дачном участке труп мальчика. Бомжа на всякий случай задержали. Предварительное следствие, подкрепленное результатами вскрытия, установило такую картину происшествия: шестнадцатилетний школьник по имени Максим поехал к себе на дачу (была ранняя весна), вскрыл себе там вены на руках, после чего влез на любимое дерево и повесился на ветке, которая, надломившись, некоторое время удерживала тело; потом рухнул с восьмиметровой высоты.

Труп, удушенный, залитый кровью, с переломанными костями настолько не был похож на труп самоубийцы, что сердца отказывались верить. Мальчик из хорошей семьи москвичей-инженеров, учившийся на «4» и «5», имевший друзей, девушку, не имевший конфликтов, проблем, болезней… за два месяца до выпускных экзаменов… Почему? Проверили семью, перетрясли школу, вымотали учителей, пошумели в прессе, вытащили всю историю на «пусть-говорильню», после которой классная уволилась, пристроили в школу пару психологичек-недоучек, заново начали собирать улики против бомжа, который сам себе навредил, солгав, что нашел труп. Потом он признался, что обнаружил еще живого мальчика, который умер, литературно выражаясь, у него на руках. Следствие шло под прессом «общественного мнения»: выскакивали в эфир и верещали какие-то тетки, тяжеловесно и не по делу вещали «ученые мужи»… В результате бомж таки сел.

Прошло два года. Бывшая одноклассница Максима, учившаяся на журналистку и писавшая курсовую по психологии, сообщила преподавателю, что использовала в своей работе письмо, присланное ей по почте бывшим одноклассником, которого все считают убитым, тогда, как на самом деле… Преподаватель спросил, кому это письмо адресовано. Девушка ответила, что как бы и никому. Тогда он прочел. Потом отдал письмо родителям Максима. Родители, каждый день, проклинавшие бомжа-душегуба, который на суде клялся своей матерью в том, что не трогал их мальчика, не поверили, что это письмо самоубийцы. Но оно мучило их. Оно породило сомнение…

Родители все-таки показали это письмо адвокату, защищавшему того бомжа, но адвокат не проявил заинтересованности. Показали следователю, но тот только поморщился и посоветовал отцу и матери не терзать себя. «Все это никому не нужно! – был его ответ. – Тем более что тут ничего непонятно».

«Я не Раскольников, – пишет Максим. – На вопрос: “Почему так рано?” я отвечу вопросом: “А зачем поздно?” Правильней – рано и без Лизаветы.

Реально противно каждый день слышать – бери от жизни все! Что от нее возьмешь, если ничего ей не отдал? Это закон физики. Что вообще значит “жить”? Потреблять кислород и выделять углекислый газ? Или как мамины цветы – наоборот? Так правильней. Но чтобы брать в себя, например, чьи-то несчастья, а выделять радость и помощь, нужно иметь такое внутреннее устройство, которое от природы человеку не дано. Оно должно в человеке создаться, если сразу правильно поставить цель.

Вообще-то нужно бы оставить что-то из двух: нет и телик или школьную литературу, а то реально путаница полная. Отец говорит, что все эфиры – это грязная пасть политиков и торгашей, согласен, и права школьная литература. Но и она не знает, какая должна быть у меня цель. Чего хотел Раскольников – я так и не понял. Мирового господства для России, как Наполеон – для Франции? Чего хотел Базаров? Чего хотел Павел Корчагин? Мировой революции… для кого? Для сытых “пролетариев”, которых устраивает не иметь ответственности и получать большие подачки? А если богатые разорятся, то просто кинут бедных. Никто не объяснил, что такое “свет в конце тоннеля”? Бог? Бог светится в тупиках мысли. Но мысль сможет выбраться, она хитрая, ловкая, хорошо продается.

