Андрей Иванов

Бизар

© А. Иванов, 2014

© ООО Группа Компаний «РИПОЛ классик», 2014

Часть первая

1

Несмотря на то что я уничтожал письма матери, они продолжали во мне бродить. Писала она как попало, второпях и с нервным надрывом (мне чудилось, что она писала прямо на почте, непосредственно перед тем, как отправить); часто вписывала какие-нибудь стихи, которые по вечерам светились в моей голове, как гирлянды, ползли сквозь меня трамваями, позвякивая, ковыляли бродягами, завывая: Гулко колокол рыдает… Мутно небо, ночь мутна… С треском врывались фрагменты, сталкивались, как вагонетки: Время опять изменилось. Оно меняется, ты знаешь. Время всегда разное. Есть мирное Время. Есть военное Время. Время разбрасывать камни, Время камни собирать. Это – Закон. Закон суров и всегда на стороне Силы. Надо переждать. Будем терпеть.

Вместе с различными советами – мыться… молиться… никому не верить… ничего не подписывать… – она всегда вставляла цитаты, которые черпала из эзотерических книг, или в бараний рог на свой лад скрученные без того туманные китайские изречения, которыми можно было объяснить что угодно, – универсальные истины на все случаи жизни.

Если ты оступился, это все равно не доказывает, что ты идешь не в верном направлении; некоторые вещи можно постичь, только если ты идешь против течения реки Времени.

С каждым новым ее посланием (дядя их присылал на имя Непалино) во мне оживал оркестр предыдущих эпистол, они вылетали, как осы на сладкое, и жалили. Я слышал ее голос (вкрадчивый, дрожащий), он точил меня, как жучок, переходя в визг дрели, – тогда голос становился пружинистым и хлестким, и слова въедались, как клещи, они отравляли меня, я даже думал с ее интонацией: Можно сходить в магазин за бутылкой, а можно не ходить. Все равно ничего не меняется. Ничего не меняется, ты знаешь. Все остается по-прежнему. Лучше лежать и ждать. Нужно переждать…

Иногда строчки пробегали по ребрам (как палкой по забору), и сердце начинало суматошно биться, будто пустили электрический ток; тогда я невольно вспоминал целые страницы; слышал так ясно, точно мать стояла у нас за окном в поле и, взмахивая платком, выкрикивала: У Времени свои сезоны: мудрые, бархатные, холодные, жестокие… сезоны Любви, Ненависти, Безразличия… Они тянутся долго, а человек пребывает в суете… Суета не от Бога!

Особенно по вечерам, в похмельных сумерках, когда сил нет двигаться, лежишь, дышишь через раз, ждешь, когда придавит сон, а все вокруг шепчет: шуршание кустов, шелест листвы, мелким бесом накрапывает дождь, губами причмокивает труба, – и вдруг: Жизнь – это борьба. Только в борьбе смысл.

– Лучше б ты их вообще не читал, – сказал Хануман, – сжигал бы сразу, не читая, и все бы спали спокойно. А то лежишь, ворочаешься, спать никому не даешь.

Я с ним согласился; извинился; сказал, что прочитываю на всякий случай; пообещал, что не буду больше читать.

– Ты прав, Ханни, – сказал я, сглотнув горечь, – нечего читать. Ничего там нет и не может быть.

– Вот-вот. Ты все равно не изменишь принятого решения, Юдж. Что толку оглядываться? Смысла нет. Тебя там прикончат. Сам говорил: кокнут, end of story![1] Кому от этого станет легче?

– Я читаю с надеждой: а вдруг там ситуация изменилась?.. Мало ли, знаешь…

– Поверь мне, если что-то там изменится, ты об этом сам узнаешь, ты это почувствуешь. Я знаю – это такое особое ощущение: тебе вдруг становится наплевать. Рассудком ты не можешь этого объяснить, а твое тело уже не боится.

Я вздохнул, подумав: нет у меня такого чувства, нет… все по-прежнему бессмысленно.

– Было б что покурить, – зевнул Ханни, – я бы ни слова не сказал. И так сна никакого, еще ты там…

Я сказал, что постараюсь не ворочаться.

– Это все равно бессмысленно, – добавил я. – Ворочайся, не ворочайся – все бессмысленно!

– Да, да, все бессмысленно, – пробурчал Хануман, взбивая подушки. – Это я сказал отцу в шестнадцать лет, когда он получил очередную премию и как всегда начал говорить, что жизнь прожил не зря, есть чем гордиться… et cetera, et cetera[2]. Я ему сказал: «Все это бессмысленно! Какой толк от твоих наград и премий, если ими гордишься один ты? Нам что с того? Ты нам все равно ничего не покупаешь!»

– И что он сказал?

– Какая разница, что он сказал?! «Сам сначала сделай что-то своими руками…» или что-то вроде того… Какая разница? Он же мой отец, он туп, как осел, и предсказуем, как трактор. Сперва туда, потом обратно; опять туда и опять обратно… И так всю жизнь. Он даже «Правду» выписывал, не зная русского языка! Представь, Юдж, он не читал по-русски, но «Правду» выписывал! Конечно, он же на военной службе! Мы лижем зад Советскому Союзу, надо выписывать «Правду»! Откуда еще нам узнать Правду, как не из этой газеты! Он продолжал ее выписывать, даже когда вышел на пенсию! Он не мог перестать. Он стеснялся их выбрасывать. Он собирал пачки газет в своем кабинете, а потом я однажды обнаружил их в мусоре. Я все детство верил, что мой отец их не выбрасывает. Он делал вид, что собирал. Я верил. Дурак! Столько лет! Если б он не выбрасывал, ими был бы набит не только кабинет, но и весь дом! Но я, глупец, не думал, потому что – это же мой отец! Зачем думать своей головой? Ему надо поклоняться, как Богу! А потом я нахожу их в мусоре… Тьфу! – Хануман встал, скрутил сигарету, закурил. – Я запросто могу сказать, где и что он сейчас делает. Или приблизительно – о чем он может говорить с нашим соседом. Они сидят в его кабинете, пьют чай, и наш сосед говорит: «Sirjee[3], а как вы думаете, что этот мулла делает в Вашингтоне?» – «Ха! – усмехается мой отец. – Как это что? Он моет Клинтону ноги!»

– Какой мулла?

– Наваз Шариф[4].

– Кто?

