Михаил Савинов

Великий князь Рюрик. Да будет Русь!

Оформление суперобложки и переплета Юрия Щербакова

В коллаже на суперобложке и переплете использована фотография: Александр Секретарев / Фотобанк Лори / Legion-Media

В оформлении суперобложки и переплета использованы фотографии: EcoPrint / Shutterstock.com

Используется по лицензии от Shutterstock.com

© Савинов М., 2014

© ООО «Издательство «Яуза», 2014

© ООО «Издательство «Эксмо», 2014

* * *

Но оскорбленная Клио не замедлит с расправой – народ, лишенный памяти о прошлом, неизбежно покинет историческую арену.

Д.М. Буланин. Эпилог к истории русской интеллигенции

Предисловие

О князе Рюрике написано столько, что на прочтение может не хватить времени человеческой жизни. Фигура его притягательна. О ней спорят с энтузиазмом, вполне достойным лучшего применения. В данном случае мы имеем в виду не ученых-историков (дискутировать между собой с помощью научных аргументов – это часть их работы), а просто неравнодушных к собственной истории людей, для которых и написана наша книга.

Один из главных вопросов, занимающих умы, – национальность нашего первого князя. Был ли Рюрик шведом, датчанином, славянином, финном или балтом? Пока всем спорщикам – пища к размышлению: Рюрика, скорее всего, вообще не было на свете!

Хотите поговорить об этом? Тогда вперед!

* * *

…Без истории человек не жил никогда. Отвечая на ключевые вопросы: «Откуда мы?», «Кто мы?» – она давала возможность «привязки» к мирозданию.

Древнейшей формой истории был миф.

Деяния богов и героев, описанные в мифах, задавали ту модель, которой древний человек следовал во всех своих поступках и занятиях. Когда он, человек, садился пировать, он повторял пир богов. Он шел на войну и сражался так, как это делали боги в самых первых битвах мифологической Вселенной. Дом человека имел прототип среди обиталищ богов. Через миф человек узнавал о своем происхождении – от бога, героя или тотемного животного. Сознание общности происхождения давало возможность осознать свое место в мире, отличить своих от чужих.

Время мифов, время, в котором действовали боги и герои, – это священное время древнего человека. С одной стороны, оно очень отдалено от времени людей. С другой стороны, оно всегда было где-то рядом, всегда текло параллельно повседневному человеческому времени. И несколько раз в году, в определенные дни, человек мог проникнуть в священное время, мог оказаться в нем. Такими днями были календарные праздники.

Само время человека архаического общества было не линейным, как у нас сейчас, а циклическим: оно двигалось по кругу – как Солнце по небу, как смена времен года, как жизнь самого человека – от рождения к смерти. Боги древнего человека были конечны, они могли, например, убивать друг друга. Настанет время – и боги умрут, как умрет и вся Вселенная…

Мир смертен, но вечно возрождение, возвращение и обновление. Человек умрет, но родится новый. Вслед за зимой обязательно настанет весна. Даже когда погибнет вся Вселенная вместе с богами, она возродится снова, появятся новые боги, и заново начнет свою историю род людской.

По мере того как человеческое общество становилось более сложным, изменялось и представление об истории. В бесписьменном догосударственном обществе иная история, кроме мифа, эпоса и устных родовых преданий, была не нужна. В государстве, у которого есть публичная власть, налоги и аппарат принуждения, появилось понятие о линейном времени и другой истории, ориентированной на это время. Миф перестал быть единственной формой истории. Точнее, изменилась сущность термина: теперь миф мог быть сконструирован, доведен до сведения нужной аудитории через книги или другой текст, мог послужить средством решения тех или иных текущих политических задач. Например, его можно было использовать для обоснования войны.

При этом многие книжные мифы кое-что унаследовали от древнего священного знания. Именно эти черты, общие для мифологических сюжетов всего мира, позволяют сказать: да, перед нами не реальный факт, а миф, сделанный по законам мифа.

В нашей книге мы будем говорить именно о таких книжных мифах, легендарных исторических сюжетах, придуманных книжниками средневековой Руси.

Иные из этих мифов, появившись однажды, тихо исчезли потом со страниц летописей: они были не настолько важны для редакторов и читателей. Таково, например, предание об основании Москвы Вещим Олегом, известное по некоторым сборникам и хронографам XVII в. Но некоторым книжным легендам суждена была жизнь долгая, исчисляемая столетиями. Их любили, переписывали и перечитывали. И даже в том случае, если такой миф уже не приносил конкретных политических дивидендов, читать его было приятно.

Но ни один древний миф не породил такого резонанса в нашей истории, как легенда о Рюрике, первом князе Руси, основателе династии, на семьсот с лишним лет оказавшейся во главе русской государственности. Сейчас, спустя почти тысячу лет после рождения этой легенды, личность и деятельность варяжского князя неизменно становятся предметом жарких споров. Достаточно заглянуть в любую интернет-дискуссию по поводу рождения Руси или «норманнской теории» (а таких дискуссий много). Порой кажется, что оппоненты готовы убивать друг друга, и только виртуальность спора спасает от кровопролития.

И при этом миф не перестал быть мифом, легендарным сюжетом, изделием древнерусского писателя, который ради каких-то своих целей сочинил историю и внес ее в летопись между описаниями более реалистических событий.

Исторические мифы процветают, конечно, и в наше время, они сильны и многочисленны. Некоторые из них народная фантазия создала стихийно, некоторые имеют конкретного, известного по имени автора, но появились на свет не намеренно, например, в результате ошибки. А некоторые, как и в древности, были созданы совершенно сознательно.

* * *

…Казалось бы, чтобы создать эффективный, убедительный миф, его автор должен быть большим знатоком истории. В Древней Руси так и было: создатели легенды о Рюрике были прекрасно образованными, начитанными книжниками, знавшими не только родной язык, но и язык византийской Греции, они хорошо ориентировались в текстах Священного Писания, святоотеческой литературе, византийских хрониках.

В наше время творцами мифов большей частью оказываются не историки. Историки бывают иногда повинны в легендах, но самые ядреные мифы созданы все же не ими. Обыкновенно вымышленные сюжеты и реплики производят журналисты, писатели и художники. Кроме того, миф мифу рознь.

Ни в одном источнике нет указания на то, что Александр Невский сказал по какому-либо поводу: «Кто с мечом к нам придет, от меча и погибнет!» Фразу эту вложили ему в уста создатели классического фильма. Да, перед нами несомненный миф. Но красивый, вдохновляющий миф, который воплощает прекрасную идею – идею справедливого отпора врагу.

Картина Репина «Запорожцы» – общепризнанный шедевр, но попало ли к турецкому султану письмо казаков – большой вопрос, ведь писалось это «письмо» не для султана, а для своих соотечественников и современников. У «письма», которое задорно пародирует пафосный султанский титул, несколько редакций, этот памфлет любили и украинцы, и русские, часто переписывали и перечитывали. Не было в то время врага опаснее турецкого султана. А когда враг смешон, он не так уж и страшен.

Миф? Скорее всего. Но опять же – вдохновляющий миф, который поднимал на борьбу и способствовал рождению ярких произведений искусства.

Бывают и небезобидные мифы. Мифы, сеющие раздоры между народами, отключающие у неподготовленного читателя способность думать, застилающие его глаза болью, гневом, обидой…

К сожалению, жертвами подобных мифов часто становятся именно те, кто хочет побольше узнать о родной истории.

* * *

Хорошо ли быть любителем истории? Ответ, как кажется, может быть только положительным. Интерес по отношению к любой науке, будь то химия или, например, астрономия, очень полезен для развития человека. Вообще любое серьезное увлечение (филателия, кулинария, охота и т. п.) способствует расширению кругозора, гибкости мышления. А чем больше знает и умеет человек, тем ему интереснее жить.

История – не исключение. Она учит думать, рассуждать, доказывать, учит быть наблюдательными, учит бережному отношению к любым памятникам минувших дней. Попробуйте, например, познакомиться поближе с прошлым вашего города или района, в котором вы живете, – и привычный мир вокруг вас расцветет. Улицы и дома, вроде бы давно и хорошо знакомые, расскажут вам множество удивительных человеческих историй, веселых, увлекательных, поучительных, печальных, страшных…

Но бывают любители и «любители». Вторые в случае с историей превратились в подлинное бедствие.

Дело в том, что в плане внешних атрибутов истории повезло меньше, чем естественным наукам. Сложного «птичьего языка» у истории нет – непрофессионал вполне может читать и понимать научные статьи и монографии по истории, если будет достаточно внимателен. Историк (за некоторыми исключениями) не работает в лабораториях со сложным оборудованием, не ставит экспериментов, он даже не всегда обращается к подлинным рукописным документам. И создается иллюзия, что историей может заниматься кто угодно – выдвигать версии, придумывать гипотезы, а на упреки профессионалов вставать в горделивую позу и апеллировать к свободе мнения.

Но эта свобода мнения давно превратилась в свободу бреда. Почитайте-ка, с каким упоением такие «любители истории» обсуждают в десятках интернет-сообществ прародину славян на Кольском полуострове, «новую хронологию», славянскую руническую магию, альтернативный взгляд на Великую Отечественную войну или, наконец, какой-нибудь очередной всемирный заговор темных сил…

Книг по истории в любом магазине – многие сотни. Но большинство их написаны отнюдь не историками. По вопросам, например, происхождения Древней Руси высказывается в печати и в Интернете кто угодно: журналисты, беллетристы, юмористы, электрики, инженеры, язычники (в них вселяются души беглых волхвов) и, наконец, откровенные сумасшедшие.

В среде авторов и читателей подобных памятников «свободы мнения» принято ругать историков. Ключевые детали «образа врага» таковы: историк украл у народа правду, сфальсифицировал историю в угоду правящей элите, или господствующей церкви, или еще кому-нибудь… Закоснелый мозг историка не может воспринимать новое знание (зачастую из головы выдуманное автором книги), которое не вписывается в концепцию «официальной истории». Кроме того, существуют особо злостные враги, которым за очернение нашей тысячелетней истории платит проклятая заграница.

Так вот, самая страшная тайна историков заключается в том, что никакой страшной тайны у них нет.

Есть проблема. Есть проблема, пока не решенная. Бывает и такая проблема, которая вообще не может быть решена при нынешнем состоянии источников. Например, этих источников попросту нет.

Однако любая из этих проблем лишена мистики. Источник может появиться – рассекретят архивный фонд, будет открыт новый памятник археологии. Может быть, появится новый метод изучения того, что есть, – тогда давно известный документ засияет новыми гранями и обнаружит новые глубины. Даже отсутствие источников может быть источником для внимательного взгляда!

А когда в заглавии «исторического труда» появляется «тайна» или «загадка», это уже к истории-науке отношения не имеет. Это из области беллетристики.

И кстати, никакой «официальной» и «неофициальной» истории нет и не может быть. Есть история и не-история. Наука со своим арсеналом методов и научной этикой и то, что наукой не является. И, конечно же, есть мифы, иные из которых сами стали явлением истории и достойны настоящего научного изучения.

Причина такого бедствия коренится, на наш взгляд, в том, что никто не пытается доступно рассказать широкому читателю, как именно делается историческое исследование. Откуда мы знаем, что и как было в древности? Как ученые изучают летописи и хроники? Как работают археолог и этнограф? Как можно отличить достоверный источник от поздней подделки? Про все это и хотелось бы рассказать в нашей книге.

* * *

…Все, что когда-то происходило на Земле, оставляет после себя следы. Человеческая цивилизация – не исключение.

И всякое наше историческое знание – подлинное знание – всегда строится на работе с реально дошедшим до нас предметом прошлого – с историческим источником, с тем самым оставшимся после минувших времен материальным следом.

Эти источники – источники нашей информации о прошлом – бесконечно разнообразны.

Основные группы источников, с которыми имеют дело исследователи-историки, занимающиеся историей Руси, таковы:

1. Письменные источники: то, что записано в интересное нам время на бумагу или любой другой материал, любые древние сочинения: саги, летописи, законы, записи мифов и легенд и т. п. Именно эти источники дают нам представление о ходе истории как таковом, обо всех происходивших в древности событиях и процессах.

2. Археологические источники – предметы, изготовленные в стародавние времена и сохраненные землей: древние постройки, могилы, клады, оружие, предметы быта и многое другое. Археология показывает предметный мир эпохи, позволяет увидеть повседневную жизнь людей прошлого, проверить и дополнить показания памятников письменности.

3. Изобразительные источники: живопись, скульптура и орнаментика того времени, про которое мы хотим получить информацию. Эти памятники показывают нам, как древние люди видели сами себя и окружавший их мир.

4. Этнографические источники – материалы, собранные этнографией – наукой о народах и их традиционной культуре. Этнография позволяет дополнить наше представление о повседневности и объяснить некоторые сообщения письменных источников, которые в свете данных этнографии приобретают совершенно иной смысл.

5. Лингвистические источники – факты истории древнего языка. Данные лингвистики дают возможность узнать много нового о взаимоотношениях древних народов между собой.

Все это вместе – письменные источники, археология, этнография и лингвистика – создает единый исторический контекст, массив источников, общее поле данных, некую цельную мозаику, отдельные кусочки которой неразрывно связаны друг с другом. Добросовестный исследователь должен рассматривать все эти кусочки именно в виде цельной картины, иначе достоверность и полнота его работы пропадут.

Применительно к начальному периоду русской истории наш массив источников – это именно мозаика, причем с утраченными фрагментами. По многим проблемам и областям источников просто нет. Некоторые сообщения письменных памятников никак не подтверждаются археологически. И наоборот, некоторые археологические находки не поддаются интерпретации с помощью письменных текстов. Бывает и так, что источники, даже созданные в одно время и на одном языке, противоречат друг другу. И, наконец, – об этом и будет наша книга – сообщение источника может представлять собой миф, легенду, созданную с конкретными целями.

После изучения самих источников исследователь должен, по возможности, заполнить пробелы мозаики, увязать показания источников друг с другом. Здесь неизбежно приходят на помощь теории и гипотезы. Каждая из них опирается на некоторый набор фактов, почерпнутых из наших источников. Чем больше этот набор, чем подробнее изучен каждый привлеченный источник, тем сложнее поколебать теорию. По ходу нашего путешествия нам будут попадаться различные теории, как сильные и долговечные, так и слабые, не прошедшие проверку временем.

Итак, отправимся в путь по океану источников! Мы будем исследовать не столько самого Рюрика (как уже сказано выше, по этому вопросу написано много, что и за всю жизнь не прочитать), сколько легенду о нем. Посмотрим, как родился, жил, менялся, воздействовал на современников один из самых важных мифов нашей истории – миф о первом князе Руси.

Сразу скажу: готовьтесь читать вдумчиво, фактов будет много. И это не будут пресловутые «жареные» факты. Предстоит большая работа, которую мы проделаем вместе с несколькими поколениями ученых. Будем читать летописи и саги, побываем на археологическом раскопе, заглянем в гости к соседям Руси – византийцам и арабам…

Все еще интересно? Тогда в путь!

Дым сожженной Ладоги

Представим, что никаких русскоязычных источников, которые повествовали бы о событиях IX столетия, у нас нет. Собственно, почти так оно и есть на самом деле: первые русские летописные своды отстоят от времени рождения Руси примерно на двести лет и описывают это время именно с расстояния этих двухсот лет отрывочно, короткими фразами, а единственный большой рассказ, который мы встретим в летописи в связи с IX в., – это и есть та самая «варяжская легенда», которую мы пока намеренно оставим в стороне. Итак, источников на древнерусском языке, созданных вблизи событий, нет. Носители языка еще не имеют письменности, с помощью которой можно зафиксировать «устную историю»: мифы, эпос, родовые предания. Но, конечно, не подлежит сомнению, что все эти мифы и предания у восточных славян есть.

Остается археология и письменные источники соседей будущей Руси. Кто же может нам помочь? Для ответа на этот вопрос необходимо бросить взгляд на все пространство Европы и Ближнего Востока в целом. Как выглядела ситуация в евразийском мире в середине интересного нам столетия?

* * *

…Когда Западная Римская империя рухнула под ударами германских племен, на ее руинах образовалось несколько «варварских государств». Все они довольно быстро стали христианскими, а в их законах, культуре и внутреннем устройстве начали постепенно прорастать старые римские традиции. Самым мощным, самым устойчивым из этих молодых государств оказалось королевство франков, которым правили короли из династии Меровингов.

В начале VIII столетия с юга нагрянули завоеватели-арабы. Государство вестготов на Пиренейском полуострове исчезло с лица земли. До конца XV века ход истории пиренейских королевств будет определять Реконкиста – долгое, тяжелое отвоевание своих земель.

Правители Франкского государства, последние Меровинги, прозванные «ленивыми королями», не смогли организовать эффективного отпора арабам. В 732 г. майордом (наместник) Австразии, северной части королевства франков, энергичный военачальник Карл Мартелл (его прозвище переводится как «Молот»), сумел нанести захватчикам поражение в битве при Пуатье. Вскоре сын Карла, Пипин Короткий, был провозглашен королем франков. Так кончилось время Меровингов.

Наибольших военных успехов достиг сын Пипина – Карл Великий, получивший в 800 г. титул императора. Он сумел нанести ряд поражений арабам, разгромил Аварский каганат, успешно воевал с лангобардами, саксами, славянскими племенами и в итоге всех этих походов создал огромную империю. Внуки Карла, Лотарь, Людовик Немецкий и Карл Лысый, в 843 г. разделили империю на три части. Поэтому дальше в нашем рассказе Западнофранкское королевство (будущая Франция) и Восточнофранкское королевство (будущая Германия) будут упоминаться как разные государства.

На другом конце Европы от арабского нашествия сильно пострадала Византия – преемница Римской империи. Население многих восточных местностей Византии, недовольное жесткой религиозной политикой властей, поддержало мусульман-завоевателей[1]. Только в Малой Азии сопротивление местного крестьянства сумело остановить арабов. Здесь сложилась новая военная организация – фемные[2] ополчения. Императоры старой династии, не сумевшие дать достойного отпора внешним врагам, сошли с исторической арены. В 716 г. на троне Византии утвердился малоазиатский военачальник Лев Исавр, ставший императором Львом III и основавший Исаврийскую династию, правившую империей более ста лет. В 740 г. византийцам удалось разбить арабов в сражении при Акроине. Сын Льва III, Константин Копроним, также успешно боролся с внешними врагами: он сумел нанести ряд поражений воинственным болгарам, которые постоянно угрожали империи с севера.

Лев III Исавр и его потомки были иконоборцами – христианами вполне правоверными, но не признающими почитание икон и святых мощей. Около ста лет в Византии продолжалась жестокая борьба между иконоборцами и иконопочитателями, которые сумели одержать верх лишь в 830-х гг., когда иконопочитание было восстановлено, а иконоборчество осуждено. Вскоре на троне «второго Рима» утвердилась новая династия – Македонская.

Едва Европа оправилась от нашествия арабов, как на ее побережья обрушились скандинавские викинги.

Само слово vikingr, которым северогерманские племена – предки датчан, шведов и норвежцев – обозначали как сам морской грабительский поход, так и его участников, происходит, по разным версиям, либо от vik – «залив», либо от vikja – «поворачивать, лавировать». Родилось это слово в западной Скандинавии и в иточниках применяется, как правило, к норвежцам и датчанам. На востоке для обозначения военных походов и их участников мог использоваться другой термин, о котором обязательно поговорим чуть ниже.

Северные германцы жили по берегам скалистых фьордов и обширных озер с многочисленными островами. Наиболее удобным в таких условиях средством транспорта стал корабль. И скандинавы научились строить лучшие на тот момент в мире суда, с обшивкой из колотых досок и одинаковыми оконечностями корпуса. Для торговли строили широкие корабли с высокими бортами, а более длинные и узкие, способные развивать значительную скорость, предназначались для войны.

Племена Скандинавии жили в непрерывных войнах друг с другом. Военные вожди – ярлы и конунги – содержали постоянные дружины, которые ничем, кроме войны, не занимались. Рост населения при нехватке ресурсов вместе с военной активностью дружинников и вызвал к жизни грозную «эпоху викингов».

Первый задокументированный набег викингов произошел в 793 г. Тогда был разорен монастырь на острове Линдисфарн у побережья Англии. Именно небольшие англосаксонские королевства стали главной мишенью датчан и норвежцев. Чуть позже норманны[3] добрались до Ирландии, Фризии, Западнофранкского королевства. Карл Великий, грозный император-воин, уделял большое внимание обороне приморских местностей. Он создал систему быстрого оповещения о появлении норманнских флотилий, создавал в устьях рек сильные крепости с мощными гарнизонами и собственными отрядами кораблей. Но и при Карле случались прорывы обороны, а после его смерти набеги участились. Потомки основателя империи, враждующие друг с другом, не сумели эффективно противостоять викингам. В 834–838 гг. была совершенно разорена Фрисландия, в 841 г. пал Руан, и, наконец, в 845 г. норманнам удалось взять Париж. Несколько позже отряды викингов достигли мусульманской Испании и прорвались в Средиземное море.

Ударам викингов подвергались не только христианские страны Европы. Скандинавы с неменьшим энтузиазмом грабили друг друга и атаковали языческие народы, обитавшие по берегам Балтийского моря: славян, финнов и балтов.

К походам викингов вскоре добавилась переселенческая экспансия. Северяне не только грабят прибрежные города и монастыри, они охотно занимают земли за пределами своей малоплодородной родины и остаются на этих землях навсегда. Во второй половине IX столетия скандинавы в большом числе стали оседать в Англии, Ирландии, на островах Атлантики. В это время норвежцы открыли Исландию и начали ее заселение. В 911 г. предводитель викингов Хрольв Пешеход обосновался на северном побережье Франции, по скандинавским поселенцам эта область до сих пор зовется Нормандия.

Но не только на запад устремились скандинавы в поисках славы и богатства. Ничуть не менее крупная волна северных германцев хлынула на восток. О судьбе этой волны обязательно пойдет речь чуть позже, пока посмотрим, кто еще обитает в Европе и попадает на страницы западноевропейских исторических сочинений того времени.

* * *

Огромная Каролингская империя недолго просуществовала как единое государство. Она, как мы уже знаем, распалась на три части, на основе которых позже возникли самостоятельные европейские государства.

Восточнофранкское королевство – это основа будущей Германии. В IX в. владения восточнофранкских королей были границей христианского мира. Далее начинался мир славян-язычников, исключением было лишь Великоморавское княжество, обратившееся к христианству в середине IX столетия.

Северная часть славянской границы всегда была неспокойна. Здесь на протяжении IX в. почти непрерывно шли жестокие войны с племенами ободритов и лютичей. Об этих войнах рассказывают многие анналы северогерманских монастырей.

На юге, в Моравии и Баварии, пока все было спокойно. В этих областях, через которые по реке Дунай проходил важный транспортный путь, развернулась широкая международная торговля с восточными народами.

Будущая Русь находится далеко в стороне от всех этих областей. Огромный лесной край до поры до времени неинтересен ни арабам, ни византийцам, ни жителям Западной Европы. Известно, что здесь живут разрозненные, враждующие друг с другом славянские племена – о них пишут некоторые византийские писатели. Иногда для отражения внешней угрозы племена славян объединяются в могучие союзы – об одном таком союзе упоминают арабы.

Когда нет письменных источников, на помощь приходит археология. Собственно, и при наличии источников без археологии тоже не обойтись: она позволяет дополнять и уточнять их показания, а иногда и опровергает их, позволяет отличить в письменном источнике факт от вымысла. Но там, где письменные памятники молчат, археологические свидетельства выходят на первый план.

Посмотрим, как это работает на конкретных примерах. Например, стоит на высоком берегу реки славянская деревня.

Жители деревни пашут поля, сеют рожь и ячмень, охотятся в окрестных лесах на зверей и птиц, ловят рыбу в реке. Строят особые жилища – полуземлянки с уходящими в землю рублеными стенами. Умерших соплеменников хоронят в курганах невдалеке от деревни. В могилы кладут украшения, сделанные деревенскими умельцами или купленные у заезжих купцов.

А потом деревня гибнет. Может быть, по реке приплыли враги и сожгли ее. Может быть, в деревню пришла страшная болезнь. Жители вымерли, а те немногие, кто выжил, отправились искать лучшего места.

Прошли столетия. Полуземлянки разрушились и заросли травой и кустами. Вокруг курганного кладбища вырос дремучий лес.

В наши дни за дело взялись археологи. Они провели разведку и обнаружили остаток нашей деревни на холме – селище. А потом обнаружили и кладбище этой деревни – курганный могильник. Вместе они образуют археологический комплекс.

На селище закладывается археологический раскоп. Все пространство раскопа разбито на квадраты. Каждый квадрат тщательно расчищают, появившиеся предметы фотографируют и зарисовывают. Извлеченные из раскопа предметы консервируют с помощью специальных растворов – иначе многие из них погибнут на открытом воздухе.

После того как снят дерн – верхний слой почвы с корнями растений, из раскопа начинают проступать сохраненные землей древние вещи: остатки стен полуземлянок, развалившиеся печи, потерянные или выброшенные предметы: осколки посуды, бусинки, ножи, поясные пряжки, застежки-фибулы.

Каждый извлеченный из земли предмет может очень многое рассказать нам о тех временах, когда деревня на холме жила и процветала. Нарядные стеклянные бусины поведают о древних торговых путях, монеты позволят установить время жизни деревни – на каждой монете написано, где и кем она была отчеканена. Содержимое деревенской помойной ямы с пищевыми отбросами позволяет узнать, чем питались жители деревни, каких животных разводили, какую рыбу ловили, на кого охотились…

Еще больше материала дают ученым раскопки больших городов. Много десятков лет работают археологические экспедиции в Новгороде, Смоленске, Старой Ладоге. И каждый год приносит археологам новые открытия.

Раскопки древних кладбищ-могильников позволяют судить о верованиях, представлениях о потустороннем мире, многое дают для реконструкции одежды, вооружения, быта древнего человека. В дохристианское время славяне, скандинавы, финны хоронили умерших со множеством вещей, которые могли пригодиться в загробном мире. В могилах археологи находят посуду, оружие, инструменты, детали костюма. Все это там зачастую сохраняется лучше, чем на поселениях, где предметы нередко попадают в землю в виде обломков и обрывков. В то же время находка предмета на поселении сразу указывает на то, что эта вещь использовалась в жизни (в захоронениях попадаются еще и особые погребальные предметы (например, украшения и детали одежды), которые не носил никто, кроме покойников).

Зная, как жители нашей деревни строили дома и хоронили умерших, какую посуду использовали в быту, мы можем, встретившись где-нибудь по соседству с такими же явлениями на примере другой деревни, заключить: в обоих селениях жил один и тот же народ. Совокупность памятников со сходными признаками, которые оставил этот древний народ, – это археологическая культура.

Культуры, отличающиеся в деталях, но сходные в ключевых моментах, например в технике строительства жилищ или ориентировке погребений, позволяют говорить о родстве целой группы древних народов.

Кроме древних поселений и могильников есть и еще один вид археологических памятников, который может многое рассказать нам о жизни далеких предков. Эти памятники – клады.

Находят их чаще всего случайно, при работах на древних поселениях. Такой клад мог быть зарыт «на черный день», при угрозе нападения врагов или как жертва богам. В последнем случае владелец не предполагал когда-либо воспользоваться закопанными сокровищами.

В составе древнерусских и скандинавских кладов археологи находят самые разнообразные вещи. Чаще всего это украшения из драгоценных металлов и монеты.

Украшения из кладов могут многое поведать о культурных связях Руси. Например, в кладах Гнездовского археологического комплекса[4] под Смоленском много характерных моравских женских привесок, сделанных с использованием скани и зерни. Значит, между Русью и Моравией существовали устойчивые связи. Есть в этих кладах и скандинавские украшения. Но больше всего о древней торговле способны рассказать монеты.

Большинство монет несут на себе текст или особые знаки, позволяющие понять, где, когда и кем отчеканена эта монета. Если монетка попадется нам в погребении, мы сможем определить примерную дату этого погребения. Если монета происходит из клада, мы сможем понять, монетами какой страны рассчитывались жители той части Руси, где найден наш клад. Своих монет Русь IX–X вв. не чеканила, и только Владимир Святой и его сын Ярослав предприняли попытки выпуска собственных монет – златников и сребреников. Тираж монет был очень невелик, и в последующее время вся Русь еще долго рассчитывалась серебром на вес.

Теперь обратимся к конкретике. Вот как показывает нам археология положение на Русской равнине в IX столетии.

С юго-запада на северо-восток, продвигаясь по долинам рек, расселяются славянские племена. Древнейшая археологическая культура, которую можно связать со славянами, называется «киевская» и относится к V столетию. В IX в. славянских культур уже множество, их области примерно соответствуют расселению славян по нашей Начальной летописи, которую мы будем подробно разбирать в следующей главе. У каждой археологической культуры древних славян есть своя система четких признаков: это и форма посуды, и конструкция жилищ, и погребальный обряд, но, пожалуй, главный признак – это женские украшения, точнее, один их вид – височные кольца.

Эти украшения носили на шнурах или лентах, подвешенных к головному убору. Форма их чрезвычайно разнообразна, общее одно – в основе такого украшения всегда лежит проволочное кольцо, которое подвешивается к головному убору или вплетается в волосы. По распространению разных типов колец в славянских погребениях и поселениях можно изучать расселение древних славян и перемещения их с одного места на другое.

Славянские племена, расселяясь по Восточной Европе, идут не на пустое место – здесь уже живут финские и балтские народы. Эти народы либо отодвигаются под воздействием славян к западу, северу и востоку, либо смешиваются со славянами (ассимилируются). Вероятно, не обходится и без военных конфликтов.

Славянские племена сражаются не только с внешними врагами, но и друг с другом. Об этих древнейших славянских войнах мало известно. Разрозненность славянских племен упоминают византийские авторы, кое-что сохранила и наша летопись. Глухие отзвуки древних межплеменных конфликтов нашли отражение и в русском героическом эпосе – богатырских былинах.

Вероятно, такие конфликты выдвинули в славянском обществе военную верхушку – вождей (князей) и дружинников. Но археологически это никак нельзя проследить: материальная культура ранних славян довольно бедная. Впрочем, иногда в поле зрения археологов попадают клады, состоящие из нарядных самобытных украшений, похожих на те, которые носят в это время народы всей Европы, но имеющих местные особенности. К таким украшениям относятся, например, пальчатые фибулы, скреплявшие женскую одежду.

Живут славяне небольшими селениями, никаких крупных городов на их землях пока нет. Первый такой город, возникший в середине VIII в. на самом севере будущей Руси, – это Ладога.

В наши дни Старая Ладога – небольшой поселок в низовьях реки Волхов, недалеко от того места, где Волхов впадает в Ладожское озеро. Но в древности Ладога была большим торговым городом. Ученые нередко называют Ладогу первой столицей Руси.

Само название Ладога, скорее всего, скандинаво-финское. Русское слово «Ладога» уверенно производится[5] от древнескандинавского Aldeigja. Но и Aldeigja – не исконное название Ладоги. Так скандинавы переиначили финское Alode-Jogi (Нижняя Река) – название реки Ладожки.

Древнейшие напластования Ладоги относятся к середине VIII столетия. Вспомним, что «эпоха викингов» уже близко, и активная экспансия северных германцев за пределы Скандинавии начинается как раз в это время. На Балтике начинают активно действовать скандинавы из Средней Швеции. Они совершают походы в области балтских и западнофинских племен, а чуть позже начинают по крупным рекам проникать в глубину необъятных лесов Русской равнины.

Вопрос о том, кто именно основал Ладогу – скандинавы, славяне или финны (исконные жители этих мест), до сих пор окончательно не решен, но несомненно то, что уже в самых древних слоях Ладоги появляются скандинавские вещи.

Это фибулы – застежки женских платков, навершие какого-то инструмента в виде головы Одина, бога войны и победы, верховного божества северных германцев. Но самой замечательной находкой оказался клад кузнечных инструментов, обнаруженный в одной из построек (в этой же постройке найдено и навершие в виде фигуры Одина). Инструменты, которыми пользовался безвестный древний мастер, очень похожи на современные – это щипцы для извлечения горячих заготовок из горна, ножницы по металлу. Сверла, найденные в составе этого клада, были согнуты пополам: очевидно, ремесленник собирался переезжать на новое место.

И в последующих напластованиях Ладоги много скандинавских вещей: целых фибул и их отдельных деталей, костяных изделий, в Ладоге хорошо известна характерная скандинавская обувь, встречаются в Ладоге и особые норманнские амулеты – молоточки Тора. По-видимому, именно с деятельностью скандинавов связан расцвет ладожской торговли.

В древней Ладоге можно было купить фризские гребни, привозные стеклянные бусы, западноевропейскую посуду, здесь окрестные финны сбывали меха или обменивали их на дорогие украшения или высококачественное оружие, которое потом использовали у себя дома – в межплеменных войнах. Здесь завершали свое плавание большие морские корабли, на которых норманны приплывали на Русь. Здесь начинался великий торговый путь на Восток.

Это еще не летописный «путь из варяг в греки», от Балтики в Черное море через Днепр. Днепровским путем Русь станет пользоваться позже, пока торговая магистраль ведет восточнее – на Волгу и далее в Каспийское море, в Среднюю Азию и Закавказье.

На страницы русской летописи Ладога попадет, но случится это спустя сотни лет, и о событиях VIII в. летописец не напишет ничего. Ничего не скажет он и о другом важном для нашего рассказа месте – Любшанской крепости.

На противоположном от Ладоги берегу Волхова, в устье речки Любши, с древних времен стояло финское поселение. В VIII в. на этом поселении возникла одна из древнейших русских каменных крепостей. И построили эту крепость отнюдь не аборигены приладожских лесов и болот и не жители основанной примерно в это же время Ладоги. Особенности каменной кладки Любши говорят ясно: строители крепости пришли на далекий север с берегов Дуная и принадлежали к одному из западнославянских племен!

Жизнь обитателей Любши не была легкой. При расчистке крепостной стены ученые обнаружили множество наконечников стрел, застрявших в каменной кладке: крепости приходилось выдерживать нападения врагов. Вероятно, от такого нападения она и погибла – в третьей четверти IX в., около 860 г.

И в это же время в Ладоге (а все ее слои имеют довольно точную датировку) происходит сильнейший пожар, уничтоживший почти весь город. Эти события, скорее всего, связаны между собой. Но Ладога возродилась после катастрофы, а Любша – уже нет.

Кто и зачем сжег Ладогу и разорил Любшу? Было ли это нападение врага из-за моря или распря местных племен? Современников не заинтересовали эти события: они происходили слишком далеко от франкских и византийских рубежей. Сохранилась ли на Руси память об этих древних делах? Возможно. Для этого придется тщательно разбирать записанный спустя сотни лет летописный рассказ – ту самую легенду о Рюрике. Но этим мы займемся несколько позже, пока настало время посмотреть, что пишут о будущей Руси ее соседи – те из них, у которых есть достаточно развитая письменность.

* * *

Примерно через восемьдесят лет после основания Ладоги и Любши, в 830-х гг., на исторической арене появляется новый народ.

Западноевропейские, византийские и арабские авторы фиксируют этих новых, неведомых ранее героев почти одновременно.

В 839 г. в город Ингельгейм, ко двору франкского императора Людовика Благочестивого, сына Карла Великого, прибыло посольство византийского императора Феофила. Подробный рассказ об этом посольстве донесли до нас Бертинские анналы, обширное историческое сочинение IX в., повествующее о временах правления Людовика и его сына Карла Лысого. В составе этого посольства были и представители некоего народа «рос»:

«Народ их называется Рос, король их, именуемый хаканом, направил их к нему (т. е. к императору Феофилу. – М.С.), как они уверяли, ради дружбы».

Феофил просил франкского императора обеспечить послам возможность безопасного возвращения на родину, «так как путь, по которому они прибыли в Константинополь, пролегал по землям варварских и в своей чрезвычайной дикости исключительно свирепых народов».

«Каган» или «хакан» – это древний титул предводителей тюркских кочевых племен. Его носили правители многочисленных степных государств, возникавших, процветавших и гибнувших на просторах евразийских степей в течение всего первого тысячелетия нашей эры. Европейцам хорошо были знакомы два таких государства-каганата: Хазарский в низовьях Волги и Аварский – на Дунае[6]. Но, как видно из дальнейшего текста Бертинских анналов, росы отнюдь не были тюрками!

Император Людовик, как сообщается далее в Бертинских анналах, тщательно расследовал цели прибытия послов и установил, что они происходят «из народа шведов» (Sueones). «Свеоны», известные под созвучными именами уже древнеримским авторам, – это свеи, мощный скандинавский племенной союз, обитавший в Средней Швеции. Столицей свейских конунгов была Старая Уппсала, а самым большим торговым центром – город Бирка на острове посреди озера Меларен. Именно с этой областью поддерживает в это время тесные контакты Ладога. Да и в более позднее время скандинавские древности Руси (в первую очередь речь идет об украшениях костюма и некоторых видах оружия) будут иметь ближайшие аналоги именно в области свеев.

Каролингским властям шведы были хорошо известны: как раз в это время была предпринята попытка обращения этих грозных язычников в христианскую веру. В Бирку была направлена миссия епископа Ансгария, которая должна была заниматься обращением свеев в христианскую веру и вопросами выкупа многочисленных пленных. Итак, перед Людовиком предстали посланцы не самого, мягко говоря, дружественного по отношению к империи народа. Не направились ли послы в Византию и Франкскую империю с целями разведки? Император решил задержать послов для выяснения всех обстоятельств, а в ответе Феофилу велел написать, что, если послы окажутся достойными доверия, он обеспечит им возможность безопасного возвращения на родину, а если нет, то отправит их назад к византийскому императору, «дабы тот сам решил, как с ними следует поступить».

Вот первое упоминание народа «рос» в западноевропейских текстах. Несколько позже (в 871 г.) другой франкский император, Людовик II, в письме византийскому императору Василию I Македонянину писал:

«Хаганом мы называем государя авар, а не хазар или норманнов…»

Итак, Людовику были известны три государя с титулом «хаган». В двух случаях – с аварами и хазарами – все ясно: перед нами вполне аутентичный, зафиксированный массой источников тюркский титул. Но кто такой «хаган норманнов», обитающий где-то по соседству с двумя «настоящими» хаканами? Нет причин сомневаться, что это все тот же правитель «народа «рос», они же «свеоны».

Но история шведов или вообще норманнов на Руси первой половины IX в. в том виде, как мы знаем ее по данным археологии, связана с Севером, с Ладогой. Там они есть. Ближе к концу IX в. скандинавские древности начнут попадаться вдоль всего Волжского пути. Но на юге Руси, на Днепре, никаких представительных археологических находок, связанных с международной торговлей или войной, для этого времени нет.

Находок нет, а каган есть, причем этот титул применительно к русским князьям знают и наши собственные писатели XI в., например митрополит Иларион, который в своем «Слове о законе и благодати» написал о Владимире Святом так: «Похвалим же великого кагана нашего Владимира…»

Из отрывочных упоминаний русского кагана в науке выросло представление о том, что был и «каганат» – некое государство русов IX в. Многие ученые писали о «Русском каганате» и пытались выяснить его точное местоположение. Отсутствие крупных торговых городов на юге Руси в IX в. вынуждало некоторых авторов даже помещать резиденцию «кагана» в Ладогу, ведь больше представителям «свеонов» было неоткуда взяться в Византии! Косвенно северное происхождение возможного «каганата» подтверждает и находка в шведской Бирке византийских монет Феофила – связи с Империей в это время у свеев однозначно были.