Вообще все продается, кроме сердца. Понятно почему. Сердце это такое что-то, что болит часто, а больное никто не купит. Все было бы просто, если бы не сердце. Так жизнь – это постоянная борьба со своим больным сердцем, так что ли?! И на фига она мне?! Победить больное сердце, чтоб не болело? И стать бессердечным? Раскольников попробовал, а стало только хуже болеть. Я не Раскольников. Но у меня тоже нет идеала. А у кого нет идеала, тот убийца. Я или ничего не понимаю, или уже все понял, и мне противно, не хочу этого, не могу! Ксюха один раз сказала, что в будущем хочет иметь от меня детей, потому что они будут красивыми. Цель – размножение? Приятно, но противно. Прости, Ксюха, не хочу. Так зачем же? Когда думаю про маму, отца, бабушку и Ксюшу, сердце болит так сильно, что надоело терпеть. Я бы терпел, если бы знал цель. А ее никто не знает. И боятся в этом признаться. Родители боятся, чтобы дети не догадались. Мои тоже боялись, но не сумели это скрыть, потому что успели пожить при идеалах. Теперь идеалов ни у кого нет, значит, и смысла нет. Значит, теперь все – рано или поздно – раскольниковы. Так – зачем поздно? Лучше – рано, и без Лизаветы».

Родители Максима попросили это письмо обнародовать. Они считают, что оно как страшный сон, который нужно рассказать, чтобы не сбылся… с другим таким же – глупым, максималистом, шестнадцатилетним!

Секретный дневник Иосифа Сталина

Чем дальше от событий первой половины прошлого века, тем меньше людей, которые помнят подлинную обстановку того времени, состояние умов, политические реалии и могут что-то опровергнуть или подтвердить. Вместо очевидцев и профессионалов упражняются на поле псевдоистории случайные люди, вольно интерпретирующие обрывки сведений, выдумывающие несуществующие источники, подгоняющие под свою концепцию факты. А есть – так просто хулиганы! Такое изладят, что святых выноси! Некий господин по имени Конрад Куяу, антиквар, например, собственноручно изготовил стопку тетрадок с рукописными текстами и назвал это творение «Секретный дневник Адольфа Гитлера». Этот дневник якобы летел в одном из тех самолетов, которые действительно в апреле 1945 года переправляли в Бергхоф архивы и ценности. Самолет разбился, все погибли; спасся только этот «дневник» и, провалявшись на какой-то ферме тридцать пять лет, дождался-таки своего Куяу.

И на такую дешевку «купился» уважаемый журнал «Штерн», за ним – и пол-Европы. Куяу на своей фальшивке успел заработать миллионы, пока подделку не разоблачили. Усомнился специалист почерковед, хотя с этой точки зрения дневник был выполнен безупречно. Затем другие эксперты обнаружили, что и бумага дневников, чернила, клей в переплетах, искусственная кожа обложек – все относилось к послевоенному времени.

А ведь первыми обязаны были протестовать историки! Потому что сочинители всевозможных «мемуаров», «застольных бесед» (многие до сих пор верят, что «Застольные беседы Гитлера» – не фальшивка), всяких дневников или якобы взятых интервью упускают из вида простую, в сущности, вещь: чтобы достоверно сочинить за другого, нужно переместиться в иное время, нужно переродиться в другого человека. А иначе сочинитель всего лишь поведает миру о себе самом, хотя бы и под именем, например, Генриха Гиммлера или самого Гитлера.

Так и происходит. Создатель «дневника Гитлера» штутгардский антиквар Конрад Куяу элементарно не знал, что Гитлер, во-первых, с молодых лет ненавидел писать. Его мозг был так устроен, что мысль у него работала одновременно с голосовыми связками, поэтому он все диктовал – сначала Гессу, потом Борману. Во-вторых, этот человек никогда не имел ни времени, ни режима дня, позволяющих вести дневник. В-третьих, в последние месяцы у фюрера так тряслись руки, что, он с трудом подписывал приказы. Но самое смешное – это сам текст «дневников Гитлера». Улыбнитесь сами: Например: «38-й год, май: у меня претензии к Гиммлеру. Он снова позволил себе следить за некоторыми людьми. Пришлось напомнить ему о совести». Или: «Моя поездка в Италию имела успех. Ева смогла купить себе кое-какие вещи». Или – январь 43-го года: «С трудом уснул. Этот Сталинград тяжело лег мне на желудок».