В дверь постучали. Хануман напрягся. Я соскочил с койки и встал у окна. Но это были всего лишь афганцы, которых недавно перевели из Авнструпа[5]. Старый хазар, юный Джахан и доктор Мехраб. Хануман их так очаровал, что они по каждому ничтожному делу приходили к нам, без него шагу ступить не могли! В этот раз было что-то серьезное: у них что-то случилось. Они мялись, стеснялись войти. Хануман почти силой втянул их в комнату. Жевали, жевали… Короче, были сильно обеспокоены состоянием дедушки Абдуллы. Юный Джахан готов был разрыдаться.

– Мой дедушка умирает, – причитал он, его губы тряслись, – умирает…

Хазар прочищал горло, не мог выдавить ни слова. Открывал рот и опускал свои узкие глаза. Он был сильно чем-то смущен. Доктор Мехраб все объяснил:

– Дедушка Абдулла в ужасном состоянии. Он не спит, не ест, обливается потом, уже и не встает с начала недели. И никакие врачи тут не помогут. Я знаю, в чем дело, но врачи не помогут…

– Так в чем же дело? – спросил Хануман, оглядывая троих, серых и до ужаса напуганных афганцев.

Мехраб отвел глаза, потом лукаво улыбнулся и сказал, что дело очень деликатное, старик привык к гашишу, всю жизнь курит, не может без него жить, а гашиш, который они до сих пор для него покупали в Копенгагене, когда находились в транзитных лагерях, кончился, и теперь, в этой глуши, они не знают, где его раздобыть. Хануман мгновенно овладел ситуацией, сделал гримасу озабоченности и сострадания, принялся что-то кудахтать на хинди, усадил афганцев, угостил сигаретами, налил чаю, захлопнул окно наглухо, опустил жалюзи. Сказал, что теперь он все прекрасно понимает, очень сильно сочувствует.

– Да, еще бы, на Юлланде с этим делом очень сложно, – вздохнул Хануман, почесываясь. – Ох, как сложно!

Афганцы кивали, чесали затылки, словно подражая Хануману.

– Гашиш тут трудно достать, и цены не такие, как в Копене…

Афганцы слушали.

– …и гораздо опасней с этим тут, – добавил многозначительно Ханни, выглядывая в окно сквозь жалюзи. – Если поймают, могут и в тюрьму посадить. Прощай, позитив!

Афганцы вздохнули и сказали, что побоялись обратиться к армянам или грузинам, потому что те обманут.

– Там у них есть один езид, – добавил хазар уголком рта, – вор он подлый, все время крутится, вертится возле наших комнат. Пока у дедушки Абдуллы был гашиш, езид ходил вокруг нашего билдинга и все время шмыгал носом, шмыгал и спрашивал: не курит ли кто гашиш?., кто тут гашиш курит?., может, кто-то тут курит гашиш?.. А потом грузины приходили и тоже нюхали. Эти точно обманут!

– Конечно, обманут! Армяне, грузины, русские – все обманут! – вскричал Хануман. – Три шкуры сдерут и ничего не достанут!

– Поэтому мы решили обратиться к вам, – сказал внук Абдуллы.

– Правильно. Никому ни слова. Я вас прекрасно понимаю. Но… я даже не знаю… – замялся вдруг Хануман, хлопая себя по карманам; хазар и доктор привстали. – Сидите, пейте чай, курите. Я просто думаю, – начал хождение по комнатке Хануман: два шага к двери и два шага к окну. – Думаю, что бы я мог сделать… как бы я мог вам помочь… Все, что я могу сделать сейчас… – Хануман остановился, запуская руку в карман, делая драматическую паузу, – это отдать несчастному дедушке Абдулле мой маленький кусочек гашиша, который я храню на самый черный день. – Говоря это, Хануман извлек из бумажника коричневый комочек и стал катать его в своих длинных тонких пальцах, как драгоценный камень, продолжая говорить: – Это все, что у меня есть. Это последнее, чем я мог бы поделиться с несчастным дедушкой Абдуллой.

У афганцев открылись рты. Я поборол в себе желание вцепиться Хануману в глотку: мы две недели ничего не курили, а у него в кармане был почти грамм! Но я бровью не повел, смотрел на это представление и тоже всячески изливал сострадание, даже положил руку на плечо Джахану, выражая готовность поддержать их в беде.

– Если это как-нибудь поможет, – продолжал Ханни, – мы дарим этот гашиш. Не так ли, Юдж?

Я кивнул, вздохнул, моргнул: какие могут быть вопросы?.. Хануман торжественно положил гашиш на стол перед хазаром и доктором; те несколько секунд смотрели на него как на некое чудо, словно Хануман успел вылепить из гашиша нэцке, пока катал его пальцами.

– Это очень благородно, – наконец, придя в себя, сказал хазар, остальные кивали. – Огромное спасибо, Хануман! Но это не решит нашу проблему. Старику станет плохо уже утром. И что мы будем делать?

– К утру, дорогой друг, – сказал Хануман, закуривая погасшую самокрутку, – Юдж привезет вам гашиш. – И он посмотрел на меня. – Он очень постарается успеть к утру.

Я начал собираться. Наконец-то есть повод смыться из этого цирка, хотя бы на пару часов. Может, пистон по пути вставлю. Приеду – покурим – усну. Никаких писем! Никаких мыслей!

Хазар выложил на стол деньги. Хануман некоторое время решал сложные арифметические задачи, вращал глазами, рисовал в воздухе пальцами иероглифы, закусывал губу.

– Всё, в конце концов, зависит от дилера, – сказал он, – утром выяснится. Юдж постарается договориться. Будет сдача – мы вам отдадим.

Афганцы сказали, что сдачи не нужно, лучше покупать на все.

– На все – так на все, – промурлыкал Ханни. Афганцы пожелали мне удачи, ушли. Хануман цинично разделил деньги. Большую часть спрятал в портмоне.

– Куда поедешь? – спросил он, зевая. – В Ольборг?

– В Хольстебро, – сказал я. – Заодно с Сюзи повидаюсь…

– В Ольборг ближе, – прикинул он. – Но это твое дело, главное – с товаром приезжай. К утру вернешься?

Я мельком провел рукой по щетине. Хануман ухмыльнулся, заметив этот жест, искривился и затянул:

Oh, Susie, we've run out of time.

– Да, конечно, – сказал я, отворачиваясь. – Я просто так к ней загляну…

Хануман продолжал прихлопывать в ладоши и извиваться:

Oh, Susie, we got nowhere to run.

– Я ей позировал все лето, – продолжал я холодно, – мы смертельно устали друг от друга.