Но прислушаемся к словам источника внимательно: мы знаем только, что есть некий «хакан русов» (или «хакан норманнов»). Был ли это правитель государства – большой вопрос. Ни о каком государстве «народа «рос» источники не сообщают нам ничего.

Ясно следующее: этот «каганат» напрямую связан с появлением скандинавов на Руси. Очевидно, речь идет о военно-торговом сообществе, обосновавшемся где-то вблизи степных границ и установившем отношения с соседними странами. Титул предводителя этого сообщества, конечно, весьма любопытен. Почему же он именно каган, а не князь или конунг?

Дело в том, что титул для древних правителей был очень важен. Подробнее об этом мы поговорим в главе, посвященной нашим историческим легендам XVI в. Принятие титула более могущественного соседа как бы ставило правителя на один уровень с этим соседом. Таким могущественным соседом на юге Восточной Европы был, бесспорно, хазарский каган.

Хазары, как и многие другие народы, обитавшие на просторах Великой Степи, относились к тюркской языковой группе. Некогда они сумели закрепиться в низовьях Волги и, подчинив несколько соседних племен, владычествовали там до конца X столетия. Первоначально столицей каганата был город Самандар, или Семендер, находившийся на побережье Каспия вблизи нынешней Махачкалы. Затем главным городом Хазарии стал Итиль, находившийся в дельте Волги, где-то вблизи Астрахани.

Новое государство быстро установило дипломатические отношения с Византией и иранскими шахами-Сасанидами. Хазары стали играть важную роль в торговых связях восточного мира и Европы: они контролировали важнейший путь по Волге. По этому пути в азиатские страны поступали меха, мед, воск и рабы, а навстречу двигались дорогие ткани и арабское серебро. Хазары также держали под контролем старинные торговые пути Северного Кавказа.

Изначально хазары, как и все степные племена, придерживались одной из ранних форм религии – шаманизма. Однако позднее верхушка каганата стала в силу различных исторических обстоятельств воспринимать веру того или иного могущественного соседа. Иногда это делалось для того, чтобы получить определенные внешнеполитические выгоды, а иногда сосед просто навязывал свою религию силой…

В 730-х гг. по каганату нанесли удар арабы. Арабский полководец Марван ибн Мухаммед (в будущем последний омейядский халиф Марван II) разбил хазар, взял город Самандар, долго преследовал бежавшего кагана по берегу Волги и, наконец, принудил его к заключению мира и принятию ислама. Но ислам недолго продержался в Хазарии. Вскоре глава одной из противоборствующих группировок принял иудаизм – веру купцов-евреев. Иудеи в каганате появились в большом числе в VIII в., когда византийские императоры системно занялись изгнанием их из пределов своей державы.

Принятие иудаизма хазарской верхушкой осложнило для каганата отношения с Византией, которая в предшествующее время успешно занималась экспортом христианства в Степь.

Девятый век каганат встретил сильным государством, вполне способным противостоять внешним угрозам, а также эксплуатировать более слабых соседей. Такими соседями хазар оказались и славянские племена, обитавшие, на свою беду, слишком близко к границе Степи.

В нашей летописи (подробно мы ее будем разбирать в следующей главе) сохранилось беглое упоминание о дани, которую восточнославянские племенные союзы – поляне, северяне и вятичи – выплачивали хазарам. Эта заметка помещена под 859 г. и вполне отражает реалии IX в. Но в самом начале летописи, там, где еще нет никаких дат, есть очень яркая, красивая легенда о хазарах и полянах:

«И наидоша я (т. е. «их», полян. – М.С.) Козари, седящая на горах сих в лесех, и реша Козари: «Платите нам дань!» Сдумавша же поляне и вдаша от дыма мечь. И несоша Козари ко князю своему и к старейшином, и реша им: «Се налезохом (т. е. «нашли». – М.С.) дань нову». Они же реша им: «Откуду?» Они же реша: «В лесе на горах над рекою Днепрьскою». Они же реша: «Что суть вдали?» Они же показаша мечь. И реша старци Козарьстии: «Не добра дань, княже, мы ся доискахом оружием одиною стороною остромь, рекоша саблями, а сих оружье обоиду остро, рекше мечь, си имуть имати дань на нас и на инех странах». Се же сбыся… володеють бо Козары Рустии князи и до днешнего дне…»

Так мог писать киевский летописец XII в., который прекрасно знал о гибели Хазарии под ударами русских войск Святослава Игоревича в 960-х гг. Однако в начале IX в. до «владения хазарами» было еще далеко. Наоборот – хазары полностью владели Степью и ближайшими к ней областями, собирали меховую и денежную дань со славянских соседей. Пришельцы с севера, оказавшись в славяно-хазарском пограничье, были вынуждены как-то встраиваться в сложившуюся здесь систему отношений.

Очевидно, назвавшись каганом, предводитель народа «рос» пытался придать себе дополнительный вес, уравнять себя с властителем могущественного степного государства. А вот «Русского каганата» как государства, по-видимому, не существовало никогда.

Кстати, из Степи ранняя Русь позаимствовала отнюдь не только титул правителя. В Х в. русские дружинники очень полюбили степную одежду. Обычаи хазар, венгров, а также волжских булгар – оседлого народа, обитавшего на территории современного Татарстана, – сильно повлияли на дружинный костюм времен походов Святослава. От степняков были заимствованы наборные пояса, украшенные бронзовыми или серебряными бляшками, сумочки-ташки с металлическими украшениями, кафтаны – характерная распашная одежда всадников. Несколько позже, уже на рубеже XI в., на Руси прочно прижилась и всадническая обувь – сапоги.

Пояс с металлическими украшениями – это дорогая знаковая вещь, красноречиво говорящая о высоком положении своего владельца. Значительная часть древнерусских поясных украшений происходит именно из Волжской Булгарии, но встречаются (правда, очень редко) и пояса с хазарским орнаментом.

Соседство со Степью отразилось и на оружии русских воинов. Дружинники охотно пользовались маленькими, легкими степными топориками-чеканами, удобными для нанесения быстрых и точных ударов. Позже на Руси появилась и сабля – характерное рубящее оружие всадников, предназначенное для нанесения ударов с коня. Заостренный шлем, ставший неизменным атрибутом русского витязя, – это тоже степное заимствование, хотя русские мастера не копировали степные образцы механически, а создавали на их основе свои разработки.

Именно необходимость воевать со степными народами – хазарами и печенегами – привела к рождению русской конницы. Уже Святослав Игоревич устраивал конные походы и победил в генеральном сражении искушенных всадников Хазарского каганата. Правда, византийские авторы, описывая дунайскую кампанию Святослава, отмечали, что русы, хотя и появляются на лошадях, не умеют хорошо сражаться верхом. Конечно, совершенствование навыков конной войны требовало долгого времени. Конный воин должен уметь хорошо держаться в седле, наносить удары одновременно с управлением боевым конем и – самое главное! – хорошо стрелять из лука на полном скаку. Всему этому русские всадники научились в полной мере к концу XI в. Тогда степняки-половцы, грозные враги южнорусских земель, стали получать достойный и страшный отпор…

* * *

Другие обладатели развитой письменной культуры, которые начинают в это время часто и по разным поводам писать о русах, – это арабы.

В VII в. на Аравийском полуострове возникла новая религия – ислам. Основателем ислама был Мухаммед, житель арабского города Мекка. Новая религия возникла на руинах старых верований аравийских племен под влиянием идей уже существовавших монотеистических религий Ближнего Востока – иудаизма и христианства. Собственно, Мухаммед оказался лишь наиболее удачливым из примерно десятка пророков, проповедовавших в Аравии в это время. Он создал общину мусульман – умму. Уже при жизни Мухаммеда мусульмане Аравии стали совершать набеги на соседние племена. После смерти основателя ислама арабское государство возглавили халифы – «заместители» Пророка. Первые четыре халифа были выборными, затем к власти в халифате пришел полководец Муавия ибн Абу-Суфьян и основал династию Омейядов.

От набегов арабы перешли к планомерным завоеваниям. Халифат стремительно разрастался вширь. На востоке арабы уже при первых халифах покорили сасанидский Иран, всю Среднюю Азию, а при Омейядах достигли реки Талас в современной Киргизии. На севере они отняли у ослабленной долгой войной с Сасанидами Византийской империи ее восточные провинции, подчинили Закавказье и остановились только у границ Хазарии. На западе арабы завоевали весь север Африки, а в начале VIII в. устремились в Европу и уничтожили находившееся на территории современной Испании Вестготское королевство. Почти вся территория Пиренейского полуострова оказалась в руках арабов.

Тот факт, что под властью арабов оказались огромные территории, населенные различными народами, привел к небывалому взлету науки и культуры в халифате. Нужно было знать языки и быт покоренных народов, среди которых оказались, например, высокоразвитые персы и сирийцы, имевшие древнюю письменную культуру. Для молитвы и постройки мечети нужно было уметь в каждой точке халифата вычислить кыблу – направление на священную Мекку. Очень многие арабские ученые, оставившие ценнейшие сведения о славянах и русах, были энциклопедистами – специалистами в самых разных областях знания. Многие ученые путешествовали по всему халифату и лично занимались сбором сведений о народах и странах.

…Новый народ проложил путь в арабский мир в третьей четверти IX столетия. Если первые упоминания русов в западных текстах связаны с дипломатией, то на Востоке народ «ар-рус» (так называют его арабы) стал известен в связи с международной торговлей. Около 870 г. деятельность купцов-русов описал Абу-л-Касим Убейдаллах ибн Абдаллах Ибн Хордадбех, который занимал высокую должность начальника почты и осведомления в области Джибал, на северо-западе Ирана. Ибн Хордадбех – автор многих сочинений, однако до нас дошло лишь одно. Этот сохранившийся труд арабского ученого назывался «Книга путей и стран», впоследствии это название распространилось на целый жанр арабских сочинений, посвященных описанию географических регионов и торговых путей.

В «Книге путей и стран» подробно описаны торговые маршруты купцов, торговавших в пределах необъятного халифата. В числе прочих упоминаются купцы-русы, которых Ибн Хордадбех определил как «одну из разновидностей славян».

Археология вполне подтверждает знакомство северян с арабским Востоком именно в это время: на Балтику через Волжский путь и Ладогу хлынул поток арабского серебра. Монеты-дирхемы, на каждой из которых указано место чеканки и имя правителя, выпустившего монету, стали важнейшим средством датировки погребений и кладов эпохи викингов. Зная время чеканки самой поздней монеты в кладе, мы можем получить «верхнюю», то есть ближайшую к нам дату клада, ту дату, раньше которой сокровище не могло попасть в землю.

По датировкам найденных на Руси и в Скандинавии дирхемов вырисовывается следующая картина. Монеты арабских стран начали поступать на север еще в конце VIII в., начало массового вывоза восточного серебра в Балтийский регион пришлось на 840-е гг., а около 860 г. наступил резкий перебой – примерно на 10 лет. Вспомним, что именно в это время выгорела Ладога и закончилась история крепости в Любше. Вероятно, эти события связаны между собой. Как это соотносится с нашими летописными рассказами – об этом чуть дальше.

Хотя вся Русь и значительная часть Скандинавии до конца X в. рассчитывались на вес арабским серебром, сами арабы здесь бывали довольно редко. При раскопках торговых городов и поселений, стоявших на древних водных путях, археологи иногда находят арабские надписи на весах и небольших каменных вставках для перстней. Но попали эти предметы на Русь именно с арабскими купцами или каким-то иным образом, сказать невозможно. Письменные свидетельства о поездках арабов в Северную и Восточную Европу есть, но их сравнительно немного. Зато каждое из этих описаний имеет огромную ценность, потому что содержит множество точных деталей быта славян и скандинавов эпохи викингов.

Несколько позже в арабской книжности появилась легенда об «острове русов». Первым автором, который описал этот остров, был выдающийся ученый Ибн Русте. В своем труде «Дорогие ценности», составленном в начале X в., он пишет, что русы обитают на острове, который окружен озером, их правитель носит титул «хакан» (вспомним западные источники!), они передвигаются на кораблях и совершают грабительские походы на славян, которых захватывают в плен, везут в «Хазаран и Булкар» (Хазарию и Волжскую Булгарию[7]) и там продают. Работорговля наряду с торговлей мехами – главное занятие русов:

«И нет у них недвижимого имущества, ни деревень, ни пашен. Единственное их занятие – торговля соболями, белками и прочими мехами, которые они продают покупателям. Получают они назначенную цену деньгами и завязывают их в свои пояса…»

«Остров русов» в описании Ибн Русте сырой и болотистый, он покрыт лесами, а протяженность его арабский писатель определял «в три дня пути».

Примерно так же описывает «остров русов» Гардизи, персидский историк XI в. В его изложении остров окружен уже не озером, а морем, численность населения острова этот автор оценивал в 100 тысяч жителей.

Помимо этих двух рассказов существует большое число более поздних сообщений о загадочном острове, но они в основном повторяют сведения Ибн Русте и Гардизи.

О местоположении «острова русов» среди ученых не было и нет единого мнения. Одни авторы искали его на севере – в Скандинавии, на Верхней Волге, в районе Новгорода и Приладожья. Другие, напротив, видели в «острове русов» Крым, помещали его в дельте Дуная или в районе Киева. Наконец, есть предположение, что «остров русов» есть не что иное, как остров Рюген на Балтике…

У арабских текстов имеется одна особенность: их авторы не подвергали сомнению или критике ту информацию, которой они пользовались, считая оценку истинности или ложности любого суждения исключительной прерогативой Аллаха. Об этой особенности не всегда помнят ученые, которые пытаются игнорировать возможные неточности и фольклорные мотивы. Рассказ об «острове русов» – это типичный книжный «блуждающий сюжет», в который каждый новый редактор-переписчик добавлял какие-то новые, возможно, вымышленные детали, которые он где-то от кого-то услышал. Кроме того, надо учитывать и археологию, которая способна подорвать доверие сразу к целому ряду предположений (например, на возможном «острове» не окажется древностей, связанных с международной торговлей IX в.). Вот почему поиски «острова русов» как некой географической реалии вообще не имеют смысла.

В изложении большинства арабских авторов русы – не славяне. Более того, они противопоставлены славянам, они совершают на них набеги и продают в рабство славянских пленных. Правда, некоторые восточные писатели описывают русов как одну из групп славян (Ибн Хордадбех), но это скорее исключение, чем правило. Надо обратить внимание и на то, что именно словом «ар-рус» арабские писатели обозначили западноскандинавских викингов, которые в 844 г. неудачно атаковали приморский город Севилья в мусульманской Испании.

Самые яркие и подробные описания русов были сделаны арабскими авторами уже позднее, в Х столетии. Это выходит за рамки нашего рассказа о первом веке русской истории. Однако сказать об одном из этих сообщений хотя бы несколько слов необходимо.

Самым знаменитым из арабских авторов, оставивших сведения о русах, оказался Ахмед ибн Фадлан. Он был секретарем посольства, которое багдадский халиф ал-Муктадир отправил в 921 г. в Волжскую Булгарию. О самом Ибн Фадлане, кроме того, что он был участником и секретарем этого посольства, вообще ничего не известно. Сочинение его называется «Рисале» – «Записка». В «Записке» подробно рассказывается о путешествии арабского посольства на Волгу, описываются те народы, с которыми встречались путешественники, направляясь через Среднюю Азию и приуральские степи в Булгарию, а также описание самой Булгарии. Там, на Волге, наблюдательный секретарь посольства познакомился с купцами-русами и подробно описал их быт. Если до этого арабские писатели ограничивались в своих трудах пересказом чужих сведений, то здесь перед нами драгоценное свидетельство путешественника-очевидца:

«Я видел русов, когда они прибыли по своим торговым делам и расположились у реки Атыл. Я не видал людей с более совершенными телами, чем они. Они подобны пальмам, белокуры, красны лицом, белы телом. Они не носят ни курток, ни хафтанов, но у них мужчина носит кису[8], которой он охватывает один бок, причем одна из рук выходит из нее наружу. И при каждом из них имеется топор, меч и нож, причем со всем этим он никогда не расстается. Мечи их плоские, бороздчатые, франкские[9]… А что касается их женщин, то на каждой их груди прикреплена коробочка[10], или из железа, или из серебра, или из меди, или из золота, или из дерева в соответствии с размерами денежных средств их мужей».

Особенно прославило «Записку» описание похорон знатного руса, свидетелем которых стал Ибн Фадлан. По словам секретаря арабского посольства, он, услышав много историй о странных для мусульманина погребальных обрядах русов, очень хотел увидеть эти обряды вживую, поэтому, когда стало известно, что умер один из вождей русов («главарь» – так можно перевести то слово, которым обозначил Ибн Фадлан этого знатного предводителя), автор «Записки» немедленно отправился на берег реки, где происходило все действо, и тщательно все задокументировал.

Любознательный путешественник дал очень обстоятельное и полное описание хорошо известного нам сожжения в ладье. Приготовления к похоронам «главаря» заняли десять дней, все это время тело покойного находилось во временной могиле. Были сшиты особые погребальные одежды, подготовлен хмельной напиток – «набид», одна из «девушек» – рабынь или наложниц покойного – вызвалась умереть вместе со своим господином. Эту девушку до самого дня похорон оберегали две служанки.

По завершении всех этих сложных приготовлений состоялся сам обряд. В корабль, вытащенный на берег, поместили умершего, обряженного в лучшие одежды, в числе которых был парчовый кафтан с золотыми пуговицами. Затем убили жертвенных животных: собаку, двух лошадей и двух коров, а также петуха и курицу. Наконец, после произнесения различных заклинаний и ритуального совокупления с несколькими «мужами» была убита девушка. Ключевую роль во всем обряде играла пожилая женщина – «ангел смерти». Ибн Фадлан так описывает ее: «Она руководит обшиванием его (покойника. – М.С.) и приготовлением его, и она убивает девушек. И я увидел, что она ведьма большая и толстая, мрачная». Затем корабль был сожжен, а над местом сожжения русы насыпали курган, на вершине которого поставили деревяшку с вырезанным на ней именем покойного».

В этом обряде много скандинавских черт, однако некоторые его детали (например, жертвоприношение петуха) имеют славянское происхождение. Рассказ Ибн Фадлана свидетельствует о том, что в русской дружинно-торговой среде сложились свои собственные обряды, родственные исходным скандинавским, но отнюдь не тождественные им. Подобные обряды хорошо известны и по данным археологии, например, в «больших курганах» Гнездовского могильника, где были захоронены знатные дружинники-русы.

* * *

Итак, франки в середине IX в. описывают русов как нечто довольно далекое и не вполне понятное: известно, что это норманны и что у них есть правитель-каган. Первые арабские упоминания русов связаны с международной торговлей и хорошо соотносятся с количеством восточного серебра, осевшего в это время на Руси и в Скандинавии[11]. Что же касается византийцев, то их первое знакомство с русами превратилось в кровавую эпопею: Восточная Римская империя стала первой страной, которая подверглась военному удару нового народа.

В «Житии Георгия Амастридского» рассказывается о набеге «росов» на богатый портовый город Амастриду на анатолийском побережье Черного моря. Неведомый доселе византийцам народ обрушился на побережье и принес страшные бедствия. Росы разоряли храмы, убивали мирных жителей, включая детей и женщин. Остановить свирепых варваров смогли лишь чудесные знамения, произошедшие у гроба святого Георгия Амастридского. Пораженные чудесами, росы даже решили принять крещение…

Рассказ «Жития» – древнейшее сообщение о набеге росов на византийские берега. Был ли этот поход на самом деле или росы появились в житии для того, чтобы подчеркнуть силу чудес, – это вопрос спорный, и однозначно разрешить его ученым пока не удалось.

Следующий большой набег росов на Византию случился в 860 г., и на сей раз он был направлен прямо на столицу Империи – Константинополь. Об этом походе византийцы написали довольно много. Например, набег росов упоминает в нескольких своих посланиях глава византийской церкви константинопольский патриарх Фотий. Знает этот поход и наша летопись, но она описывает его по византийским источникам, к которым ничего не добавляет.

По свидетельству византийского писателя Никиты Пафлагона, русы, пришедшие на кораблях по Черному морю, разоряли окрестности Константинополя, грабили монастыри, захватывали церковные ценности и чинили многочисленные зверства:

«Кроме того, в варварском порыве учинив набеги на патриаршие монастыри, они в гневе захватывали все, что ни находили, и, схватив там двадцать два благороднейших жителя, на одной корме корабля всех перерубили секирами…»

Поход русов окончился неудачей благодаря заступничеству высших сил – патриарх и император Михаил коснулись ризой Богоматери поверхности моря. И поднялся могучий шторм, разметавший суда русов.

Знают этот поход и западноевропейские авторы, например, Иоанн Диакон. В своей «Венецианской хронике» он упоминает набег «народа норманнов» (на эту деталь стоит обратить внимание!) на Константинополь. На трехстах шестидесяти кораблях (по византийским данным, кораблей было двести) налетчики дерзко опустошили окрестности города, перебив множество народа, и «с триумфом возвратились восвояси»… Этот «триумф» противоречит византийскому описанию, в котором флот русов гибнет от бури.

По-видимому, уже в это время завязываются и мирные контакты русов и византийцев. Уже в контексте похода 860 г. есть первое упоминание о крещении русов, следующий подобный рассказ восходит к 870-м гг. Но и позднее, в Х в., уже во времена развитых отношений и действующих русско-византийских договоров, русские князья будут не раз атаковать Империю. Правда, похода Вещего Олега в 907 г. византийские источники не знают, зато подробно описывают набег Игоря в 941 г. (этот поход окончился военной катастрофой – множество русских судов погибло от «греческого огня»[12]).

Участники первых походов на Византию не оставили на юге Руси никаких археологических следов своего пребывания. Но вспомним: на севере, на берегах Волхова, примерно в это время происходят грозные события – пожар Ладоги и гибель Любши. Никаких письменных рассказов о них не сохранилось (если не считать собственно легенду о Рюрике, которую мы условились пока не трогать), и проследить их можно только с помощью археологии.

* * *

Откуда же взялось само название нового народа – «рос» или «рус»? В точности это неизвестно до сих пор, есть лишь различные версии. Каждая из них имеет некоторые обоснования. Каждое из этих обоснований можно, в свою очередь, подвергнуть критике. В ход идут либо предположения, основанные на созвучии слова «рус»/«рос» с каким-то другим названием народа или географического объекта (речки Рось, например), либо тщательный лингвистический анализ возможных влияний одного языка на другой. По первому методу ничего убедительного пока не получается: то ли русы – это потомки роксоланов, то ли славяне с острова Рюген (или Руян), то ли вообще ославянившиеся кельты… Второй метод показал следующее.

Наиболее вероятный кандидат на оригинал названия «русь» – скандинавское слово «roþs» («þ» читается как английское «th»), означающее «гребцы».

Так назывались участники скандинавских походов на весельных судах, таким же словом обозначались иногда и сами суда. Первыми с воинственными «гребцами» познакомились финские племена, в их языке это слово получило огласовку «ruotsi», так и сейчас финны зовут шведов. А уже из финского языка это слово попало в славянский и трансформировалось в «русь».

Лингвистические законы – вещь твердая. Закон перехода «о» в «у» лингвистически хорошо обоснован. Вспомним также все, что нам уже известно о скандинавах на Руси, и увидим, что археология и лингвистика здесь вполне друг друга дополняют.

В источниках, близких к событиям IX в., славяне и русы – это почти всегда два разных народа, причем славяне нередко выступают как данники русов. А некоторые источники (например, уже знакомые нам Бертинские анналы) прямо называют русов скандинавами.

Происхождение слова «русь» от норманнского «гребец» показывает, что перед нами не конкретный народ, а военное сообщество, не связанное жестко с каким-либо племенем. Такие сообщества ученые называют «надэтничными». Точно так же и слово «викинг» на Западе – не обозначение народа, это указание на род занятий, на грабительские походы.

О том, как получилась такая корпорация[13] воинов, хорошо сказал сам древнерусский летописец:

«И беша у него (князя Олега. – М.С.) Варязи и Словене и прочи, прозвашася Русью…»

Вот два основных компонента Руси – сообщества: скандинавы и славяне. Конечно, восточноевропейские норманны не устраивали походы на Византию и Восток только своими силами – сил-то этих было не так уж и много. К походам «гребцов» активно подключилась славянская верхушка – местные князья и дружинники. Все вместе они образовали грозную силу, которая и создала в конечном счете Древнерусское государство.

А в заключение расскажем о двух героях этого времени, которых надо будет запомнить по именам. Пока они действуют сами по себе, каждый решает свои задачи, и друг с другом они незнакомы. Общего у них только то, что оба попали в одни и те же западноевропейские анналы.

Первый из этих героев – датский конунг по имени Рорик, или Рерик. Так его имя передают франкские анналисты, в действительности оно произносится как Хререкр[14] (Hroerekr).

Рорик был одним из датских военных вождей-конунгов. Впервые он упоминается в анналах под 850 г. – тогда он предводительствовал викингами, напавшими на Фрисландию и захватившими город Дорестад. Император франков Лотарь I, внук Карла Великого, сохранивший свой титул после недавнего раздела империи по Верденскому договору, принял датчанина в свои вассалы[15] и отдал ему этот город в ленное владение. Теперь Рорик должен был защищать Дорестад, в первую очередь от своих сородичей – норманнов.

По всей видимости, собственно защитой франкских рубежей новый хозяин Дорестада не ограничился. Рорик активно ввязался в династическую войну в Ютландии в 857 г., захватил часть земель другого конунга, Хорика II, а позднее, в 863 г., стал вассалом уже западнофранкского короля Карла Лысого. В связи с королем Карлом Рорик упоминается в источниках несколько раз – в 863, 870 г. (заключил с Карлом союз в г. Нимвегене), 872 г. (вторично признал себя вассалом Карла). Что делал Рорик в промежутках между этими датами, не вполне ясно, поскольку ютландский вождь интересовал франкских анналистов лишь тогда, когда по каким-то причинам пересекался с правителями франкских государств. Последнее упоминание Рорика в западных источниках относится к 873 г., когда Рорик сделался вассалом короля Людовика Немецкого.

При всей отрывочности данных о Рорике перед нами вполне типичный деятель «эпохи викингов», амбициозный военный вождь, действующий, в зависимости от стечения обстоятельств, либо вместе со своими соплеменниками против западноевропейских королей, либо на стороне королей против соплеменников. Внимательный читатель уже заметил, что имя этого воинственного датчанина созвучно с именем Рюрика, а время активной деятельности примерно совпадает с летописной датой призвания варягов. Мы вспомним об этом персонаже, когда пойдет разговор о попытках определить происхождение летописного Рюрика.

Второй герой – это славянский князь, имя которого восточнофранкские монастырские анналы – Ксантенские и Фульдские – передают как Густимусл. Славянское произношение этого имени – Гостомысл.

Гостомысл, известный нам по франкским источникам, был князем славян-ободритов. Ободриты времен Гостомысла были самым мощным племенным союзом балтийских славян. Об этих народах обязательно надо сказать несколько слов.

…На землях современной Германии, на юго-западном побережье Балтийского моря в древности обитали племена славян, составлявшие особую группу и не входившие в число племен, ставших основой будущего Польского государства. Это были ободриты, или бодричи, лютичи, они же вильцы, и руяне, или раны, жители острова Рюген и прилегающих земель на континенте. Земли ободритов примыкали к владениям датских конунгов, с которыми ободритские князья вели войны, а порой заключали династические браки.

Прибалтийские славяне играли важную роль в южнобалтийской торговле, в их землях находились крупные торговые города: Велиград (современный Мекленбург), Старигард (Ольденбург) и некоторые другие. Славяне, как и скандинавы, занимались не только торговыми операциями, но и грабежами, так, ободритские князья совершали походы на датские и германские города. В свою очередь, франкские, а затем германские императоры развернули широкое наступление на славянские земли. В конце концов к XII в. своеобразная культура прибалтийских славян прекратила свое существование.

Особенно интересны храмовые города балтийских славян, в которых находились большие святилища и обитали жрецы, составлявшие особое сообщество. Главным храмовым городом ободритов была Ретра, местоположение которой до сих пор не установлено точно. А на острове Рюген до XII в. просуществовала Аркона – последний оплот дохристианских верований во всем Балтийском регионе.

Саксон Грамматик, датский писатель XII в., оставил яркое описание находившегося в Арконе святилища бога Свентовита. Главное культовое празднество происходило в августе, во время сбора урожая. За день до празднества жрец тщательно убирал святилище, а в самый день праздника руководил обрядом и устраивал гадание об урожайности следующего года. При раскопках Арконы археологи обнаружили множество костей жертвенных животных.

Прибалтийские славяне оказались последними язычниками Европы – государство ободритов падет только в XII в. под ударами немецких рыцарей-крестоносцев.

Итак, князь Гостомысл. Известно о нем немногое. В 844 г. восточнофранкский король Людовик Немецкий, уже знакомый нам по истории Рорика Ютландского, выступил против «вендов», Гостомысл пал в сражении с франками, остальные вожди славян принесли королю клятву верности, но нарушили ее сразу же после ухода франкских войск. Вот и все.

Запомним и эту историю, произошедшую очень далеко от русских границ. Про Гостомысла, как и про Рорика, придется вспоминать в контексте совсем иного времени.

…Вот что из себя представляет наш IX в., каким мы его знали бы, если бы не было Начальной летописи. Но история не знает сослагательного наклонения – летопись у нас есть. И она рассказывает о первом столетии русской истории по-своему. Настало время обратиться к летописному рассказу, но прежде поговорим о том, что же вообще такое летопись, для чего, для кого и кем она писалась. Без понимания этих вещей любое прочтение «варяжской легенды» не имеет смысла.

Под пером киевского летописца

Византийцы, арабы, франки. Анналы, дипломатическая переписка, торговые пути, арабские монеты, пожар Ладоги, гибель Любши. Сложная картина, правда? Теперь посмотрим, как всю эту картину усложнил и запутал русский летописец, работавший в Киеве на рубеже XI–XII вв.

Но прежде чем обратиться к нашей летописи, необходимо понять, что это вообще за штука такая – летопись. Как и зачем их пишут, как их можно датировать, где летописец говорит правду, а где начинаются выдуманные легенды?

Но и о летописях в целом нельзя говорить до тех пор, пока мы не разберемся с русской средневековой книгой в целом.

Когда вообще восточные славяне начали записывать что бы то ни было? По-видимому, не раньше прихода на Русь христианства.

Письменность в той или иной форме есть у очень многих архаических народов, не имеющих государства как такового. Вариантов записи информации существует огромное множество. Самые древние системы письма – идеографические, в которых каждый знак выражает определенное понятие. К таким системам относятся, например, китайская и египетская иероглифика. Древнейший письменный знак – это схематичный рисунок. По мере того как усложняется общество носителей письменности, упрощаются и значки: объем текстов растет, писать приходится больше. Наконец, знак превращается в букву, обозначающую один звук или слог. А некоторые народы пошли еще дальше – полноценными буквами у них передаются только согласные звуки.

В болгарском «Сказании о письменах», написанном в Х в. «черноризцем» (монахом) по имени Храбр, говорится, что славяне-язычники не имели письменности и гадали с помощью «черт и резов», т. е. знаков, прорезанных или процарапанных на твердых предметах. В более поздних списках «Сказания» к слову «гадали» добавилось слово «читали», но первоначально его в тексте не было. Иногда упоминание «черт и резов» трактуют в том смысле, что у славян в дохристианское время был некий аналог рунической письменности соседей Руси с севера и юга – скандинавов и тюркских племен Великой Степи.

Руны высекались на камне или вырезались на дереве, иногда процарапывались на каких-либо предметах. Поэтому они имели характерный угловатый вид. С помощью рун записывались заклинания или делались памятные надписи на камнях, установленных в честь событий или в память об умерших или погибших.

И северные германцы, и степняки использовали руны для записи заклинаний, ритуальных пожеланий или в качестве меток на предметах, но никогда не записывали рунами большие тексты. Все мифы, предания, родовые истории хранились исключительно в памяти. Записывать их стали только с появлением у этих народов инородной письменности: у норманнов – латинской, у тюрок – арабской.

Ни одной достоверной славянской руны пока обнаружить не удалось, хотя само их существование не столь уж невероятно. В «Сказании о письменах» прямо говорится о применении «черт и резов» для гадания, то есть именно для того, для чего использовали свои руны скандинавы. В любом случае записать с помощью условных магических знаков большое повествование было невозможно.

Письменность, пригодная для записи больших текстов, начала проникать в восточнославянский мир в середине Х в. Этой письменностью была кириллица – азбука, возникшая на территории Болгарии на основе греческого алфавита.

Само слово «кириллица» образовано от имени святого Кирилла, одного из двух славянских просветителей – братьев. Кирилл (до пострижения в монашество его звали Константин) и его старший брат Мефодий (он известен только под монашеским именем), греки по происхождению, жили в IX в. и в 863 г. осуществили успешную миссию по распространению христианской веры в Моравии. В «Сказании о письменах» и житиях братьев именно им приписывается создание (в ходе Моравской миссии) особой славянской азбуки, позволившей переводить на славянские языки книги Священного Писания. По современным представлениям, этой азбукой была не кириллица (многие буквы которой сходны с буквами греческого алфавита), а глаголица – оригинальная, самобытная азбука, распространившаяся преимущественно у западных славян. До XII в. глаголица ограниченно применялась и на Руси, основной же системой письма у восточных славян стала кириллица, которая (в измененном виде) применяется до наших дней.

Самые ранние следы знакомства обитателей Руси с кириллической азбукой относятся еще к Х в. В Гнездовском могильнике близ Смоленска археологи обнаружили фрагмент керамического сосуда с процарапанной надписью «гороухша», или «гороухща». Что обозначалось этим словом – горчица или, например, горючая жидкость (нефть), – не вполне ясно. В любом случае о сколько-нибудь широком распространении грамотности на Руси в это время находка этого фрагмента не говорит. Кириллица вместе с книжной культурой прочно утвердится у нас лишь на рубеже XI столетия.

Что же стали записывать наши предки, когда в их распоряжении оказалась кириллическая азбука? Может быть, они сразу же начали писать историю Руси для своих потомков или занесли на пергамен старинные предания о богах и героях? Нет и нет. Все наши древнейшие тексты – это тексты богослужебные, созданные исключительно для церковных нужд.

Одну из древнейших кириллических записей Руси археологи обнаружили в Новгороде в слоях начала XI в. Это был фрагмент Псалтири, записанный на особых табличках, которые, очевидно, использовались для обучения чтению и письму.

Грамоте новгородцы учились быстро. В том же XI столетии они стали записывать на кусочках бересты различные бытовые сообщения, а на следующий век пришелся расцвет берестяных грамот. Записки на бересте раскрыли перед исследователями удивительный мир древнерусской повседневности: среди грамот есть и распоряжения по хозяйству, и вызовы в суд, и любовные послания…

Древнейшая дошедшая до нас русская книга тоже была создана в Новгороде. Это так называемое Остромирово Евангелие, переписанное для новгородского посадника Остромира[16] в 1050-х гг.

Ранние русские книги писались на пергамене – очень дорогом материале из телячьей кожи. Переплет их делали из досок и покрывали тонкой выделанной кожей, поверх которой крепили декоративные металлические накладки. Книги переписывались сложным и строгим почерком – уставом, каждая буква выводилась отдельно, а вот разделения на слова в тексте обычно не было. Между строк ставились знаки ударения.

Древнерусская рукописная книга очень красива, это настоящее произведение искусства. В начале текста обычно помещалась красивая заставка – сложная орнаментальная композиция. Первая буква текста – инициал – также делалась в виде нарядного рисунка. В орнаментике рукописей последовательно сменили друг друга несколько различных, непохожих друг на друга стилей. Поначалу русские книжники использовали византийский орнамент, в котором преобладали растительные мотивы. Композиции были плотными, многоцветными, торжественными. В таком стиле оформлено, например, Остромирово Евангелие. На смену византийскому стилю пришла тератология – «чудовищный стиль» – композиции из переплетающихся фигур фантастических животных. В тератологическом орнаменте часто встречаются заглавные буквицы – инициалы, выполненные в виде фигурок людей, в их числе – широко известная буква «М» в виде двух рыбаков с сетью. Тератологию в XV столетии сменили сразу два новых стиля – балканский (геометрические композиции) и нововизантийский (очень сложные, нарядные, многоцветные узоры, похожие на древний византийский орнамент). И наконец, появился старопечатный орнамент, применявшийся при создании церковных книг вплоть до ХХ в.

Сразу же после крещения Руси началась большая работа по переводу на древнерусский язык книг, необходимых для церковной практики – в первую очередь четырех Евангелий. Кстати, книги Ветхого Завета на древнерусский язык переводились гораздо реже. Полный текст Библии появился на Руси только в конце XV в. – и опять же в Новгороде, при кафедре новгородского архиепископа Геннадия.

Кроме библейских книг на Руси переводили и переписывали сочинения отцов Церкви, жития святых, греческие хроники и патерики – сборники рассказов о христианских подвижниках. Уже в XI в. в библиотеках русских книжников появились большие сборники, включавшие различные назидательные притчи и поучения. Очень рано появились и собственно русские сочинения, в том числе исторические записки.

Подавляющее большинство письменных памятников средневековой Руси сохранилось в некотором числе рукописных копий – так называемых списков. Списков у того или иного произведения может быть два, три, сто – в зависимости от того, насколько сильно оно было востребовано в то время, когда существовало, насколько стремились сохранить его для последующих читателей.

Любая древнерусская рукопись может быть датирована. Проще всего это сделать, если дата создания рукописи содержится прямо в тексте или в пометках переписчика. Для пергаменных рукописей этот способ основной, а если таких данных нет, рукопись можно датировать приблизительно – по особенностям почерка и орнамента.

Бумажную рукопись можно датировать по водяным знакам – филиграням. Средневековые мастерские, производившие бумагу, имели особые знаки: кувшинчики, короны, виноградные гроздья, гербы городов. Эти знаки выкладывались проволокой на решетках, которыми поднимали бумажную массу из котлов, и затем отпечатывались на готовых листах. С появлением книгопечатания в Европе (а печатная книга обычно имеет точную дату выхода) стало возможным датировать конкретные варианты филиграней с помощью дат выхода книг, напечатанных на бумаге с этими филигранями. В свою очередь, зная дату выхода партии бумаги, мы можем определить дату рукописи, написанной на бумаге с такой же филигранью. Поскольку вся бумага на Руси в XV–XVII вв. была привозной, наши рукописи хорошо поддаются датировке по европейским каталогам филиграней.

Для изучения письменных памятников существует целый ряд вспомогательных наук. Кодикология изучает рукопись в целом – бумагу, орнамент, переплет. Палеография занимается особенностями древнего письма, помогает прочесть рукописный текст, следит, как менялся со временем почерк древних писцов. Толковать смысл текста помогают методы герменевтики.

И наконец, именно в нашем случае будет совершенно незаменима текстология – наука об истории текста. Именно методы этой науки позволяют определять время создания летописей и выявлять работу древних редакторов.

Переписчики древнерусских памятников нередко вносили в их текст изменения (например, сознательно опускали тот или иной фрагмент при переписывании или, наоборот, вставляли что-то новое). Так появлялись различные редакции памятников.