Так и видишь добродушного толстячка Куяу, который, залив крепкого чая в утюг (для состаривания бумаги), садится за подобное сочинялово.

К сожалению, процесс производства исторических фальшивок имеет еще одну сторону: когда открывается что-то подлинное, неизвестный факт или документ, люди не верят! Фантазии как сорняки – в общественном сознании они порой сводят на нет усилия добросовестных исследователей.

Особенно бурно разрастаются такие сорняки во времена мировых кризисов. И уже совсем скоро всем интересующимся могут предложить, например, ознакомиться с дневниками Иосифа Сталина. В доску заинтригованные граждане узнают, что вождь ежедневно доверял тетрадкам свои тайные мысли, обосновывал те или иные решения – для себя обосновывал, для собственного внутреннего равновесия, ну или для оправдания перед потомками. А может быть, это будет не дневник, а некий секретный проект будущего устройства России, который Сталин писал в тайне от окружения, изредка разбавляя тяжкие раздумья игривыми репликами в сторону молоденьких медсестер или состарившихся жен соратников. А как же без этого! Затем последуют, например, «30 исповедей Сталина, записанных его духовником в нарушение обета». За ними «Покаянное письмо товарища Джугашвили советскому народу». Может, кто и «Предсмертную записку» изладит…

Люди, будьте бдительны!

Сноски

1

Хлена – вид одежды.

2

В XXI веке понятие группы входит в десятку самых ходовых математических терминов.

3

Пьер Ландри – герой рассказа Эмиля Золя «Жертва рекламы».

Content

Елена Съянова
Маленькие трагедии большой истории

Первая жертва гильотины

Самоубийца Катрина Бушо

Перевертыши «пламенных времен»

Негражданин Пейн

Брызги на знамени

Молитва арийской матери

Смерть поэта

Людовик Семнадцатый

Почему?!

Смерть гения

Хуже чумы…

Забыть Герострата

Без вины виноватые

Безумные сны Кхиеу Полнари

Вечно цветущая…

Клетка для орла

Нет, я ни о чем не жалею…

Пленники судьбы

Я – Бомарше!

Террористка Щепкина

Дело о громоотводе

Черничник

Личный враг Гитлера

Как убить национального лидера

Оберег

«Твоя Хельга Геббельс…»

«Бедный Руди!»

Художник на площади

Хрустальная ночь

Леонора

Дело о маслобойках, лопасти которых имели вид фашистской свастики

«Отрыжка» Клод

«Разворачивайтесь в марше…»

Несчастный Этьен Дюваль

Точное попадание генерала Суслопарова

Валькирия

Они сказали «нет»

Человек из Атлантиды

«А ведь хорошо это…»

Русский гений

Царский ад

Бедный, бедный Павлик, или… Джордж Сорос против Сергея Морозова

«Революция – это я!»

Анатомия вождя

Тяжелее венца

Самоубийство мечты

Коллекция доктора Хирта

За столом диктатора

Прощай и здравствуй!

Дамьен

«Историческая литература»

Неподсуден?

Парвус

Право на истину

Апокалипсис по Гербигеру

Смерть кавалера

Дрейфус

Роль Диктатора

Дворцовый переполох

Не выпустили…

Прости, Актерыч!

Жертва рекламы, или наш Пьер Ландри

Виктор

Сорняк «Светлана»

А музей и ныне там

Внучка Гитлера

Индиго

«…А свободу – на паперть!»

Гламурная

Кукла

Объяснение беды

Последний аватар

«Спасите мою девочку!..»

Хичкок отдыхает

«Я не Раскольников…»

Секретный дневник Иосифа Сталина

Сноски