Хануман покачал головой с пониманием и сказал, что знает эту усталость…

– О, мэн! – Его глаза заволокло. – У-у, столько девушек мне позировало… Хэ-ха-хо! Вспомнить страшно! – Цокнул языком. Достал из кармана две монеты по двадцать крон. – Вот тебе на автобус. Но это на крайний случай. Лучше поезжай с Мишелем. На это, – он пошуршал купюрами в воздухе, – купишь гашиш. На все! Не задерживайся!

– А может, я на автобусе? Не хочу с ним ехать. Он же достанет вопросами.

– Сэкономим на билетах. Пусть поработает. Говнюк нам полторы штуки должен! Туда и обратно за его счет. Будет задавать вопросы, скажи, что к телке едешь… Или вообще ничего не объясняй. Сукин сын нам должен. Точка.

Потаповы паковали вещи. Они готовились к переезду. Работали в поте лица до полуночи каждый день. Иван, как собачонка, зубами тянул молнию на огромной спортивной сумке, из которой выпирали края коробки. Михаил пил пиво, раздавал команды и ехать со мной никуда не хотел. Я сказал, что тогда машину поведет Аршак. Он давно хотел покататься. Пошел. Михаил завелся.

– Да чё за фигня, Жень? Аршак ее разобьет! Не только штраф влепят, но и машину не удастся продать!

– Тогда поехали, – сказал я спокойно, не оборачиваясь.

– Зачем? – застонал он.

– Какая разница? Машина наполовину наша. Ты нам должен. Какие могут быть разговоры? Тут ехать-то… Туда и обратно – час от силы.

– Ты что, даже сказать не можешь, зачем тебе в Хольстебро?

– Это мое дело, – отрезал я, напомнил ему, как тщательно он скрывал, что всю его семью вместе с Иваном переводят в дом. – А нам ничего не сказал. Наверное, кинуть нас хотел?

Закрыл за собой дверь. Достал сигареты. Михаил тут же выскочил в коридор – «тихо, не кричи ты так», – воровато огляделся, вытянул у меня из пачки самокрутку, цокнул языком – «кто так крутит?..» – и, понизив голос, стал мне объяснять, что никого кидать не собирался, что и в мыслях не было – «кто кидает на такие деньги?., разве это деньги?..», – просто он достоверно не знал, переведут или нет, а когда узнал, решил никому не говорить.

– Потому что кругом одни завистники, – шлепал губищами Михаил. – Сам знаешь, какой у нас в лагере контингент. Насрут – глазом не моргнут. Порежут резину, разобьют лобовуху – не продадим вообще!

Затянулся из-под ладони, выпустил дым уголком рта. Я сказал, что все равно – нам он должен был сказать в любом случае, потому что…

– Во-первых, мы тебе помогали писать в Директорат. Во-вторых, машина общая. Да и все равно всплыло.

Я вылезал из нашего окна и случайно подслушал, как он, задыхаясь от волнения, говорил жене: «Наконец-то, Маша! Дом, представляешь! У нас будет дом! Наконец-то!» Отчетливо слышалось шуршание. Я присел в кустах и слушал, как он заходится, представил, как он потряхивает письмом, как жмурится от восторга. Маша хихикала. Они оба так волновались, ворковали, кудахтали, что любой, кто не знал русский, мог запросто решить, что они трахались. Разве что шуршание бумажек было лишним, это было письмо из Директората. Михаил едва понимал, что там написано, но в офисе перевели, поздравили, пожали руку, ему улыбались… от счастья, что избавляются от этой всем недовольной гниды. Он столько жаловался… Все время ходил и ныл, кряхтел, чего-то требовал, искал какой-то справедливости. У него все было спланировано. Он умышленно всех допекал. Спровоцировал драку с армянами, выставил себя жертвой: проходу не дают! Всех извел. И вот, мечта свершилась. Дом. Это был настоящий триумф. Он даже не знал, как реагировать. Несколько дней шатался по лагерю в полной прострации, точно перебрал экстези. Я слышал, как он жене шептал в коридоре: «Слышь, я в магаз не пойду – я за себя не ручаюсь. А нам нельзя попадаться… Сама понимаешь…» И замолкал. Потом они исчезли от греха подальше. Всем табором уехали куда-то, разбили палатку на берегу, ловили рыбу, – когда вернулись, рассказали, что угнали с Иваном лодку, попали в шторм… Всю ночь их швыряло на волнах, чуть не вынесло в океан… Маша стояла на берегу с фонарем, поддерживала костер, кострище… Бледный Иван кивал, поддакивал: «Мы гребли всю ночь». Михаил показал волдыри на ладонях: «Всю ночь!» Он дергался. Его глаза бегали, руки тряслись. Он был как зомби. Бубнил: ночь… море… шторм… никакого клева… Рассказали эту сказку, заперлись у себя, что-то решали, шептались, выглядывали в окно. Потапов суетился, прокатывался по коридору, как крыса, раз двадцать за день: бегал с какими-то веревочками, коробками, сумками, приводил к себе подозрительных типов, совершал телефонные звонки, нагнетал ажиотаж, мычал, пыхтел, не договаривал, махнет рукой и уйдет. Все в лагере решили, что они получили «негатив» или вообще депорт.

– Бежать собирается, – сказал мне Аршак, поглядывая на «кадет» Михаила. – Машину оставит, наверное. С собой не возьмет, как думаешь?..

– Тебе-то что? – ответил я. – Машина наша… наполовину моя и индуса!

– Так теперь будет вся ваша, ахпер, – сказал Аршак, обнимая меня за плечи. – Жирный урод сбежит, и вся машина будет ваша! Вся! Работать будем, ара? В Ольборг-Виборг поедем? Билка, супермаркет такой, слыхал? Там все есть и брать легко… Цап-царап и пошел! Ахпер, нельзя сидеть, работать надо!

Потапов и не думал бежать. Он опять изменился. Его надуло важностью. Видимо, справился с радостной новостью, растопил ком чувств. Успокоился, расправил грудь. Замелькал там и тут. Как на роликах мимо окна. Обратно! В своем рыжем дождевике – ширк-шарк, ширк-шарк… Весь как на шарнирах. Ему даже удавалось вихлять врозь коленями. Прикусил гаденькую улыбочку и – ширк-шарк, ширк-шарк… Никто не мог понять, в чем дело. Он никому ничего не говорил, обрывал ненужные разговоры. Сделался ко всему безразличным.