Из всех созданных на Руси в XI–XIV вв. рукописных книг до нас дошел очень небольшой процент. Частые пожары городов, при которых гибла значительная часть построек, не щадили наши древние библиотеки. Страшный удар по рукописному наследию Руси нанесло монгольское нашествие и продолжавшиеся затем на протяжении двухсот с лишним лет татарские набеги. По свидетельству современника, при разорении Москвы ханом Тохтамышем в 1382 г. сгорело множество церквей, до потолка набитых книгами…

* * *

Теперь обратимся непосредственно к летописям.

Слово «летопись» знакомо всем, оно употребляется очень широко и в самых разных областях для обозначения последовательного описания событий. Но изначальный смысл этого слова предельно конкретен: так называется древнерусское историческое сочинение, излагающее историю по годам, или, как говорили в древности, по летам.

Вот пример такого изложения:

«В лето 6489. Иде Володимер к ляхом и зая грады их Перемышль, Червен и ины грады, еже суть и до сего дне под Русью. В сем же лете и вятичи победи, и возложи на них дань от плуга якоже и отец его имаше».

Здесь и далее мы будем цитировать летопись на языке оригинала – он непривычен, но в целом понятен. В тех случаях, когда в летописном тексте много относительно малопонятных слов, мы будем давать перевод цитат на современный русский язык.

Бросается в глаза странная на первый взгляд дата – 6489 г. Дело в том, что счет лет в Древней Руси велся не от Рождества Христова, а от условной даты сотворения мира, которое, как считали средневековые книжники, произошло за 5508 лет до нашей эры. Так что для того, чтобы получить более привычную нам дату события, из древнерусской даты надо вычитать 5507, 5508 или 5509 лет, сколько именно вычитать – зависит от конкретного года.

Традиционно у славян, как и у большинства земледельческих народов, год начинался весной – с началом полевых работ, и первые календарные праздники были связаны с датой весеннего равноденствия. Позже вместе с христианством из Византии был позаимствован новый счет времени. Год у византийцев начинался с 1 сентября, но сентябрьский год в русских письменных памятниках появился далеко не сразу, долгое время господствовал «мартовский» год, начинавшийся 1 марта. Таким образом, иногда летописный год начинается на 6 месяцев позже сентябрьского, а иногда – на 6 месяцев раньше, в этом случае его называют «ультрамартовским». Январский же год появился в России только при Петре I, вместе с эрой «от Рождества Христова».

Сам по себе год – это точная величина, он равен одному полному обороту Земли вокруг Солнца – 365 суток 5 часов 48 минут и 46 секунд. Условный календарный год, которым пользовались римляне (со времен Юлия Цезаря, отсюда название «юлианский календарь») и византийцы, составлял 355 суток и 6 часов[17], т. е. отличался от астрономического на 11 минут 14 секунд. Это расхождение накапливалось на протяжении столетий, и к концу XVI в. дошло до 10 суток. Тогда в Европе была проведена календарная реформа. Новый календарь получил название «григорианского» по имени инициатора реформы– папы римского Григория XIII. Расхождение устранили путем ввода иного счета високосных лет. Но Руси не коснулась новая реформа, не изменил календарь и царь-реформатор Петр Великий. Расхождение продолжало расти и в ХХ в. составляло уже 13 суток. Только в 1918 г. у нас был введен общий для всего западного мира григорианский календарь.

Летописные даты хорошо поддаются проверке с помощью астрономии. Некоторые астрономические явления происходят со строгой периодичностью. К таким явлениям относятся полные солнечные затмения (1 раз в 4 года) и появление на небе некоторых комет (например, комета Галлея проходит вблизи Земли 1 раз в 76 лет). Конечно, затмение Солнца или хвостатая звезда на небе поражали воображение древнего человека, считались плохими знамениями и обязательно попадали на страницы летописей. Знание периодичности таких явлений позволяет проверить летописца: мы легко можем вычислить, было ли на самом деле затмение или появление кометы в тот год, в котором описывает эти явления летописец. И все эти затмения и кометы оказываются в летописи именно там, где они и должны быть по астрономическим расчетам. Большой привет пресловутой «новой хронологии»!

Кстати, Древняя Русь не знала цифр – привычных нам знаков для записи чисел. Все летописные даты в записи представляют собой набор букв, над которыми проставлено титло – извилистая черточка. Титло над словом в тексте древнерусской книги ставилось в двух случаях – как указание на число и как указание на сокращение слова, находящегося под титлом. Например, древнерусские книжники никогда не писали полностью слово «Бог» – от него оставались только первая и последняя буквы, помещенные под титлом. Таким же образом сокращались многие часто применявшиеся слова: «князь», «царь» и др.

Каждая буква кириллицы имела свое числовое значение («а» – 1, «и» – 8, «к» – 20 и т. д.). Для обозначения тысяч использовался особый значок, помещавшийся перед нужной буквой. Буква «а» с таким значком означала уже не единицу, а одну тысячу.

В погодные статьи попадают те события, которые интересовали составителя данной летописи: военные походы князей, строительство новых храмов, стихийные бедствия, нашествия иноземных захватчиков, рождение и смерть князей или церковных деятелей и т. п., то есть, как правило, события выдающиеся. О повседневном быте народа представления по летописям мы не получим – для этого нужно внимательно разбирать текст, выуживая оттуда редкие, случайные упоминания. Но общий ход истории летописи рисуют прекрасно.

Летописи состоят не только из погодных статей, они включают и множество вставных текстов. Это могут быть жития святых, поучения, дипломатические договоры, воинские повести и даже своды законов. Например, одна из редакций нашего древнейшего закона – «Правды Русской» читается именно в составе летописи. Таким образом, каждая летопись представляет собой сложный свод, опирающийся на широкий круг разнообразных источников.

Летописи никогда не повествуют о русской истории в отрыве от истории всеобщей. История Руси в них всегда привязывается к истории всего остального христианского мира, как правило, через библейские события. В летописях можно найти и легенды о происхождении и расселении древних народов, и заметки о событиях в соседних с Русью странах.

Летопись не только хранит исторические знания, она также несет идеологическую нагрузку. У нее может быть конкретный заказчик, заинтересованный в том, чтобы те или иные события освещались определенным образом. Это необходимо учитывать при использовании летописей в качестве источника для реконструкции событий, общественных отношений, быта и т. п. Древнерусский летописец никогда не работал просто так, для собственного удовольствия. Даже тогда, когда редактор летописи не имел прямого заказа, все равно не был свободен от каких-то политических пристрастий. Работая с текстом своего предшественника, он мог исключить из летописи «невыгодную» статью, подправить ту или иную фразу таким образом, чтобы смысл ее поменялся на более выигрышный для его заказчика. Пергамен вообще позволял затирать старый текст и писать поверх него новый. И московский редактор с помощью скребка подправил одно невыгодное для москвичей известие в пергаменном списке Новгородской Первой летописи старшего извода.

Летописи составлялись в монастырях или при кафедрах иерархов русской церкви – киевского митрополита, архиепископов и епископов. Светское летописание появилось на Руси гораздо позже.

Летописи бывают общерусские и местные, официальные и независимые. Общерусскими считаются летописи, рассказывающие о событиях в масштабе всей Руси – от Новгорода до Киева. Но, конечно, каждая из таких летописей имеет свое место создания, историю которого она будет освещать более подробно. Местные летописи подробно освещают историю того города, в котором они созданы, а о событиях за его пределами говорят скупо. Иногда такие летописи доходят до нас не сами по себе, а в составе более крупных общерусских летописей – в виде набора известий, связанных с тем или иным городом.

Происхождение летописи, условия, в которых она была создана, влияют на то, как именно будут в ней освещены события русской истории. Составитель летописи всегда использует в своей работе летописи более ранние, в которые он вносит какие-то исправления и дополнения. Так был создан и главнейший наш источник по истории раннесредневековой Руси – «Повесть временных лет».

Кроме самого слова «летопись» в литературе встречаются слова «летописец» и «летописный свод». С этими терминами необходимо разобраться сразу же, чтобы они не вносили путаницы и не вводили в заблуждение.

Летопись – это реально сохранившийся памятник русской исторической книжности, текст которого доступен нам в рукописных копиях-списках и сделанных по этим спискам печатных изданиях. Конкретные названия летописям чаще всего даны исследователями, которые их изучали и публиковали. Например, Лаврентьевская летопись получила название по имени монаха-переписчика Лаврентия, который создал ее список по заказу суздальско-нижегородского князя Дмитрия Константиновича. Ипатьевская – по костромскому Ипатьевскому монастырю, в котором хранился один из ее списков. Новгородская Первая названа по месту создания и порядку ее публикации в «Полном собрании русских летописей» – многотомном научном издании, которое выходит и в наши дни. То, что именно эта летопись оказалась и самой древней среди известных нам летописей Новгорода – совпадение. Например, Новгородская Третья летопись младше, чем Новгородская Четвертая. Нередко летописи получают названия по именам своих владельцев, например, Новгородская Забелинская или Новгородская Уваровская. По этому принципу названа и одна из крупнейших наших летописей – Никоновская, патриарх Никон владел одним из списков этого огромного исторического труда.

Слово «летописец» имеет несколько значений. Во-первых, это человек, который работает над летописью – переписывает и редактирует ее. Во-вторых, так называют небольшие летописные произведения, не охватывающие всю русскую историю целиком. Наконец, именно этим словом часто обозначали свои труды по русской или всемирной истории сами древнерусские книжники со времен создателей «Повести временных лет».

Сложнее всего с «летописным сводом» – это во многих случаях вещь гипотетическая. Так называют отдельные этапы создания летописного текста, которые удается установить в ходе тщательного анализа текста сохранившихся летописей. Например, «Повесть временных лет» (а она сама по себе представляет типичный летописный свод) – это результат последовательной переработки нескольких таких сводов, составлявшихся в Киеве на протяжении XI в. Древнейший из них был, вероятно, создан около 1037 г. Следующими этапами стали своды 1073 г. (в нем появилась датировка событий с точностью до дня) и 1093 г. (этот свод, иногда называемый в литературе Начальным, отразился в Новгородской Первой летописи).

Иногда внутри летописи может быть несколько отдельных, хорошо заметных сводов, и напротив – один и тот же свод может попасть в совершенно разные летописи. Так случилось с той же «Повестью временных лет»: она дошла до нас в составе более поздних летописей, некоторые из которых ничего общего между собой, кроме наличия «Повести» в их составе, не имеют. Например, в тексте Лаврентьевской летописи «Повесть» продолжается летописанием северо-восточной Руси, а в Ипатьевской – южнорусскими сводами. Иногда термин «летописный свод» может применяться и к собственно летописным памятникам.

Всего от периода XI–XIV столетий до нас дошло около 900 древнерусских рукописей. Из этих 900 книг летописей всего две.

Можно подумать, что в домонгольской Руси вообще почти не писали летописей. Но, конечно, это не так. Во-первых, сохранившиеся тексты летописей показывают сложную работу первых русских историков, опиравшихся на работу своих современников и предшественников. При изучении текста Лаврентьевской летописи было выявлено больше десятка летописных сводов, которые так или иначе отразились в ней, но ни один из этих сводов не дошел до нас в виде сохранившейся рукописи. Во-вторых, летописи просто относительно редко переписывались, их «тираж» был изначально невелик. Богослужебные книги и назидательные сборники казались более важными, ими постоянно пользовались и соответственно чаще переписывали.

Списки русских летописей, сохранившиеся до наших дней, живут в рукописных отделах библиотек, архивов и музеев. Возможно, некоторые рукописи находятся и в частных коллекциях. На протяжении Нового времени несколько поколений филологов и историков проделали огромную работу по розыску, собиранию, изучению и публикации наших летописей.

Если мы сейчас решим прочитать древнерусскую летопись, нам нужно будет только снять с полки книгу, в которой эта летопись будет напечатана понятными нам буквами и переведена при этом на современный русский язык. Но такой вид древний текст приобретает только после большой работы ученых.

Прежде всего, летопись или повесть нужно найти – в собрании рукописей музея или библиотеки. Эта работа к сегодняшнему дню уже сделана почти полностью. Неизвестных ученым летописей и древних повестей сейчас осталось уже очень немного. А вот известных, но неизданных – множество! Их описание и изучение – дело историков будущего.

У летописи или повести может быть несколько списков – исследователю надо найти и прочитать (а мы помним, что она написана от руки, особым почерком, старинными буквами и на древнем языке!) их все, понять, чем они отличаются друг от друга.

Тогда можно будет перепечатать летопись современными буквами, и при этом обязательно надо указать отличия в ее списках – разночтения. Но для настоящего научного издания и этого мало. Нужен научный комментарий, рассказывающий о нашей летописи. В этом комментарии будет описана история ее создания и все известные списки, по которым летопись издана.

При издании отдельных повестей или законов комментарий не ограничивается только описанием памятника. Любой исторический источник написан не для нас, а для современников автора. И в летописи или повести обязательно будет множество непонятных для нас слов. Среди этих слов – названия исчезнувших стран и народов, названия вещей, давно вышедших из обихода. Все эти слова надо разъяснить для читателя. Необходимо (проделав большую работу, конечно!) объяснить все неясные для современного читателя понятия и названия. Иногда такой комментарий-объяснение может быть больше, чем сам текст летописи или повести!

Некоторые слова древнего языка способны ввести в заблуждение даже опытных ученых. Например, слово «меженина» похоже на слово «межевание» и может показаться, что речь в летописи идет о разделе земли. Понадобилось найти несколько случаев упоминания этой «меженины» в других местах летописи, и стало ясно, что меженина – это засуха.

Чтобы откомментировать древнее сочинение, ученому нужно знать все, что знал автор этого сочинения. Если это повесть о войне – необходимо разобраться в тонкостях военного дела того времени, знать названия древнего оружия, приемы ведения войны. Если это политический трактат – придется изучить историю всех стран и народов, о которых в этом трактате может идти речь. Если это древний закон – надо будет хорошо знать общество, для которого этот закон был написан. И в любом случае ученому необходимо хорошо знать язык, на котором написана наш древняя книга. Это тяжелая, но очень увлекательная работа.

Теперь, когда мы уже знаем кое-что о летописях вообще, поглядим повнимательнее на ту из них, в которой впервые появляется легенда о Рюрике – на «Повесть временных лет».

* * *

…У каждой нации есть свое «священное время». К этому времени обращаются в поисках ответа на вопросы: Откуда мы? Как возникло наше государство? Кто наши предки? В этом времени все последующие поколения ищут решение своих политических проблем. В этом времени наиболее плотно сосредоточены исторические легенды народа, в которых черпают вдохновение писатели, художники, композиторы, именно об этом времени повествует героический эпос.

Например, для норвежцев таким временем будет суровая и героическая «эпоха викингов». Для испанцев – первые века Реконкисты, когда одерживал победы над врагами доблестный Сид Кампеадор. Для французов – эпоха «Песни о Роланде». Наше «священное время» – это время рождения Древней Руси, IX и X столетия.

О том, что происходило в «священное время» того или иного народа, рассказывает «священная книга» – так можно назвать то первое дошедшее до нас крупное произведение национальной исторической литературы, которое повествует о временах сложения народа и государства. У датчан это будут «Деяния данов» Саксона Грамматика, у шведов – записанная в Исландии «Сага об Инглингах», у британцев – «Англосаксонская хроника». Священная книга нашей истории называется «Повесть временных лет». Полностью заголовок этого летописного свода выглядит так:

«Се повесть времянных лет, откуду есть пошла Руская земля, кто в Киеве нача первее княжити и откуду Руская земля стала есть…»

Что значит «временные лета»? Какие они еще бывают? Бывают лета вечные. О вечных летах, о том, что непреходяще, человеку Древней Руси рассказывали книги Священного Писания. А летопись рассказывает о событиях земной жизни, это повесть временных, «мимотекущих» лет.

В заглавие «Повести» вынесены предельно конкретные вопросы, и в их числе – вопрос о том, кто стал первым княжить в Киеве. Запомним этот вопрос – легенда о Рюрике понадобилась киевскому летописцу именно для ответа на него…

Основа «Повести», как и всех других наших летописей, – набор погодных статей, охватывающий время с 852 до 1113–1116 гг. Этому набору предшествует недатированная часть – введение, рассказывающее о расселении славянских народов и о взаимодействии славян со своими соседями. Погодные статьи «Повести временных лет» имеют различную величину, в зависимости от того, насколько интересовало то или иное событие редактора летописи. В тексте летописи иногда встречаются и совершенно пустые статьи, содержащие только указание года.

Именно из «Повести временных лет» мы узнаем о том, как принял смерть от коня своего Олег Вещий, как отомстила за гибель мужа княгиня Ольга, как выбирал веру для Руси князь Владимир… Именно «Повесть временных лет» рисует нам картину рождения Руси.

Почти каждый рассказ «Повести» дал какие-нибудь крылатые слова и выражения, которые используются до сих пор.

«Иду на вы!» (в оригинале – «Хочю на вы ити!») – это «Повесть временных лет», рассказ о походах князя Святослава Игоревича.

«Мертвые сраму не имут!» – это тоже «Повесть временных лет», еще один рассказ о Святославе, о кровавой дунайской войне с византийским императором Цимисхием.

«Руси есть веселие питие, не можем без того быти» – и это «Повесть временных лет», рассказ о выборе веры князем Владимиром Святославичем.

Как и любая летопись и вообще любое древнее сочинение, «Повесть временных лет» дошла до нас в некотором числе рукописных копий – списков. Ни в одном из этих списков «Повесть» не читается сама по себе – она всегда входит в состав обширных сводов. Самый древний из списков «Повести» – Лаврентьевский – был переписан в 1370-х гг. монахом Лаврентием для суздальско-нижегородского князя Дмитрия Константиновича. В данном случае слова «Лаврентьевский список» и «Лаврентьевская летопись» можно употреблять как синонимы, поскольку других списков этой летописи нет. Кроме «Повести временных лет» Лаврентьевская летопись включает летописи Северо-Восточной Руси, охватывающие последующее время – с начала XII в. и до XIV столетия.

Считается, что самая первая редакция «Повести» до нас не дошла, и в Лаврентьевской летописи мы видим уже несколько переработанный вариант – вторую редакцию. В этой редакции «Повесть» завершается припиской Сильвестра, игумена киевского Михайловского Выдубицкого монастыря:

«Игумен Силивестр святаго Михаила написах книгы си Летописец, надеяся от Бога милость прияти, при князи Владимире, княжащю ему Кыеве, а мне в то время игуменящу у святаго Михаила в 6624, индикта 9 лет, а иже чтет книгы сия, то буди ми в молитвах…»

Приписка эта сделана после летописной статьи 6618 (1110) г. Князь Владимир – это Владимир Всеволодович Мономах, с которым мы обязательно встретимся в следующей главе. Владимир Мономах занимал киевский стол с 1113 по 1125 г., в приписке указан 1115 г. Обратим внимание, что Сильвестр указывает не только год, в котором он завершил свою работу над летописью, но и положение этого года в индикте – 15-летнем цикле. В заключение приписки выдубицкий игумен просит будущего читателя летописи упоминать книжника в своих молитвах.

О самом Сильвестре известно, что после игуменства в Выдубицком монастыре он был епископом Переяславля Южного. Умер Сильвестр в 1023 г., двумя годами раньше Владимира Мономаха.

Что имел в виду Сильвестр под словом «написах», не вполне ясно. Очевидно, речь идет о переписке уже имеющегося текста с некоторой редакторской правкой.

Другая редакция «Повести» отразилась в Ипатьевской летописи. Составитель этой редакции внес в текст несколько северорусских известий, связанных с Ладогой. Кроме Лаврентьевской и Ипатьевской летописей «Повесть» входит также в состав Радзивилловской летописи и еще нескольких наших летописей XV столетия.

* * *

…В начальной части «Повести временных лет», которая рассказывает о расселении народов по лику Земли, никаких дат нет. Первая дата русской летописи, с которой начинается изложение событий по годам, – это 852 г. Летописец обозначает эту дату как начало правления византийского императора Михаила III, при котором Русь совершила поход на Константинополь. Но если мы привлечем к делу византийские источники, то увидим, что дата эта неверна: император Михаил начал править на 10 лет раньше.

У «Повести временных лет», как и подавляющего большинства летописей, нет какого-то одного автора. Эта летопись появилась в результате долгой работы нескольких книжников, работавших в XI столетии. Они перерабатывали труды своих предшественников, дополняли их, а что-то исправляли или исключали из текста. Следы их работы видны при внимательном прочтении летописи и при сравнении ее с другими сохранившимися древними летописями, точнее, с одной из них.

Эта летопись была составлена в Новгороде, и составитель ее воспользовался одним из древних сводов, легших в основу «Повести временных лет». Этот свод появился в Киеве в начале 1090-х гг., ученые называют его Начальным сводом.

До 1090-х гг. все летописи составлялись, очевидно, в Киеве, одна на основе другой. А вот после создания Начального свода пути русского летописания разошлись. Список этого свода попал в Новгород, и новгородские книжники, взяв его за основу, дополнили его своими, местными известиями. Так получилась Новгородская Первая летопись, вторая из древнейших летописей Руси. А киевляне в начале XII в. на основе того же Начального свода, украсив его различными легендами и выбросив из него несколько любопытных для нас известий, создали «Повесть временных лет».

Поэтому, разбирая «Повесть временных лет» в нашей книге, мы время от времени будем обращаться к Начальному своду, который в некоторых случаях помогает прояснить многие известия «Повести».

Как летописец писал свою летопись, чем он пользовался? Кем был он сам? Дошла ли до нас летопись именно в том виде, в каком она была написана, и когда, собственно, она была написана? Ответ на все эти сложнейшие вопросы можно получить, но путь к этим ответам, конечно, не будет легким.

Долгое время знания о летописях были во многом гадательными, пока выдающийся русский ученый А.А. Шахматов не разработал единственно верный метод их исследования – сравнительно-текстологический анализ.

С виду метод может показаться несложным – надо просто тщательно сверять все дошедшие списки летописей друг с другом. На практике все гораздо труднее, ведь объем летописей огромен. А для успеха исследования надо знать не только саму летопись, но и вообще всю древнерусскую литературу того времени, когда летопись создавалась, а также знать те иностранные источники (византийские или болгарские), которыми мог воспользоваться летописец.

Именно метод А.А. Шахматова показал, что древнерусский летописец никогда не выдумывал из головы. Он всегда опирался на труды предшественников – других летописцев. В их работу он вставлял что-то свое, а что-то, наоборот, выбрасывал. Сравнительное изучение летописей позволило даже установить поименно некоторых редакторов-летописцев.

На этом месте пора вспомнить о самом знаменитом из русских летописцев – Несторе.

Вообще-то большинство летописцев нам по именам неизвестны. Место создания летописи можно определить более или менее уверенно по составу ее известий. Например, летопись, созданная в том или ином городе или монастыре, будет уделять повышенное внимание событиям, связанным с этим городом или монастырем. С редакторами-летописцами дело обстоит значительно сложнее. Некоторые из них прямо обозначают свое участие в летописной работе, как, например, Сильвестр. О некоторых известно, что они имели отношение к летописанию, но известно это не из летописи, а из других источников, поэтому точное определение – что именно наш редактор внес в летопись – оказывается весьма сложным. К этому роду книжников-летописцев относится и Нестор.

Нестор традиционно считается едва ли не единоличным автором «Повести временных лет». В действительности о его отношении к летописанию свидетельствуют лишь два коротких упоминания в Киево-Печерском патерике – сборнике рассказов о монахах старейшего на Руси Киево-Печерского монастыря.

Первое: «Нестер, иже написа летописец…»

Второе: «Блаженный Нестер в летописец написа…»

Вот и все. Что скрывается за словом «летописец» – «Повесть», или какой-то из предшествующих ей летописных сводов, или еще какая-то запись исторических фактов, – неясно. Связь Нестора именно с «Повестью временных лет» можно косвенно вывести из фразы, читающейся в заглавии третьей редакции этого летописного свода: «Повесть врменных лет черноризца Федосьева монастыря Печерьского». Но имени монаха-составителя в этом заглавии нет, можно лишь заключить, что Киево-Печерский монастырь имел отношение к редактированию летописи.

Биографических фактов о Несторе вообще немного. Известно, что помимо работы над «летописцем» он создал два жития – «Житие Феодосия Печерского» (основателя монастыря) и «Житие Бориса и Глеба». «Житие Феодосия» может дать нам некоторые новые сведения для биографии Нестора.

Представление о Несторе как авторе «Повести временных лет» было разработано в XVII в., тогда же было создано «Житие Нестора». К этому времени образ летописца дополнился многочисленными поздними домыслами и предположениями.

Чтобы получить реалистическую историю работы Нестора над нашей летописью, понадобился тщательный анализ текста «Повести» и «Жития Феодосия». В «сухом остатке» получается следующее: Нестор трудился над летописью в 1070—1090-х гг. Особое внимание этот летописец уделял событиям, связанным с Тмутороканским княжеством (повышенное внимание к Тмуторокани прослеживается и в «Житии Феодосия»). Кроме того, участок летописи, над которым работал Нестор, содержит характерные цитаты из Паремийника – богослужебного сборника библейских фрагментов. В частности, Нестор пользовался Паремийником для создания литературных портретов князей, похвалы которым вносил в летопись.

Итак, Нестор работал над русской летописью и оставил в ней свой след как редактор и автор ряда статей. Но, конечно, не он был составителем «Повести временных лет» – она была создана позднее, в начале XI в., и не он внес в нашу летопись легенду о Рюрике.

* * *

Многие события нашей древней истории произошли в то время, когда у нас еще не существовало письменности. Как же работал самый первый летописец?

Конечно, этому первопроходцу летописания было намного сложнее, чем всем остальным. Но и он использовал труд предшественников, правда, не русских предшественников. Летописец взял за образец византийскую хронику.

В некоторых случаях летописцы прямо обозначали цитаты из византийских авторов: «яко же пишется в летописании гречестем», «Глаголет Георгий[18] в летописании…». Иногда эти цитаты видны только при сравнении текстов летописей и переводов хроник.

Но византийцы не могли дать летописцу всей нужной информации: они писали про Русь только в тех случаях, когда с нею соприкасались (например, Русь нападала на Константинополь). Остальное приходилось брать из устной традиции – передающихся из поколения в поколение рассказов об исторических событиях. Устная традиция, конечно, передавала эти события неточно, и чем дальше событие уходило в глубь веков, тем больше неточностей наслаивалось на рассказ о нем. Наконец, наступал момент, когда рассказ о некогда бывшем реальном факте превращался в миф или даже в полноценную сказку, которая развивается по характерным законам сказки.

Летописца можно и нужно проверять. Но для этого современному ученому необходимо знать круг чтения составителя летописи, чтобы понимать, на какие памятники опирался наш летописец в своей работе. Например, один из редакторов «Повести временных лет», работавший над летописью в конце XI в., широко использовал византийское переводное произведение – Хронику Георгия Амартола, заимствования из которой (а их в тексте «Повести» насчитывается 26!), не зная их источника, вполне можно принять за описания русской исторической действительности. Иногда летописец указывает свой источник, а чаще – нет…

В летописи нередко встречаются глухие обмолвки, смысл которых неясен. Но все становится на свои места, если попробовать проверить нашу летопись по иностранным источникам.

Сразу два примера таких обмолвок связаны с крещением Руси. В знаменитом летописном рассказе о выборе веры князем Владимиром есть такие слова:

«Рече же Володимер немцем: «Идете опять, яко отци наши сего не прияли суть».

Под «немцами» в данном случае понимаются не европейцы вообще (а такой смысл слова «немцы» в древнерусском языке тоже встречается), а вполне конкретные германские католики. Выслушивая посланцев различных религий, князь Руси принял и германцев. Ответ Владимира католическим миссионерам вызывает некоторое недоумение. Что значит «яко отцы наши сего не прияли суть» (т. е. «отцы наши сего не приняли»)? Получается, что «отцам» уже предлагалось принять христианство в его западной версии?

Ответ на этот вопрос может дать обращение к западноевропейским источникам. Среди множества германских хроник, составленных на протяжении X столетия, есть памятник, известный под названием «Продолжение Хроники Регинона Прюмского». В этом сочинении, которое было составлено в 970-х гг., некий германский епископ по имени Адальберт описал (говоря о себе в третьем лице) историю неудачной католической миссии на Русь, которая имела место в 961 г., в правление княгини Ольги.

«Послы Елены, королевы ругов, крестившейся в Константинополе при императоре константинопольском Романе (имеется в виду сын Константина Багрянородного император Роман II. – М.С.), явившись к королю (германскому королю Оттону I. – М.С.) притворно, как выяснилось впоследствии, просили назначить их народу епископа и священников… Адальберт из обители святого Максимина, хотя и ждал от архиепископа лучшего и ничем никогда перед ним не провинился, должен был отправиться на чужбину…»

А под следующим, 962 годом в «Продолжении Хроники Регинона» записано:

«В этом же году Адальберт, назначенный епископом к ругам, вернулся, не сумев преуспеть ни в чем из того, ради чего он был послан, и убедившись в тщетности своих усилий. На обратном пути некоторые из его спутников были убиты, сам же он, после больших лишений, едва спасся…»

Упоминание о неудачной поездке епископа Адальберта на Русь в 961 г. есть и в других германских памятниках, например, в анналах так называемой херсфельдской традиции.

«К королю Оттону явились послы от народа Руси с мольбою, чтобы он прислал кого-либо из своих епископов, который открыл бы им путь истины, они уверяли, что хотят отказаться от языческих обычаев и принять христианскую веру. И он согласился на их просьбу и послал к ним епископа Адальберта правой веры. Они же, как показал впоследствии исход дела, во всем солгали…»

Итак, миссия Адальберта, о которой сами же русы и просили, не удалась. Ясно, что и западные источники многого недоговаривают, однако нам важен в первую очередь факт – попытка обращения киевлян в католичество имела место, и попытка эта была связана с именем Ольги, крестившейся незадолго до того в Константинополе. Почему же Ольга, которая в своей внешней политике ориентировалась на Византию, попыталась столь резко переменить курс?

Возможно, дело тут было в неудачных переговорах Ольги и византийского императора Константина Багрянородного. Однако к моменту прибытия Адальберта в Киев положение могло измениться. Недаром в «Продолжении Хроники Регинона» упомянут император Роман II, правивший в Константинополе с 959 по 963 г. Ольга, не сумев договориться с императором-отцом, вполне могла уладить какие-то спорные вопросы уже с его сыном. Может быть, и сам запрос на миссию Адальберта был сделан для того, чтобы оказать на Византию давление. Не пойдете на уступки – перейдем в католичество, не хотите с нами сотрудничать – мы будем сотрудничать с Римом и Германской империей (Оттон в 962 г. был провозглашен императором). По-видимому, этот внешнеполитический маневр достиг своей цели. Во всяком случае, уже в 960–961 гг. русский корпус принял деятельное участие в отвоевании у арабов Крита.

Второй летописный сюжет, связанный с крещением Руси, – это рассказ о крещении самого Владимира. Из «Повести временных лет» мы узнаем, что креститель Руси принял христианскую веру во время похода на византийскую крепость Корсунь (Херсонес). Захватив крепость с помощью военной хитрости, князь отправил письмо в Константинополь, к византийским императорам Василию II и Константину VIII, требуя отдать ему в жены сестру правителей Византии – Анну. В случае отказа Владимир угрожал походом на Константинополь.

Братья-императоры ответили, что не могут выдать сестру за язычника, вот если бы Владимир принял крещение – тогда совсем другое дело. Владимир не возражал против перехода в христианство, посланцам императоров он сказал, что уже прежде «испытал» веру византийцев и она ему нравится.

Так рассказывает историю крещения Владимира киевский летописец начала XII в. И уже сам этот летописец проговорился, что на это событие существует иная точка зрения.

«Не знающие правды говорят, что крестился (Владимир. – М.С.) в Киеве, иные говорят – в Василеве, другие же иначе скажут…» Значит, существовали какие-то иные версии крещения Владимира, и летописец в данном случае видел своей задачей утверждение «правильного» взгляда на событие.

Альтернативный взгляд на время крещения Владимира дошел до нас в одном из самых ранних письменных памятников, созданных на Руси. Еще задолго до создания «Повести временных лет» монах Иаков написал краткую биографию князя – крестителя Руси, а в ней есть такие слова: «…на другое лето по крещении к порогам ходил, на третье – Корсунь город взял…»

Получается, что Владимир отправился на Херсонес уже крещенным! Но зачем же ему понадобилось воевать с единоверцами? Кажется, наш летописец что-то недоговорил…

Разобраться с этой недомолвкой помог один древний историк. Его звали Йахъя, он жил и работал в Сирии, в городе Антиохии. Конечно, история Руси этого автора не интересовала, он писал про Византийскую империю, где в это время происходили грозные события.

Полководец Варда Фока объявил себя императором, собрал войска и начал войну против законных императоров Македонской династии – Василия и Константина. Мятежники подступили к Константинополю. К весне 988 г. положение императоров становилось отчаянным – у них почти не осталось верных областей…

И тогда Василий обратился за помощью на Русь. Императоры условились с Владимиром так: князь отправляет воинов на защиту Македонской династии, а правители Византии отдают за русского князя свою сестру, царевну Анну. Владимир в это время уже перешел в христианство (о чем и написал Иаков!), но, как считают ученые, сделал это тайно.

Сирийский историк, подробно описавший войну с полководцем-узурпатором, рассказывает и об успехах русского войска. Главная победа над врагом была одержана в битве при Авидосе. В разгар боя Варда Фока неожиданно упал с седла и умер. После битвы при Авидосе войска законных императоров уже не встречали серьезного сопротивления. Мятеж был подавлен окончательно.

Однако императоры тянули с исполнением своего обещания. Им очень не хотелось отдавать царевну за вчерашнего язычника, «варвара». Вот тогда-то Владимир и отправился с войной на Херсонес. И царевна Анна стала женой русского князя и отправилась в Киев. А знаменитая «Корсунская легенда» была придумана уже в XI столетии и позже попала на страницы летописи. Создателями этой легенды были происходившие из Херсонеса клирики Десятинной церкви в Киеве.

Вот сколько всего может прятаться за скупыми словами летописца! Именно поэтому исследователь истории Руси должен хорошо представлять себе весь круг иностранных источников, которые помогают уточнить и дополнить показания наших летописей, зачастую обрывочные и краткие.

А вот другая проблема. В летописи часто встречается прямая речь героев. Когда такая речь появляется в рассказе, примерно соответствующем времени создания летописи, она может быть вполне достоверна: информаторы летописца разнообразны, он нередко пользуется показаниями непосредственных участников событий и в этих случаях передает реплики дословно или весьма близко. Но когда наш древний писатель начинает описывать нечто, отстоящее от него по времени, он неизбежно встает на путь домысла. Если перед нами рассказ, основанный на предании, эпосе, там, скорее всего, будет фраза вымышленная, но соответствующая духу ситуации. Но чаще летописец шел по более простому для него пути: он брал подходящую по смыслу цитату из Библии и вкладывал ее в уста герою рассказа – например, русскому князю. И таких цитат в «Повести» множество.

Современные неоязычники очень любят слова «Вера христианская уродство есть», которые будто бы произнес князь Святослав. В «Повести временных лет» действительно есть эти слова, и читаются они в рассказе о том, как Святослав не желал креститься и порицал христиан. Но, во-первых, в летописи это не прямая речь Святослава, а во-вторых, эти слова (полностью фраза выглядит так: «Неверным бо вера христианска уродство есть», т. е. «для неверных христианская вера – юродство») принадлежат апостолу Павлу, они взяты летописцем из одного павловского послания…

Еще один «подводный камень», подстерегающий доверчивого читателя нашей летописи, связан с использованием типовых сюжетов. В средневековых исторических произведениях – и у нас, и в Европе, и по всему миру – очень часто встречаются трафаретные описания. Такие стереотипные рассказы о событиях составлялись в соответствии с жанровыми шаблонами. Например, в «Повести временных лет» будет много общих деталей в рассказах о мятежах волхвов в XI в., а в исландских сагах трафаретами окажутся рассказы о победах героев исландских саг над разбойниками-берсерками. Трафаретными будут также летописные описания знамений, по определенным правилам составляются словесные портреты. Поэтому в любом рассказе надо уметь выделить такое стереотипное описание – безоговорочно верить трафарету нельзя.

Многие сюжеты являются универсальными для разных культур. Иногда такие сюжеты являются заимствованными у соседей. Например, древнерусская книга басен о животных «Стефанит и Ихнилат» является переводом греческого оригинала, который, в свою очередь, восходит к арабскому варианту, а арабский – к древнеиндийскому. Но самые древние сюжеты мифов – например, история борьбы божества грома и молнии против чудовища – возникли у различных народов независимо друг от друга.

Один и тот же сюжет в разном культурном окружении может получить и разное оформление. Широко известна сказка про теремок. Сюжет у разных версий сказки единый: звери в том или ином порядке заселяются в некое жилище, потом приходит медведь и, пытаясь тоже уместиться в теремок, рушит всю постройку. Но конкретный облик теремка и состав зверей варьируются. В одном варианте убежищем служит рукавичка, в другом – горшок, в литературной сказке Виталия Бианки герои последовательно обитают в старом дубе и так далее.

В рассказах «Повести временных лет», которые повествуют о столкновениях христиан и язычников, много символических деталей, восходящих к мифам и традициям дохристианского общества славян. Летописец мог и не догадываться о значении этих деталей, но он зафиксировал их и дал нам возможность изучать по его обмолвкам и отрывочным упоминаниям духовные ценности человека Древней Руси.

Попадаются в «Повести» и заведомо вымышленные легендарные истории. В числе самых известных – рассказ о посещении славянских земель апостолом Андреем Первозванным.

«Когда Андрей учил в Синопе и прибыл в Корсунь, узнал он, что недалеко от Корсуня устье Днепра, и захотел отправиться в Рим, и проплыл в устье днепровское, и оттуда отправился вверх по Днепру. И случилось так, что он пришел и стал под горами на берегу. И утром встал и сказал бывшим с ним ученикам: «Видите ли горы эти? На этих горах воссияет благодать Божия, будет город великий, и воздвигнет Бог много церквей». И взойдя на горы эти, благословил их, и поставил крест, и помолился Богу, и сошел с горы этой, где впоследствии будет Киев, и пошел вверх по Днепру. И пришел к славянам, где нынче стоит Новгород, и увидел живущих там людей – каков их обычай и как моются и хлещутся, и удивился им. И отправился в страну варягов, и пришел в Рим, и поведал о том, как учил и что видел, и рассказал: «Диво видел я в Славянской земле на пути своем сюда. Видел бани деревянные, и натопят их сильно, и разденутся и будут наги, и обольются квасом кожевенным, и поднимут на себя прутья молодые и бьют себя сами, и до того себя добьют, что едва вылезут, чуть живые, и обольются водою студеною, и только так оживут. И творят это постоянно, никем же не мучимые, но сами себя мучат, и то творят омовенье себе, а не мученье». Те же, слышав об этом, удивлялись; Андрей же, побыв в Риме пришел в Синоп». (Рассказ приводится в переводе на современный русский язык).

Цель, ради которой появилась в летописи эта легенда, понятна: с помощью апостольского авторитета подчеркнуть значение Киева. А вот с другой летописной легендой все далеко не так однозначно.

Речь о знаменитом «Сказании о призвании варягов»[19] (иначе – «норманнская легенда» или «варяжская легенда»), к разбору которого мы наконец-то подобрались.

Вот как звучит на древнерусском языке этот рассказ, вокруг которого уже 300 лет не утихают споры историков – профессионалов и любителей истории:

(859 г.) «Имаху дань варязи из заморья на чуди и на словенех, на мери и на всех кривичех, а козари имаху на полянех, и на северех, и на вятичех имаху по белей веверице от дыма».

(862 г.) «Изгнаша Варяги за море и не даша им дани, и почаша сами в собе володети, и не бе в них правды, и вста род на род, и быша в них усобице и воевати почаша сами на ся. И реша сами в себе: «Поищем собе князя, иже бы володел нами и судил по праву». И идоша за море к Варягом к Руси, сице бо ся звахуть ти варязи суть Русью, яко се друзии зовуться Свое, друзии же Урмане, Англяне, друзии Готе, тако и си. Реша Руси Чюдь, и Словении и и Кривичи вся: «Земля наша велика и обилна, а наряда в неи нет, да поидети княжити и володети нами». И избрашася три брата с роды своими, и пояша по собе всю Русь, и придоша стареиший Рюрик, седе Новегороде, а другии Синеус на Белеозере, а третий Изборсте (в Изборске. – М.С.)Трувор, и от тех Варяг прозвася Русская земля. Новугородьци ти суть люди Новугородци от рода Варяжьска, преже бо беша Словени. По дву же лету Синеус умре и брат его Трувор, и прия власть Рюрик, и раздая мужем своим грады: овому Полотеск, овому Ростов, другому Белоозеро, и по тем городом суть находници Варязи, а перьвии насельници в Новегороде Словене, в Полотьске Кривичи, в Ростове Меря, в Белеозере Весь, в Муроме Мурома, и теми всеми обладаше Рюрик».

Перевод: «Изгнали варягов за море и не дали им дани. И начали сами собой владеть, и не было в них (т. е. у них. – М.С.) правды, и встал род на род. И сказали сами себе: «Поищем себе князя, который бы владел нами и судил по праву». И пошли за море к варягам, к руси – назывались эти варяги русью, как ныне зовутся свеи, другие же урмане, англяне, другие готы, так и эти. Сказали руси чудь, и словене, и все кривичи: «Земля наша велика и обильна, а порядка в ней нет, придите княжить и владеть нами». И избрались три брата со своими родами, и взяли с собой всю Русь. И пришли: старший Рюрик, сел в Новгороде, другой Синеус на Белоозере, а третий в Изборске Трувор, и от тех варягов прозвалась Русская земля. Новгородцы суть люди от рода Варяжского, а прежде были словене. Через два года умерли Синеус и брат его Трувор, и принял власть Рюрик, и раздал мужам своим города – кому Полоцк, кому Ростов, кому Белозеро, и по тем городам находники (т. е. пришельцы, не местное население. – М.С.) варяги. А первые насельники в Новгороде словене, в Полоцке кривичи, в Ростове меря, в Белоозере весь, в Муроме мурома, и всеми ими обладал Рюрик…»

Если легенда о путешествии апостола Андрея по землям будущей Руси не имеет никакой временной привязки, да и не нуждается в ней, то «Сказание о призвании» поставлено под точной датой – оно вроде бы повествует о некоем реальном событии. Это обстоятельство вынуждает исследователей тщательно разбирать весь контекст этого рассказа, пытаться найти его исторические корни, искать аналоги именам героев летописного сообщения. Такая работа ведется на научной основе около 300 лет, а до этого со статьей 862 г. тоже работали – дорисовывали ее различными деталями…

Едва ли не каждое слово этого летописного рассказа вызывает вопросы и споры. Кто такие варяги? Как соотносятся между собой «варяги» и «русь» в летописном рассказе? Почему так быстро и одновременно умерли братья Рюрика? Почему вообще словенам, кривичам и их финским соседям понадобилось призывать князя из-за моря?

На эти вопросы еще можно отвечать научными средствами. Но они неизбежно влекут за собой вопросы субъективные и ненаучные: что же получается, наши князья – иноземцы? Нами правили конунги? У нас не было порядка, и поэтому нам понадобилась «сильная рука» из-за границы? И восстает национальная гордость, и начинаются жаркие баталии…

Сориентироваться в море книг и статей, написанных по всем перечисленным выше вопросам, очень сложно. Каждый автор старается быть убедительным, каждый приводит свои аргументы и контраргументы на доводы своих противников. В заключение нашей книги мы попробуем решить и эту проблему, рассказав о лучших, на наш взгляд, книгах об эпохе Рюрика, самых взвешенных, самых широких по охвату вопросов. А сейчас, не путаясь во всех этих бесконечных рассуждениях о руси, Руси и варягах, сосредоточимся на главном, почему, собственно, мы полагаем, что перед нами именно ЛЕГЕНДА, а не описание реального исторического факта?

Этот вопрос важнее всех других: понимание того факта, что мы спорим о легендарном, несуществующем историческом персонаже и вымышленном, не имевшем места в реальности событии, лишает смысла споры по всем остальным вопросам. В самом деле, зачем изощряться в доказательствах славянского или норманнского происхождения Рюрика, если этого Рюрика, возможно, и вовсе никогда не было на свете!

Итак, почему наш первый князь придуманный и зачем, собственно, летописцу понадобилось его придумывать?

Сразу же надо отметить – несмотря на то что перед нами рассказ легендарный, поставленный в летописный текст с определенной целью, – под этим рассказом есть реальная историческая основа. Лучше всего эта основа видна, правда, не в самом «Сказании о призвании варягов», а в известиях, которые окружают этот рассказ на страницах летописи.

Мы уже видели, что под 859 г. в летописи помещено краткое сообщение, тесно связанное с «Легендой о призвании» – «Имаху дань варязи из заморья…». Здесь пока все понятно: варяги из-за моря берут дань с северных славянских племен и соседних с ними финнов. Область действий варягов простирается довольно далеко на юг: она захватывает владения кривичей и верхневолжской мери. Южные племенные союзы входят в сферу влияния Хазарского каганата и также подвергаются поборам. Указан и размер дани. «Белая веверица» – это шкурка зимней белки.

Историческая ситуация, известная нам по западноевропейским источникам и по исландским сагам, летописному известию никак не противоречит. В IX в. шведские конунги активно воевали в Прибалтике, на территории современной Финляндии и во владениях славянских племен, брали дань, основывали поселения, а иногда и получали решительный отпор.

С описания такого отпора и начинается легенда о призвании варягов, помещенная в «Повести временных лет» под 862 г. Вспомним археологию: примерно на это время приходится тотальный пожар, уничтоживший Ладогу. Что-то явно происходило на северных рубежах Руси, но эти ли события отражены в варяжском рассказе? Точного ответа на этот вопрос при нынешнем состоянии источников не может быть.

Посмотрим теперь поближе на сюжет самого «Сказания» с точки зрения исторических аналогий. Само по себе призвание каким-либо народом чужеземного правителя в истории Европы периода «темных веков»[20] и раннего Средневековья – не есть что-то исключительное. Так бывало не раз.

Вот два относительно близких к нашему времени случая. Во франкской «Хронике Фредегара», написанной в VIII в., есть интересный рассказ о некоем франкском купце по имени Само, который, отправившись к славянам торговать, успешно возглавил борьбу против авар, а затем был избран славянским королем. Он сумел объединить славянские племена в обширный союз и нанести аварам ряд военных поражений. Тридцать пять лет правил Само славянским государством и совершил множество походов на соседей – не только на авар, но и на Франкское королевство, которым правили в ту пору короли из династии Меровингов. Однако сразу после смерти Само в 658 г. это государство распалось.

Другая история с призванием чужеземцев случилась на Британских островах. В англосаксонских источниках мы находим рассказ о том, как племена бриттов, страдавшие от набегов воинственных соседей – пиктов и скоттов, пригласили с континента англосаксов, которыми правили в ту пору два вождя – Хенгист и Хорса. Те охотно явились, но под прикрытием военной защиты попросту подчинили себе бриттов…

Что же касается «эпохи викингов», то в это время деятельные предводители скандинавских дружин с удовольствием оседали где-нибудь на чужбине и заправляли там, нередко перенимая обычаи исконных жителей этих мест. В этом и состояла прелесть времени – человек смелый и решительный мог достичь очень многого. Примером может служить та же Нормандия, где скандинавы довольно быстро приняли христианство и заговорили по-французски.

Русские князья тоже пытались стать правителями стран за пределами собственно Руси. Две такие попытки относятся уже к Х в. – об одной мы знаем из летописи, о второй рассказывают нам арабские писатели.

Первая попытка связана с походами Святослава Игоревича, внука Рюрика. Обратим внимание на имя этого грозного князя-воина – это первое славянское имя в нашей княжеской династии. Даже если сам Рюрик никогда не существовал в действительности, в скандинавском происхождении самой династии сомневаться не приходится: все имена наших первых князей имеют ясные скандинавские аналоги[21], а материалы археологии, как мы уже видели, красноречиво говорят о важной роли выходцев из Северных стран[22] в становлении Руси. Славянское имя Святослав показывает, что скандинавы на Руси быстро приспосабливались к местным обычаям, воспринимали себя как постоянных обитателей Руси и действовали в интересах жителей Руси, а не своей заморской родины. Впрочем, именно Святослава жители Киева обвинили в том, что он пренебрег интересами своей земли.

Святослав в 967 г. отправился воевать в Дунайскую Болгарию и собрался осесть там совсем. Киевляне, чудом избежавшие в его отсутствие разорения города печенегами, вызвали его с берегов Дуная домой. Там, прогнав супостатов «в поле», князь сказал своей матери Ольге и киевским боярам: «Не любо ми есть в Киеве быти, хочю жити в Переяславци на Дунаи…» Болгарский город Переяславец мыслился князю как новая столица, середина его владений. Туда, говорил Святослав, стекаются все блага: кони и серебро – из Венгрии, из Византии – золото, шелк, вино и овощи, из Руси – воск, мед, меха и рабы. Как видим, князь прекрасно понимал важность международной торговли и хорошо знал, куда и какие товары движутся по международным путям того времени.

Обосноваться на Дунае не получилось. Во время второго похода в Болгарию Святослав ввязался в долгое кровавое противостояние с византийским императором Иоанном Цимисхием, потерял множество лучших воинов, вынужден был уйти с Дуная и на обратном пути погиб в бою с печенегами на Днепровских порогах…

Вторая попытка русов осесть в чужой стране в качестве правителей относится к 943 г. Этот поход известен нам только по сообщениям восточных писателей, летопись не говорит о нем ни единого слова.

Большой отряд русов проник в Каспийское море[23], поднялся на легких судах по реке Куре и напал на богатый город Бердаа, расположенный невдалеке от границ Армении и Грузии. Правил этой областью арабский наместник Марзубан ибн Мухаммед, который в это время воевал в Сирии. Его заместитель попытался организовать оборону города и в дополнение к небольшим регулярным силам собрал пятитысячное войско из ополченцев. В начавшейся битве русы обратили в бегство регулярное войско, затем побежали ополченцы и, наконец, горожане – все, у кого были вьючные животные. Русы, разогнав защитников, спокойно заняли город и объявили жителям (тем, кто не успел унести ноги):

«Нет между вами и нами разногласия в вере. Единственно, чего мы желаем, это власти. На нас лежит обязанность хорошо относиться к вам, а на вас – хорошо повиноваться нам…»

Вот краткое и точное выражение амбиций предприимчивых воинов «эпохи викингов». Главные ценности – власть и богатства, вопросы веры неважны. Языческие общества вообще отличаются значительной веротерпимостью: например, монголы, завоевав Русь, не ущемляли православия, хотя и требовали соблюдения монгольских обычаев на своей, собственно монгольской, территории. Поэтому в исторической перспективе традиционные верования в большинстве случаев проигрывали, уступая напору проповеди христианства и ислама.

Закрепиться в Бердаа русам не удалось. Жители города оказывали ожесточенное сопротивление, правитель города возвратился из похода и подтянул войска с окрестных местностей. В боях русы неизменно одерживали верх, но потом среди завоевателей распространилась эпидемия желудочной болезни. Значительная часть отряда вымерла, уцелевшие погрузили большую добычу на корабли и уплыли восвояси…

В русских летописях мы не найдем рассказа о походе на Бердаа. Объясняется это, очевидно, тем, что этот поход был частной военной экспедицией, не связанной с деятельностью киевских князей, бывших в центре внимания летописца.

Итак, само по себе призвание правителя – не такая уж и редкость. Обращает на себя внимание и еще один момент. Северорусская конфедерация не просто зовет князя править:

«Поищем собе князя, иже бы володел нами и судил по праву»…

Князь должен в своей деятельности руководствоваться «правом» – набором законов. В другой редакции «Повести» вместо слова «судил» стоит другой глагол – «рядил». «Ряд» – это договор. Власть князя, которого часто представляют неким дальним предком царя, абсолютного монарха, была в то время весьма жестко ограничена общинными традициями. Если князь не справлялся с обязанностями, он мог быть смещен, изгнан, а в исключительных случаях – убит.

Деятельность князя в древнерусском обществе была в первую очередь связана с войной: князь был предводителем войска, защищавшего ту или иную землю или город. Кроме того, именно через фигуру князя на жизнь общины влияли высшие силы. Без князя древнерусская городская община не могла считаться полноценной, она была уязвима и для врагов, и для злых потусторонних сил.

Князь должен командовать войском, которое защищает общину. Войско это состояло из княжеской дружины и ополченцев-воев. Князь, как военный предводитель, должен уметь эффективно защищать общину от нападения соседей или, наоборот, успешно организовывать нападение на соседей. Кроме того, именно князь, скорее всего, руководил проведением больших обрядов в праздничные дни годового цикла.

Приглашение князя из прославленного военными успехами рода зафиксировано на страницах «Повести временных лет» как вполне реальное событие, не имеющее какой-либо легендарной окраски. В 970 г. новгородцы будут просить Святослава Игоревича дать им на княжение одного из его сыновей. Новгород в то время, очевидно, не считался престижным местом: старшие Святославичи, Ярополк и Олег, отказались. Новгородцам достался Владимир, будущий креститель Руси.

* * *

Теперь посмотрим на литературную сторону вопроса: доказательства легендарности фигуры Рюрика лежат именно в этой области.

Попробуем найти в летописном рассказе фольклорные трафаретные мотивы – и увидим, что они там есть. Речь идет о трех братьях: Рюрике, Синеусе и Труворе.

Мотив трех братьев очень распространен – вспомним многие наши, да и не только наши, сказки. Обычно в таких сказках героем оказывается младший брат, совершающий какие-то подвиги.

Три, реже два брата, потомки которых образуют то или иное племя, фигурируют во многих легендах о происхождении народов. Ученые называют такие легенды «этногенетическими». Собственно, библейская легенда о сыновьях Ноя, Симе, Хаме и Иафете, поставленная киевским летописцем в самое начало его труда, из этого же круга.

На страницах «Повести временных лет» есть и другие сюжеты о рождении новых народов. Интересна приведенная летописцем легенда о происхождении вятичей, одного из восточнославянских племенных союзов. Вятичей и радимичей летописец производил от «ляхов» – поляков. Два брата-«ляха», Радим и Вятко, отправились со своими родами на восток, Радим обосновался на реке Сож – и от него пошли радимичи, а Вятко пришел на Оку и поселился там, и от него происходят вятичи. Это пример классической легенды о происхождении народа от общего предка, которая вполне может отражать какие-то исторические реалии времен расселения славян по Восточноевропейской равнине.

Братья Рюрика – фольклорный рудимент. Для дальнейшего исторического повествования они были совершенно не нужны. Именно поэтому летописец с такой легкостью и быстротой умертвил их.

…Мы уже знаем, что летописные известия можно подвергать проверке с помощью иных источников, конечно, если такие источники в нашем распоряжении есть. Чтобы проверить нашего летописца в случае с «варяжской легендой», придется тщательно разобрать не только саму «Повесть временных лет», но и всю русскую книжность вокруг «Повести». Когда эта работа была проделана исследователями во главе с крупнейшим знатоком летописей А.А. Шахматовым, открылись очень интересные вещи.

«Повесть временных лет» – далеко не единственный наш древний источник, который повествует о родословии русских князей. В XI в., на заре древнерусской литературы, деятели русской церкви воздавали хвалу князю Владимиру, крестившему Русь, и перечисляли его предков. Но среди этих предков не было Рюрика!

Вот монах Иаков пишет в XI в. «Память и похвалу князю Владимиру» и касается княжеского родословия: «…князю Русскому Володимеру, сыну Святославлю, внуку Игореву». Рюрика в этом родословии нет.

Вот пишет митрополит Иларион в своем «Слове о законе и благодати»: «Похвалим же и мы… великаго кагана нашея земли Володимера, внука стараго Игоря, сына же славнаго Святослава…» Рюрика опять нет!

Важным источником для изучения древнерусского общества являются княжеские церковные уставы, которые в рукописной традиции приписываются Владимиру и Ярославу. В начале каждого устава приводится краткое родословие князей:

«Се аз[24]… Володимир, сын Святославль, внук Игорев и блаженныя Олгы…»

Уставы эти дошли до нас в поздних списках, переписанных в ту пору, когда любой образованный человек знал «варяжскую легенду». И тем не менее Рюрика в этих уставах нет!

Да и в начале самой «Повести временных лет» есть интересное несоответствие, на которое давно обратили внимание исследователи летописей. Летописец, начиная летоисчисление русской истории, привязывает ее к библейской и византийской хронологии:

«А от перваго лета Михаилова до перваго лета Олгова рускаго князя лет 29…».

До первого лета княжения Олега. Где же Рюрик?

Объяснение всему этому может быть только одно: рассказ о Рюрике – это вставка, включенная в готовый летописный текст в ходе очередного редактирования. Изначально никакого рассказа о Рюрике в русской летописи не было.

Правда, отсутствие упоминаний Рюрика в княжеском родословии само по себе еще не аргумент. Дело в том, что для сознания человека архаического общества число «три» священно, а для древних книжников традиционно. Тут и три брата – основатели Киева, и Рюрик с Трувором и Синеусом, одним словом, тройка проявляет себя в очень многих местах «Повести». Возможно, упоминания именно трех поколений в текстах устава Владимира – дань традиции и не более того. Но и устав Ярослава не знает Рюрика, хотя в этом документе перечислены четыре поколения потомков Рюрика (снова до Игоря и Ольги).

Итак, с положением Рюрика в княжеском родословии не все благополучно. В качестве основателя династии он неизвестен за пределами «Повести временных лет». А известны ли нам другие, более достоверные князья с таким же именем, полученным в честь далекого предка? Для сравнения – Олегов и Игорей в нашей истории довольно много.

А вот имя Рюрик среди имен наших князей встречается крайне редко. Таких реальных Рюриков у нас всего два, и оба они Ростиславичи.

Первый из этих Рюриков Ростиславичей жил и действовал на рубеже XI–XII столетий. Он был внуком князя Владимира Ярославича, старшего сына Ярослава Мудрого от второго брака. Об этом браке обязательно поговорим чуть ниже, он очень важен для нашего рассказа.

О самом Рюрике, кроме его отчества и того факта, что он занимал княжеский стол в городе Перемышле, ничего не известно. Значительно более подробно описаны на страницах летописи его братья Володарь и Василько Ростиславичи. Впрочем, исследователи обратили внимание на любопытный момент: в «Повести временных лет» нигде не упоминаются все три брата вместе, а из сообщения погодной статьи 1084 г. можно заключить, что братьев было двое. Поэтому нельзя исключать, что Рюрик и Василько – одно и то же историческое лицо, просто у одного летописца он фигурирует под своим родовым именем, а у другого – под христианским, данным ему при крещении именем Василько (Василий). Такие двойные имена обычны для Руси: князь одновременно носил традиционное имя языческих времен и крестильное имя. Если при монашеском постриге новое имя человека зачастую начиналось с той же буквы, что и прежнее, мирское (правда, о такой практике в XI в. точных данных нет), то в случае с именами князей это правило могло не соблюдаться. Например, второго нашего Рюрика Ростиславича в крещении тоже звали Василием.

В то время когда братья Ростиславичи активно участвовали в политической жизни Руси, южнорусские земли были ареной непрерывных войн, причем чаще это были внутренние войны – княжеские усобицы. Старшие родственники Василька и Володаря, внуки Ярослава, сражались между собой за право занимать почетный киевский стол, при этом некоторые из князей использовали свои связи с половецкими ханами. Половцы, тюркоязычный степной народ, появились у границ Руси в 1060-х гг., к этому времени они вытеснили из Причерноморья других опасных врагов Руси – печенегов. Новые соседи и безо всяких княжеских приглашений нападали на Русь и устраивали страшные погромы.

Половецкая угроза вынудила князей координировать свои действия. В 1097 г. в городе Любече собрался княжеский съезд, в котором приняли участие оба Ростиславича. На съезде был провозглашен принцип «каждый да держит отчину свою», который, казалось, должен был прекратить конец попыткам захвата чужих владений. Были определены и сами города, в которых по старшинству княжили представители рода Рюриковичей. Но сразу же по отъезде из Любеча Василько Ростиславич был вероломно захвачен своими родственниками, Святополком и Давыдом, и подвернут жестокому увечью – князя лишили зрения, выколов ему глаза ножом[25]. Рассказ об ослеплении Василька – это один из самых ярких, самых драматичных эпизодов «Повести временных лет». Не будем пересказывать здесь эту историю, чтобы не лишать читателя удовольствия прочесть ее самостоятельно со всеми деталями.

Ослепление Василька вызвало усобицу, затянувшуюся почти на три года. Мир был заключен в 1100 г. Василько получил назад свою волость – Теребовль, а его ослепитель Давыд Игоревич утратил свое главное владение – город Владимир Волынский.

Вот что известно нам о первом реальном Рюрике. Второй князь с этим именем жил во второй половине XII в.

Этот Рюрик относился к параллельной ветви княжеской династии, он был правнуком Владимира Мономаха. Его отец Ростислав – сын князя Мстислава Владимировича. Мстислава мы еще вспомним впереди, когда пойдет речь о легендарной повести XVI в. – «Сказании о князьях Владимирских».

Если во времена Василько и Владимира Мономаха главной ареной династических войн была Южная Русь, то в XII в. география усобиц расширилась. На историческую арену вышли города русского северо-востока – Ростов, Суздаль и Владимир. Князья этой области активно участвуют в борьбе за киевский и новгородский столы, с большим размахом занимаются каменным строительством в своих городах. Рюрик Ростиславич появляется на страницах летописи именно как союзник воинственного правителя северо-восточной Руси – Андрея Боголюбского. Князь принял участие в походе Андрея на Киев в 1169 г. Тогда объединенное войско 11 князей, среди которых был и Рюрик с братьями, овладело городом и подвергло его страшному разорению. Киев жгли и грабили два дня, угнали множество пленников, вынесли из церквей колокола, утварь и книги…

В 1170 г. в качестве ставленника Андрея Боголюбского Рюрик Ростиславич становится князем Новгорода. Андрей вынудил новгородцев принять Рюрика с помощью экономической блокады: он перекрыл подвоз хлеба из Суздальской земли. И наконец, с 1172 г. Рюрик занимал киевский стол. Княжение Рюрика в Киеве, конечно же, не было безоблачным и мирным. Конкуренты время от времени сгоняли его с престола, иногда князю приходилось править совместно с родичами, один раз (уже в 1203 г.) Рюрика даже постригли в монахи, впрочем, уже через два года, когда политическая ситуация стала более благоприятной для него, Рюрик «сметал» с себя монашескую рясу. Окончательно этот князь утратил Киев в 1210 г.

Долгой, бурной, удивительно богатой на события была жизнь этого князя – последнего из достоверно известных нам Рюриков Древней Руси. О ней можно рассказывать долго, но для нас сейчас особенно важно родословие Рюрика и его имя.

Родовое имя для князя – очень важная вещь. Внимательный читатель уже успел, вероятно, подметить, так внутри княжеского рода чередуется определенный набор имен (вспомним совпадающие отчества наших Рюриков). Это же правило верно и в отношении правящих родов других стран. Например, в династии норвежских конунгов того же времени сменяют друг друга Олавы, Харальды и Хаконы. Правда, с некоторых пор там встречаются еще и Магнусы, после того как Олав Святой нарек своего сына в честь Карла Магнуса конунга – Карла Великого (лат. Carolus Magnus).

Оба наших Рюрика – представители очень близких княжеских ветвей, основателями которых стали родные братья Ярославичи – Владимир и Всеволод. Оба этих князя – сыновья Ярослава Мудрого и его второй жены, шведской принцессы Ингигерд (в крещении – Ирины). В скандинавских, а точнее, в исландских текстах эти Ярославичи известны как Вальдимар и Виссавальд.

На этом месте пора вновь бросить взгляд на иностранные источники, рассказывающие о Древней Руси. До сих пор мы обращались к западноевропейским, византийским и арабским произведениям, но не касались скандинавских упоминаний Руси. А такие упоминания есть, и для изучения нашего XI в. некоторые из них весьма важны.

У скандинавов, как и у восточных славян, письменность, пригодная для записи длинных текстов, появилась только с принятием христианства. Правда, нам хорошо известен древний рунический алфавит, которым северогерманские племена пользовались для записи заклинаний и памятных текстов на особых памятных камнях. Вся более подробная информация существовала (как, по-видимому, и у славян) в виде устной традиции – рассказов и особых стихов[26]. С принятием христианства и распространением латинской письменности появилась и возможность записывать то, что раньше передавалось изустно: законы, эпос, родовые рассказы.

Итак, что же было известно о Руси самим норманнам? Что говорят о нашей стране (и о скандинавах на Руси) скандинавские источники?

Главный источник для изучения древней русской истории – это летопись. Главный источник для изучения истории древней Скандинавии – это сага.

Слово «сага» произошло от «segja» – «рассказывать». Сага – это рассказ, рассказ о герое или короле, а иногда – о целом роде или королевской династии. Ученые различают королевские саги (посвященные норвежским конунгам), «саги об исландцах», рассказывающие об исландских родовых вождях – хевдингах или о целых исландских родах, «саги о древних временах», повествующие о древних богах и героях, и еще ряд видов. Нам интересны первые две разновидности саг.

Почти все известные нам саги были записаны не в континентальной Скандинавии, а на острове Исландия, который в конце IX – начале X в. заселили выходцы из Норвегии. В конце XII в. исландцы стали записывать рассказы о норвежских королях (первые такие саги создавались на заказ), а чуть позже – передававшиеся устно из поколения в поколение рассказы о своих сородичах. Так появились два главных жанра саг – «королевские саги» и «саги об исландцах» (или родовые саги).

Королевские саги появились, по-видимому, раньше всех остальных. Самая первая из них, написанная в конце XII в., рассказывала о короле Сверрире, который в это время захватил власть в Норвегии. Кстати, потомки Сверрира правят этой страной до сих пор. Затем возникли саги, посвященные деятельности королей-миссионеров – Олава сына Трюггви и Олава Святого, насаждавших христианство в Норвегии и Исландии. Оба этих конунга бывали на Руси, при дворах наших князей Владимира Святославича и Ярослава Владимировича. А несколько позже на Руси побывают сын Олава Святого Магнус Добрый и младший брат конунга-крестителя – Харальд Суровый, который станет мужем одной из дочерей Ярослава, Елизаветы.

Наконец, был создан «Круг Земной» (по-древнеисландски – «Хеймскрингла») – огромное произведение, охватывающее всю историю Норвегии, от вендельской эпохи до конца XII столетия. Он состоит из отдельных саг, в центре каждой из которых – судьба отдельного конунга. Создателем «Хеймскринглы» считается Снорри сын Стурлы (Снорри Стурлусон) – исландский хевдинг, историк и выдающийся поэт-скальд.

«Austr I Gorđum», т. е. «на Востоке в Гардах» – так описывают королевские саги тот край, где гостили у русских князей норвежские конунги. «Гарды», более поздняя форма – «Гардарики», – это традиционное для саг название Руси. Словом «gardr» обозначались усадьбы и укрепленные хутора. Такой двор – «гард» был для скандинава моделью целого мира. Усадьба богов-асов называлась в скандинавской мифологии Асгард, мир людей – Мидгард (т. е. «средний двор», или «средняя усадьба»). По-видимому, название «Гарды» появилось тогда, когда западные скандинавы познакомились с долиной Волхова, где в древности было немало именно таких небольших укрепленных селений. А все земли, лежащие к востоку от Балтийского моря, скандинавы называли «Аустрвегр» (Austrvegr), т. е. «Восточный Путь».

В «сагах об исландцах» иногда упоминаются поездки героев в Аустрвегр с целью торговли или грабежа. Кроме того, саги можно использовать как источник для сравнительного изучения древнерусского общества – как мы позже увидим, они позволяют прояснить некоторые не вполне понятные по русским источникам явления.

Про самого Рюрика, будто бы правившего Русью в IX в., саги не знают ничего. Казалось бы, если на Руси было так много скандинавов, если бы нашей страной правили выходцы из «Северных стран», скандинавские книжники не молчали бы об этом. Но исландские саги (к радости наших ученых-антинорманистов!) о Руси упоминают редко, а из русских князей хорошо знают только Владимира и Ярослава. Объясняется это тем, что в центре внимания составителей саг были их сородичи-исландцы или норвежские короли (исторические судьбы Исландии и Норвегии тесно переплетаются). А западные скандинавы (т. е. собственно норманны) редко бывали на Руси. Археология показывает, что основная часть живших на Руси выходцев из Скандинавии – это шведы.

Кроме того, саги очень невнятны во всем, что касается древних времен – от IX в. и далее вглубь. История шведской династии Инглингов – это одна сплошная яркая легенда. И эта легенда попала в «Круг Земной» лишь потому, что Инглинги считались предками норвежских королей из династии Харальда Прекрасноволосого, объединителя Норвегии.

Так что даже если бы Рюрик и существовал как реальное историческое лицо IX в., шансов попасть в сагу у него было бы немного.

Но вернемся к корням «варяжской легенды». Именно саги рассказывают о женитьбе Ярослава на Ингигерд, дочери Олава Шетконунга, первого христианина, оказавшегося во главе Швеции. Ингигерд вышла замуж за Ярослава в 1019 г. Другим претендентом на руку Ингигерд был конунг норвежцев Олав сын Харальда, деятельный миссионер, насаждавший в своих землях христианскую веру весьма суровыми методами. С Олавом норвежским Олав шведский жестоко враждовал, из-за этой вражды, разорительной для страны и народа, против Шетконунга едва не восстали шведские бонды. Норвежцы своему Олаву тоже были не слишком рады – при случае бонды охотно поддержали другого претендента на трон Норвегии, датского короля Кнута Могучего. Олав эмигрировал на Русь – ко двору Ярослава. При попытке вернуть власть в Норвегии король-миссионер был убит в битве при Стикластадире в 1030 г. Однако новые датские порядки оказались так тяжелы для норвежцев, что прежний ненавистный конунг вскоре после смерти был провозглашен святым (при жизни Олав Святой носил не слишком почетное прозвание «Толстый»).

Итак, Ингигерд отправилась на Русь. В качестве свадебного подарка она получила Ладогу (Альдейгьюборг, как называли этот город скандинавы). Тут сразу следует отметить, что в той редакции «Повести временных лет», которая отразилась в Ипатьевской летописи, Рюрик и его сородичи, приходя к словенам, начинают с того, что строят Ладогу. К «ладожскому следу» в истории Рюрика мы еще вернемся в той главе, где пойдет речь о современниках Рюрика и некоторых любопытных деталях его летописной биографии.

Теперь вспомним, где и когда создается и редактируется «Повесть временных лет».

В Киеве правит внук Ингигерд – Владимир Всеволодович Мономах. Его ближайшими старшими родственниками основан Выдубицкий монастырь.

Любой монастырь живет на добровольные пожертвования – вклады. Вклады делаются князьями, боярами, иногда и простыми людьми. Широко практиковались, например, вклады «на помин души» – после смерти вкладчика монахи обязывались возносить молитвы за упокой его души в течение определенного времени (время зависело от размера вклада). Такие вкладчики заносились в особую монастырскую книгу – синодик. А вкладчики Выдубицкого монастыря – это князья Всеволодовичи. Значит, у монастыря (и шире – у киевских летописцев времен Мономаха) есть заинтересованность в прославлении именно той ветви княжеской династии, которая правит на данный момент в Киеве и содержит монастырь.

Вот тогда-то и попала в нашу летопись легенда о Рюрике. Происхождение легенды – шведское, само имя Рюрик встречается лишь в тех ветвях русской княжеской династии, которые связаны с шведским королевским домом. Один из реальных Рюриков был современником составителей «Повести временных лет». Если мы допускаем, что этот Рюрик и князь Василько Теребовльский – одно и то же лицо, то получаем еще одно интересное наблюдение: драматичный рассказ об ослеплении Василька внес в «Повесть» его тезка по крестильному имени поп Василий. Вероятно, имел отношение к легенде о Рюрике и тот из редакторов «Повести», который ездил в Ладогу (владения Ингигерд) в 1114 г. и обогатил летопись ладожскими известиями.

Насколько шведская легенда, попавшая в «Повесть», связана с реальными событиями IX в., сказать сложно. Нельзя исключать, что в образе Рюрика каким-то образом отразился дед принцессы Ингигерд – конунг Эйрик Победоносный. Кроме того, в легенду могло попасть и какое-то древнее предание о скандинавских основателях Ладоги, которое продолжало долгие годы жить на севере.

Происхождение «Сказания о призвании варягов» более или менее ясно, осталось ответить на один важный вопрос: а зачем, собственно, летописцу понадобился Рюрик? Зачем надо было создавать образ приглашенного князя-чужеземца на страницах русской летописи?

Первое объяснение связано с династическими интересами князей-заказчиков. В летописи легенда о Рюрике появилась, скорее всего, с целью дополнительно удревнить русско-шведские связи и, может быть, в силу этого упрочить права Всеволодовичей на киевский стол.

Но не только узкими клановыми интересами можно объяснить появление легенды о Рюрике на страницах летописи. Присмотримся повнимательнее к фигуре князя, который в это время правит в Киеве.

Владимир Мономах (о его деятельности мы подробнее поговорим в следующей главе) был одним из идеологов единства русских князей против общего врага – половцев. Он стал одним из инициаторов уже известного нам съезда в Любече, целью которого было прекращение жестоких межкняжеских войн. Предшественником Владимира на этом идеологическом направлении был его дед Ярослав, завещавший своим сыновьям жить в любви друг с другом:

«Вот я покидаю мир этот, сыновья мои; имейте любовь между собой, потому что все вы братья, от одного отца и от одной матери. И если будете жить в любви между собой, Бог будет в вас и покорит вам врагов. И будете мирно жить. Если же будете в ненависти жить, в распрях и ссорах, то погибнете сами и погубите землю отцов своих и дедов своих, которые добыли ее трудом своим великим; но живите мирно, слушаясь брат брата…» (приводится в переводе).

Фраза «от одного отца и одной матери» содержит некоторое лукавство – матери у Ярославичей разные. Брак с шведской принцессой Ингигерд – второй для Ярослава, и самый старший из Ярославичей, князь Изяслав – это сын Ярослава от первого брака. Но летописцу, проводившему в своем тексте идеологию Владимир Мономаха, важно было подчеркнуть общее происхождение русских князей. По-видимому, ту же цель преследовала и постановка в летопись легенды о Рюрике – общем предке всех князей Руси. Общем, но более близком и понятном для «скандинавской» ветви дома Рюриковичей…

Так возникла главная версия о происхождении русского правящего рода. С тех пор она неизменно переписывалась всеми летописцами Руси без существенных изменений. Так продолжалось до конца XV в. А тогда, уже в совершенно иных исторических условиях, легенда о Рюрике получила «второе рождение».

Право на царство

Кто важнее – царь или король? Для современного человека подобный вопрос может показаться несколько наивным, детским. В самом деле, в одной стране – своя традиция, в другой – своя, одни зовут своего правителя так, другие иначе. Так сложилось исторически. И сущность власти правителя может при этом быть совершенно одинаковой.

Между тем в Средневековье вопросы титула правителя были очень важны. Смена титула главы государства говорила, как правило, о серьезных изменениях в жизни самого государства. Признание нового титула соправителями соседних стран могло быть предметом дипломатического торга, например, за военную помощь против общего врага.

В Европе с римских времен самым престижным считался титул императора. В «темные века», сразу после крушения Западной Римской империи, император был один – в Константинополе. Позже, в 800 г., титул императора получил в Риме, от главы Католической церкви – папы, Карл Великий. С тех пор в Западной Европе вновь появились императоры, большинство их было связано с будущей Германией, где сложилась так называемая Священная Римская империя германской нации.

За исключением «императора» остальные хорошо известные нам титулы правителей происходят от имен собственных: «царь» – от имени Цезаря, «король» – от имени Карла Великого (в его латинской форме). В русском языке все эти слова – заимствованные, исторически ни один из этих терминов не применялся к правителям Руси, которые традиционно обозначались исконным славянским словом «князь», или «великий князь». Но в XVI столетии называться просто «великим князем Московским» правителям Русского государства было уже недостаточно.

Вообще-то Московское княжение исторически было далеко не самым престижным и «великим княжением» долгое время не называлось. Главным, самым почетным княжеским столом Руси в XI–XII вв. был стол киевский, а в XIII–XIV столетиях – владимирский.

Легенда, о которой пойдет речь в этой главе, так и называется – «Сказание о князьях Владимирских» (хотя речь в ней идет о происхождении правителей Московской Руси).

* * *

Присвоить значимый, весомый чужой титул правители Руси попытались уже в IX в. – вспомним историю про «хакана» норманнов. Тогда проникшие на Русскую равнину скандинавские вожди еще не подозревали о могуществе и славе византийских императоров, самым грозным властителем среди соседей для них был хазарский каган.

Позже наши первые князья свели знакомство с Византией, увидели каменный Царьград, блеск императорского двора – и захотели стать причастными к этому императорскому блеску. Правда, о титуле речи не шло. Князья Руси приблизились к императорам Константинополя иным образом – через принятие христианства и импорт на Русь византийской культуры.

Недаром вскоре после крещения Руси князь Владимир начал выпускать золотые и серебряные монеты, подражавшие византийским образцам! На этих монетах русский князь восседает со всеми характерными атрибутами власти константинопольских императоров. Крестившись, он стал сопричастным их величию.

В русских летописях правитель Византии именуется «царь». Кроме него этим словом обозначались многие чужеземные властители: и хазарский каган (в летописном рассказе о походе Святослава на каганат хазары выходят на битву «с царем своим Каганом»), и ханы Золотой Орды, которые много лет с помощью унизительной системы грамот-ярлыков решали судьбу Владимирского великого княжения и провоцировали жестокие распри между князьями из рода Рюриковичей.

Соседи и ближайшие «исторические родственники» русских князей – скандинавские ярлы и конунги[27] – никогда не присваивали себе «импортных» титулов. Правда, у них было очень жесткое родовое деление: если вождь происходил из рода ярлов, он всю жизнь оставался именно ярлом и конунгом стать не мог. С другой стороны, известны случаи, когда потомственный конунг, признавая власть более сильного вождя, становился ярлом. Такая смена титула «на понижение» сопровождалась характерным ритуалом: рядом ставились два почетных сиденья (аналог русского княжеского престола или более позднего трона) – одно повыше, другое пониже. Прежний конунг скатывался с высокого сиденья на низкое и становился ярлом. Быть конунгом (королем) считалось более почетным, хотя в истории Норвегии были и могущественные ярлы, правившие всей страной, и крошечные по масштабам своей власти конунги, которые сами занимались обработкой своих полей…

Для Руси XII–XIII вв. «царь» – это в первую очередь крупный иноплеменный властитель. Понятие о могуществе «царя» несомненно было: например, половецкие ханы на «царей» не тянули, а именовались «князьями». Общее у известных русским книжникам царей было, пожалуй, вот что: царь в своей державе один. То есть, конечно, в Византии может быть два императора-соправителя, как, скажем, Василий и Константин во времена крещения Руси, но сути это не меняет. А князей в роду Рюриковичей много, и каждый из них теоретически может занять ключевой стол в Киеве или Владимире. Именно поэтому примерять на себя какой-то иной титул, кроме княжеского, с подтекстом, что царь важнее короля и князя, князья Московской Руси начали лишь тогда, когда у них не осталось соперников.