Теперь он даже ехать со мной никуда не хотел. Еще на прошлой неделе он беспрекословно подчинялся, а тут он курит мою сигарету, мнется, хмыкает: «Чё-то херово тянется твоя крутка, Жень, чё-то не то», – а мне приходится его уламывать! Потому что у него есть дела поважней: ездить до почты, посылочки домой слать тайком. Рано утром он выбирался во двор, мыл машину, тихонько стучал в окно, Мария ему подавала коробки, он их быстро в багажник прятал, садился и тихо-тихо уезжал, так тихо, будто даже не включая мотор. Но мы-то видели!

– Лагерь все видит, – сказал я, не глядя на него. – Машина общая. Либо выплачиваешь полторы штуки, либо я иду искать шофера. Если хочешь, обсудим это с Хануманом. Он может сам машину продать. За полторы штуки армянам…

Сказал и пошел к выходу из билдинга. Мне лучше. Поеду автобусом. Пусть разбираются. Пусть Хануман сам едет! Пусть все катятся к черту!

Михаил буркнул – «ладно, поехали», – надел кепку, набросил куртку и, вращая на пальце ключи, ширк-шарк, ширк-шарк…

Всю дорогу объяснял, почему он молчал о переезде, у него было столько причин… и каждое слово – ребром ладони по рулю! Во-первых, он боялся вспугнуть удачу; к тому же дело взял в свои руки ирландец…

– А когда дело не в твоих руках, – хрипел Михаил, – от тебя мало что зависит, и тут приходится уповать на удачу. И потом, этот ирландец – настоящий алкаш! Просто синюга! Он же на стакане! Каждый раз в стельку пьяный! Ничего не помнит. На каждую стрелку опаздывает. Я ему на сотню крон назвонил. Ты бы видел, что он творит у себя дома. Он просто павиан! Нагишом в сад, присел, как собака, погадил, подпрыгнул. Побежал! В шерстяных носках на машине в магаз! В магаз в носках! Типа, природа, здоровье, хиппи… Дикарь! Но как играет! Просто виртуоз! Пьяный в дым, а пальцы бегают, мелькают… Такое вытворяет… Просто Марк Кнопфлер, я те говорю!

Наконец-то я понял, почему тут мелькал Пол – человек, который не может не помочь. Он всем должен помогать. Подонку руку протянет, поможет. Филантроп! Мимо говна не проедет: сгребет в мешок, отвезет на свалку. А тут – многодетное семейство: как не проявить благородство! Поспособствовал. Иначе, конечно, Михаил остался бы с носом, он же не знал, на какие скрытые пружины хитроумного бюрократического механизма необходимо нажимать; подвернулась возможность поплакаться ирландцу в рубашку: «Russians and Irish are brothers forever!»[6]. Ирландец растрогался: человек стонет!.. страдает!.. Пол слушал, слушал, пил, наливал, заводился, и – струна лопнула, чаша терпения переполнилась – ирландское сердце вознегодовало! В нем пробудился борец за права все равно какого человека. Сел на телефон. Впряг свою подружку Лайлу, датчанку, – ей тоже захотелось почувствовать себя принимающей участие в чьей-то судьбе: раздобыла адреса, написала. Я живо представил, как Пол произносит гневный монолог: «Где справедливость?! Человек в этой стране шагу ступить не может! Работать не может! Водить машину не может! А дышать он может? Такая большая семья ютится в такой маленькой комнатке!» Поднял архивы, раздобыл бумаги, где черным по белому было написано, сколько квадратных метров полагается на человека в лагере, и, получив метраж комнатки Потаповых, надиктовал Лайле: так мол и так, многодетная семья живет в настолько стесненных обстоятельствах, что это граничит с нарушением прав человека (в скобках пригрозил журналистами Ekstra Bladet[7] и, конечно, Amnesty International приплел). В результате выбил для Потаповых отдельное место для временного проживания – «Аннекс».

Михаил пока не знал, куда именно их определят, прищуривался и кривил рот (фиговый листок скромности поверх фаллического самодовольства). Ему сказали немножко подождать. Дом уже есть… для них его освобождали какие-то сербы… Где-то были сербы, которых потихоньку выселяли… Потаповым сказали паковать вещи. И они набивали коробки… Для Михаила все лагерные с их проблемами стали вчерашним днем – он смотрел вперед, в будущее. Ему было некогда. Столько дел, столько всего! Бесконечные вещи… У него, видите ли, уже и места нет. Не могли бы мы кое-что временно взять на хранение? С кряхтением натягивал безразмерные молнии, буквально наваливаясь на сумки своим пузом и даже отталкиваясь при этом ногами, точно пловец на резиновом матрасе. А по утрам: посылки, посылочки…

Хольстебро. Чернильное небо над рекой. Несколько призраков на мосту. Смех и всплеск. Бегом сквозь город. Мимо плачущего фонтана. Мимо пьяных статуй. Скорей в студию Сюзанны!

Нас познакомил барыга по имени Йене. Мы курили у него. Она была с подружкой-феминисткой. Ханни с ней поругался. Феминистка сказала, что все мужики – сексисты, они бестактны и в женщинах видят только задницу, в которую хотят вогнать поглубже свой кусок мяса. Она возненавидела мужиков.

– Потому что мужики не считаются с правами женщин. Они ходят по улицам и рассматривают нас. Идешь себе, навстречу – мужик, и он на тебя пялится, сканирует, раздевает взглядом, с едкой усмешкой, с маслом в глазах и елдиной в штанах. Он смотрит и не стыдясь пускает слюни. А бывает, идешь, тебе навстречу приятный молодой человек, такой приличный, и становится приятно оттого, что он смотрит, потому что он смотрит с нежностью, ласково, и ты вся горишь, но он проходит мимо… Потом идет следующий, тоже смотрит; за ним еще один, тоже… и хотя он не такой приятный, как первый или второй, ты все равно уже на взводе, и когда он подходит и заговаривает – уже идешь с ним, потому что нельзя так смотреть!

Хануман захохотал:

– Вот поэтому у меня никогда с этим не было проблем! Просто подходишь и заговариваешь. В первый раз послали, во второй, пятый, а в семнадцатый раз с тобой обязательно пойдет… ух-ха-ха-ха-а! Носи паранджу, если не хочешь, чтоб мужики слюнки пускали!

И тут они начали спорить.

По телевизору показывали трупы. Их вывозили из морга. Перевозили куда-то. Какие-то особенные трупы. Грузили в специальные машины. Похожие на санитаров люди в темно-синих халатах стояли, рассматривали бирки на пальцах ног мертвецов и обсуждали что-то с таким видом, как, бывает, обсуждают бытовую технику. Видимо, в передаче показывали, как из одной страны в другую перевозят умерших… Я вздрогнул: а вдруг и меня вот так однажды? Феминистка пошла блевать в туалет. Сюзи взбесилась.