* * *

Мы так подробно остановились на вопросе титула потому, что следующий рубеж в истории легенды о Рюрике был связан именно с этим вопросом. Лежит этот рубеж в самом начале XVI в.

До этого времени составители русских летописей (а их число в XV в. непрерывно росло) не вносили никаких изменений в историю призвания Рюрика. В древнейшей истории Руси появился лишь один новый персонаж, о котором у нас обязательно будет речь несколько позже. Но к началу XVI в. положение изменилось. Русские книжники впервые задумались: а откуда, собственно, происходит наш первый князь, основатель правящей династии? Кто его предки и каково место рода Рюрика во всемирной истории?

Задавшись этим вопросом, наши средневековые писатели пошли по уже проторенному, хорошо известному пути: они создали историческую легенду. Но начнем по порядку.

Итак, на дворе самый конец XV в. Русью правит великий князь Иван III. Позади – монгольское разорение, татарские погромы, Куликовская битва, нашествие Едигея, стояние на Угре. Золотая Орда навсегда исчезла с исторической арены, хотя степная угроза как таковая не исчезла: Крымское ханство, возникшее в 1443 г., на целые столетия станет страшной угрозой для южнорусских рубежей.

Позади кровавые династические войны между дальними потомками Рюрика. Позади долгая борьба Москвы за подчинение русских земель. Успех почти полный: присоединены Новгород и Тверь, за пределами державы Ивана III остались только Псков и Рязань – их присоединит в первой четверти XVI в. его сын Василий III.

На востоке Европы возникает обширное государство, к которому европейцы с удивлением присматриваются. Держава Ивана находится вне европейской шкалы титулов. Когда посланник австрийского императора Николай Попель предложил Ивану III посодействовать в получении от императора королевского титула, что уравняло бы в глазах европейцев правителя Руси с польским королем, тот через своих бояр отказался. Русские государи правят своей землей изначально, они поставлены от Бога – такова была мысль Ивана.

Обратим сразу же внимание на само слово «государь» – производное от «господарь» – «господин». Иван III – это первый наш «государь всея Руси». Но царем он еще не был. Хорошо всем знакомое выражение «царь-государь», которое часто встречается в русских сказках, – это часть реального царского титула, но более позднего, относящегося уже к XVI в.

Царем Иван III еще не был. Но сын его Василий III, при котором в русской книжности появилось «Сказание о князьях Владимирских», уже присматривался к этому титулу. Но, хотя именно при нем было заготовлено идеологическое обоснование царского титула для правителей Руси, сам Василий царем так и не стал.

Вернемся ко временам правления Ивана. Золотая Орда в последней четверти XV в. прекратила свое существование. После нее остались три отдельных татарских ханства – Казанское, Астраханское и Крымское. Каждое – независимое и враждебное Руси. Ближе всего к нашим границам оказались казанцы, с которыми русские князья с переменным успехом воевали, пока наконец Иван Грозный не положил конец казанской независимости. Астраханцы больших бедствий Руси не причиняли и при Иване также были включены в состав Русского государства. А вот крымцы, ставшие верными союзниками турецкой Османской империи, останутся нашим грозным врагом до XVIII в.!

Наиболее могучим соперником Руси времен Ивана III было Великое княжество Литовское. С этим сильным государством постоянно шла борьба за подчинение западнорусских областей, основная борьба велась за город Смоленск. Первые серьезные успехи в войнах с Литвой начались на рубеже XVI в. Соперничество усугублялось еще и тем, что в это время существуют две разные православные митрополии – Московская и Западнорусская (Киевская), каждая со своим главой церкви – митрополитом, который при удачном стечении обстоятельств мог попытаться добиться воссоединения митрополий. Именно с Западнорусской митрополией связано появление на исторической арене человека, который известен нам как автор легенды о Рюрике в ее следующем варианте. Звали этого человека Спиридон-Савва.

Спиридон был по происхождению «тверитин» и до конца своих дней оставался патриотом родного княжества, окончательно утратившего независимость в 1485 г. В Тверском княжестве был сильно развит придворный этикет, возможно, это обстоятельство повлияло и на творчество Спиридона.

Широко образованный книжник, Спиридон-Савва был очень деятельным, предприимчивым человеком и за свою «резвость» получил от современников прозвище Сатана. В 1476 г. константинопольский патриарх поставил Спиридона в литовские митрополиты. На Руси в это время уже была иная практика: главу церкви избирали иерархи (епископы и архиепископы) на церковном соборе, независимо от воли патриарха, который после захвата Константинополя турками-османами превратился в более символическую, чем реально значимую фигуру.

Между православными митрополиями, Киевской и Московской, в это время шла ожесточенная борьба за влияние. Спиридон, выступивший в качестве «третьей силы», никому не был нужен – ни королю Казимиру, ни великому князю московскому Ивану III. Казимир не признал нового митрополита и отправил его в заточение.

Для своего освобождения Спиридон попытался прибегнуть к помощи Ивана III, но безуспешно. Впрочем, при невыясненных обстоятельствах Спиридону удалось попасть на Русь. Возможно, он попытался добиться каких-то дивидендов в связи с присвоением ему митрополичьего сана в Константинополе – в точности это неизвестно. Как бы там ни было, Спиридон снова оказался под замком – на этот раз в Ферапонтовом монастыре. Здесь он занялся литературной деятельностью и прежде всего сочинил «Изложение о православной истинной нашей вере», он изо всех сил стремился доказать истинность своего православия. Именно в этом монастыре, где-то около 1510 г., уже в правление Василия III, он и создал новую версию легенды о Рюрике, известную под названием «Послание о Мономаховом венце».

«Послание» написано как ответ на запрос некоего очень влиятельного лица. Возможно, этим лицом, заказчиком легенды, был князь-инок Вассиан Патрикеев, выдающийся церковный деятель своего времени. Монахом князь Патрикеев стал не по своей воле: в 1490-х гг. он принял участие в борьбе придворных партий (причем тогда он выступал против будущего преемника Ивана Василия!) и при поражении партии был пострижен насильно. Такая практика устранения политических противников была известна на Руси очень давно: вспомним, например, историю Рюрика Ростиславича. Впрочем, когда наследником Ивана III стал в итоге именно Василий, князь-инок Вассиан сохранил свое влияние на церковную жизнь, он долгое время был главным идеологом так называемого нестяжательства[28].

В новом сочинении род Рюрика получил твердую привязку к всемирной истории. Первый русский князь по-прежнему выступал в качестве приглашенного правителя, но теперь был известен его предок, которым был назван некий легендарный князь Прус (по его имени получила свое название Прусская земля). Сам же Прус оказывался родственником первого римского императора Октавиана Августа.

Книжнику XII в. не было нужды приписывать Рюрику конкретную родословную. Старая легенда о Рюрике сочинялась исключительно для внутреннего употребления, ее потенциальными читателями могли быть только князья Рюриковичи и монастырские книжники. Новая же версия могла быть использована в спорах о титуле русского государя с европейскими правителями, поэтому требовался более изощренный, сложный сюжет.

«Послание» начинается с рассказа о расселении по земле потомков Ноя после Всемирного потопа. Внуки Ноя Месрем и Хус обосновались в Египте, один из потомков Месрема, по имени Сеостр, стал царем Египта, т. е. именно эта страна представала древним вместилищем царской власти. Соответственно любые завоеватели Египта – будь то Александр Македонский или позднее Октавиан Август– становились носителями этой власти, носителями царского достоинства. Август, в свою очередь, став правителем мира, начал раздавать своим родичам различные страны, некоему Прусу досталась область по реке Висле и южной Балтике, т. е. Прусская земля. И, наконец, дальним потомком Пруса был наш первый князь Рюрик, которого призвали на княжение новгородцы.

С этим призванием связан интересный момент. Новгородцы не просто зовут абстрактного чужеземного князя, они имеют конкретное указание. Это указание дает им воевода по имени Гостомысл, неведомый ранее персонаж легенды о Рюрике.

Образ Гостомысла Спиридон почерпнул, скорее всего, из современных ему русских летописей: первоначально он появляется именно там. В Новгородской Четвертой летописи, составленной в XV в., Гостомысл назван старейшиной, которого словене, переселившиеся с Дунайской прародины на север, «посадили» в Новгороде. Между прочим, эта летописная легенда может иметь под собой реальный факт – вспомним о параллелях между Любшей и крепостями дунайских славян.

В древнейшей летописи Новгорода, Новгородской Первой, тоже есть Гостомысл. Там его фигура гораздо более реалистична: он стоит первым в списке новгородских посадников, которым дополнен один из списков этой летописи – так называемый Комиссионный.

«А се посадници ноугородские: Гостомысл, Коснятин, Остромир…»

Точное время его посадничества нигде не указано, но его можно с известной степенью вероятности восстановить. Второй упомянутый в этом списке посадник – Коснятин (т. е. Константин) известен нам по летописной статье 1018 г. Он испортит ладьи князя Ярослава, намеревавшегося убежать за море после поражения на юге от Святополка Окаянного. Известен нам и третий посадник списка – Остромир, по заказу которого было переписано Остромирово Евангелие – древнейшая русская рукописная книга, которую датируют 1054–1056 гг.

Значит, исторический Гостомысл жил никак не ранее середины X в., что согласуется с археологической датой основания Новгорода, но, конечно, никак не попадает во времена Рюрика.

Созданное на основе сочинения Спиридона-Саввы «Сказание о князьях Владимирских» рисует призвание Рюрика так:

«Они же шедше в Прусьскую землю и обрѣтоша тамо нѣкоего князя именемъ Рюрика, суща от рода римъскаго Августа царя. И молиша князя Рюрика посланьницы от всехъ новгородцовъ, дабы шелъ к нимъ княжити. Князь же Рюрикъ прииде в Новъгород, имѣя с собою два брата: единому имя Труворъ, а второму Синеусъ, а третий племенникъ его именемъ Олегъ. И оттолѣ нареченъ бысть Великий Новградъ; и начя княз великий Рюрикъ первый княжити в немъ».

Обратим внимание на некоторые новые детали: Рюрика приходится уговаривать (и в более поздних легендах этот мотив получит дальнейшеее продолжение), а Олег назван уже не просто родственником, а племянником Рюрика.

Итак, Спиридон-Савва составил новую версию истории Рюриковичей. Но это лишь одна часть его «Послания». Была и вторая – там рассказывалось о передаче на Русь византийских знаков власти, чем дополнительно подчеркивалась преемственность между Русским государством и великими империями прошлого – не только с Римом (через фигуру Августа), но и с Византией.

Дело, по словам Спиридона, обстояло так. Киевский князь Владимир Всеволодович, желая сравняться по могуществу с великими князьями прошлого (в первую очередь Игорем и Святославом), бравшими некогда дань с Византийской империи, предпринимает поход на Константинополь.

В «Сказании» поход описан так:

«Егда седѣ в Киеве на великомъ княжении, совѣтъ начятъ творити съ князми своими и съ боляры и велможи, тако рекъ: «Егда азъ малъ есмь преже мене царствовавшихъ и хоругви правящих скипетра великиа Русиа, якоже князь великий Олегъ ходил и взял съ Цариграда великую дань на вся воа своа и здравъ въсвояси возвратися; и потомъ Всеславъ Игоревич, княз великий, ходил и взял на Коньстянтине градѣ тяжьчайшую дань. А мы есмя Божиею милостью настолницы своих прародителей и отца моего великого князя Всеволода Ярославичя и наслѣдницы тоя же чести от Бога. Нынѣ съвѣта ищу от васъ, моея полаты князей, и боляр, и воеводъ, и всего христолюбиваго воиньства; да превознесется имя святыа живоначалныа Троици вашея храбрости могутьством Божьею волею с нашимъ повелѣниемъ; и кий ми совѣтъ противъ воздаете?» Отвѣщаста же великому князю Владимиру Всеволодичю его князи, и боляре, и воеводы: «Сердце царево в руцѣ Божьи, и мы вси есмо в твоей волѣ». Княз же великий Владимир събирает воеводы благоискусны и благоразумны и поставляет чиноначалники над различными воиньствы – тысущники, сотники, пятдесятники над различными чинми боренья; и съвокупи многия тысяща воиньства, и отпусти их на Фракию, Цариграда области; и плениша я доволно и возвратишася съ многимъ богатеством».

Здесь можно отметить, что бояре беспрекословно декларируют полное подчинение воле князя и уже зовут его «царем». В финале «Сказания» этот титул будет закреплен за Владимиром Мономахом окончательно.

В поздних версиях этой легенды поход на Фракию иногда расцвечивался новыми деталями. Например, в Хронографе Пахомия (подробнее о нем мы расскажем в главе, посвященной легендам XVII в.) в качестве предводителя русского воинства назван сын Мономаха князь Мстислав.

После этого император Константин отправляет в Киев представительное посольство во главе с эфесским митрополитом Неофитом. Посольство передает Владимиру императорские дары (крест, изготовленный из «животворящего древа», на котором был распят Христос; царский венец; золотую цепь; сердоликовую «крабицу», некогда принадлежавшую Августу, и др.) и венчает князя на царство. Владимир Всеволодович получает почетное прозвание Мономах, провозглашается царем «Великия Росии» и в дальнейшем пребывает «в любви и совете» с византийским императором.

В «Сказании» говорится:

«И от того врѣмени княз великий Владимир Всеволодичь наречеся Манамах, царь великиа Русия. И пребысть потомъ прочаа врѣмена съ царемъ с Констянтином в смирении и любве. И оттоле и донынѣ тѣмъ вѣнцемъ венчаются царскимъ велиции князи володимерьстии, егоже прислал греческий царь Коньстянтинъ Манамах, егда ставятся на великое княжение русьское».

Идеи, заложенные в «Послании», оказались очень своевременными. Мощь русского государства, как мы уже знаем, многократно возросла. На фоне окончательного крушения Византии и турецкой оккупации, которой подверглась вся юго-восточная Европа, Москва уверенно претендовала на роль всемирного центра православия. Именно в это время родилась идея «Москва – третий Рим». «Два Рима пали, а третий стоит, а четвертому не быти» – так писал в одном из своих посланий старец московского Елеазарова монастыря Филофей, сформулировавший эту идею.

Стать в один ряд с правителями Рима и Византии русские князья, как мы помним, хотели со времен Владимир Святого. Уже креститель Руси начал чеканить собственную монету, на которой изобразил себя в уборе византийских императоров. Теперь у русских государей было еще больше поводов и возможностей для уподобления римлянам. Легенда о происхождении Рюриковичей от «Августа кесаря» выглядела красиво и естественно. Правда, тот ее вариант, который родился под пером Спиридона, для дальнейшего использования был не вполне пригоден. Например, не нужны были тверские мотивы, которые патриот Твери Спиридон внес в свое изделие. Требовался новый текст, основанный на идеях Спиридона, и этим текстом стало «Сказание о князьях Владимирских».

Почему же именно Владимир Мономах оказался той фигурой, которая связала Русь и Византию? Настала пора взглянуть на образ этого князя поближе.

* * *

Владимир Всеволодович Мономах, правнук Владимира и внук Ярослава Мудрого, стал князем киевским в 1113 г. (до этого он княжил в Чернигове). Этот деятельный и авторитетный князь совершил много славных дел. Но особенно прославили его имя несколько удачных походов на половцев. Спустя сто с лишним лет, в черные времена монгольского нашествия неизвестный автор поэтичного «Слова о погибели Русской земли» напишет, что его именем «половци дети своя полошаху (пугали. – М.С.) в колыбели».

Возможно, Владимир Мономах послужил одним из прототипов былинного князя Владимира Красное Солнышко. В советское время некоторые ученые видели в именах былинных врагов, Идолища Поганого и Тугарина Змеевича, имена разбитых Мономахом половецких ханов – Итларя и Тугоркана.

Мудрый политик и отважный воин, учивший детей и соратников на личном примере, – таким предстает Владимир Мономах на страницах нашей летописи, которая не только рассказывает о его жизни, но и доносит до нас знаменитое «Поучение», в котором князь рассказывает детям о своей нелегкой, полной трудов и опасностей жизни:

«…А из Чернигова в Киев около ста раз ездил к отцу, за один день проезжая, до вечерни. А всего походов было восемьдесят и три великих, а остальных и не упомню меньших. И миров заключил с половецкими князьями без одного двадцать, и при отце и без отца, а раздаривал много скота и много одежды своей. И отпустил из оков лучших князей половецких столько: Шарутаневых двух братьев, Багубарсовых трех, Осеневых братьев четырех, а всего других лучших князей сто. А самих князей бог живыми в руки давал: Коксусь с сыном, Аклан Бурчевич, таревский князь Азгулуй и иных витязей молодых пятнадцать, этих я, приведя живых, иссек и бросил в ту речку Сальню. А врозь перебил их в то время около двухсот лучших мужей.

А вот как я трудился, охотясь: пока сидел в Чернигове, а из Чернигова выйдя, и до этого года – по сотне загонял и брал без трудов, не считая другой охоты, вне Турова, где с отцом охотился на всякого зверя.

И вот что я в Чернигове делал: коней диких своими руками связал я в пущах десять и двадцать, живых коней, помимо того, что, разъезжая по равнине, ловил своими руками тех же коней диких. Два тура метали меня рогами вместе с конем, олень меня один бодал, а из двух лосей один ногами топтал, другой рогами бодал. Вепрь у меня на бедре меч оторвал, медведь мне у колена потник укусил, лютый зверь вскочил ко мне на бедра и коня со мною опрокинул, и бог сохранил меня невредимым. И с коня много падал, голову себе дважды разбивал, и руки и ноги свои повреждал – в юности своей повреждал, не дорожа жизнью своею, не щадя головы своей.

Что надлежало делать отроку моему, то сам делал – на войне и на охотах, ночью и днем, в жару и в стужу, не давая себе покоя. На посадников не полагаясь, ни на биричей, сам делал, что было надо; весь распорядок и в доме у себя также сам устанавливал. И у ловчих охотничий распорядок сам устанавливал, и у конюхов, и о соколах и о ястребах заботился…»[29].

Романтизация и героизация образа Владимира Мономаха началась сразу же после его смерти и продолжилась в XIII в. – на страницах «Слова о погибели Русской земли», составленного вскоре после начала монгольского нашествия[30].

По красоте и выразительности своего языка «Слово о погибели Русской земли» сопоставимо со «Словом о полку Игореве». По рассказу безвестного автора «Слова», половцы пугали именем Мономаха своих детей. Литовские племена в эпоху Владимира Всеволодовича не смели показаться из своих болот, венгры ставили железные ворота в своих городах, немцы радовались, что их страну отделяет от Руси синее море… И – что особенно важно! – византийский император Мануил, страшась князя Владимира, посылал к нему богатые дары. Мануил Комнин, вступивший на престол в 1143 г., никаких даров к уже умершему в то время Владимиру Мономаху посылать не мог. У князя Владимира была иная связь с Византийской империей: его матерью была греческая царевна. Прозвание свое он получил по матери – византийской царевне, дочери императора Константина IX Мономаха. Сам же Владимир Мономах был женат на Гиде, дочери последнего англосаксонского короля Гарольда Годвинсона, павшего на поле битвы при Гастингсе в 1066 г.

Могущественный и мудрый правитель, имеющий непосредственную связь с Византией и греческое прозвище, Владимир Всеволодович идеально подходил для новой исторической легенды. Отметим, что именно в это время, в конце XV в., в нашей истории появляется «Мономахов венец» как реальная, осязаемая вещь – это знаменитая шапка Мономаха. Правда, к Византии она не имеет отношения – ее изготовили мастера Средней Азии. Первое упоминание шапки Мономаха относится к 1498 г., когда она использовалась при торжественной коронации княжича Дмитрия Ивановича, внука Ивана III. Мы уже упоминали о борьбе придворных партий в последние годы княжения Ивана – и венчание Дмитрия шапкой Мономаха стало триумфом одной из этих партий, в которую входила мать Дмитрия, княгиня Елена Волошанка[31]. Торжество, впрочем, оказалось недолгим: уже в 1502 г. Дмитрий и его мать подверглись опале и оказались в заточении. На великое княжение Владимирское и Московское был благословлен Василий Иванович, ставший великим князем в 1505 г.

Именно в правление Василия III появляется «Послание» Спиридона-Саввы, и на его основе создается «Сказание о князьях Владимирских». Эта легенда была использована по прямому своему назначению в 1547 г. – при венчании на царство преемника Василия, Ивана IV. И конечно же, «Сказание» почти сразу попало на страницы летописей.

Для русского летописания XVI в. – это время несомненного расцвета. Единое, обширное, мощное государство должно было, по мысли своих правителей, обладать и столь же мощным историческим повествованием. В начале века появилось «Сказание о Мамаевом побоище» – самая большая из повестей, рассказывающих о Куликовской битве. В правление Ивана Грозного создаются огромные, многотомные летописные своды, основанные на множестве источников. Самые большие летописи этого времени – Никоновская (о ней будет подробно рассказано в следующей главе) и Воскресенская. Именно в Воскресенской летописи впервые появился рассказ о происхождении Рюрика от «Августа кесаря» и о передаче на Русь «даров Мономаха». Есть подобный рассказ и в «Степенной книге» (полностью она называется «Книга степенная царского родословия») – большом историческом сочинении, излагающем историю династии Рюриковичей по «степеням» – поколениям. Обращались к «Сказанию» и многие книжники следующего столетия (хотя в политической практике идеи «Сказания» давным-давно уже не использовались). Рассказы поздних летописей, посвященные передаче на Русь византийских регалий, обычно не имеют прямых параллелей между собой и восходят непосредственно к «Сказанию о князьях Владимирских», а изредка – даже к «Посланию» Спиридона-Саввы, которое время от времени переписывали в составе сборников. Происхождение династии и передача даров осознавались как реальный факт, и русские летописцы, упоминая Рюрика, стали как нечто само собой разумеющееся писать: «А от роду ему суща Августа кесаря римскаго…», уже не удовлетворяясь старой легендой «Повести временных лет».

Штрихи к портрету

Внимательный читатель уже обратил внимание на любопытную особенность: чем дальше разные истории про Рюрика отстоят от времени Рюрика, тем больше в них новых деталей и новых героев. Но уже в самом первом варианте легенды, на страницах «Повести временных лет», Рюрик действует не один. Настала пора повнимательнее присмотреться к его родственникам и сподвижникам, некоторые из которых могут оказаться значительно более реальными, чем сам первый князь Руси.

Прежде всего: у Рюрика есть два брата – Синеус и Трувор. Имена их пытались объяснять различными способами – и как скандинавские, и как славянские. Некоторые ученые доказывали, что перед нами вообще не имена как таковые, а неправильно понятые летописцем скандинавские слова «со своим родом и верной дружиной», хотя на самом деле в древнескандинавском языке эта фраза, если построить ее в соответствии с правилами языка, не созвучна с именами Синеуса и Трувора.

Скорее всего, перед нами опять же североевропейские имена, но подвергшиеся искажению. Орфография в летописи – ненормализованная, летописцы пишут как слышат и вполне могут исказить имена при передаче. Учитывая тот момент, что перед нами один из самых четко опознаваемых в легенде о Рюрике фольклорных сюжетов, вопрос об именах Синеуса и Трувора практически теряет смысл.

Вспомним, где обосновались братья Рюрика после прихода на Русь. Первый сел на Белоозере, второй – в Изборске. Таким образом, один из братьев управлял востоком Новгородской земли, другой – западом.

Но Белоозера в IX в. еще не существует, этот город возник позже, примерно в середине X в. Появление Белоозера было связано с проникновением восточных славян в область веси – финского племени, от века жившего в этих местах. К XI в. Белоозеро стало настоящим древнерусским городом, в котором вместе жили славяне и местные финны. Позже эпидемия страшной болезни выкосила этот город настолько, что его пришлось перезакладывать на новом месте, где и стоит современный Белозерск.

Несколько старше Белоозера Крутик – другое весское поселение, лежавшее к северу от Белого озера. Материалы раскопок Крутика дали немало информации для изучения традиционных ремесел – литья и резьбы по кости. Скандинавские древности и в Крутике, и на Белоозере относительно редки. Так что следы Синеуса (если, конечно, верить в его реальное, а не фольклорное происхождение) проследить пока невозможно.

Более благополучно обстоят дела с Трувором, вторым братом Рюрика. Изборск – город очень древний, и в IX в. он уже существует на своем месте. Если Крутик и ранее Белоозеро – это финские поселения, то Изборск – славянский город, племенной центр славянского союза кривичей.

Кривичи – это один из тех союзов племен, которые подвергались поборам «варягов из-за моря», а позже вместе с другими северными славянскими и финскими племенами звали на княжение Рюрика – занимали огромную территорию – от Пскова до верховьев Волги, куда они стали проникать в IX в. Археологический предшественник кривичей – это так называемая культура длинных курганов. Ближайшими соседями кривичей были балты, и в материальной культуре кривичей много балтских и даже финских черт. Например, кривичи – единственное славянское племя, женщины которого носили зооморфные[32] украшения-привески в виде небольших коньков. Эти коньки – характерное украшение кривичей, а не заимствование у какого-нибудь финского народа. Такие финские импорты часто встречаются в пограничных областях, где славяне и финны жили бок о бок.

Трувора в Изборске помнят. Местоположение старого города так и называется – «Труворово городище». Это высокий холм, поднимающийся над живописной долинкой. Еще в Изборске есть каменный Труворов крест, относящийся, конечно, не ко временам язычника Трувора, а к значительно более позднему времени.

Подобные предания возникли очень поздно, в тот момент, когда книга, заключавшая в себе историческое знание, перестала быть запредельно дорогим изделием. Тогда история призвания варягов стала широкодоступна и породила ряд местных поверий, бытующих в «местах боевой славы» варягов. Впрочем, на Белом озере подобной легенды нет.

Не все благополучно и с Новгородом, где осел сам основатель династии. Исследования археологов показывают, что основан он был где-то во второй четверти Х в., так что сесть на княжение именно в Новгороде Рюрик никак не мог.

Возникает естественный вопрос: если Новгород – новый город, то какой же город является по отношению к нему старым?

Таким предшественником вполне могло быть Рюриково городище[33], которое находится несколько выше Новгорода по течению Волхова. Немалую часть населения городища составляли скандинавы – дружинники и купцы. Впрочем, на Городище найдены и фрагменты западнославянской керамики.

Городище древнее Новгорода по крайней мере на сто лет, древнейшие найденные там предметы датируются IX в. С основанием Новгорода жизнь на городище отнюдь не закончилась, никуда не делись и скандинавские древности. Нельзя исключать, что при «Новом городе» старое селение играло роль некоего отдельно расположенного гарнизона. Такие дружинные гарнизоны в раннем Средневековье хорошо известны.

В Скандинавии примером такого гарнизона может служить изолированная цитадель внутри укреплений шведского торгового города Бирка. На Руси к таким дружинным поселениям относятся, например, Шестовица и Михайловское (названия, конечно, современные – по тем деревням, вблизи которых эти древние поселения раскопаны).

Шестовица находится вблизи Чернигова. В древности это было небольшое поселение, в котором обитали дружинники со своими семьями. Возможно, Шестовица была своеобразным киевским «гарнизоном» на земле северян, на которых князь Олег (о нем речь пойдет чуть позже) возложил в свое время «легкую» дань, не велев при этом платить дань хазарам. Это произошло, по летописи, в конце IX в.

Могильник Шестовицы насчитывает несколько классических дружинных захоронений. Дружинники Шестовицы носили наборные пояса, сумки-ташки, в Шестовице наряду с общеевропейскими мечами и скандинавскими боевыми ножами-скрамасаксами обнаружена сабля – редчайшее оружие для Руси X в.

Михайловский могильник тоже дал несколько интересных погребений. Там обнаружены мечи редких для Руси типов, в одном из курганов найдены богатые золоченые украшения конской упряжи, выполненные в характерном скандинавском стиле Борре.

Появление таких поселений стало возможным именно в начале X столетия, когда выделилась и четко осознала себя прослойка дружинников, противопоставленных окружавшему общинному миру. Известны они и в более позднее время. В северном Белозерье раскопан Кемский некрополь – могильник такого дружинного поселения, относящегося уже к XI–XII столетиям.

История Новгорода – это целый мир, огромный и удивительный. Археологические раскопки Новгорода, начавшиеся в советское время, открыли широкую панораму крупнейшего и богатейшего города средневековой Руси.

Веками кипит жизнь на берегах Волхова. Новгородцы воздвигают величественные храмы и крепостные стены, сражаются с врагами, решают свои дела на вече, торгуют, топят в водах реки преступников, пишут про все это в своих летописях[34]. Они строят дома и мостовые, теряют или выбрасывают вещи, все это погружается со временем в глинистую почву. Влажная глина Новгорода не пускает к деревянным и кожаным предметам гнилостные бактерии, они сохраняются, проходят сотни лет – и археологи извлекают их из земли и изучают.

Археологические материалы Новгорода – это наш главный источник знаний о повседневной жизни Древней Руси. Деревянная и керамическая посуда, игральные фигуры и культовые предметы, обувь и куски тканей, поясные сумки и кошельки, детали кораблей, музыкальные инструменты – все это известно нам именно из раскопок Новгорода. Наверное, самым знаменитым археологическим открытием Новгорода стали берестяные грамоты, известные с 1951 г. Маленькие кусочки бересты с процарапанными на них текстами донесли до нас живую речь древних новгородцев. Среди этих грамот – вызовы в суд и долговые обязательства, жалобы на несправедливость и любовные записки…

Но в X в. берестяных грамот еще не было: дохристианская Русь не имела письменности. Однако в древнейших слоях Новгорода найдено немало предметов, рассказывающих о жизни столицы Северной Руси.

Археологические находки показывают, что Новгород уже в первые десятилетия своей истории был городом со смешанным населением. В древнейших городских слоях Новгорода найдены и славянские, и скандинавские, и финские вещи. Однако находки, например, норманнских древностей в Новгороде немногочисленны. Скандинавов здесь было немного, и жили они, скорее всего, компактно – в одном из городских кварталов.

Если Рюрик или какой-то другой, более реальный, скандинавский предводитель действительно утвердился в верховьях Волхова, то местопребыванием его было именно Рюриково городище. Но есть и другое, возможно, более вероятное место княжения этого предводителя – это Ладога.

Ладога IX в. – мощный торговый центр. В 860-х гг. Ладога оказывается в самом эпицентре каких-то важных событий – вспомним пожар, почти полностью уничтоживший город. В Ладоге прибывшие на Русь скандинавы перегружают свои товары на речные суда для дальнейшего путешествия в глубину Руси и на Восток. Неудивительно, что именно в Ладогу поместил приглашенного славянами и финнами князя Рюрика составитель той редакции «Повести временных лет», которая отразилась в Ипатьевской летописи. Сами скандинавы, насколько можно судить по упоминаниям в сагах, знали Ладогу лучше, чем любой другой город Руси.

«…Придоша к словеном первое и срубиша город Ладогу, и седе в Ладозе…» – так говорится о приглашенных варягах в Ипатьевской летописи. В киевском же варианте история получилась несколько оторванной от археологической действительности. Впрочем, знать эту действительность применительно к IX в. киевский летописец не мог…

«Ладожский след» проявится в истории еще одного нашего героя эпохи Рюрика – Вещего Олега. Но обо всем по порядку.

Кое-что следует сказать и о городах, которые Рюрик в летописной легенде раздает своим «мужам». В их числе кроме уже известного нам Белоозера – Ростов и Полоцк.

Ростов – старейший город северо-восточной Руси, он стоит на землях мери – одного из поволжско-финских племен. Меря входит в состав северной конфедерации, пригласившей Рюрика с братьями на княжение. «А первые насельници в Ростове Меря…» – пишет летописец в конце этого рассказа. Итак, древнейшие аборигены Ростова – меряне.

Для составителей «Повести временных лет», работавших в конце XI – начале XII в., город Ростов (Ростов Великий, Ростов Ярославский, не путать с Ростовом-на-Дону!) был реальностью, но в IX–X вв. его еще не было. Но, как и у Смоленска, и у Ярославля, и у Новгорода, у Ростова был предшественник – древнее поселение, находившееся рядом с будущим главным городом русского северо-востока. Таким поселением было Сарское городище.

Сарское городище – очень древнее, древнейшая его дата неясна, но очевидно, что она уходит куда-то в глубину VI–VIII вв. Позднее здесь появились скандинавы и оставили характерные вещевые следы своего пребывания – фибулы и кусочки железных гривен. Известны вблизи Сарского городища и монетные клады, причем очень раннего времени – первой половины IX в. Так что этот древний племенной поселок очень рано стал важным центром торговли на северо-востоке Руси.

Полоцк – очень древний город на территории современной Белоруссии. Коренное население тех мест – славяне-кривичи, родственные, но не идентичные кривичам Изборска. Жителей Полоцка и округи этого города летописец выделяет в особую общность «полочан», объясняя происхождение названия этого племенного союза от речки Полоты.

Полоцк стоял на торговом пути, который вел из центральных областей Руси по Западной Двине на Балтику. Этот путь был хорошо известен «Повести временных лет»:

«А Двина из того же леса[35] потече, а идет на полунощье (т. е. на север. – М.С.), и внидет в море Варяжьское…»

Именно этим путем двигались скандинавы в Полоцк («Палтескью» исландских саг). Там, в Полоцке, обосновалась независимая от Рюриковичей скандинавская династия, основателем которой был некий Регнвальд (в летописи его зовут Рогволод). А название находившегося невдалеке от Полоцка города Турова летописец выводил от имени Туры (возможно, Тур или Торир), другого норманнского предводителя, поселившегося в этом городе, а может быть, и основавшего его.

* * *

Интересно, что, в отличие от собственно «варяжской легенды», рассказ «Повести временных лет» о сподвижниках Рюрика вполне органично накладывается на события IX в., известные нам по иностранным источникам.

Первые известные нам по летописи герои времен Рюрика, не связанные непосредственно с сюжетом о призвании, – это Аскольд и Дир. В «Повести временных лет» их история излагается так:

«И бяста[36] у него (у Рюрика. – М.С.) два мужа, не племени его, но боярина, и та испросистася ко Царюгороду с родом своим и поидоста по Днепру, и узреста на горе градок. И упрошаста, и реста – «Чии сеи градок?».

Т. е. у Рюрика были два неких «боярина», которые отпросились в Константинополь и огранизовали частный поход на юг, по будущему пути из «из варяг в греки». «Градок» – это не что иное, как будущая «мать городов русских» – Киев. По легенде, город этот был основан тремя братьями – Кием, Щеком и Хоривом, эту легенду жители «градка» и сообщили прибывшим с севера норманнам.

«Была суть три братья, Кий, Шек, Хорив, иже сделаша градок сей и изгибоша, а мы седим, род их, платяче дань Козаром…»

У древнерусского города по летописи почти всегда имеется конкретный основатель. Это либо какой-то князь (желательно знаменитый – чем знатнее основатель, тем больше почета городу), либо древний предводитель какого-нибудь рода или племени. В случае с Киевом мы как раз видим второй вариант. Полностью легенда выглядит так:

«И быша три братья, единому имя Кий, а другому Щек, а третьему Хорив, и сестра их Лыбедь. Седяще Кии на горе, где же ныне увоз Боричев, а Щек седяше на горе, где же ныне зовется Щековица, а Хорив на третьей горе, от него же прозвася Хоревица. И створиша град во имя брата своего старейшаго, и нарекоша имя ему Киев…»

В этой истории многие ученые пытались увидеть отголоски какого-то реально бывшего события. Кия считали славянским князем эпохи Великого переселения народов. Летопись вроде бы дает для такой точки зрения некоторые основания. «Се Кий княжаще в роде своем!» – писал летописец, полемизируя с «несведущими», которые утверждали, что Кий был перевозчик, а название города произошло от выражения «на перевоз на Киев»…

Существовала гипотеза о возникновении Киева в результате слияния нескольких родовых поселений славян, располагавшихся на соседних холмах. Но ни доказать, ни опровергнуть все эти предположения нельзя. Посмотрим, что дает нам главный наш поставщик твердых фактов – археология.

В ходе археологических исследований выяснилось, что «мать городов русских» – не самое древнее поселение Руси. Слои IX в. в Киеве есть, однако они относятся уже к концу столетия – к 880 г. Все яркие киевские находки, связанные с эпохой сложения Древнерусского государства, относятся к Х столетию.

Раскопки Киева продолжаются и в наши дни и приносят новые открытия. Правда, в отличие, например, от Новгорода или Ладоги, культурный слой Киева сильно поврежден в Новое время перестройками зданий, прокладкой канализации и другими подобными вмешательствами. Все это привело к частичному разрушению некрополя Киева, а этот могильник был очень интересен.

Но вернемся к приключениям Аскольда и Дира. Если абстрагироваться от конкретных имен и диалогов, перед нами вполне явное, имевшее место событие – движение первой волны скандинавов на Днепр и далее – к берегам Византии. Мы знаем из Бертинских анналов, что первые северяне при дворе константинопольского императора появляются в 839 г., и около этого же времени происходит первый набег русов на прибрежные города Империи. С этой же первой волной связано значительно более важное, масштабное событие – поход русов на Константинополь 860 г. Археологически этот первый поход на юг, по будущему «пути из варяг в греки», пока неуловим, но упоминания о нем разошлись по письменным памятникам, как круги по воде от брошенного камня. Некоторая память об этих событиях осталась и на Руси и дожила до времени составления наших первых летописей. Собственно, летописец знает и сам поход на Константинополь, но описывает его уже по византийским источникам.

Аскольд и Дир остались в Киеве и стали управлять этими землями. В конфликты с хазарами, собиравшими в ту пору дань с полян и других славянских племенных союзов, живших близ степной границы, новые хозяева Киева не вступали. Да и вообще об их деятельности очень мало известно.

Любопытно, что не во всех летописях Аскольд и Дир связаны именно с Рюриком. На страницах Новгородской Первой летописи младшего извода (а мы помним, что в этой летописи сохранился предшественник «Повести временных лет» – Начальный свод) они действуют вполне независимо. Просто два варяга приходят с севера и объявляют себя местными князьями, после чего начинают править полянами и воевать с исконными врагами полян – древлянами и уличами.

Эта история не только древнее версии «Повести временных лет», но, возможно, и точнее ее.

По поводу имен варяжских предводителей в науке разгорелись серьезные дискусиии. Если с Аскольдом все примерно понятно – это скандинав, и настоящее имя его Хескульд, то кто такой Дир? Высказывалось, например, мнение, что Дир – это славянский князь, предшественник Аскольда и организатор знаменитого посольства в Константинополь и Ингельгейм, т. е. Аскольд и Дир жили в разное время. Внятно доказать подобные гипотезы пока не удается. Некоторые ученые полагают, что летописец в данном случае искусственно удревнил историю Руси, и события, связанные с Рюриком, Аскольдом и Диром, – это уже конец IX – начало X в. Но кто же тогда ходил на Царьград в 860 г.?

Вопрос открыт по сей день.

* * *

Следующую интригующую деталь к описанию эпохи Рюрика добавила Никоновская летопись.

К патриарху Никону (как можно было бы подумать) эта летопись не имеет отношения, хотя при кафедре Никона в середине XVII в. летописные своды тоже составлялись. Просто один из списков этой летописи принадлежал патриарху. Сама же летопись была составлена в первой половине XVI в., вероятно, при кафедре другого первосвятителя русской церкви, митрополита Даниила.

Никоновская летопись – огромное, обстоятельное сочинение. Ее создатели опирались на множество самых разных источников: другие летописи, народные предания, архивные документы. Не все из этих источников определены – многие, вероятно, вообще не дошли до наших дней.

На основе Никоновской летописи были созданы два других замечательных памятника русской книжности. Первый – это уже упоминавшаяся «Книга степенная царского родословия». Второй – это Лицевой[37] летописный свод – колоссальная энциклопедия по русской и всемирной истории в десяти томах (один до наших дней не сохранился). В Лицевом своде каждый лист несет миниатюру, всего их больше 16 тысяч!

В числе известий Никоновской летописи, источник которых неясен, – рассказ о Вадиме Храбром, еще один загадочный «штрих к портрету» Рюрика.

Рюрик и пришедшие с ним на Русь скандинавы чем-то обидели жителей Новгорода. И через два года после вокняжения Рюрика началось славянское восстание. Рюрик восстание подавил и убил его предводителя по имени Вадим. Вместе с Вадимом лишились жизни многие новгородцы, участвовавшие в мятеже.

Весь летописный рассказ об этом восстании уместился в одно предложение:

«В лето 6372 (864 г.) убиен бысть от болгар Осколдов сын. Того же лета оскорбишася Новогородци, глаголюще: «яко быти нам рабом и много зла прияти от Рюрика и рода его». Того же лета уби Рюрик Вадима Храброго и иных многих новогородцев советников его…»

Сразу обратим внимание и на известие Никоновской летописи о смерти сына Аскольда «от болгар». Зная историю походов сподвижников Рюрика на юг, можем заключить, что речь здесь идет о Дунайской Болгарии, Первом Болгарском царстве. Что стоит за этой заметкой – вымысел автора XVI в. или реальный, но не дошедший до нас древний источник, – неясно (как и в случае со всеми остальными дополнениями «канонической» легенды). Во всяком случае, какая-то война между «хаканом норманнов» и Болгарией вполне могла иметь место. Кстати, в Никоновской летописи есть и другие непроверяемые рассказы об Аскольде и Дире – например, упоминается их поход на племя полочан, будто бы имевший место в 865 г., после раздачи Рюриком своим приближенным Полоцка в числе прочих городов…

Был, вероятно, возможен и конфликт скандинавской верхушки Северной Руси с местной племенной знатью. Рассказ о бунте Вадима красивый, но как обстояло дело в действительности? Может быть, поздний летописец знал что-то, чего не знали редакторы «Повести временных лет»?

Кто такой Вадим? О каких новгородцах идет речь в Никоновской летописи, ведь археологических данных о существовании Новгорода в IX в. нет (впрочем, для поздних летописцев этот факт неважен – уже редакторы «Повести временных лет» уверенно отправляли Рюрика в несуществующий город). За что этот Вадим получил прозвище Храбрый (если это прозвище)? Что означает его имя, встречающееся до XVIII в. только в этой летописной заметке? На все эти вопросы ответа нет, и любая попытка тех или иных авторов реконструировать события, показать, как складывается какая-то «оппозиция» Рюрику, в красках представить борьбу славянской знати против князя-чужеземца – все это, увы, не более чем фантазии…

Скудость наших источников по истории IX в. привела к тому, что любое новое известие, пусть даже спорное, сразу же вызывает множество толкований и домыслов. За одной строчкой летописного рассказа ученые и литераторы увидели целую эпическую историю о том, как местный герой – славянин противостоит пришельцам-варягам. Уже в XVIII в. Вадим сделался героем исторических трагедий, причем в этих сочинениях появились вымышленные родственники героев, например, дочь Вадима, в которую по сюжету влюблен Рюрик. А что оставалось делать драматургам – в летописном рассказе действующих лиц, мягко говоря, немного! Сложно требовать исторической достоверности от авторов художественных произведений – у них другая задача: создать яркие образы героев, показать этих героев в динамичном действии. Для таких задач сюжет с убиением Вадима с его четкой оппозицией «варяги – новгородцы» вполне подходит. Но и ученые-профессионалы иногда рассматривают историю Вадима как некий реальный факт.

* * *

И наконец, поговорим о самом реальном из всех летописных современников Рюрика. Конечно же, это Вещий Олег. По сообщению «Повести временных лет», Рюрик, умирая, передал ему княжение и «вдал на руки» своего сына Игоря, который был еще очень мал. Из этого краткого сообщения также следует, что Олег «от рода им суща», то есть был родичем Рюрика.

Князь Олег – первый князь, с которого «Повесть временных лет» начинает историю Руси. В начале нашей древнейшей летописи приводится расчет лет от сотворения мира до начала русской истории – «а от перваго лета Михаилова до первого лета Ольгова русского князя лет 29». В этом списке ключевых для средневекового автора исторических фигур нет Рюрика, и мы помним почему: история Рюрика появилась в летописи «задним числом» и с конкретными политическими целями.

Имя Олег – скандинавское, это искаженное имя Хельги – «Священный». На страницах летописи он получил прозвание Вещий. Прозвание это связано с эпизодом похода Олега на Царьград в 907 г. Византийцы внесли Олегу отравленное угощение, но князь распознал отраву. «Несть се Олег, но святый Дмитреи[38], посланный на ны (на нас. – М.С.) от Бога!» – сказали пораженные греки…

В 882 г. Олег двинулся на юг с большим ополчением, в которое вошли выходцы из различных славянских и финских племен северного «суперсоюза» (так некоторые ученые называют эту большую конфедерацию племен). Он пришел в Смоленск, посадил там своих мужей и двинулся дальше, к Киеву, где правили Аскольд и Дир.

Археологически Смоленска в IX в. еще нет. Нет его и в следующем столетии. Только в середине XI в. появятся древнейшие напластования этого города. А вот Гнездовское поселение, предшественник Смоленска, появилось как раз на рубеже IX–X в. Не отразилось ли его основание Олегом в этом летописном рассказе?

Прибывший в Киев Олег выдал себя за купца и обманом убил Аскольда и Дира. В летописном рассказе Олег обращается к норманнским правителям Киева, показывая им маленького князя Игоря:

«Не князья вы и не княжеского рода, но я княжеского рода!»

Таким образом, для древнего читателя летописи убийство Аскольда и Дира выглядело как совершенно оправданное действие – установление на Юге власти законной княжеской династии. Наступила эра династического единства: князья одного рода отныне будут править в обоих крупнейших городах Руси. Первый такой случай четко зафиксирован в X в. – в Новгороде будет княжить сын Игоря, князь Святослав.

Так начались приключения на юге Восточноевропейской равнины второй волны русов, значительно более мощной, чем первая. Эта волна уже хорошо известна археологически – самые ранние скандинавские древности южной Руси и Гнездова относятся к началу Х в.

Главное событие нашей истории, связанное с Вещим Олегом, – это поход на Царьград, совершенный в 907 г., и последовавший за этим походом первый русско-византийский дипломатический договор. Рассказ «Повести временных лет» об этом походе содержит немало ярких легенд. Самая известная из которых – рассказ о постановке кораблей на колеса после того, как византийцы перекрыли цепью бухту Золотой Рог.

Договор, который Олег заключил с Византией в 911 г., оказался самым выгодным для Руси. Торговля русов в Византии не подвергалась никаким ограничениям. Русь и Византия выступают в этом договоре как равные друг другу страны. Русы служат в Империи за хорошее вознаграждение. А если на греческой земле будет обнаружен недобросовестный должник, не желающий возвращаться на Русь, по жалобе русов он должен быть схвачен и возвращен насильно.

Договор был скреплен клятвами и действовал тридцать лет.

Во времена Олега западноевропейские источники снова фиксируют русов – в качестве вполне мирных купцов. Торговля, как мы помним, была вторым важнейшим занятием «гребцов» и одним из главных факторов, сделавших возможным сложение Древнерусского государства. От времен последнего восточнофранкского короля Людовика IV Дитяти (899–911 гг.) до нас дошел интересный документ – таможенный устав Раффельштеттена. Этот древний, ныне не существующий небольшой торговый город находился на Дунае, близ современного австрийского города Линц. Таможенный устав, изданный между 904 и 906 гг., определял размеры пошлин, которые власти Раффельштеттена должны были взимать с торгующих в Баварской марке купцов.

В уставе упоминаются «славяне, отправляющиеся для торговли от ругов или богемов», т. е. из Руси или из Чехии. Торговали они воском, рабами и лошадьми. Если воск и рабы («челядь») – это основные и широко известные товары русов, то о торговле лошадьми русские источники не знают ничего.

Но, хотя иностранные источники и знают Русь времен Олега, они почти не знают самого Олега. Существует лишь один письменный памятник, упоминающий предводителя русов с похожим именем – так называемый Кембриджский документ.

Этот текст, найденный в Кембридже, – один из немногих письменных памятников, оставленных обитателями Хазарского каганата. Он представляет собою историческую записку, кратко излагающую основные моменты истории хазар. В записке описываются обстоятельства принятия хазарами иудаизма (иначе, чем в письме царя Иосифа), рассказывается о войнах хазарских царей со степными народами и русами. Нам интересен один фрагмент записки, рассказывающий о совершенно неизвестной по другим источникам русско-хазарской войне, имевшей место, по-видимому, в начале 940-х гг.

Из текста документа рисуется следующая картина.

Византийский император Роман Лакапин («злодеем Романусом» называет его автор Кембриджского документа) направил на Хазарию русов, которыми предводительствовал «царь» по имени Х-л-г. В древнееврейском языке гласные на письме не передаются, однако по согласным довольно уверенно вырисовывается скандинавское имя Хельги. Подстрекая царя русов к атаке на каганат, Роман I послал ему богатые дары. Русы «обманом» разорили город «С-м-кр-иу» (Самкерц), воспользовавшись тем, что в городе не было его правителя, некоего раб-Хашмоная. Большинство ученых считает, что Самкерц – это современная Керчь, в ту пору – хазарское владение на востоке Крымского полуострова. Есть также точка зрения, что имелась в виду Тамань, Тмуторокань русских источников, находившаяся на восточном берегу Керченского пролива.

О вторжении русов стало известно хазарскому не то полководцу, не то наместнику, который в тексте документа назван «Булшици, он же Песах». Неясно, что такое «Булшици» – то ли второе имя, то ли титул или должность Песаха. Хазары под командованием Песаха устремились на города «Романуса», истребляя жителей. Очевидно, здесь имеется в виду набег хазар на крымские владения Византии – единственную доступную для хазар территорию Империи. Затем Песах обратился против русов:

«И пошел он оттуда на Х-л-гу, и воевал с ним четыре месяца, и Бог подчинил его Песаху, и он направился и нашел добычу, которую Х-л-гу захватил в Смк-р-иу. Тогда сказал Х-л-гу, что это Романус побудил меня сделать это. И сказал ему Песах: «Если это так, то иди войной на Романуса, как ты воевал со мной, и тогда я оставлю тебя в покое. Если же нет, то умру или буду жить, пока не отомщу за себя».

Итак, Песах потребовал от Х-л-га, чтобы тот, действуя теперь уже в интересах победителей-хазар, выступил против императора Романа. Царь русов покорно отправился в поход на Константинополь, и его флот был сожжен византийцами.

«И пошел тот, и делал так против своей воли, и воевал против Константинополя на море четыре месяца. И пали там его мужи, так как македоняне победили его огнем. Он бежал, и устыдился возвращаться в свою землю…»

Поражение флота русов от греческих «огненосных судов» с Олегом никак не связано: речь идет о походе Игоря в 941 г. В документе, таким образом, причудливо соединились события разных лет. И главное, чем может помочь нам этот текст применительно к фигуре Олега, – он показывает, что имя Олег, скорее всего, произошло именно от скандинавского Хельги, а не от какого-то другого имени.

Рассказ наш об Олеге будет неполным, если мы не разберем знаменитый сюжет о смерти Олега. Князь задавал вопросы о своей смерти волхвам и кудесникам. Узнав, что ему суждена смерть от коня, он распорядился отослать коня прочь и заботиться о нем. Впоследствии, вспомнив коня, Олег приехал проведать верное животное, но конь уже умер. Все же князь решил посмотреть на конские останки и при виде лошадиного черепа засмеялся и сказал:

«От сего ли лба ми смерть прияти?»

Но тут «выникнуша змиа изо лба, и уклюну и в ногу, и чрез то разболеся и умре». Любопытны свидетельства о местонахождении могилы Олега. «Повесть временных лет» никак не комментирует далее смерть этого князя, однако в Начальном своде, отразившемся в Новгородской Первой летописи, есть интересная заметка:

«Иде Олег к Новугороду и оттуда в Ладогу. Друзии же сказають, яко идущю ему за морю, и уклюну змиа в ногу, и с того умре, есть могыла его в Ладозе…»

В Ладоге действительно есть «Олегова могила» – большой курган на берегу Волхова. Никаких княжеских захоронений в этом кургане нет, хотя он, несомненно, был сделан с какими-то ритуальными целями. Представление о том, что именно этот курган стал последним пристанищем Вещего Олега, могло появиться на основе книжного известия уже в позднее время. Нечто подобное произошло с «могилой» самого Рюрика, о которой мы поговорим в последней главе нашей книги.

Интересно, что в Скандинавии у нашего Олега был «двойник» – легендарный персонаж, умерший примерно таким же образом. Этого двойника звали Одд Стрела, и он стал героем одноименной исландской саги.

«Сага об Одде Стреле» относится к так называемым «Сагам о древних временах», то есть к произведениям, основанным на мифологических сюжетах. Ее главный герой – Одд, по прозвищу Стрела, совершил немало фантастических подвигов: он сражался по всей Европе, совершал походы в страну великанов, а одно время был даже правителем Руси.

Молодому Одду некая колдунья предсказала, что смертью его станет череп серого коня Факси. Тогда Одд и его друг Асмунд убили коня, а затем закопали и тщательно завалили конскую могилу камнями – так же поступали в Древней Скандинавии с могилами колдунов. И все же это не помогло: когда Одд после всех своих странствий вернулся на родной хутор, он споткнулся о конский череп, и выскочившая оттуда змея ужалила его в ногу, отчего он и умер.

Ученые полагают, что предание о смерти Олега и история Одда изначально имели единую основу, и основа эта сложилась именно на Руси, в среде варяжских дружинников. Древнерусское предание позднее попало в Скандинавию и успешно там прижилось, а в XIII в. было записано в виде подробного рассказа. Условия для бытования этой легенды на Руси оказались, по-видимому, значительно худшими, и она дошла до нас в виде лишь небольшого летописного рассказа. Впрочем, северный вариант легенды, отразившийся в Новгородской Первой летописи, сохранил важный мотив – уход героя из Руси в Скандинавию.

Таково летописное окружение Рюрика – частью легендарное, частью более реалистическое, но почти не поддающееся проверке по другим источникам. Теперь мы вновь возвращаемся в позднюю древнерусскую книжность – нам предстоит знакомство с самой популярной исторической легендой XVII века, которая тоже не обошлась без сюжета о Рюрике…

Новгород древнее Рима?

«Сказание о князьях Владимирских» – изделие официальное. Оно было создано с конкретной политической целью. А вот следующая версия легендарной русской истории родилась совершенно независимо от официальных властей.

Правда, нельзя сказать, что эта новая легенда добавляет что-то новое к портрету Рюрика, каким мы его знаем по рассказу о потомках Августа и дарах Мономаха. У этой легендарной повести были иные задачи – максимально удревнить историю Руси, показать силу и могущество древних славянских князей и объяснить топонимику Новгородской земли. «Новгородоцентризм» – так некоторые исследователи определяют идеологию этой повести. В списках легенда озаглавлена по-разному, общепринятое научное название этой повести – «Сказание о Словене и Русе».

Появилась эта легенда в начале XVII в., вскоре после конца Смутного времени, едва не уничтожившего русскую государственность.

Прежде чем рассказывать о следующем этапе истории легенды о первом князе Руси, необходимо бросить взгляд на книжность XVII в. в целом. «Последним столетием древнерусской книжности» называют ученые это время.

Многократно возрастает количество письменных памятников, рукописное наследие XVII в. по сравнению с предшествующим временем огромно. На Руси в это время появляется множество переводных произведений, растет число русских версий популярных европейских повестей. Мощный рост числа церковно-полемических текстов вызвала реформа патриарха Никона, повлекшая за собой раскол. Именно старообрядчество дало множество выдающихся писателей, самый яркий из которых – протопоп Аввакум Петров.

Вообще, книжники XVII столетия все чаще называют себя по имени. Они нередко сочиняют пространные приписки к своим трудам, объясняя их цель и обозначая свои источники. Вот что написал, например, астраханский архиепископ Пахомий в приписке к созданному им хронографу:

«Взыде ми некогда на помысл, да соберу от книг Божественнаго писания, и от летописцев, и от историк, и напишу для своей нужды летопищик вкратце от сотворения мира и до сего дне…»

Этот «летопищик вкратце» в итоге работы Пахомия оказался огромной исторической энциклопедией. Интересно здесь и само название книги – уменьшительная форма от слова «летописец». Многие наши книжники XVII в., занимавшиеся редактированием хронографов, осознавали при этом свои произведения именно как летописи (хотя у хронографа другая структура и в нем нет погодных статей – основы любой летописи). Летопись как жанр была привычнее, летописи продолжали переписывать не только в XVII столетии, но и в следующем веке.

Центров летописания теперь стало еще больше. Летописи составляются при кафедре патриарха, в монастырях, в качестве авторов и редакторов летописей теперь выступают и светские лица: бояре, дворяне и даже крестьяне. Однако летописное повествование как источник исторических знаний отходит на второй план, уступая место хронографам – обширным сочинениям, охватывающим историю всего мира.

Хронографы на Руси были известны очень давно. До XVI в. все наши хронографы, основанные на переводных греческих хрониках и библейских книгах, не затрагивали русскую историю. В начале XVI в. появился Русский хронограф, ставший на долгое время главным источником знаний по всемирной истории для книжников и образованных людей Русского государства. Хронограф включал библейскую историю «от сотворения мира», историю Рима и Византии, уделял место рассказам о сербских и польских правителях, излагал (в отличие от более ранних хронографов) и русскую историю – но не по годам, как летописи, а внутри своей системы глав (первоначально их было 208). Создатели Русского хронографа проделали огромную работу: они не переписывали механически текст переводных произведений, а пересказывали его своими словами, сосредоточившись на самых выразительных и полезных, с их точки зрения, сюжетах.

Русскому хронографу была суждена очень долгая и насыщенная жизнь: он несколько раз редактировался, дополняясь при этом новыми переводными повестями и новыми рассказами из русской истории. Для образованных русских людей Хронограф стал настоящей энциклопедией, из которой можно было узнать очень многое: как египетский царь-чародей стал отцом Александра Македонского, где и когда проходили соборы церковных иерархов, почему мусульманам нельзя пить вино и за какое злодеяние польского короля Попела съели мыши…

В XVII в. Русский хронограф очень живо откликался на все важные события нашей истории и на все новые веяния в русской книжности. Сразу же после Смуты в редакцию, созданную в 1617 г., вошел обширный корпус повестей об этом страшном времени. Исторические легенды, созданные в эту эпоху, тоже быстро попадали на страницы Хронографа.

Современный любитель истории может обратиться к Интернету, взять с полки печатную книгу – и в короткий срок получить большой объем информации. Любознательному человеку XVII в. было куда сложнее – он должен был работать с рукописями. Печатные книги по истории появились только во второй половине века – это был так называемый «Синопсис», обширное сочинение, основанное на летописях и переводных хрониках[39]. Все летописи и хронографы по-прежнему существовали только в рукописных копиях-списках.

Читать эти списки сложнее, чем рукописи XIV–XVI вв. Там использовались четкие почерки с раздельными буквами – устав и полуустав. В XVII в. в повсеместное употребление вошла скоропись, до неузнаваемости изменившая начертание букв. Одна и та же буква может передаваться в скорописи десятком различных вариантов. Самая трудная для чтения скоропись – приказная, которая использовалась для делопроизводства в приказах – дальних предшественниках министерств.

Теперь представьте себе список хронографа – 500–700 листов такой скорописи, зачастую рукопись переписана несколькими писцами, у каждого – свой почерк разной понятности и свои чернила разного качества…

Любители истории, работая с текстом Хронографа, дополняли и редактировали его, внося то, что было интересно именно им. Так возникло множество хронографических компиляций и так называемых хронографов особого состава, самым популярным из которых оказался Хронограф Пахомия, составленный в 1649–1650 гг. Этот хронограф многократно переписывался и дал множество кратких редакций, похожих на небольшие самостоятельные летописцы.

Исследователь, решивший изучать какой-то отдельный поздний хронограф, неизбежно оказывается в положении человека, вытягивающего нить из запутанного клубка, причем тянуть эту нить ему приходится не за кончик, а за середину, т. е. определять как источники хронографа, так и те произведения, для которых послужил источником сам этот хронограф. Так что ученым, изучающим историческую книжность этого периода, еще предстоит огромная работа. Насколько эта работа нужна и важна, показывает в числе прочего тот факт, что именно в составе компилятивного хронографа до нас дошло «Слово о полку Игореве».

* * *

Итак, в 1630-х гг. в русских рукописных сборниках появляется новая легенда. Довольно быстро она оказывается в составе одного из вариантов Русского хронографа с пометкой в заглавии: «…а во иных гранографех повесть сия не обретается».

Начинается «Сказание» с пересказа библейского сюжета о разделении земли между сыновьями Ноя после потопа. Подобный рассказ содержится уже в «Повести временных лет». В числе правнуков Иафета были некие Скиф и Зардан, которые со своими родами отправились в Причерноморье («Ексинопонт») и поселились там. От имени Скифа произошло название этих земель – Великая Скифия.

Между потомками Скифа и Зардана вспыхнули усобицы. Во главе переселенцев тогда были пять братьев-вождей: Словен, Рус, Болгар, Коман и Истер. Далее в тексте говорится только о двух старших братьях, по которым вся повесть и получила свое научное название.

Словен и Рус со своими родами отделились от соплеменников и отправились странствовать по земле в поисках лучших областей для жизни. Они пришли в район озера Ильмень и здесь основали город Словенск, или Великий Словенск. Произошло это в 3099 г. от сотворения мира, то есть за 2049 лет до начала нашей эры.

Словенск – это не что иное, как будущий Новгород. Получается, что столица Северной Руси на много столетий древнее, чем, например, Рим.

Реки и озера новообретенной земли получили новые названия от имен самих вождей древних славян, их детей и жен. Наиболее красочно в «Сказании» описан старший сын Словена Волхв, давший свое имя реке Волхов, которая прежде звалась просто Мутная (кстати, вода в Волхове действительно мутная из-за особенностей донного грунта этой реки).

«Больший же сын оного князя Словена Волхв бесоугодник и чародей и лют в людех тогда бысть, и бесовскими ухищреньми мечты творя многи, и преобразуяся во образ лютаго зверя коркодила (так! – М.С.), и залегаше в той реце Волхове путь водный, и не поклоняющих же ся ему овых пожираше, овых же испроверзая и утопляя. Сего же ради людие, тогда невегласи, сущим богом окаяннаго того нарицая и Грома его, или Перуна, рекоша, руским бо языком гром перун именуется. Постави же он, окаянный чародей, нощных ради мечтаний и собирания бесовскаго градок мал на месте некоем, зовомо Перыня, иде же и кумир Перунов стояше».

Здесь все смешано воедино: и книжный переводной рассказ «О коркодиле», и летописная история о святилище Перуна в Новгороде, а возможно – и представление о богатыре-оборотне Волхве Всеславиче. Былина о Волхве очень древняя, хотя, как и все былины, она дошла до нас в записях XVIII в. В былине Волхв мог превращаться в волка, сокола и тура (дикого быка).

Название города Словенска происходит от имени старшего из двух братьев, по имени же младшего получил название другой город Приильменья – Руса (современное название – Старая Русса).

Обосновавшись на новом месте, братья, жившие между собою в любви и согласии, начали завоевание окрестных земель. Они создали обширную державу, простиравшуюся на север до берегов Северного Ледовитого океана, а на восток – до реки Обь.

Если создатели «Сказания о князьях Владимирских» привязывали историю Руси к истории Древнего Рима через фигуру императора Августа, то неизвестный автор «Сказания о Словене и Русе» пошел еще дальше – на страницах повести появляется великий завоеватель Александр Македонский.

Державой Словена и Руса (мы помним, что она основана за много столетий до завоеваний Александра!) в то время правили три брата-князя – Великосан, Асан и Авесхасан (имя третьего брата в списках «Сказания» может писаться по-разному). Не имея возможности покорить русских князей из-за огромного расстояния и труднопроходимой местности, Александр даровал им грамоту на владение всеми землями от Варяжского моря (Балтики) до моря «Хвалимского», т. е. Каспийского. Грамота Александра, которую братья повесили в капище по правую сторону от идола Велеса и впоследствии очень почитали, приводится в «Сказании» полностью:

«Александр, царь царем и над цари бичь божий, презвитяжный рыцарь, всего света обладатель и всех, иж под солнцем, грозный повелитель, к покорным же мне милосердый пощадитель, к непокорным же яростный мечь, страх всего света, честнейший над честнейшими, в далекоразстоятельном и незнаемом крае вашем от нашего величества честь и мир и милость вам и по вас храбросердому народу словенскому, зацнейшему колену русскому великим князем и владцом от моря Варяжского и до моря Хвалимского, велебным и милым мне храбрственному Великосану, мудрому Асану, счастному Авехасану вечне поздравляю, яко самех вас лицем к лицу любезне целую, сердечно приемлю яко други по сердцу моему и нагреднейшии подданицы нашему величеству и сию милость даю вашему владычеству. Аще каковый народ вселится в пределех вашего княжества от моря Варяжскаго и даже до моря Хвалимского, да будут вам и потомку вашему подлежимы вечной работе, во иныя ж пределы отнюдь да не вступит нога ваша. Сие достохвалное дело замкнено сим нашим листом и подписано нашею цысарскою высокодержавною правицею и за природным нашим государьским златокованным гербом привешеным. Дано вашей честности в вечность в месте нашего дела в Великой Александрии изволением великих богов Марша и Юпитера, и богини Верверы, и Венуса месяца примоса начальнейшаго дня». А приписанье царские руки верх строк златопернатыми писмены написано сице: «Мы Александр, царь царем и над цари бичь, сын великих богов Юпитера и Венуса в небе, земский же Филиппа силнаго царя и Алимпиады царицы, нашею высокодержавною правицею утвердих вечне». Сии ж князи словено-рустии, иж таковыя высокия чести сподобишася от всего державнаго того самодержца прияти и сию пречестнейшую епистолию почитаху вельми и обесиша ю в божницы своей по правую страну идола Велеса и честно покланяхуся ей, и праздник честен творяху в началный день примоса месяца».

Когда уже известный нам архиепископ Пахомий заносил в свой хронограф эту повесть, он сделал интересную пометку в тексте Грамоты. После слов «по правую сторону идола Велеса» он добавил «во граде Ростове». Почему Ростов, ведь «Сказание» новгородское и посвящено объяснению новгородских географических названий? Возможно, Пахомий знал местные ростовские предания о древнем культе Велеса, которые отразились в том числе в житиях ростовских святых, боровшихся с этим культом и сокрушавших те самые идолы Велеса… Так под пером книжников легенда обрастала новыми деталями.

Позднее Словенск дважды запустевал и каждый раз возобновлялся на новом месте. Вообще история славян по версии «Сказания» очень насыщенная: они совершают походы на «земли скипетра греческаго», страдают от эпидемий, бегут из своих городов в леса, основывают новые города (например, Белоозеро). Во всех случаях новыми основателями Словенска оказывались славянские переселенцы с Дуная, причем история этих переселенцев уже сближается с данными «Повести временных лет». После второго возобновления «старейшиной и князем» нового города (Новгорода!) стал уже известный нам Гостомысл.

Расселение последней волны пришельцев с юга уже похоже на картину, описанную во введении к «Повести временных лет»:

«И разыдошася кииждо с родом своим по широте земли, и овии же седоша в полях и нарекошася поляне, сиречь поляки, овии полочане речки ради Полоты, овии мазовшане, овии жмутяня, инии же бужане по реце Бугу, овии дреговичи, овии кривичи, овии чюдь, инии меря, инии же древляне, и инии морава, серби, болгари сих же от роды, и инии же северы, и инии лопи, и инии же мордва, и инии же мурама…»

Правда, в списке появился новый народ – «лопи», лопари, саамы – жители Кольского полуострова. С лопарями русские познакомились, по-видимому, в XV в., в ходе продвижения к берегам Северного Ледовитого океана.

Гостомысл имел двух сыновей – Словена (это так называемый младый, младший Словен) и Избора – и обоих потерял. Словен отправился «в Чюдь» (в земли финских племен), основал там город Словенск и через три года умер. Избор, как уже можно догадаться, тоже основал город – Изборск и умер «змием изъяден». Далее «Сказание» повторяет сюжетную линию «Сказания о князьях Владимирских»: умирающий Гостомысл предвидит будущие усобицы и отправляет послов за море – искать потомка Августа – кесаря. Те находят Рюрика, уговаривают его («и умолен быв князь Рюрик»), и тот с двумя братьями, Синеусом и Трувором. Дальше все как в «Повести временных лет»: братья быстро умирают, и Рюрик остается единовластным правителем Руси.

Автор «Сказания» вставил в свой труд и упоминание об убиении Вадима Храброго, заострив внимание на осознании новгородцами неизбежности подчинения Рюрику:

«Новгородцы же видевше Рюриково доброродство и мужественное его остроумие, пророчествоваху к себе, глаголюще: «Разумейте, братие, яко непременно имамы быти под едином игом державнаго обладателя. От сего Рюрика и от рода его и не токмо упразднится им самовластие наше, но и раби им будем». Тогда Рюрик уби некоего храбра новгородца именем Вадима и иных многих новгородцев и советников его. Аще тогда и нечестиви бяху новгородцы, но обаче по пророчеству их, паче же благоволением божиим и доныне царствуют ими от Рюрикова семене благородное изращение…»

Сравните этот рассказ с сообщением Никоновской летописи – очень похоже, но реплика новгородцев более длинная и красочная, чем в оригинале. Эту версию рассказа составитель «Сказания» позаимствовал из «Книги Степенной царского родословия». Любопытно, что этот же прием – развертывание исходного краткого сообщения с помощью прямой речи действующих лиц – использовали в свое время и составители самой Никоновской летописи. Например, в маленькую заметку о казни в 1376 г. новгородских еретиков-стригольников (их сбросили с моста в Волхов) они добавили новозаветную цитату – в форме реплики палачей…

Автор «Сказания» нам неизвестен, однако на этот счет есть некоторые предположения. Некоторые сибирские мотивы «Сказания» могут указывать на возможное авторство новгородского митрополита Киприана, который до поставления в Новгород был архиепископом Тобольским и Сибирским.

Кем бы ни был автор «Сказания о Словене и Русе», это книжник был широко образован. Он использовал в своей работе и «Повесть временных лет», и «Степенную книгу», и «Сказание о князьях Владимирских», и переводные хроники. Труд его был вознагражден – «Сказание» стало самой популярной исторической легендой в русской книжности XVII столетия. В 1652 г. «Сказание» попало и в сугубо официальный летописный свод, созданный при кафедре патриарха Никона. Таким образом, легендарная повесть стала в глазах образованных книжников полноценной частью русской истории. А всего списков «Сказания» в различных вариантах известно больше ста!

Поскольку в этой повести много расхождений с канонической версией истории славян и Руси: странные имена; описания славянских переселений, неизвестные по другим источникам; родство славян и скифов; колоссальная древность славянских городов, – велик соблазн предположить, что автор «Сказания» опирался на какие-то таинственные древние тексты, не дошедшие до наших дней. Так иногда и считают в наши дни некоторые «любители истории». Конечно же, это не так.

Легенды о братьях-основателях городов и предводителях народов распространены в европейских литературах очень широко. Вспомним тех же Леха, Чеха и Руса из западнославянской книжности. Столь же сильна и фольклорная традиция возводить названия географических объектов к именам каких-либо древних героев.

Скифы и Скифия в «Сказании» появились оттуда же, откуда и «Великая Скуфь» в «Повести временных лет» – из греческих хроник. Традиция звать славян скифами или тавроскифами в Византии была довольно прочной, знали эту традицию и на Руси. Так что никаким секретным знанием о родстве скифов и славян составители «Сказания» не обладали. Не отражает «Сказание» и каких-то древних языческих преданий: содержащаяся в нем информация о славянских богах не выходит за рамки традиционных для русской книжности известий. Как мы видели на примере рассказа о «коркодиле» Волхве, автор «Сказания» отнюдь не симпатизирует язычникам, он при каждом удобном случае подчеркивает дикость и серость людей языческого времени:

«Живяху же отнюд погании, яко скот, не имуще закона. О них же свидетельствует в хожении своем блаженный апостол Андрей Первозванный, яко отнюдь невегласи тогда поганы беша. В Синдерех же тогда княжаху два брата, единому имя Диюлел, а другому Дидиядакх, невегласи боги их тогда нарицаху за то, иже пчелы им налезоша и борти верх древия устроиша».

Грамоту Александра Македонского, которая включена в «Сказание», тоже написал вовсе не греческий царь. Древнейшие списки текста этой Грамоты происходят с территории Чехии, а на Руси она стала известна через посредство польских хроник, которые у нас активно переводили и цитировали составители хронографов.

* * *

Мы не случайно так подробно останавливаемся на истории «Сказания о Словене и Русе», хотя, казалось бы, ничего нового к данным «Сказания о князьях Владимирских» оно не добавляет. Дело в том, что именно эта легендарная повесть легла в основу многих поздних фальсификаций – поддельных текстов, рассказывающих о «древней» истории славянских народов. Самой известной из таких подделок стала так называемая «Велесова книга».

Тот факт, что о древних дохристианских временах Руси, о славянском язычестве очень мало известно, всегда огорчал многих любителей древнерусской истории, которым хотелось видеть у древних славян тысячелетнюю историю или такую же могучую и стройную систему верований, как, например, у скандинавов или индийцев. Этим издавна пользовались нечистые на руку фальсификаторы, которые изготавливали «сенсационные», якобы древние «памятники» дохристианской культуры. Например, в первой половине XIX в. прославился своими подделками коллекционер А.И. Сулакадзев. Он сочинял приписки к подлинным рукописям, пытаясь искусственно увеличить их ценность и значимость, а также придумывал «языческие» тексты. В некоторых изделиях Сулакадзева можно проследить влияние «Сказания о Словене и Русе».

Поддельность таких произведений доказывается прежде всего на основании анализа их языка. Кроме того, у подделки обычно нет оригинала: он тем или иным образом «пропадает» – горит в пожаре, похищается, словом, поработать с ним не получится и приходится довольствоваться публикацией автора подделки.

Эта невозможность увидеть оригинал иногда работает и против хорошо известных, классических произведений русской литературы. Например, в науке было мнение о поддельности «Слова о полку Игореве».

Имя автора «Слова» до сих пор неизвестно. Многие упоминаемые в «Слове» мифические персонажи или исторические личности неизвестны по другим памятникам нашей древней литературы.

Воинская повесть-поэма дошла до нас только в одном позднем списке – в составе большого сборника. По этому списку его впервые издали в конце XVIII столетия. А потом грянула война 1812 г., и рукопись «Слова» погибла в пожаре Москвы.

Никто не может проверить издателей «Слова»: правильно ли они поняли его текст? Никто не сможет изучить обстоятельства создания единственной рукописи «Слова». И некоторые ученые стали доказывать, что «Слово о полку Игореве» – подделка, созданная в XVIII столетии.

Появление столь кощунственной теории вызвало массу встречных научных разработок. Подлинность знаменитой повести удалось доказать на основании анализа ее языка. Слова в ней стоят именно в тех формах, в каких они существовали в XII в. Чтобы создать подделку такого уровня, фальсификатор XVIII в. должен был знать о языке Древней Руси столько, сколько знает о нем современная наука. А это невозможно.

Вспомним: законы языка – вещь точная и хорошо изученная. Именно языковой анализ (вкупе с тщательным разбором фактов, связанных с появлением и публикацией подделки) позволил установить поддельность другого нашумевшего изделия – «Велесовой книги».

Этот «древний памятник» был опубликован за границей, в эмигрантском журнале «Жар-Птица» в 1950-х гг. Публиковали (то есть в данном случае сочиняли) «Велесову книгу» любитель древней истории славян Ю.П. Миролюбов и бывший генерал Белой армии А.А. Куренков (писавший под псевдонимом А. Кур). Ю.П. Миролюбов примерно в это же время издал несколько сочинений, в которых связывал происхождение славян с индоарийскими народами, а славянские верования возводил к индийской ведической религии. В своих построениях, которые он ничем серьезно не доказывал, Миролюбов использовал такие «источники», как, например, сказы некоей бабушки Захарихи…

В русле других сочинений Миролюбова выдержана и «Велесова книга». Она очень путано и противоречиво рассказывает о древних переселениях славян по Великой Степи, их столкновениях с соседними народами, мельком упоминает об отношениях славянских племен с греками и римлянами. Здесь угадываются отдельные мотивы уже известного нам «Сказания о Словене и Русе». Много говорится в «таинственной» книге о славянских верованиях, упоминаются нигде более не известные имена богов. Никаких конкретных исторических дат из «Велесовой книги» установить нельзя – иначе определить подделку было бы слишком просто. Впрочем, это и так оказалось не слишком сложно: поддельность «древнего памятника» была установлена учеными-филологами на основании языка, которым написана «Велесова книга». Пытаясь создать впечатление древности языка, авторы подделки выдумывали такие формы слов, которые были невозможны ни в одном из древних славянских языков, смешивали в одних и тех же словах знаки, в действительности применявшиеся в разное время. В искусственном языке «Велесовой книги» много южнославянских и польских слов, но взяты они не из древнепольского языка, что было бы по крайней мере логично, а из языка Нового времени.

«Велесова книга» якобы была написана древнеславянским алфавитом языческого времени на небольших дощечках, связанных между собой кожаным ремнем. Самих дощечек, которые будто бы обнаружил в заброшенной помещичьей усадьбе в 1919 г. полковник Белой армии А.Ф. Изенбек, никто никогда не видел: они, по словам Миролюбова, погибли во время Второй мировой войны. Впрочем, одна дощечка была опубликована в виде не очень четкой фотографии. Древнее славянское письмо оказалось обычной, слегка измененной кириллицей…

Но «Велесова книга» – это уже почти современная нам вещь, и рассказ о ней уводит нас в сторону от истории поздних версий легенды о Рюрике. А между тем среди этих версий есть одна весьма важная. Речь идет о так называемой Иоакимовской летописи.

Появление этой «летописи», которую некоторые ученые считают уникальным и важным источником для реконструкции событий древнейшей русской истории, связано с именем первого русского историка Нового времени – Василия Никитича Татищева.

…«Человек разумный и предприятельный» – так характеризует Татищева его младший современник князь М.М. Щербатов, другой российский историк XVIII в.