– Они не имеют права показывать трупы! – кричала она. – Я не верю своим глазам! Настоящие мертвецы! Они не имеют пра… А! Ты глянь! Трупы! Но это же может травмировать психику! Любой ребенок может включить телевизор и увидеть – трупы!

Я быстро убедил ее, что это муляжи, куклы, восковые куклы, как в музее мадам Тюссо… чепуха… кто будет показывать настоящих мертвецов?.. Ну что ты!.. Сюзи! Ха-ха… Она легко со мной согласилась, мы пошли к ней снимать напряжение… и я остался у нее…

Утром она решила меня отвести в студию, чтобы ее ученики меня порисовали. Я подумал, что она мною хвасталась… крутила-вертела меня, как проволочного… разверни плечо сюда, обхвати колено рукой, другую руку туда… прогнись, Эжен, вот так… ага…

Я прожил с ней почти два месяца. Сюзи была очень нервной. Она все время куда-то торопилась. Или мне так казалось. Костлявая, суматошная. Хмыкала себе под нос, над чем-нибудь посмеивалась. Улыбка зачерствевшего сэндвича. Прожженные кофты. Руки в краске. Ее отец жил в Сконе[8]. Она почему-то этим гордилась и хотела к нему уехать.

«Я устала, Эжен. Если б ты знал, как я устала! Я сыта по горло. Я уеду к отцу и останусь у него, – говорила Сюзи. Об отце она рассказывала, как о сказочном персонаже, он был ее герой, он даже не болел. – Это совсем другой человек! Он совсем не такой, как все датчане. Он не думает о завтрашнем дне. Не откладывает деньги. Не старается производить положительное впечатление, держать марку, соответствовать высоким стандартам и так далее. Он просто живет своей жизнью! Он и не датчанин, и не швед. Он особенный…»

Я так и не понял, чем он был особенный; все, что Сюзи о нем говорила, считалось для датчанина нормой; я, разумеется, ей этого не сказал, просто слушал, как она расписывает его достоинства и безобидные недостатки, и чем больше вникал, тем более типичным скандинавом он мне представлялся. Но мне было все равно. Он жил в какой-то полузаброшенной деревушке, в общине Bergmans familj[9], которых практически не осталось в Скандинавии, потому что все члены подобных общин рано или поздно не выдерживали и нарушали обет – не пользоваться благами человечества – и, изменяя на свой лад кодекс Ульфа Бергмана, основателя первого подобного скита на севере Швеции, больше не могли по праву называться Bergmans familj.

«Потому что они используют компьютеры, покупают телевизоры и прочую технику и ничем от обывателей не отличаются, разве что волосы длинные носят, нигде не работают, слушают психоделическую музыку и курят траву, – говорила Сюзи. – А Ульф Бергман отказывался от всего. Даже воду носил из реки, и все его апостолы тоже! Он даже на автобусах не ездил. В настоящей Bergmans familj живут так, как жили пятьсот лет назад! До изобретения паровоза! Теперь таких коммун почти не осталось. Потому что всем хочется видеомагнитофон и особенно компьютер! Можно сказать, компьютер убил Bergmans familj. Но несколько настоящих Bergmans familj пока устояли, они еще держатся, и мой отец живет именно в такой коммуне!»

Она утверждала, что ее отец – настоящий отшельник, он живет в ските и даже не разговаривает ни с кем… или почти ни с кем. (Меня это несколько удивило: она при мне пару раз звонила отцу по мобильному телефону, – но я промолчал.) Итак, мы начали потихоньку собираться в Швецию, к отцу Сюзи, который бичевал где-то в Сконе, возле какой-то старинной церкви у самого синего моря, он что-то в этой церкви делал – пел, играл, рисовал, плел корзины или бредень, – и не все ли равно? Он был музыкант, художник, ткач, но не имел образования. Оно ему и не требовалось, потому что у него было призвание. У Сюзи тоже не было никакого образования, и этим она тоже почему-то гордилась. «Зачем мне образование? Зачем мне диплом? Вот мои дипломы!» – и она показывала на свои картины. Как только Сюзи слышала слово образование или если при ней кто-нибудь говорил о ком-то и добавлял: у него такое образование! – она начинала хмыкать, презрительно, как подросток, а после говорила: все они такие снобы, такие аррогантные…

Все лето мы собирались в Сконе. Я ей объяснил, что у меня нет документов, но это ее не остановило – «пф, документы – подумаешь!», – она трясла своих знакомых парней, в которых находила сходство со мной, требовала у них паспорт. Она даже ночью бредила этим, просыпалась, будила меня, говорила: «Я вспомнила!.. Есть такой Ульрик, который чем-то похож на тебя… – Она зажигала сигарету в потемках и шпарила: – Он тоже какой-то такой… Поэт! Задумчивый и молчаливый… и брезгливо посматривает на всех! Как ты! Он очень похож на тебя! Напомни, чтоб я ему позвонила…» Так Сюзи перебрала всех своих мужиков, она даже знакомила меня с ними и при мне, не стесняясь, толковала. «У Эжена нет сейчас паспорта, – говорила она, и тон у нее был обвиняющий, точно весь мир был виноват в этом (наверное, ей передалось мое настроение, она все-таки художница и, должно быть, уловила что-то такое, потому что я в душе так и считал: весь мир виноват в том, что я по уши в дерьме! весь мир, никак не меньше!). – То есть у него он конечно же есть, только не здесь. Он его потерял. Делать новый сейчас нет времени. Я имею в виду паспорт. Нам надо срочно съездить к моему отцу в Сконе. Туда и быстро обратно. Эжену нужен паспорт. Отец его ждет. Он должен ехать… Нет, сам отец приехать не может, потому мы и едем… Это очень важно! Вот я и подумала: может, ты дашь нам свой?.. Как что? Паспорт! Я потом отдам… Как зачем?.. Потому что вы чертовски похожи!» Ничуть не похожие на меня мужики шарахались от нее, отнекивались, пятились, смущались, отшучивались, разводили руками. Все они выглядели очень старыми, просто ужасно дряхлыми, им всем было прилично за сорок. В таком возрасте уже не играют в игры с паспортами. Им было не до того – такие развалины… Жалкие, размазанные жизнью, бледные и нерешительные. У них были семьи, по несколько семей на каждого, дети, кредиты, квартиры, машины, работы… Какой Эжен? Какой паспорт? Шутишь, Сюзи? Это же медузы! Но Сюзи не обращала внимания, мельчила зубками воздух, как пиранья. Трухлявые пни отмахивались и уходили; все они бросали на нее тень обветшалости: одно то, что эти стариканы были ее любовниками (даже если и десять лет назад), напоминало о ее возрасте, о раскисших ягодицах, о синяках на моем лобке…

Втайне – даже втайне от себя самого – я на что-то надеялся. Всю дорогу я думал о том, что приеду, зайду, засажу, помиримся, поедем все-таки в Сконе. За это лето я во что-то поверил… Сам не знаю во что.

У нее в студии всегда был страшный беспорядок – она никогда не убирала, дома было то же самое. Дела ее шли из рук вон плохо, она была всем вокруг должна, ей присылали письма из инкассо, дергали за рукава бритые мужички в проходных дворах, как-то в баре один цапнул ее за шкирку, стал требовать что-то, мы еле отвязались. Я чувствовал, что вот-вот вляпаюсь с ней в какую-нибудь историю (от одной мысли, что из-за этой дурочки меня могут прищучить, мурашки бежали между ног). Сюзи все время говорила, что пора ехать в Сконе, что-то менять в жизни. «Эта студия никуда не годится, – добавляла она, – от всего этого нет никакого толка. Это смешные деньги, просто смешные…»

Меня рисовали девушки и мальчики. Я был этим очень доволен. Прежде всего тем, что был всего лишь материал. Физический объект. Повод для ковыряния карандашом. Такой же, как кувшин, бюст, чучело. Безымянный. Когда они меня рисовали, я чувствовал, что мое тело вернулось на место, у меня снова появились руки, ноги, голова, ребра. Я ощутил, что у меня есть тени. Во мне зашевелились линии. Побежали черточки. Тело. Как просто! Что еще нужно? Студенты старались. Ничего больше им и не нужно было! Они наяривали. Целились взглядами, вычерпывали из меня личность. Потом я смотрел на свои изображения и видел незнакомого человека, который был неуязвим, потому что у него не было ни биографии, ни отпечатков пальцев. Это был кто угодно. И у него было мое лицо, мои руки, мои татуировки… Волшебная анонимность – о таком можно было только мечтать! Я смотрел в окно и ни о чем не думал. Они рисовали. По крышам блуждало яркое солнце. Летели птицы. Дверь хлопала, но меня это не беспокоило.

Сюзи любила понюхать амфика и тогда уходила в работу с головой. Когда мы оставались вдвоем, она рисовала особенно упоенно, часами… понюхает и рисует, рисует и болтает: о себе, об отце, о своих подругах… о подругах она могла чесать бесконечно! Все они на чем-нибудь сидели. Некоторые давно отъехали, другие время от времени лежали в дурках… И мои знакомые тоже, говорил я ей, либо сдохли, либо свихнулись. Она смеялась как припадочная, заворачивалась в себя, чуть ли не по полу катаясь, повторяла: «Either dead or mad! Dead or mad!»[10].

Сюзи никак не могла понять, почему одна из ее подруг бросила своего ребенка. «Она любила его безумно! – рассказывала Сюзи. – На самом деле! Она так хотела ребенка, и, когда все получилось, она пять лет с ним нянчилась, если не больше. А потом… Я так и не поняла, что там такое приключилось у нее с головой, почему она бросила ребенка…» Сюзи хотела разобраться, просила, чтоб я помог понять, как так могло получиться, что ее подруга (я не знал ее совершенно) сперва безумно любила своего сына, а потом взяла и бросила его. «Она сказала, что больше не может. Он ее раздражает). Представляешь, Эжен?! Она сказала, что он ее раздражает! Она плакала у меня на руках и кричала, что не понимает, что с ней происходит…» Ее подруга билась в истерике: «Еще вчера я его безумно любила, а теперь он мне кажется плохим и гадким! Меня раздражает этот ребенок!» Сюзи не могла понять, что случилось: «Как ты думаешь, что с ней могло случиться? Почему она так поступила?» Я сказал, что это шизофрения. «Ах вот в чем дело! – воскликнула Сюзи. – Как просто! А я не знала, что думать…» Ее мой ответ удовлетворил: подругу она больше не вспоминала. Другая много лет пила какие-то крепкие сонники и ничего не соображала. Ее язык заплетался, как у пьяной. После двух бокалов вина она отключалась. Сюзанна подарила ей картину, где я, медно-красного цвета, как бронзовая фигурка, был нарисован в чалме. Я сам повесил. Там была еще одна баба, такая развязная и бухая, она так откровенно любовалась моим животом, бедрами… Я ей пытался объяснить, что я совсем не такой… Сюзанна перестаралась… Но она не хотела слушать, трогала, гладила картину… Все это кончилось тем, что Сюзи разругалась со всеми и мы ушли…

Все лето я шатался по Хольстебро. Посиживал у фонтанчиков. Прогуливался по мосту. Курил в парках. Пил пиво на скамейках. Крутил самокрутки и жмурился на солнце. На меня нападала странная меланхолия. Словно я куда-то уехал. Насовсем! Не только из Эстонии в Данию, но из Дании куда-то еще… Вообще уехал! Стал кем-то другим в другом мире…

В один из таких тихих дней дядя мне переслал письмо матери.

От этого письма у меня началась бессонница. Мать писала, что снова приходили, крутились, опять в машине какие-то типы сидели, курили, посматривали, опять в телефонной трубке какой-то скребет и т. д., и т. п. Накатила волна мрака и холода, дни и ночи съежились. Я не знал, куда себя деть. Вся одежда стала тесной. Сигареты обжигали горло. Еда вставала комом – я икал, давился. По ночам вскакивал. Заваривал чай, крутил сигаретки, думал, и мне представлялись мрачные субъекты, которые караулят в машине у дома матери; в моей голове разворачивался сюжет, разыгрывались эпизоды из триллера: кто-то кому-то отчитывается о том, что ходил, прохаживался под окнами, звонил по телефону, царапал почтовый ящик… Все эти действия каким-то образом влияли на меня. Люди без лиц, с ремнями и мобильными телефонами, с кобурой вместо сердца, злобные гномы потустороннего мира, они что-то напряженно думали, сидя за столами, со слабой лампочкой, которая тлеет над распахнутыми папками, курится сигарета, вплетаясь в мою судьбу; они суетились, черной кошкой перебегали улицу, на которой я родился, светили в окно матери печальной желтой звездой, приводя таким хитрым способом в действие магический магнит человеческих душ, высасывая меня из тела, затягивая обратно в Таллин. Я не мог противостоять этому заклинанию! Меня охватывал ужас и бессилие… и чем больше меня душило бессилие, тем страшнее мне становилось.