Деятельный сын Петровской эпохи, Татищев проявил себя на самых разных поприщах. Участвовал в Северной войне, управлял казенными заводами на Урале, основал город Екатеринбург, в 1741–1745 гг. был астраханским губернатором, а также создал 20-томную «Историю Российскую с самых древнейших времен».

При написании «Истории Российской» В.Н. Татищев опирался на множество подлинных рукописей, и ученые приложили немалые усилия для того, чтобы установить, какие именно из источников Татищева сохранились до наших дней. Большинство рукописей определить удалось.

Занимаясь собирательской работой, Татищев обратился за помощью к своему «ближнему свойственнику», Мелхиседеку Борщову (Борсчову), который был в то время архимандритом Бизюкова монастыря. Татищев просил архимандрита Мелхиседека: в случае обнаружения в монастыре каких-нибудь «древних историй» прислать их ему «для просмотрения» – «ибо я ведал, что он в книгах мало знал и меньше охоты к ним имел». И в мае 1748 г. архимандрит Мелхиседек прислал Татищеву письмо с тремя тетрадями, в которых излагалась неизвестная ранее история древнейшей Руси.

В приписке, которой Мелхиседек сопроводил таинственные тетради, было указано, что тетради эти принадлежат некоему монаху Вениамину, который «по многим монастырям и домам ездя, немало книг русских и польских собрал». Архимандрит просил поскорее послать тетради назад.

Текст, который содержался в тетрадях Вениамина, был переписан, по мнению Татищева, в недавнее время («письмо новое, но худое, склад (т. е. язык текста. – М.С.) старой, смешенный с новым, но самой простой, и наречие новогородское»). Татищев выбрал из тетрадей то, чего не было «у Нестора», то есть в «Повести временных лет», и добавил в свою «Историю».

Переписчик тетрадей (монах Вениамин? архимандрит Мелхиседек?) в начале повествования написал: «О князех русских старобытных Нестор монах не добре сведом бе, что ся деяло у нас в Новеграде, а святитель Иоаким, добре сведомый, написа…», и далее следовал текст, якобы принадлежащий Иоакиму Корсунянину, первому архиепископу Новгорода, современнику Владимира Святого. Итак, переписчик доставшейся Татищеву «летописи» пытается с помощью записок Иоакима поправить Нестора.

Сразу заметим, что указание на неосведомленность Нестора могло появиться только в то время, когда появилось представление о Несторе как об авторе «Повести временных лет», то есть не ранее середины XVII в. – именно тогда появилось вымышленное житие Нестора. О том, что Нестор имел какое-то отношение к летописанию (без упоминания «Повести»!), древнерусские тексты, как мы уже знаем, говорят очень мало и вскользь.

О чем же повествует летопись Иоакима? В начале пересказываются легенды о переселении славян с Дуная, упоминается князь Славен, основатель города Славенска (т. е. перед нами явное влияние уже известного нам «Сказания о Словене и Русе»).

Дальним потомком Славена был воинственный князь Буривой, который успешно сражался с варягами, а потом был побежден где-то в «Бярмии» на реке Кумени. Он устроился в городе «Бярмы», который находился на острове и был хорошо укреплен.

«Людие же терпяху тугу великую от варяг, пославше к Буривою, испросиша у него сына Гостомысла, да княжит в Велице граде. И егда Гостомысл приа власть, абие варяги бывшия овы изби, овы изгна, и дань варягом отрече, и шед на ня, победи… Сеи Гостомысл бе муж елико храбр, толико мудр, всем соседом своим страшный, а людем его любим расправы ради и правосудиа…».

Западнославянские мотивы в этом фрагменте прослеживаются: тут и узнаваемое имя «Буривой», и город на острове (Аркона?), но зачем тогда Бярмия? Бьярмия (Бьярмаланд) – известная по исландским королевским сагам область на побережье Белого моря, туда, по рассказам королевских саг, совершали грабительские экспедиции древние норвежцы. Какая между ними связь?

О призвании Рюрика в Иоакимовской летописи рассказано примерно так же, как и в других наших исторических легендах. Новшество одно: Рюрик вроде бы внук Гостомысла. Как и его могущественный дед, Рюрик «прилежа о росправе земли и правосудии». Из «летописи» известны и некоторые подробности личной жизни Рюрика: у него было несколько жен, из которых он больше всех любил некую Ефанду, дочь «князя урманского».

Но не только словесным портретом Гостомысла знаменита Иоакимовская летопись. Она излагает многие подробности русской истории и более позднего времени – вплоть до крещения Новгорода при Владимире Святом. Подробности эти появляются на тех местах, где «Повесть временных лет» молчит или ограничивается краткими обмолвками. Например, в «Повести» нет никаких подробных описаний о княжении Ярополка Святославича – и такие описания появляются в Иоакимовской летописи: «Ярополк же бе муж кроткий и милостивый ко всем, любляше христиан и асче сам не крстися народа ради, но никому же претяше…» Напротив, те события, которые в «Повести временных лет» описаны достаточно подробно (например, история мести княгини Ольги древлянам), внимания составителя «летописи» не привлекли.

Но посмотрим, что сталось далее с тетрадями Вениамина. Татищев посчитал, что тетради были списаны специально для него (и думаем, что он вполне мог быть прав – они, возможно, были не просто «списаны», но и написаны именно для него!). Он отправил тетради назад и написал письмо в обитель, из которой происходила «летопись», прося прислать книгу-оригинал, но из монастыря пришло лишь сообщение о смерти Мелхиседека Борщова. «Пожитки его разсточены, иные указом от Синода запечатаны» – вот что узнал Татищев о книжных сокровищах Бизюкова монастыря. Не нашли и монаха Вениамина.

Поскольку сама «летопись» дошла до нас только в цитатах Татищева, проверить ее подлинность уже не удастся. Впрочем, нельзя исключать того, что будет найден новый список этой «летописи» или близкой к ней – наши поздние летописи и вообще исторические сочинения изучены еще довольно слабо.

Не вдаваясь в сложные аргументы в пользу подлинности или, наоборот, поддельности Иоакимовской летописи, ограничимся следующими фактами.

Язык «летописи», как признавал и сам Татищев, не является древним, многие слова стоят в форме XVII в., многих слов и вовсе не было в древнерусском языке. Некоторые свидетельства (например, рассказ о князе Славене или рассказ о смерти потомков Гостомысла еще при его жизни) выдают знакомство автора текста со «Сказанием о Словене и Русе» – самой популярной исторической легендой XVII столетия.

Интересно, что Татищев это родство со «Сказанием» прекрасно видел и указывал на него сам, но считал при этом, что именно «летопись Иоакима» была первична по отношению к «Сказанию». По мнению историка, автор «Сказания», используя «писание Иоакимово», но не понимая его, «хотел пополнить и темность оного изъяснить, токмо ума столько не было».

Имена новгородцев Х в., которые упоминаются в рассказе о крещении Новгорода, не имеют аналогий в летописях и носят явную печать стилизации (волхв по прозвищу Соловей, новгородский тысяцкий[40] Угоняй, посадник Воробей и т. п.). Все это указывает на то, что «летопись», скорее всего, написана на рубеже XVII–XVIII вв.: в ней отразились именно те представления о начальной истории Руси, которые были тогда распространены среди образованных книжников.

Но объявить Иоакимовскую летопись просто заурядной литературной подделкой было бы слишком просто. Если это подделка, то подделка, исполненная на очень высоком уровне. Не случайно в науке существует весьма подробно аргументированное мнение, что «историю Иоакима» создал сам Татищев. Автор «летописи» хорошо знал историческую литературу своей эпохи, причем не только русскую, но и переводную. Конечно, круг чтения «летописца» все же имел свои пределы. Так, он не был знаком с Комиссионным списком Новгородской Первой (иначе, вероятно, не выдумывал бы несуществующих посадников). Проигнорировал составитель «летописи» и историю Вадима Храброго (может быть, просто потому, что не читал Никоновскую летопись?).

Поставив своей целью дополнить рассказы русской летописи, «летописец» не выдумал чего-то совсем фантастического – все изложенные им факты действительно могли иметь место. С точки зрения историка, Иоакимовская летопись гораздо более правдоподобна, чем история о грамоте Александра Македонского русским князьям или рассказ о передаче даров Мономаха. Кстати, именно поэтому многие ученые используют данные Иоакимовской летописи в своих работах. В сущности, автор этой талантливой литературной мистификации занимался созданием не столько новых фактов, сколько новых подробностей на тех местах, где их не хватало в летописи. Но именно внимание к подробностям, пристрастие к развернутому повествованию, не свойственное аутентичным летописям, выдает в Иоакимовской летописи вероятный «новодел».

Вот что происходило с легендой о Рюрике на протяжении XVII в., последнего столетия древнерусской книжности. А дальше… дальше началось Новое время. Следующий век стал временем становления нашей истории как академической науки. И легенда о первом князе Руси в очередной раз начала новую жизнь – теперь уже на страницах научных трудов о ней…

Сокол, солевары и золотой гроб

В пьесе немецкого драматурга Бертольта Брехта «Жизнь Галилея» главный герой говорит такие слова:

«Наука распространяет знания, добытые с помощью сомнений. Добывая знание обо всем и для всех, она стремится всех сделать сомневающимися…»

В этом и состоит ключевое отличие истории Нового времени, истории-науки от всего, что делалось раньше на ниве изучения прошлого. Переписчик хронографа не подвергал сомнению «Сказание о Словене и Русе», хотя и мог внести в текст некоторые изменения, если исходный вариант чем-то ему не нравился. Ученые последующего времени начали сверять данные разных источников – и русских и иностранных – друг с другом и пытаться через это сравнение создать реалистическую, достоверную картину того, что происходило в IX в. на севере Руси. Слово источника впервые подверглось критическому осмыслению. Начался поиск новых источников, которые могли бы что-то добавить к показаниям наших летописей. Эта работа, начатая в XVIII столетии, продолжается и в наши дни – с учетом многократного увеличения объема материала и изменения методов работы с этим материалом.

В результате нового подхода – добычи знаний с помощью сомнений и сравнений – появилось множество концепций происхождения Рюрика. У всех этих концепций есть общая черта – ни одну из них нельзя ни внятно доказать, ни убедительно опровергнуть. Может быть, так и было, а может быть, было по-другому… Древняя легенда о Рюрике продолжала (и продолжает сейчас) плодить другие легенды. Дело вовсе не в добросовестности исследователей – они честно используют все свои знания и опыт, – а в состоянии источников, которые не поддаются непротиворечивому, однозначному истолкованию.

Многовековой спор о личности Рюрика и роли скандинавов в нашей ранней истории не один раз описан подробно в специальных книгах, лучшие из которых (на наш взгляд) обязательно будут названы в заключении. Поэтому мы не будем сейчас вдаваться в его детали – это не приблизит нас к разгадке тайны Рюрика. Но на некоторых особенно популярных, а также на особенно экзотичных, поражающих воображение неподготовленного читателя теориях и «теориях» остановиться все же придется.

* * *

Направление, которое оппоненты назвали «норманнской теорией» или «норманизмом», появилось в науке в первой половине XVIII столетия.

Первыми норманистами стали работавшие в России немецкие ученые – И.Г. Байер и Г.Ф. Миллер. Оба работали в Петербурге, в основанной Петром Великим Академии наук, немалую часть которой составляли ученые-иностранцы, в значительной части немцы. Впоследствии к этим основоположникам направления добавился еще один историк-немец – А.Л. Шлецер, работавший в Петербургской академии наук в 1760-х гг. Он очень обстоятельно разобрал нашу летопись, подверг ее критическому анализу. Пресловутое «засилье иноземцев» в нашей науке того времени объяснялось очень просто: в России не было своих специалистов европейского уровня. М.В. Ломоносов стал одним из первых русских ученых международного уровня.

Сущность норманизма состоит в признании ведущей или по крайней мере весьма важной роли скандинавов в образовании Древнерусского государства. В свете этих представлений объясняется и этническая принадлежность первого князя Руси Рюрика – по происхождению он швед, точнее, свей. Норманизм Шлецера получился особенно резким: он считал скандинавов единоличными носителями государственного начала на землях диких славянских племен.

Норманнская концепция Рюрика вызвала противодействие сразу же после появления на свет. Против теории работало и то обстоятельство, что ее основоположниками стали ученые-немцы. Загляните в любую сетевую дискуссию по «норманнской проблеме» – там почти наверняка кто-нибудь выскажется в том смысле, что ничего хорошего по нашей истории вражеские «историки» написать не могут. То ли дело свой М.В. Ломоносов, который ополчился на диссертацию Миллера сразу же после ее написания в 1749 г., подверг труд немецкого ученого резкой критике и написал собственную версию древней русской истории. С Ломоносова начался антинорманизм – своеобразное течение в исторической науке, доказывающее славянское (или какое угодно другое, только не скандинавское!) происхождение Рюрика, а также слов «Русь» и «варяги».

Мы уже видели, каковы источники, освещающие своим неярким светом рождение Руси. Видели, как возникла летописная легенда о Рюрике, проследили ее историю в нашей средневековой книжности. Надо сказать, весь этот корпус данных был в общих чертах известен ученым уже к началу XIX в. С начала ХХ в. в качестве аргумента в дискуссиях по «норманнской проблеме» стали использовать и археологические находки.

Шанс, что появится какое-то новое аутентичное свидетельство о русском IX в., исчезающе мал. Впрочем, среди иностранных источников по истории Руси открытия еще возможны. Например, совсем недавно в Италии были выявлены новые документы итальянских колоний в Крыму, рассказывающие в том числе и о Руси времен Куликовской битвы. Возможны такие открытия и в археологии (об одном недавнем и очень любопытном расскажем чуть ниже). Вот где делается современная наука – на стыке разных дисциплин, на глубоком, пристальном изучении текстов, на более точных переводах, на сопоставлении слов письменного источника с находками археологов. Так изучают нашу историю современные норманисты. Конечно, ни один из них себя этим словом не назовет, в отличие от антинорманистов, которые с гордостью декларируют свою принадлежность к этому течению. Норманистам же никакие ярлыки не нужны – они просто изучают наше прошлое, вот и все.

К норманистам (в широком смысле этого слова) можно отнести большинство наших великих историков XIX в.: Н.М. Карамзина, С.М. Соловьева, М.П. Погодина. Все они считали династию Рюрика скандинавской по происхождению. Иностранные ученые, в первую очередь шведы, тоже считали роль скандинавов в ранней русской истории очень важной. Впрочем, лишь сравнительно немногие из авторов писали и пишут об этой роли в резкой, категоричной форме – как о колонизации норманнами славянских областей или как о создании выходцами из Скандинавии Древнерусского государства.

Конечно, изучая летописный рассказ о призвании варягов, ученые задумались: а нельзя ли связать эту историю с каким-то реальным, проверяемым по другим источникам героем IX в.? Этот персонаж должен был жить в то же время, что и наш первый князь, его деятельность должна была протекать где-то вблизи Руси. И крайне желательно, чтобы имя героя если и не совпадало полностью с именем нашего Рюрика, то, во всяком случае, было бы с ним созвучно.

И такой герой нашелся. Им оказался датский конунг Рорик Ютландский, чью историю мы разобрали в первой главе.

Имя похоже. Хронология жизни примерно совпадает, причем в биографии Рорика есть пропуски, позволяющие пофантазировать насчет действий конунга в эти годы. Что делал Рорик между 863 и 867 гг., никому не известно – западные источники молчат. Отсюда родилось предположение: как раз в это время он и был на Руси и улаживал дела северной конфедерации славянских и финских племен. Это вполне согласуется и с летописной датой «призвания варягов» (расхождение в один год ученые – сторонники «теории Рорика» объясняли тем, что в 862 г. славяне и финны заключили лишь предварительный договор с Рориком). С политической точки зрения призвание датчанина было для племенной «федерации» делом вполне оправданным и выгодным: Рорик этнически был для погрязших в междоусобицах славян и финнов нейтрален, а для шведов («варягов из заморья») – враждебен.

С виду – стройная теория. Но, к сожалению, у нее есть общий изъян всех научных концепций, которые видят в Рюрике реальное лицо, а не героя легенды: положения этой теории нельзя ни точно доказать, ни внятно опровергнуть.

Ни один источник не позволяет связать Рорика с Русью, нигде не говорится, что он ездил на восток и бывал, например, в Балтийском море. Дело не в том, что он не мог этого сделать – у него были для этого все возможности. Но нужно ли это было Рорику?

Посмотрим на ситуацию шире. Все амбиции этого датского вождя всегда были связаны с западным направлением, и только с ним. Во всех известиях о Рорике Ютландском он воюет на западе от Дании – в Дорестаде, будущей северной Франции, возможно, в Англии. В ту же сторону были направлены устремления и всех остальных датских конунгов. Некоторые, правда, воевали и с балтийскими славянами, но опять же – вблизи своих границ.

Запад в качестве объекта приложения военных и политических амбиций изначально был поделен между датчанами и норвежцами. Шведы к западу от Дании почти не появлялись. Областью, где восточные скандинавы стяжали славу и богатство, был Аустрвегр, Восточный Путь – Прибалтика и Русь. Туда, наоборот, не совались, за редким исключением западные викинги, к которым относился и Рорик.

Нельзя ли проверить гипотезу о Рюрике-Рорике с помощью археологии? Можно, но ответ, как это нередко бывает с источниками IX в., будет невнятным. Вблизи Ладоги есть урочище Плакун, а в Плакуне есть небольшой скандинавский могильник. Самое раннее из захоронений этого могильника имеет характерные ютландские черты: погребенный был помещен в гробовище – особую деревянную конструкцию. Но, как показали исследования археологов, это захоронение было совершено все же несколько позднее эпохи Рюрика – в 890-е гг.

Никаких особых сокровищ в Плакуне нет, если не считать отдельных интересных женских украшений. Остальные скандинавские находки Плакуна стоят ближе к шведским вещам, как и большинство североевропейских древностей Руси. Так что, по-видимому, к Рюрику Плакун никакого отношения не имел – просто среди жителей многонациональной Ладоги оказалось некоторое число датчан, а может быть, и всего один-единственный…

* * *

Раз уж зашла речь о погребениях, которые можно косвенно связать с эпохой Рюрика, вспомним и одну очень позднюю народную легенду о Шум-горе.

Летописная история Рюрика предназначалась для небольшого круга образованных читателей. Редактор «Повести временных лет» не предполагал, что она когда-нибудь станет достоянием «широкой публики» – горожан или сельских общинников. Дело было даже не столько в грамотности (мы помним, что, например, в Новгороде процент жителей, умеющих читать и писать, был большим), сколько в колоссальной дороговизне пергаменных книг.

Постепенно, с ростом доступности книг, история первого князя «пошла в народ». К Рюрику книжному добавился Рюрик фольклорный. В XIX в. этнографы, изучавшие народную культуру и в том числе различные памятники устного творчества, записали легенду о могиле Рюрика, которая будто бы скрыта в недрах так называемой Шум-горы.

Шум-гора находится на территории древней Новгородской земли, в верховьях реки Луги, в окрестностях Передольского погоста.

Само слово «погост» известно уже из «Повести временных лет». Значение его на протяжении столетий менялось. Самое раннее – «пункт сбора дани», самое позднее – «сельское кладбище». Передольский погост изначально был, скорее всего, именно местом сбора дани – появление сети таких мест на севере Руси «Повесть временных лет» связывает с деятельностью княгини Ольги. Древнерусское селение существовало здесь несколько сотен лет и дало богатый вещевой материал – от X до XIII в.

Жители этого поселения хоронили своих покойников в особых сооружениях – сопках. Сопка – это обширная земляная насыпь, начиненная погребениями. Создатели сопок (это были словене, составлявшие основу населения Новгорода и Новгородской земли) сжигали умерших где-то в другом месте (как говорят археологи, «на стороне»), а в могилу помещали пережженные кости – в урне или в каменном ящичке. Иногда добавляли кое-какие вещи, например украшения. Таких погребений в сопке может быть до нескольких десятков, а может и вообще не быть – известны и пустые сопки.

Сопок в Передольском погосте несколько, и самая большая из них – это Шум-гора. С ней связано несколько местных поверий (вообще подобные «места силы» есть, наверно, у любой деревни). Одна из легенд о Шум-горе гласит, что в сопке похоронен князь Рюрик – в золотом гробу и с двенадцатью своими дружинниками!

Возникла эта легенда не раньше, чем кто-то из местных жителей узнал о существовании Рюрика из книг, возможно, даже не из рукописных книг, а из каких-то поздних печатных изданий.

* * *

Теперь настала пора сказать несколько слов о том направлении в науке, которое отстаивает иные теории происхождения Рюрика – об антинорманизме.

Уже из самого названия «антинорманизм» видно, что это явление вторично по отношению к норманизму. Чего стоил бы антинорманизм, если бы не было норманизма! С кем воевали бы сторонники балтийской или кельтской (есть и такая!) версии происхождения Рюрика? Ведь со времен Ломоносова антинорманисты видят свою главную задачу не в поиске истины как таковой (хотя никогда в этом, конечно же, не сознаются!), а в посрамлении оппонентов.

Впрочем, будем справедливы, лучшие из антинорманистов проделали в свое время немалый труд, отыскивая аргументы в подтверждение своих теорий. Такие поиски способствовали выявлению новых источников, указывали на слабые места норманизма и вынуждали историков-норманистов расширять круг своих знаний и совершенствовать свои доводы. Так было в XIX в. Но позже антинорманизм остановился. Реальных данных становилось все меньше, а теоретические рассуждения делались все более путаными и оторванными от реальности.

Антинорманистских теорий довольно много. Некоторые из них пытаются объяснить сразу все: и сюжет «варяжской легенды», и происхождение слова «Русь», и другие события нашего IX в. Другие сосредотачиваются на какой-то одной проблеме. Но летописная легенда сыграла с антинорманистами злую шутку: кем бы ни был антинорманнский Рюрик, он точно так же, как и Рюрик норманистов, оказывается чужеродным пришельцем – это заложено в самом сюжете рассказа о призвании варягов. Так есть ли смысл в поисках кельтского, прусского или еще-какого-нибудь Рюрика, особенно в свете того, что общая доказательная база антинорманизма в целом меньше и хуже, чем у оппонентов?

Самой популярной из антинорманнских концепций оказалась теория о прибалтийско-славянском происхождении нашего первого князя.

Сущность этой теории такова. Летописец называет варягами не скандинавов, а славян с южного берега Балтики. Имя Рюрик восходит не к скандинавскому имени Hroerekr, а к славянскому слову «рарог» или «ререк», т. е. «сокол». Слово «варяги» может быть выведено от названия славянского племени вагров[41], а слово «Русь» – или от названия племени пруссов (привет «Сказанию о князьях Владимирских»!), или, например, от славянского племени руян – обитателей острова Рюген.

Но руяне – это руяне, и ни в одном источнике они Русью не называются. Да и само слово «Русь» как название народа в летописи не имеет общих черт с названиями славян, не имеет характерных суффиксов, с помощью которых образуются имена славянских народов. Поляне, древляне, поморяне, мазовшане, радимичи, дреговичи – вот как называются в «Повести временных лет» славянские племена. «Русь» скорее адресует нас к финнам или балтам – по аналогии с «корсь» (курши), «жмудь» (жемайты), «чудь», «весь»…

Попытки найти Рюрику какое угодно, лишь бы не скандинавское происхождение выглядят несколько наивными еще и с точки зрения нравов эпохи Рюрика. Дело в том, что для человека архаического общества все, кто не принадлежал непосредственно к его общине, в равной степени чужаки. Это мы сейчас можем рассуждать о братстве славян, и западный славянин может казаться нам менее чуждым, нежели шведский викинг. Но во времена первых русских князей все обстояло совершенно иначе. В начале «Повести временных лет» есть такие строки:

«Поляне бо своих отец обычай имуть кроток и тих, и стыденье к снохам свои и сестрам, к матерем и к родителем своим, к свекровем и к деверем. Брачный обычай имяху: не хожаше зять по невесту, но приводяху вечерь, а завтра приношаху по ней что вдадуче…»

Киевский летописец был полянином и писал о соплеменниках соответственно. Поляне, даже в языческие времена, хорошие.

А ближайшие соседи и злостные враги полян – древляне живут как скоты:

«А Древляне живяху звериньским образом, жиуще скотьски, убиваху друг друга, ядяху вся нечисто, и брака у них не бываше, но умыкиваху у воды девиця…»

Так же живут и все прочие окрестные славяне:

«И Радимичи, и Вятичи, и Север один обычай имяху, живяху в лесех, якоже и всякий зверь, и срамословье в них пред отци и пред снохами…»

Речь идет, напомним, о ближайших соседях, говорящих на том же самом языке и культурно (что бы там ни писал летописец про обычаи!) очень близких. Что уж говорить про более удаленные народы! Так что никакой руянин или лютич не мог быть другом и братом древнему новгородцу, хотя язык друг друга они бы, возможно, понимали. Кем бы ни был Рюрик из летописной легенды, он в любом случае чужой, пришлый.

Теория о западнославянском Рюрике появилась в XIX в., востребована она и сейчас, хотя арсенал доказательств, которыми пользуются ее сторонники, существенных изменений не претерпел. Наиболее подробно ее обосновывал С.А. Гедеонов, не только считавший наших летописных варягов славянами, но и подобравший западнославянские аналоги именам Синеуса, Трувора и Олега.

На этом месте пора сказать несколько слов о так называемой любительской лингвистике.

Бедствие науки о языке примерно того же свойства, что и у истории: многим она кажется слишком легкой и доступной. Поэтому с некоторых пор широко распространились игры с языком: на основе случайного сходства слов или произвольной разбивки слова на части делаются какие-то далеко идущие выводы. Если для лингвистов-профессионалов выражение «Этруски – это русские» – забавная шутка, то для некоторых «любителей» – настоящий факт.

«Попробуйте вообразить любительскую книгу о небесных светилах, где обсуждался бы вопрос, какого размера Луна – с тарелку или с монету. Между тем любительские сочинения о языке совершенно такого же уровня циркулируют в немалом количестве и охотно читаются и принимаются всерьез довольно широкой аудиторией…» – так писал о любительской лингвистике академик А.А. Зализняк, современный исследователь древнерусского языка.

Одни «любители» ищут в разных словах слог «ра» и пытаются объяснить смысл слов, приравняв этот слог к имени египетского бога Солнца. Казалось бы, где современный русский язык и где Египет – ну ничего, притянем, сойдет (все равно средний потребитель такой «лингвистики» о сопоставлении реальных языков не задумывается, иначе подобные измышления не были бы так популярны). Другие выдумывают тексты на якобы древнем языке. Методы работы «любителей»-стилизаторов мы уже видели на примере «Велесовой книги» – там, как известно, перемешаны современные слова из нескольких славянских языков, причем у некоторых произвольно отброшены окончания…

В действительности каждый язык имеет свою историю, а его изменения подвержены определенным законам, и законы эти прочные, их подтверждает анализ всей массы слов внутри языка за тот или иной период времени. Таким же строгим законам подчиняются изменения слов, попавших в язык извне, из других языков. Иными словами, переход из древнескандинавского в финский, а оттуда в русский слова «roþs» – «ruotsi» – «русь» с точки зрения законов языка возможен, а переход «вагры» – «варяги» – нет. Не по причине заговора ученых, а потому, что на материале языка не зафискирован ни один случай подобного перехода звуков.

Сопоставления имен у Гедеонова – это, конечно, не любительская лингвистика уровня «этруски – это русские», но законы языка там не учтены, поэтому игра с именами так и осталась игрой. Но в XIX в. выявление этих языковых законов еще только происходило. Между тем опора некоторых теорий происхождения Руси на случайное сходство слов благополучно дожила до наших дней. Примером может служить сравнительно недавняя попытка объяснить зафиксированные византийским императором Константином Багрянородным русские названия днепровских порогов с помощью… осетинского языка!

Император Константин, ученейший человек своего времени (он жил и правил в Х в.), написал множество книг, из которых для нас особенно интересен один трактат. Он представлял собой секретную политическую инструкцию и дошел до нас в одном списке, созданном в XI столетии. Произведение это не покидало придворных кругов и не предназначалось для широкого чтения. Назывался этот замечательный труд «Об управлении Империей» (De Administrando Imperio). Это сочинение, созданное около 950 г., император адресовал своему сыну Роману:

«Итак, послушай, сын, то, что, как мне кажется, ты обязан знать; обрести разумение, дабы овладеть управлением. Ведь и всем прочим я говорю, что знание есть благо для подданных, в особенности же для тебя, обязанного печься о спасении всех и править и руководить мировым кораблем…»

Этот обширный трактат – подлинная энциклопедия византийской внешней политики X в. Он содержит интереснейшие описания соседних с Византией стран и народов: печенегов, венгров, алан, хазар и, что для нас особенно важно, росов, с которыми Империя поддерживала в эти годы постоянные и, очевидно, мирные отношения, определенные последним на тот момент договором Игоря от 944 г. Все же Константин не питал иллюзий насчет миролюбия русов и указывал своему сыну на возможность использования против них соседних народов, например печенегов.

Вся девятая глава трактата полностью посвящена описанию действий росов, совершающих торговые плавания к византийским берегам. В ней большое внимание уделено описанию Днепровских порогов (они оказались затоплены после постройки Днепрогэса). Для всех порогов Константин приводит названия: «росские» и славянские. Например, один из порогов назывался по-росски «Улворси», а по-славянски – «Островунипрах», что значит «Островок порога».

Лингвистические исследования показывают, что эти названия наиболее убедительно объясняются из древнескандинавского языка. Всем им ученые подобрали скандинавские соответствия, а одно из них известно по рунической надписи с острова Готланд – на памятном камне, поставленном в честь неких готландцев, отправившихся на Русь и погибших на Днепре.

Но пусть аланы[42], лишь бы не норманны…

Так как норманисты широко привлекают археологические свидетельства, антинорманисты тоже обратились к археологическим находкам для подтверждения своих взглядов. В Новгороде, да и на Рюриковом городище, известны фрагменты характерной прибалтийско-славянской керамики. Приводят сторонники славянского Рюрика и лингвистические доказательства: интересные параллели обнаружились между диалектом новгородских берестяных грамот и западнославянскими языками.

Конечно, отрицать родство и связи некоторых западных и северных групп славян – значит закрывать глаза на очевидный факт. Археологические и языковые свидетельства тому действительно есть. Но как это приблизит нас к разгадке истории Рюрика? Да, древнейшая каменная крепость Руси – Любшанское городище близ Старой Ладоги – имеет ближайшие аналогии среди славянских крепостей на Дунае (не в южной Прибалтике!). Да, диалект новгородских грамот имеет прибалтийско-славянские параллели (это показал в своих исследованиях А.А. Зализняк). Но и Любша, и формирование языка ильменских словен – это VII–VIII вв., но никак не эпоха Рюрика. Ни археология, ни лингвистика не связаны в данном случае с сюжетом о призвании варягов. Да и сам летописец не дает повода относить русь и варягов к славянам: в начале «Повести временных лет» он помещает их в списки германских народов, а один раз – даже к финнам:

«В Афетове же части седять Русь, Чюдь и все языцы: Меря, Мурома…»

Факт фактом, но помним: факт не должен быть вырван из контекста. А контекст показывает, что западнославянская керамика на севере Руси сосредоточена в основном вдоль торговых путей и могла попадать в места находок именно как импортный товар, а вовсе не потому, что в этих местах обитали выходцы из прибалтийско-славянских земель. Кстати, характерных западнославянских погребений на Руси нет, а общее число импортов из южной Прибалтики во много раз меньше, чем число скандинавских древностей…

А теперь вернемся через археологию к уже упоминавшемуся яркому символу антинорманизма – соколу.

Археологам, изучающим Древнюю Русь, хорошо известны так называемые геральдические привески. Это металлические литые украшения в форме трапеции со сглаженными углами. Русские привески относятся к X–XI вв. На привесках изображен стилизованный трезубец – символ династии Рюриковичей (в наши дни подобный символ использован в гербе Украины). Что значил этот трезубец в древности, не знает никто, хотя различных предположений было высказано очень много. В числе этих предположений было и такое: перед нами не что иное, как стилизованное изображение сокола, того самого западнославянского сокола – «рарога». Хищник на привеске пикирует со сложенными крыльями (средний зубец геральдической фигуры – хвост сокола, боковые – крылья).

Такие привески могли носить княжеские дружинники или представители княжеской администрации, например, управители поместий. За пределами Руси привески с трезубцем известны у балтских народов – там они относятся к более позднему времени. У балтов привески полностью утратили геральдическое значение и превратились в обычное женское украшение.

Между тем внимательный взгляд на привески с геральдическими изображениями показывает, что ситуация значительно сложнее. Не все привески несут на себе именно трезубец – самые ранние из них, относящиеся ко временам Игоря, имеют двузубый знак. Третий зубец возник во времена Владимира. Как именно? Возможный ответ на этот вопрос был не так давно получен при раскопках Пскова.

В 2003 г. при охранных раскопках[43] в Пскове, на родине княгини Ольги, был открыт неизвестный ранее могильник Х в. с камерными погребениями. Некоторые из погребальных камер были полностью или частично разграблены еще в древности, некоторые сохранились в целости и дали удивительные находки. С тех пор археологические открытия, связанные с ранним периодом истории Руси, делаются в Пскове каждый год.

И вот при раскопках одного из захоронений была обнаружена геральдическая привеска хорошо знакомой трапециевидной формы и с хорошо известным двузубым знаком. Однако знак имел дополнение: на том месте, где у позднего варианта привески изображен средний зубец трезубца, был выгравирован ключ!

Этот ключ о многом рассказал ученым-археологам – он сразу же выдал князя, знаком которого была привеска. Из «Повести временных лет» мы знаем, что младший сын Святослава Игоревича, Владимир, был не вполне законным – его матерью была ключница княгини Ольги по имени Малуша. Отцом Малуши и ее брата Добрыни был некий Малк Любечанин, кто он такой, из летописи неясно, можно только заключить, что родом он был из города Любеча. Дядя Владимира, Добрыня (возможно, один из прототипов былинного богатыря Добрыни Никитича), в свое время уговорил новгородскую делегацию, явившуюся к Святославу просить себе князя, пригласить в Новгород именно Владимира. Вероятно, привеска с ключиком относится именно ко времени княжения Владимира в Новгороде.

Лишь один раз факт рождения Владимира от ключницы помешал незаконному сыну Святослава в жизни – в эпизоде сватовства к дочери полоцкого князя.

Полоцк стоял на Двинском торговом пути, менее известном, чем путь «из варяг в греки», но тоже важном и богатом. Правил в Полоцке князь по имени Рогволод (Регнвальд), глава независимой скандинавской династии. «Бе бо Рогволод пришел из заморья», – писал летописец. Дочь его звали Рогнеда (т. е. Рагнейд, или Рагнхильд). «Хочю пояти дщерь твою собе женою», – обратился Владимир к Рогволоду устами своих посланцев.

«Хочеши ли за Владимира?» – спросил у Рогнеды отец. Такой вопрос применительно к династическим бракам, да и вообще к практике традиционного общества выглядит весьма странным: когда знатные (да и не только знатные) родители договаривались о свадьбе детей, самих детей не спрашивали. Но в обществе древних скандинавов ситуация была иной. Женщина пользовалась определенными правами и могла, например, по собственному желанию развестись с мужем. Случаи, когда отец спрашивает у дочери, по душе ли ей предлагаемый брак, не редкость в «сагах об исландцах».

Впрочем, и русские княжеские уставы предусматривали ответственность родителей, в том случае если выданная замуж против ее воли дочь «что учинит над собою».

«Не хочю разути[44] робичича (сына рабыни. – М.С.), – заявила княжна, – но Ярополка хочю…»

Более страшного оскорбления в то время нельзя было и представить. Владимиру не просто отказали. Ему демонстративно предпочли его брата, с которым он в тот момент враждовал, и, что хуже всего, его публично назвали сыном рабыни. Поход северорусского войска (с участием скандинавов-варягов, славянских и чудских ополченцев) на Полоцк последовал незамедлительно.

Дело о свадьбе Ярополка и Рогнеды было совсем уже решено («В се же время хотяху Рогнеду вести за Ярополка»), но тут нагрянул Владимир. Он убил Рогволода и двух его сыновей, а строптивую княжну взял в жены насильно.

В изложении «Повести временных лет» история Владимира и Рогнеды изложена скупо: пришел, убил Рогволода и сыновей, взял Рогнеду в жены. Единственное эффектное место в этой истории – язвительный ответ полоцкой княжны. Но позже, в XII столетии, уже за пределами «Повести», этот эпизод на страницах Лаврентьевской летописи оброс мрачными подробностями и превратился в яркую романтическую легенду, ключевым персонажем которой оказался уже даже не Владимир, а его дядя Добрыня.

Как известно еще по «Повести временных лет», Рогнеда родила Владимиру четырех сыновей (Изяслава, Мстислава, Ярослава и Всеволода) и двух дочерей. Между потомками Изяслава (они княжили в Полоцке) и потомками Ярослава (киевскими князьями) не раз случались войны. И под 1128 г. летописец поместил приукрашенную новыми деталями легенду о Владимире и Рогнеде с такой моралью – «и оттоле мечь взимают Рогволожи внуци противу Ярославлих внуков». В новом варианте инициатором сватовства выступал дядя Владимира Добрыня, «воевода и храбор и наряден муж» – так описал Добрыню летописец. Мотив мести за унижение получил дальнейшее развитие. Когда Полоцк был взят, Добрыня «повеле Владимиру быти с нею (Рогнедой. – М.С.) пред отцом ея и матерью», а когда Рогнеда сделалась женой Владимира, ей переменили имя на Гориславу…

Вот какие истории могут скрываться за крошечным ключиком, прочерченным на кусочке латуни! Можно предполагать, что именно от этого ключика и произошел третий зубец в знаке Рюриковичей. Когда Владимир стал единовластным правителем Руси, подчеркивать свое происхождение ему показалось излишним…

В русле старых гипотез о балтийских славянах и соколе лежит и совсем экзотическая теория – о Рюрике-солеваре. Ее придумал и даже опубликовал на страницах серьезного научного журнала Г.И. Анохин. Слово «варяг» он выводил от слова «варить», а слово «русь» – от названия города Руса на озере Ильмень. Руса отделена от Новгорода озером, т. е. для новгородцев она как бы «за морем» (помните – «Имаху дань варязи из заморья…»?). В окрестностях Русы есть соляные источники, стало быть, именно соль и варили на продажу летописные варяги. Вот этих-то энергичных солеваров и солеторговцев из Русы пригласили на княжение в 862 г. славянские и финские племена…

Сколько-нибудь серьезно воспринимать эту теорию (помимо того, что она основана на той самой любительской лингвистике, на случайном сходстве слов) мешает уже тот факт, что автор ее не прочитал «Повесть временных лет» полностью, ведь в начале нашей летописи есть описание Варяжского моря, которое тянется на запад до «земли Агняньски», то есть до Англии. Кроме того, составителю «Повести» хорошо известно «озеро великое Нево» – Ладожское озеро, которое гораздо больше «моря» солеваров, но при этом морем не называется…

* * *

В общем, ни одна из «славянских» теорий убедительного ответа на вопрос о происхождении слова «варяг» не дает – то ли перед нами вагры, то ли варщики соли. Общим местом этих теорий (кроме того, что они основаны на той самой любительской лингвистике) является то, что их авторы смотрят только на один небольшой фрагмент нашей летописи – на «легенду о призвании». Между тем в «Повести временных лет» варяги встречаются отнюдь не только во времена Рюрика. Так что если уж изучать термин, то надо брать все без исключения случаи его использования. Иначе картина получится неполная, и любые теории остаются упражнениями в остроумии, не более того.