Сюзи заметила, что я напряжен, что у меня странное лицо, начались вопросы: в чем дело?., что случилось?.. Я не знал, что сказать. Хотелось, чтоб меня оставили в покое, чтоб никто ни о чем не спрашивал, не тянул за ниточки, не писал мне писем… не вспоминал обо мне… никто!

Особенно сильно скрутило в китайском ресторане.

Там был китайский ресторан. В него ходили старики. Я наблюдал со скамейки. Ветхое здание, мутное стекло, выцветшее меню. Люди шли туда, как за старостью. Входили, чтобы оставить лет десять сразу. Я курил под деревом и поглядывал. По вечерам, когда зажигали свечки, из сумрака вырезались кругленькие столики, за которыми сидели печальные посетители. Старики… Они посматривали друг на друга, проверяя, кто пришел, а кто нет… Представляю, как для них это было важно. Пока ты можешь дотащиться до своего столика, ты в форме. Пока ты сидишь тут, пилишь свою сосиску, ты в строю.

Однажды не выдержал и вошел. С письмом, от которого по всему телу разбегались болезненные покалывания.

Клеенки на столиках. За стойкой старая китаянка. Взял блинчик и долго жевал. Старичку напротив поднесли ягермайстер. Он не торопился. Его руки тряслись. Они были сморщенные, как перчатки… как руки моей матери (больница, клейстер).

Стараясь забыть о письме, настойчиво думал о том, что эта опрятная китаянка в передничке с кружевами уже привыкла к этим мумиям. Привыкла им улыбаться. Изучила каждого. Знала, как перед кем наклониться, насколько громко с какой стороны сказать и что и как высветить на своей физиономии, а самое главное, насколько быстро или медленно все это проделать. Наверняка, она замечала, как они пропадали потихоньку. Наверняка она научилась не придавать этому значения. Наверняка она даже не думала об этом. Просто забывала. Да, так оно и было. Вот это настоящее забвение! Когда тебя так забывают… Тогда это уже всё! Вот бы меня так!

Все будет стерто. Все будет забыто. Всему приходит конец, – писала мать. На обломках старых домов строят новый громадный банк. Жизнь неумолимо жестока. Жестока и несправедлива…

Глядя исподлобья на дрожащие руки старика, я напряженно думал…

До нашего появления на этой убогой планете чертова Вселенная существовала целую вечность. После нас будет существовать столько же. И какое мне дело до каких-то старичков, пьющих ягермайстер в китайском ресторанчике Хольстебро? Зачем вообще их замечать? Какое отношение все это имеет ко мне? Зачем думать о том, что где-то от одиночества и тоски сходит с ума мать? Пуповину давно перерезали… А там все ноет… Тридцать лет ноет! Если жизнь неумолимо жестока, почему я не могу быть жестоким тоже? Жестоким и бессердечным. Я ведь часть жизни, один из живых организмов, действующий актер этого бродячего цирка. Так почему я не могу наплевать и забыть о матери, которая белкой в колесе вертится где-то там на отшибе Таллина, в старой, почти рухнувшей квартире… охотится на работы, как кошка на голубей?.. Почему я не могу заглушить этот стон? Откуда берется чувство вины? Почему мне кажется, что я жесток? Ведь я спасаю свою шкуру!

Как гипсовую форму, меня наполнила тяжесть, которая сжимала горло, не давала дышать, – я носил ее в себе, ощущая, как медленно она затвердевает, изменяя меня.

Не только внутри… Однажды, когда брился, заметил на своем лице странный оскал, присмотрелся… и вдруг перестал себя узнавать! Это был не я. В зеркале стоял отвратительный мужичок, такой подуставший хмырь, у которого черт знает что может быть в голове, он стоял там и пялился на меня – это был не я! Про таких говорят: «сосед», «квартирант», «гражданин», «субчик»…

Больше не подходил к зеркалу – было страшно; не мог есть, не мог пить, не мог курить, улыбаться, не слушал, что мне говорили, не чувствовал себя свободным и раскованным, когда меня рисовали. Сеансы стали мучением. Август обвалился ливнем. На неделю весь Юлланд заволокло туманом. Стало холодно и неуютно. В студии включали свет. Это было нестерпимо! Голый, я сидел на столе, в снопе электрического света, а за окном была серость, снаружи кто угодно мог меня рассматривать! Я был выставлен, как вещь на продажу!

Сюзи меня раздражала. Я злился на нее, хотя она ни в чем не была виновата. Мы поссорились; она думала, что я переменился из-за нее; она кричала, что знает, знает, знает, как это бывает, что не надо ей ничего, ничего не надо объяснять!.. И я не стал ничего объяснять – вернулся в лагерь.

– Она тебя старше на восемь лет, – успокаивал меня Хануман.

– Сюзи тут ни при чем, – говорил я, а в голове вертелось: все напрасно… все это напрасно…

Мы пили вино, дорогое легкое вино; Хануман разглагольствовал:

– Женщины… это ерунда! Не стоит им уделять так много места в своем сердце, Юдж, не говоря о голове. Зачем тебе гарем в голове? Надо с ними попроще. Раз-два и пошел дальше. Запомни, женщины – это хозяйственная часть человечества, физиологический тип, приспособленный для продления рода. Ничего больше… Причем заметь, чем больше они кричат о своих правах, о том, что они что-то собой представляют, тем агрессивней охотятся на мужиков. Это у них тактика такая. В Дании они совсем остервенели. Они настолько поверили в свою независимость от мужчин, что перестали в них нуждаться и быть похожими на женщин. Восточная Европа – вот место, где еще остаются нормальные бабы… Там еще уважают мужчин, а вообще… человечество скатывается в яму матриархата, и поверь мне – это будет тотальной тюрьмой! Тотальная тюрьма – вот что ожидает человечество в недалеком будущем. Впрочем, это не имеет значения, женщины все равно всегда будут охотиться на мужчин… Миром уже правят бабы… и деньги. А такая дурочка, как Сюзи… таких бесполезных телок знаешь сколько! Ты ничего не потерял. Сколько их у нас было, Юдж! Лучше вот послушай мою новую теорию. Холодная война не закончилась, Юдж! Она просто перешла в новую фазу – «деньги против человека». Советский Союз все-таки был идиотской утопией, там деньги не принимали всерьез, а напрасно. Деньги – это опасное изобретение. Хуже бактериологического оружия. Я выработал новую теорию, которую хочу проверить на практике. Слышь, Юдж? Я хочу проверить кое-что… Мишель станет моей лабораторной крысой! Хэ-ха-хо!