Итак, что нам известно о варягах за пределами «норманнской легенды»? Они участвуют в походе Олега на юг в 882 г., затем в рейде на Царьград в 907 г. В обоих случаях варяги просто перечислены в списках участников походов. Следующее явление варягов относится уже ко времени Игоря. Здесь картина куда интереснее. Как известно, князь Игорь совершил два похода на Константинополь – в 941 и в 944 гг., причем первый поход (а именно его хорошо знают византийские и западноевропейские источники) оказался неудачным: флот русов понес большие потери в бою с греческими «огненосными судами». Но неудача похода ничуть не обескуражила Игоря, и он, вернувшись в Киев, немедленно послал гонцов за море, к варягам, приглашая тех в новую экспедицию на Византию. В первом же походе, по словам летописца, участвовала только русь.

Варяги Игоря (в списке участников второго похода они четко отделены и от руси, и от славянских племен) выглядят уже как приглашенное наемное войско. Впрочем, насколько это войско наемное, сказать сложно, никаких разговоров о плате или договоре Игорь с варягами не ведет. В этнической принадлежности этих заморских воинов сомневаться не приходится, но сделаем вид, что нам ничего не известно о мощной волне скандинавских древностей в археологии Руси этого времени. Итак, при Игоре варяги – это уже не русь.

Во времена Ольги и Святослава варяги на страницах летописи не появляются. Во всех внешних войнах Святослава действует только русь – то самое сложившееся надэтничное дружинно-торговое сообщество. Наконец, подходит эпоха Владимира.

Начинается эта эпоха с династической войны. Князь Ярополк, подущаемый старым воеводой Свенельдом, нападает на своего брата Олега (несколько ранее Олег убил сына Свенельда по имени Лют, который имел неосторожность охотиться в его владениях). Испугавшись за свою жизнь, Владимир – а он в то время княжил в Новгороде – бросился бежать «за море». Неизвестно, куда именно отправился Владимир, но назад он вернулся с войском варягов.

Это уже несомненные наемники. После того как Владимир с их помощью одолел своего брата и стал единовластным правителем Руси, варяги потребовали передачи захваченного Киева в свое владение: «Се град наш, и мы прияхом е, да хочем имати окуп на них по две гривне (200 граммов серебра. – М.С.) от человека».

Владимир варягам откупа с города не дал. Он отказал наемникам под благовидным предлогом – просил подождать месяц, пока «сберут куны» (т. е. соберут меховую дань с городской округи). Прошел месяц, но никаких кун наемники так и не дождались. Варяги сочли себя обманутыми и стали проситься в Византию. В итоге Владимир наиболее надежным «мужам» раздал не названные поименно «города», а остальных действительно послал в Константинополь, отправив впереди варягов послов к византийскому императору со следующими словами: «Царю, се идуть к тебе Варязи, не моги их держати во граде, оли то створять ти зло, яко и сде, но расточи я разно, а семо не пущаи ни единого».

Итак, здесь перед нами полноценные наемники, профессионалы военного дела, причем с весьма специфической формой оплаты – им требуются не живые деньги, а право сбора дани с городов. Еще о варягах известно, что они достигают Византии, и вот здесь начинается самое интересное.

Именно в конце Х в. в Византии появляется корпус наемных воинов, известных в греческих источниках под названием «варанги». К этому же времени относятся первые упоминания в исландских сагах о службе скандинавских воинов у греческого императора. Такие наемники, воевавшие во славу Византии на Средиземном море и Ближнем Востоке, обозначаются в скандинавских источниках словом «vaeringjar».

Служить в Константинополе – «Миклагарде», как называли этот город скандинавы, считалось очень почетным. Веринги возвращались на родину со славой и богатством. Самым знаменитым предводителем наемного корпуса стал в середине XI в. Харальд Суровый – норвежский король, женатый на дочери русского князя Ярослава Владимировича Елизавете.

Вот от этого «vaering» и происходит, по всей видимости, русское слово «варяг». Появилось оно в нашем языке именно в XI в., в ту пору, когда все движение норманнов в Византию и обратно на родину происходило через территорию Руси. В этом же качестве воинов-наемников использовали скандинавов и русские князья, особенно в этом преуспел Ярослав, о чем поговорим чуть ниже. Эта версия происхождения слова остается главной в науке на протяжении сотен лет: она хорошо согласуется и с иностранными источниками (в первую очередь скандинавскими), и с археологией, которая красноречиво показывает роль скандинавов в становлении Руси. Ни одна другая гипотеза не учитывает весь контекст доступных нам данных, что, конечно, сразу подрывает доверие к таким гипотезам.

Для полноты картины добавим к нашему рассказу о летописных варягах еще один эпизод времен Владимира. В 983 г. в Киеве погиб некий варяг-христианин, отказавшийся выдать своего сына для жертвоприношения богам в честь успешного завершения похода Владимира на балтское племя ятвягов. В результате и отца, и сына убили недовольные киевляне-язычники. Эту историю летописец рассказывал подробно и обстоятельно: ему важно было показать, каковы были нравы дохристианской Руси. К портрету варягов в целом происшествие 983 г. мало что добавляет, разве что может служить дополнительным подтверждением того, что христианство на Русь начало проникать задолго до 988 г., и проникало оно именно через военно-дружинную среду.

Следующие эпизоды с варягами в «Повести временных лет» относятся уже к XI в., и все они связаны с сыном Владимира Ярославом (прозвание Мудрый этот князь получил только в XIX столетии, современники его так не звали).

Связи сидевшего в Новгороде Ярослава с «заморским» миром были прочными, как и у его отца Владимира, который в молодости также занимал новгородский стол. Не случайно именно этих двух князей хорошо запомнили сами скандинавы: под именами Вальдимар и Ярицлейв они упоминаются в нескольких королевских сагах – в тех эпизодах, где рассказывается о приключениях на Руси норвежских королей-миссионеров, Олава Трюггвасона и Олава Святого.

После смерти крестителя Руси Владимира Святого в 1015 г. между его сыновьями вспыхнула война. Началось с того, что один из старших Владимировичей, Святополк, убил своих младших братьев Бориса и Глеба. Из Новгорода на Святополка выступил Ярослав, нанес брату поражение (тот как раз пировал со своей дружиной) и вынудил того бежать в Польшу к тестю, воинственному королю Болеславу Храброму. Святополк и Болеслав вернулись на Русь с большой армией и разбили войско новгородцев на реке Буг. Теперь уже Ярослав бросился бежать – на север, в Новгород. Он убежал бы еще дальше – за пределы Руси, в Швецию, но ему не позволили сами новгородцы во главе с посадником Константином – они изрубили ладьи Ярослава.

Ярослав вновь отправился на юг во главе войска. На сей раз Святополк использовал против брата уже не поляков (с ними он рассорился, а размещенных по русским городам воинов Болеслава приказал перебить), а печенегов. На реке Альте произошла жестокая битва, в которой победил Ярослав. Святополк бежал, в ходе этого бегства заболел и умер в страшных мучениях (по описанию «Повести временных лет»).

В развернувшейся на Руси династической войне каждый из старших Владимировичей использовал какую-то внешнюю военную силу. У Святополка Окаянного это были сначала поляки (князь был женат на дочери польского короля Болеслава Храброго), а затем печенеги. У Мстислава, который княжил в Тмуторокани и подключился к войне после бегства Святополка на запад, – черкесы и тмутороканские хазары. Ярослав же в борьбе с Мстиславом за киевский стол в 1020-х гг. опирался на варягов.

Варяги Ярослава упоминаются уже в самом начале рассказа о событиях войны Владимировичей. Но использовать их против Святополка Ярослав не смог: его наемный корпус был уничтожен жителями Новгорода.

Если в легенде о Рюрике варяги, в сущности, описаны как предки новгородцев – «суть бо новгродцы от рода Варяжьска», то в рассказах о временах Ярослава варяги резко протипоставлены населению Новгорода. Это именно пришлые наемники, которые живут на особом дворе и притесняют горожан, творя всяческое насилие. Обиженные притеснениями варягов, новгородцы собрались и истребили наемников на «дворе Поромоне». Князь в отместку уничтожил тысячу знатных новгородцев. Но тут дошли вести о гибели Бориса и Глеба, и Ярославу пришлось мириться с горожанами. На вече он со слезами обратился к новгородцам: «Любезная моя дружина, юже исекох вчера в безумии своем, а ныне ми надобе…» Городские общинники простили своего князя и активно включились в войну против Святополка.

Второй эпизод, в котором появляются наемные варяги, – это история Лиственской битвы между Ярославом и Мстиславом в 1024 г. К этому времени Ярослав успел набрать за морем новый корпус наемников.

Варяжским корпусом Ярослава в 1024 г. командовал некий Якун – так летописец переиначил скандинавское имя Хакон. Об этом вожде нам известны два факта: Якун был слеп, и у него был дорогой, затканный золотом плащ – «луда».

Наемники себя не оправдали. Применив несколько умелых тактических ходов, Мстислав разбил войско своего брата. Якун бежал, бросив на поле боя свою «луду».

Приключения некоего норманнского наемника на службе у «Ярицлейва конунга» отразились в одной из исландских саг об Олаве Святом. Правда, звали этого героя не Хакон, а Эймунд.

В рассказе о похождениях Эймунда и его дружины на службе у Ярослава русский князь предстает нерешительным человеком, которому мало что удалось бы сделать без помощи лихих варягов. Князь посылает Эймунда на разные опасные задания, в частности, именно Эймунд убивает брата Ярослава, «Бурицлава» (здесь, по-видимому, причудливо наложились друг на друга истории Святополка и его младшего брата Бориса). В награду за свои подвиги Эймунд получил в управление город Полоцк с прилегающими землями.

Конечно, история Эймунда насыщена литературными штампами и сильно расходится с нашей летописью. Но она интересна как свидетельство прочных русско-скандинавских связей в области военного дела в начале XI в.

Кстати, «варяг» – по-видимому, не единственное слово древнерусского языка, образованное от скандинавского оригинала с окончанием на «-ing». В «Правде Русской», нашем древнейшем своде законов, встречается еще одно созвучное слово – «колбяг». В «Правде» этот «колбяг» оказывается где-то вблизи «варяга» и попадает с ним в одни и те же статьи:

«Аще челядин скрыется любо у варяга, любо у колбяга…»

В данном случае «челядин» – это раб-чужеплеменник, военный трофей. Варяг и колбяг, у которых может скрыться беглый раб, находятся в обществе времен «Правды» (та редакция закона, в которой есть колбяг, относится к первой половине XI в.) на особом положении, и в этом случае требовалась особая процедура. Но откуда же взялось само слово «колбяг»? В точности это неизвестно, наиболее вероятная версия: древнерусское «колбяг» происходит от скандинавского «kylpingr» – слова, которым обозначали финских жителей Северной Руси, точнее, одной из ее областей, юго-восточного Приладожья.

Племена Приладожья, жившие вдоль рек, впадавших в Ладожское озеро с юга и востока, тесно соприкасались со скандинавами и славянами и в X в. создали развитую военную культуру. Археологи обнаружили в могилах древних приладожцев множество высококачественного привозного оружия.

Жители Приладожья активно участвовали в торговле Северной Руси со Скандинавией и Востоком. Местная знать с удовольствием носила дорогие иноземные украшения. В Приладожье хорошо известны характерные для древнерусской дружинной культуры наборные пояса и сумки с металлическими деталями. Большое распространение получили в этом краю скандинавские фибулы, как женские, так и мужские плащевые с длинными иглами.

Военизированная верхушка финнов охотно приобретала дорогие каролингские мечи, древнейшие из приладожских мечей относятся еще к IX в. Земли колбягов (если мы считаем, что колбяги – это приладожцы) оказались самыми богатыми во всей Руси по числу находок мечей.

Итак, варяги в большинстве летописных рассказов о них – не народ. Это профессия. Сложности начинаются при анализе «варяжской легенды» и этнографического введения к «Повести временных лет», где под варягами по контексту подразумевается именно народ. Объяснить это каким-то однозначным образом не получится. В любом случае и в этих частях «Повести» варяги предстают чужеродным сообществом, которое обитает где-то за морем. Это до известной степени сближает их с поздними наемными воинами. Но время Рюрика отстояло слишком далеко от летописца, и он механически опрокинул привычный ему термин в искусственный сюжет, совершенно не предвидя растянувшуюся на столетия полемику по поводу его работы…

* * *

Вот мы и увидели, насколько сложен, запутан тот клубок сюжетов и мнений, внутри которого прячется древняя «варяжская легенда». Настало время разобраться, почему же она так важна сейчас для наших современников.

Читатель, знакомый с многостраничными дискуссиями интернет-форумов о рождении Руси, вполне может спросить: а ты-то, автор, сам за кого? За норманистов или за антинорманистов?

И настороженно будет ждать ответа: правили, по мнению автора, нашей Родиной конунги или все-таки нет?

В самом конце книги отвечу обязательно! Но дело в том, что сама постановка вопроса – «за кого»? – порочна. В науке врагов нет. Это не политика и не подростковая война «район на район».

Еще А.Л. Шлецер писал: «Худо понимаемая любовь к отечеству подавляет всякое критическое и беспристрастное обрабатывание истории. Если Миллеру запрещают произнести речь о варягах потому лишь, что там варяги выводятся из Швеции; если для России считают унижением то, что Рюрик, Синеус и Трувор были морскими разбойниками, то никакой прогресс в историографии невозможен». Эта «худо понимаемая любовь» и в наши дни деформирует душу и разум многих хороших людей.

Наша большая беда состоит в том, что мы никак не можем начать относиться к собственной истории спокойно и уважительно. Любое проблемное место (например, эпохи Петра I или Сталина) вызывает в обществе резкие споры и провоцирует взаимную неприязнь, если не сказать ненависть.

По отношению к относительно недавним временам и событиям это еще можно понять. Участники событий или носители памяти о них живы, связи с современностью прочны – многие явления наших дней напрямую растут из недавнего прошлого. Боль и обида понятны. Но к древней истории возможно – и необходимо – совершенно иное отношение.

* * *

…Есть на Земле народы, которые непрерывно развивались на одной и той же территории на протяжении тысяч лет, например китайцы или японцы. Национальные государства этих народов сложились в незапамятные времена и, успешно преодолев внутренние смуты и нашествия захватчиков, дожили до наших дней.

Не такова история большинства европейских стран. В основе современных государств Европы, сложение которых относится к первому тысячелетию нашей эры, лежат сложные процессы: переселения народов, ассимиляция одних народов другими, внешние завоевания и межплеменные войны…

Вот на Британские острова высаживаются англосаксонские племена и завоевывают бриттов (которыми в свое время с переменным успехом правили римляне). Затем появляются викинги, беспощадно разоряющие восток будущей Англии и остающиеся там на постоянное житье. Еще позже, в 1066 г., дальний потомок норвежских вождей герцог Нормандии Вильгельм высаживается в Англии, разбивает в битве при Гастингсе англосасконское ополчение, и в стране устанавливается власть пришлой франкоязычной династии:

Английский дуб норманн спилил[45]…

При каждом новом явлении завоевателей старое культурное наследие не теряется бесследно. В английском языке и литературе есть и римский след, и наследие бриттов, и скандинавские заимствования. Все эти древние нашествия и завоевания не вызывают среди современных англичан болезненного озлобления друг на друга. И бритты, и викинги, и Вильгельм – все это части единой истории Англии. Исторический фестиваль, воспроизводящий битву при Гастингсе, собирает многие тысячи участников и зрителей. Как и тысячу лет назад, конница Вильгельма Завоевателя скачет на пехотный строй воинов Гарольда Годвинсона. В современном сражении побеждает История, интерес и любовь к своему прошлому.

Столь же многослойна история Франции: в языке и культуре этой страны оставили свой след и кельты-галлы, и римляне, и германцы-франки, и те же викинги, осевшие в Нормандии. Были в истории Франции и религиозные войны, и Великая французская революция… Все это спокойно изучается и принимается как часть единой истории нации.

Таким же образом, в результате взаимодействия разных народов, появилась на исторической арене Древняя Русь. На обширных землях, населенных несколькими родственными славянскими народами, началось становление будущего Древнерусского государства. В эти процессы активно включились скандинавы, устремившиеся на восток в поисках славы и богатства. Выходцы из «Северных стран» воевали, торговали, организовывали походы на Византию, ставили новые крепости в глухих местах Верхневолжья. Они быстро заговорили по-славянски, стали приносить жертвы славянским богам и давать своим детям славянские имена. При этом скандинавы сохранили связи со своей родиной: оттуда, как показывает археология, поступали новые украшения, а позже, уже в христианское время, оттуда приходили на Русь отряды наемных воинов, которых использовали в борьбе друг с другом князья – Рюриковичи.

При этом нельзя говорить о какой-то колонизации славян скандинавами – уже самые первые наши князья действовали исключительно в интересах Руси и не оглядывались в своей внешней политике (а она, как мы уже знаем, была весьма активна и агрессивна!) ни на каких чужеземных властителей.

Рюрика как реальной исторической фигуры… не было. Но скандинавы на Руси были, и тому есть масса свидетельств, среди которых и письменные памятники, и археология. Скандинав – такой же строитель Древнерусского государства, как и славянин, и ничего унизительного в признании важной роли норманнов в становлении Руси нет. Древняя Русь времен ее расцвета – это славянское государство (а фактически несколько государств) с развитой славяноязычной христианской культурой.

Но со времен Ломоносова принять эту данность и спокойно изучать ее как-то не получается. Антинорманизм то и дело поднимает голову, вновь извлекаются на свет старинные теории, вновь летят абсурдные обвинения в адрес ученых, изучающих время рождения Руси…

Легенда о Рюрике живет своей жизнью. Теперь уже никто не пытается обосновать с ее помощью первенство одной из ветвей княжеского дома или доказать право нашего государя на царский титул. Она предоставлена сама себе. Вокруг нее множатся новые теории, домыслы, предположения, дискуссии. Многие авторы пытаются нажить на древней истории кусочек славы, пусть даже это будет скандальная слава.

Авторам таким – Бог судья, но жаль рядового, не имеющего специальной подготовки читателя всех этих дискуссий, теорий и домыслов. Он имеет право на историю, на знание своих корней, на изучение прошлого безо всякого наноса и шлака. Он хочет знать свои истоки. А его запутывают, обманывают, пугают, злят, сеют в душе зерна ненависти к тем, кто думает по-другому…

Подливают масла в огонь странные проекты типа «Имя России». Какой смысл голосовать за роль того или иного деятеля в нашей истории – все эти имена там были, каждое из них по-своему важно. Так нет же – устраивается показуха с обсуждениями, немалая часть обсуждающих при этом не имеет к истории никакого отношения и плохо ее знает, т. е. цена мнению такого оратора весьма невелика. В результате у телезрителя, который включается в обсуждения, азартно голосует и спорит, отнюдь не прибавляется исторических знаний, да и уважения к истории как науке не прибавляется тоже…

Конечно, призвание варягов – далеко не единственный проблемный сюжет в средневековой истории Руси с точки зрения восприятия любителями истории. Другое тяжелое, больное место, вызывающее споры и раздоры, – монгольское нашествие и его последствия. Время от времени пытаются доказать, что его или не было вовсе, или то, что его масштабы преувеличены. Мысль о покорении русских земель врагами, об унизительной зависимости от татарских ханов жжет и злит. Этим пользуются разного рода мошенники, паразитирующие на истории.

Реальность, как всегда при внимательном подходе к делу, оказывается интереснее и сложнее. Во-первых, археология древнерусских городов, ясно показывающая страшные картины монгольских погромов, сомневаться в факте нашествия Батыя не позволяет. Во-вторых, удару монголов подверглось множество стран и народов, и далеко не все из них вынесли этот удар. А Русь – вынесла, и не только вынесла, но и закалилась в тяжелых испытаниях. Множество государств, основанных завоевателями в Восточной Европе и Сибири, оказались впоследствии в составе Руси и России.

Каждая эпоха может многому научить. Практика показывает, что чаще всего не учит, но это уже не вина эпохи. В каждом времени есть свои примеры и антипримеры. А бывает и еще сложнее: одна и та же личность может быть притягательна и отвратительна одновременно. Это хорошо понимали уже составители «Повести временных лет», создавшие на страницах летописи два разных образа Владимира Святого. До крещения – перед нами свирепый язычник и отчаянный женолюбец, после – мудрый и кроткий человек, который даже разбойников казнить не решается, опасаясь Божьего гнева…

Чему же может научить современного человека эпоха Рюрика? Для ответа на этот вопрос надо бросить взгляд на всю Русь и Европу в целом.

На западе – походы викингов, дым горящих монастырей, гибель городов и появление новых городов, освоение неизведанных земель. На востоке – походы русов по рекам и внутренним морям к берегам Византии и Востока, звон рабского серебра, становление новой страны…

Это было время героев. Тысячи отважных уходили на поиски новых земель, защищали свою землю от врагов и совершали военные походы в чужие страны, боролись с суровой природой. И это было время безвестных героев – из этих тысяч людей мы знаем по именам лишь очень немногих.

Смелый и предприимчивый человек мог стать кем угодно: купцом, воином, правителем другого народа… Притягательность образа Рюрика в том, что он, несмотря на свою легендарность, абсолютно соответствует этому вольному времени безвестных героев.

Прямо смотреть в лицо судьбе, опираться на собственные силы, не ждать от жизни ни пощады, ни милости – вот чему учит нас «эпоха викингов». Русь создана людьми сильного духа и удивительной гибкости. Древние строители нашей страны умели учиться и приспосабливаться, умели отважно воевать и успешно торговать. Они смело смотрели в лицо судьбе и шли ей навстречу.

У них есть чему поучиться…

А что касается того самого вопроса «за кого?», то ответ автора будет таким: за реальное, основанное на фактах, проверяемое знание. А факты в нашем случае – это показания источников. С этими показаниями мы теперь знакомы, знаем и археологию, в том числе скандинавские древности на Руси, знаем и письменные тексты – русские и иностранные. И если был Рюрик (а его, наверное, все же не было как реального человека), он был скандинав и, скорее всего, швед.

А кого все прочитанное выше не убедило в необходимости внимательно прислушиваться к живому слову источника, который всегда интереснее любой придуманной теории, тот смело может считать автора злостным реакционным норманистом.

Библиография: что еще почитать?

Вот и подошло к концу наше путешествие по истории древней легенды о Рюрике. Но в одну книгу невозможно вместить все, что наука знает о Руси, поэтому необходимо остановиться на библиографии, ведь настоящий любитель истории читает много и с удовольствием. Но важно понять, что именно читать, как сориентироваться в море литературы.

Предвижу лукавую реплику скептиков: «Ага! Сейчас нам присоветуют «правильные» книги, которые доносят очередной «единственно верный взгляд». Почему мы должны верить таким советам?»

Именно поэтому сосредоточимся не на тех книгах, которые дают ту или иную оценку (или доказывают ту или иную теорию), а на публикациях источников и фактологии. Итак, что же еще можно почитать о Руси времен Рюрика?

Прежде всего, скажем о книгах, посвященных непосредственно Рюрику и варяжской проблеме. Перечитывать все сотни книг и статей, отстаивающих разные теории происхождения нашего первого князя, никакой необходимости нет. Во-первых, наука не стоит на месте, и большинство этих книг в той или иной мере устарели. Во-вторых, многие авторы доказывают свою версию событий, выдергивают из общей массы источников то, что может сойти за аргумент именно их теории, а остальное игнорируют, тем самым путая неподготовленного читателя.

Первая книга, которую хотелось бы порекомендовать к прочтению, так и называется – «Рюрик». Она вышла в 2010 г. в серии «Жизнь замечательных людей».

Пчелов Е.В. Рюрик. М., 2010.

В этой книге разобрано все: и летописные известия, и иностранные источники, и многолетняя полемика по «варяжскому вопросу». О самой полемике существует отдельная обстоятельная книга:

Клейн Л.С. Спор о варягах. История противостояния и аргументы сторон. СПб., 2009.

Что касается фактологии, то здесь можно начать, например, с этой работы:

Творогов О.В. Древняя Русь: события и люди. СПб., 1994.

В этой книге, адресованной именно непрофессиональным любителям истории, факты излагаются почти без какой-либо оценки, интерпретации. Олег Викторович Творогов – ученый-текстолог, специалист по древнерусским хронографам, обстоятельно разобравший в одной из своих работ поддельность «Велесовой книги».

В продолжение разговора о подделках и мистификациях отметим лекцию академика А.А. Зализняка:

Зализняк А.А. О профессиональной и любительской лингвистике // Наука и жизнь. 2009. № 1, 2.

В своей лекции ученый не только разбирает «любительскую лингвистику», но и рассказывает на конкретных примерах о работе законов языка.

Настало время обратиться к публикациям археологических памятников. Общее представление об археологии Древней Руси на современном этапе дает следующее издание:

Русь в IX–X веках. Археологическая панорама. М.; Вологда, 2012.

В 1980—1990-х гг. в серии «Археология СССР» (впоследствии – «Археология») вышло несколько обширных по содержанию работ, рассказывающих об археологии отдельных народов Руси и об археологии Руси в целом. Многие данные этих книг уже устарели, но для получения более глубокого представления об археологических памятниках Руси и ее соседей они вполне подходят:

Древняя Русь. Город. Замок. Село. М., 1985.

Древняя Русь. Быт и культура. М., 1997.

Седов В.В. Восточные славяне в VI–XIII вв. М., 1982.

Финно-угры и балты в эпоху средневековья. М., 1987.

Степи Евразии в эпоху средневековья. М., 1981.

Теперь почитаем письменные источники. Для обзорного знакомства с историей русского летописания в целом обращаемся к современному учебному пособию:

Зиборов В.К. Русское летописание XI–XVIII вв. СПб., 2002.

Сами летописи удобнее всего читать в составе «Полного собрания русских летописей» – многотомного издания, подготовка новых томов которого продолжается до сих пор. Наиболее важны для нас:

Лаврентьевская летопись // Полное собрание русских летописей. М., 1997. Т. 1.

Новгородская Первая летопись старшего и младшего изводов // Полное собрание русских летописей. М., 2000. Т. 3.

В «Полном собрании» летописи издаются без перевода. С переводом и комментарием фрагменты летописей и хронографов, воинские повести и многие другие древнерусские тексты изданы в другом многотомном издании – «Памятники литературы Древней Руси».

«Повесть временных лет» неоднократно издавалась отдельно от летописей, в состав которых она входит. Наверное, лучшим изданием (или одним из лучших) можно считать публикацию «Повести» в серии «Литературные памятники».

Представление обо всей древнерусской книжности с XI по XVII век включительно можно получить, познакомившись с главным справочным изданием по этой теме:

Словарь книжников и книжности Древней Руси. Л., 1987. Вып. 1. XI – первая пол. XIV в.

Вып. 2. Вторая половина XIV–XVI вв. Ч. 1. А-К. Л., 1988. Ч. 2. Л-Я. Л., 1989.

Вып. 3. XVII в. Ч. 1. А-З. СПб., 1992. Ч. 2. И-О. СПб., 1993. Ч. 3. П-С. СПб., 1998. Ч. 4. Т-Я. Дополнения. СПб., 2004.

Если возникнет желание почитать побольше о древних скандинавах и «эпохе викингов», то здесь популярной литературы несравненно больше. Предпочтительны, естественно, те работы, которые написаны серьезными учеными-профессионалами. Из недавно вышедших работ порекомендуем две:

Арбман Х. Викинги.

Роэсдаль Э. Мир викингов (любое издание).

Есть и прекрасная русская книга, доступно рассказывающая о древнескандинавской культуре – эпосе, поэзии, сагах. Написал ее наш крупнейший скандинавист – филолог М. И. Стеблин-Каменский, а называется она «Культура Исландии». Порекомендуем также и книгу другого нашего крупнейшего скандинависта (историка) – А.Я. Гуревича. Называется она «Походы викингов» и выдержала несколько изданий. Последнее выглядит так:

Гуревич А.Я. Избранные труды. Т. 1. Древние германцы. Викинги. М.: СПб., 1999.

Добавим к списку популярно написанных учеными книг еще и сборник:

Славяне и скандинавы. М., 1986.

Снабженный обширной библиографией как по Руси, так и по скандинавским странам, сборник этот составлен археологами из разных стран и посвящен Балтийскому региону в эпоху викингов. В нем можно посмотреть фотографии ярких вещей, познакомиться с историей балтийских торговых городов, узнать про распространение тех или иных групп предметов быта и вооружения. Но к этой книге применимы те же меры предосторожности, что и ко всем археологическим изданиям 1980-х гг. Например, авторы раздела, посвященного Руси, были твердо убеждены в тождестве Рюрика и Рорика Ютландского…

Сразу же укажем и некоторые лучшие издания исландских памятников:

Исландские саги. Т. 1, 2. СПб., 1999. Подборка т. н. «саг об исландцах».

Исландские саги. Т. 1. М., 2000. Т. 2. М., 2005.

Это издание ранее не переводившихся на русский язык «саг об исландцах». Перевод и подробнейший комментарий выполнены А.В. Циммерлингом.

Снорри Стурлусон. Круг Земной. М., 1980.

Издание свода саг о норвежских королях, одного из главных источников по истории Норвегии:

Младшая Эдда. Л., 1970.

Старшая Эдда. СПб., 2000.

Общий рассказ обо всех группах иностранных источников по истории раннесредневековой Руси содержится в этой книге:

Древняя Русь в свете зарубежных источников. М., 2003.

Впоследствии этот обзор, составленный ведущими специалистами по античным, византийским, восточным, западноевропейским и скандинавским источникам, был дополнен серией хрестоматий, в которых можно почитать текст самих памятников письменности различных народов, писавших о событиях и людях первых веков нашей истории.

Если читатель этой книги продолжит дальнейшее знакомство с ранней историей Руси по предложенным книгам, полюбит чтение летописей и хронографов на древнерусском языке, познакомится поближе с археологией – и не только в книгах, но и в музее, – автор будет считать свою задачу выполненной.

Удачи!

Примечания

1

В раннем исламе иудеи и христиане считались «людьми Писания» и не подвергались преследованиям.

2

Фема – провинция Византийской империи. Окончательно фемный строй оформился в IX в. Во главе военного ополчения фемы стоял военачальник-стратиг.

3

Норманны (от norþsmenn – «северные люди») – собирательное название древнескандинавских племен. В их число попадают будущие норвежцы – ругии, херды, тренды, халейги, эгды и др., датчане – даны и юты, шведы – свеи и гауты, а также готландцы – гуты. Чаще всего термин «норманны» применяется к западным скандинавам – норвежцам и датчанам, а также к выходцам из Нормандии (области северной Франции, заселенной выходцами из Норвегии) и основанного скандинавами королевства на Сицилии.

4

Название происходит от деревни Гнездово. Комплекс включает древнее поселение и его кладбище – самый большой в Европе могильник «эпохи викингов». Расцвет Гнездова пришелся на Х в. Там обитали знатные скандинавы – купцы и воины, дружинники-русы, местные славяне-кривичи. Гнездовское поселение находилось вблизи волока, соединявшего Днепр и Ловать, в поселении размещалась дружина, которая, очевидно, занималась сбором дани с окрестных племен и сбором платы за прохождение волока.

5

«Уверенно производится» в данном случае следует понимать так: одно слово может образоваться из другого по законам перехода одних сочетаний звуков в другие в славянских языках. Эти законы установлены на основании тщательного анализа всей истории языков славян на протяжении последней тысячи лет. Что получается, когда «любители» истории начинают играть с языком, не зная его законов, мы увидим в последней главе нашей книги.

6

А в а р ы, тюркоязычный народ из Центральной Азии, спасаясь от власти Тюркского каганата династии Ашина, откочевали на запад и основали на Дунае в 568 г. крайне агрессивное государство – Аварский каганат. Каганат вел активные внешние войны, в том числе с Византией, которая в VIII в. выплатила аварам немалую дань. На рубеже VIII–IX вв. Аварский каганат был разгромлен Карлом Великим.

7

Волжская Булгария – тюркское государство в среднем течении Волги, возникшее после откочевки в эту область части степного народа булгар (другая часть во главе с ханом Аспарухом отправилась на Дунай).

8

Т. е. плащ.

9

Это очень точная деталь – мечи русских воинов Х в. большей частью были изготовлены в Каролингской империи.

10

Это также очень точная деталь – речь идет о застежках-фибулах, которые в скандинавском женском костюме действительно имеют объемную форму и могут быть похожи на миниатюрные шкатулки, круглые или овальные.

11

Есть и западноевропейские упоминания торговли русов, например, на реке Дунай в так называемом Раффельштеттенском таможенном уставе, относящемся к концу IX в.

12

Горючая смесь на основе сырой нефти. Эту смесь, легко обращавшую в пепел деревянные суда, метали во вражеские корабли с помощью труб. У выхода из трубы крепилась зажженная лампадка, от ее пламени состав вспыхивал, и во врага летела струя огня. По свидетельствам современников, этот огонь можно было погасить только уксусом, и даже на поверхности моря состав продолжал гореть.

13

В данном случае мы используем слово «корпорация» в значении «сообщество людей, объединенных по какому-либо признаку».

14

Большинство древнескандинавских имен заканчиваются на «-r», которое при передаче этих имен на русском языке обычно отбрасывается, т. е. принятая форма имени в данном случае Хререк. В современном исландском языке, который ближе других языков Скандинавии стоит к языку викингов, древнее окончание сохранилось в форме «-ur». Т. е. имя Олав (Olafr), популярное в древних королевских династиях Швеции и Норвегии, современные исландцы пишут как Olafur, а произносят как Оулавюр.

15

Вассалитет – характерная для средневековой Западной Европы практика феодальных отношений. Вассал, получая от своего сеньора земельный надел (феод, лен), был обязан за это военной службой.

16

Посадник – постоянно действующий управитель в Новгороде. Слово в разное время могло обозначать и княжеского наместника, и выборного предводителя. Для решения особенно важных для жизни новгородской общины вопросов созывалось вече – народное собрание, основу которого составляли главы знатных родов.

17

Для удобства год считали целыми сутками, а остающиеся 6 часов суммировали раз в четыре года, прибавляя новые сутки – так получился «високосный» год, в котором полных суток 366.

18

Имеется в виду византийский хронист IX в. Георгий Амартол.

19

Все названия этого летописного рассказа условны – в летописи он никаким заголовком не выделяется.

20

Так иногда обозначают период от падения Западной Римской империи (476 г.) до начала собственно раннего Средневековья (IX в.).

21

Игорь – от Inguarr, Олег и Ольга – от разных вариантов имени Helgi – «священный». Конечно, на протяжении последних столетий не раз делались попытки найти этим именам другое происхождение. Но, во-первых, иностранные источники подтверждают именно скандинавские варианты (например, византийцы передают имя Игоря как Ингор), а во-вторых, при решении подобных вопросов необходимо учитывать весь массив данных – и письменность, и археологию.

22

Собирательное название Дании, Швеции и Норвегии в исландских сагах.

23

По данным восточных писателей, это была не единственная военная экспедиция русов на Каспий. Возможно, хазарский каган пропускал по Волге русский флот в обмен на часть добычи.

24

«Се аз» – «Это я».

25

«Не бывало в Русской земле такого зла!» – сказал об этой расправе Владимир Мономах. Практика ослепления политических противников действительно не была характерна для Руси, она пришла к нам из Византии. С помощью такой меры русские князья пытались вывести противника из политической игры, впрочем, это почти никогда не удавалось.

26

Искусство стихосложения было широко распространено у северных германцев. Поэты-скальды в совершенстве владели сложными стиховыми размерами: в строфе должно быть определенное число строк, в строке – точное число ударных и безударных слогов. Внутренние рифмы образовывали внутри стиха строгий узор, для обозначения многих понятий использовались особые иносказательные фигуры – кеннинги. Особенно прославили себя исландские скальды, которые за дорогие подарки сочиняли хвалебные песни в честь норвежских конунгов.

27

Оба слова исторически обозначали родовую знать, военных вождей. Слово «ярл» («знатный») имеет близкую аналогию в древнеанглийском языке, т. е. титул был общим для всех германских народов. Впоследствии, в христианское время, конунг сделался прямым аналогом западноевропейского короля, а титул ярла эволюционировал в высшее феодальное звание.

28

Нестяжатели (основателем этого течения в церковной идеологии был прп. Нил Сорский) считали, что церковь не должна владеть крупными материальными ценностями. Им противостояли иосифляне во главе с прп. Иосифом Волоцким и его последователем митрополитом Даниилом.

29

Приводится в переводе на современный русский язык. «Поучение» Мономаха – ценнейший источник для изучения многих сторон древнерусской повседневности – например, воинского дела и охоты.

30

В полном виде «Слово о погибели Русской земли» до нас не дошло, его начальный фрагмент предваряет в одном из списков Житие Александра Невского. Точная дата создания «Слова» неизвестна, и некоторые исследователи связывают его не с нашествием Батыя, а с битвой на Калке в 1223 г. или с событиями 1240-х гг.

31

Иван Иванович Молодой, сын Ивана III от первого брака, скончался от болезни в 1490 г. Вторым браком Иван III был женат на греческой царевне Зое-Софии Палеолог, племяннице последнего византийского императора.

32

Зооморфные – сделанные в виде животных. Привески, изображающие различных животных, были широко распространены у финноязычных племен.

33

Городище – сохранившийся остаток древнего города (поселения с постоянными укреплениями).

34

Летописи непрерывно велись в Новгороде с XI по XVIII в.

35

Имеется в виду Оковский лес, в котором летописец помещает истоки Днепра, Западной Двины и Волги.

36

Окончание «-ста» – показатель формы двойственного числа, существовавшей в древнерусском языке.

37

Лицевая рукопись – рукописная книга, содержащая иллюстрации-миниатюры. Среди русских лицевых рукописных книг летописей очень мало. Самая ранняя из них – Радзивилловская летопись XV в., включающая «Повесть временных лет».

38

Имеется в виду священномученик Дмитрий Солунский.

39

«Синопсис» был издан в Киеве в 1674 г. и впоследствии выдержал более 30 переизданий. Это сочинение рассказывает в основном об истории южнорусских земель.

40

Тысяцкий – военачальник, командир городского ополчения.

41

Впервые эту мысль выразил еще Сигизмунд Герберштейн в «Записках о московитских делах» (XVI в.). Уже И.Г. Байер отмечал, что подобные предположения не имеют сколько-нибудь достаточного подкрепления и основаны только на внешнем сходстве слов.

42

Аланы – ираноязычные жители Северного Кавказа, дальние предки осетин. Реальные связи Руси и аланского мира прослеживаются археологически – на уровне отдельных импортов женских украшений IX в. и, возможно, некоторых вариантов покроя дружинных кафтанов. Но о сколько-нибудь важной роли этого народа в ранней русской истории говорить не приходится.

43

Охранные раскопки предшествуют строительным работам, которые могут затронуть археологический памятник. Проведение таких раскопок – обязательное условие разрешения на новое строительство в древних городах.

44

Ритуальное разувание было частью древнего свадебного обряда.

45

Из песни героя романа Вальтера Скотта «Айвенго».

Content

Михаил Савинов
Великий князь Рюрик. Да будет Русь!

Предисловие

Дым сожженной Ладоги

Под пером киевского летописца

Право на царство

Штрихи к портрету

Новгород древнее Рима?

Сокол, солевары и золотой гроб

Библиография: что еще почитать?

Примечания