Я не слушал его: все, что он говорил, мне казалось просто бессмыслицей.

Так и не встретились. Сюзи нигде не было, ни в студии, ни дома. Побрел на точку. Шел по пешеходке и думал: пару месяцев назад мне здесь было хорошо, на самом деле хорошо, поэтому я поехал не в Ольборг, а именно сюда, даже не затем, чтобы встретиться с Сюзи, а затем, чтобы пройтись по этой же самой улице, где мне было легко и беззаботно. Я хотел понять, куда эта легкость улетучилась. Ведь я – это я; и город тот же.

Но нет, всё изменилось: и я, и город, – всё стало другим.

Но как?.. Когда?.. Почему?..

Город молчал. Статуи натягивали сети сумрака. Небо кемарило на крышах. Ветер перелистывал газету, перелистывал…

Я шел, передвигая своего черного двойника, как шахматную фигуру, из одной тусклой витрины в другую. Остановился. От речки веяло холодом.

Зачем я здесь? спросил я себя. Черт с ним, с гашишем… Кто так решил, что я должен этой ночью стоять и смотреть на свое отражение в этой чернильной витрине? И для чего?..

Фонарь моргнул юрким велосипедистом. Ничего не нащупав в себе, пошел дальше. На скамейке спал пьяный. Летели и не могли улететь шарики, привязанные к ветке невидимого дерева.

Лето прошло, подумал я. Еще одно лето моей жизни прошло.

У Мартина меня как-то неприветливо встретили. Там были гости. Пять или шесть человек курили большой кальян. Жрали пиццу и гоготали. Мартина не было. Пока Йене взвешивал, я, прислонившись плечом к стене, слушал. Какой-то незнакомый бородач рассказывал про тюрьму. Недавно вышел. Был полон впечатлений. Рассказывал, как о поездке на Бали. Даже показывал фотографии. Йене кивнул головой в сторону бородатого:

– Мне тоже скоро в тюрьму. Уже получил извещение. – Он сделал кислую мину, буркнул for satan![11] и добавил несколько крошек гашиша на весы.

Йене все лето был таким дерганым, говорил, что устал ждать, когда для него освободится место в тюрьме.

Я спросил, не видел ли он Сюзи. Йене сказал, что она куда-то уехала, она говорила куда, но он забыл.

– Впрочем, не имеет значения. Она укатила с каким-то стариканом. Он у нее уже две недели. Тебя давно не было… – Завернул гаш в фольгу, пересчитал деньги, вздохнул и опять заговорил про тюрьму. – Ждать тяжело, – говорил он. – Ладно бы сразу посадили. Живешь, дела делаешь, а срок висит где-то там, в неопределенном будущем… – Я качал головой понимающе. – По сути, срок начинается с момента оглашения приговора, – рассуждал Йене. – Я, можно сказать, полгода отсидел, пока ждал. Можно сказать, наконец-то! Так что будешь покупать у него, – снова кивнул в сторону комнаты, где сидел паханом бородатый и корчил рожи. – Эй, Гуннар, иди сюда! – крикнул ему Йене. – Это русский парень, он у нас покупает, запомни его на всякий случай!

– Русский?! – воскликнул Гуннар. – Никогда не видел русских!!!

Вразвалку, как горилла, подошел; выпучив глаза, осмотрел меня с ног до головы, даже присел, чтобы посмотреть на мои ботинки; понюхал, как собака, повернулся и крикнул что-то нечленораздельное в комнату. Оттуда послышались смех и хлопки в ладоши, кто-то пропел: оле!.. оле!.. оле!..

Бородач осклабился, похлопал меня по плечу, пожал руку и сказал:

– Всегда добро пожаловать! Приходи почаще!

Я стал ездить в Ольборг.

2

Афганцы приносили деньги каждую неделю. Довольный дедушка Абдулла грелся на солнышке. Большая спортивная вязаная шапка, синий пуховик с желтой молнией и красной изнанкой. Спортивные штаны. Барахло это им выдали в приемнике Сундхольма. Дедушка Абдулла был такой старый, что никого не узнавал – никого, кроме хазара, доктора и внука, – сидел на скамейке неподвижно и с кроткой улыбкой смотрел – в поле, в небо, себе под ноги, на большие потертые кроссовки с длинными носками, на свою палку, на травку под ногами. Он и представить себе не мог, что мимо него раз в неделю проходит человек, который привозит ему гашиш.

Михаил каждый раз заруливал на свалку, ползал по кузовам ржавых машин, как жук по металлическому муравейнику, делал вид, что ищет что-то, что могло превратить убитый «кадет» в новорожденный «форд», шарил в багажниках в надежде найти что-нибудь ценное.

– Мало ли, – шептал он, – забыли, перегнали и забыли…

Луч его фонарика метался во мраке. Дождевик шелестел. Я терпеливо ждал. Он выдирал что-нибудь из приборной доски, и мы уходили.

За рулем он постоянно трещал о каких-то бабах. Нашел себе русскую, которая жила у датчан, подрабатывала, что-то там делала, в навозе копалась и цветы высаживала на подоконниках, кустики стригла. Он возил ее к морю, они выпивали дешевое винцо, и там он ее трахал. Жаловался, что теперь как-то и переезжать грустно… Привык…

Мы ставили машину в мертвом переулке, я просил его подождать, он пытался за мной увязаться, даже следил, но мне легко удавалось уйти. На обратном пути я покупал себе бутылку пива, старался облиться побольше, чтобы забить запах гашиша, но он все равно чуял.

– Дунул, что ли? – спрашивал он. – Дунул, да?

Отломив скромный кусочек, Хануман отдавал остальное Джахану. Забирал чеки на бензин у Михаила, записывал в блокнот литры и кроны, напоминал:

– Мишель, ты все еще нам должен. Ты поставил машину на продажу?..

Михаил ничего не отвечал, ворчал, хлопал дверью, громыхал ботинками; Хануман ухмылялся.

– Я ему не дам ускользнуть. Будь уверен! Я его использую по полной, каждую крону вытяну… и из афганцев тоже, – говорил он, а потом спрашивал: – А почему от тебя так пивом воняет?

Я объяснял…

– А через парфюмерный в Kvickly[12] не догадался пройтись? Надо было купить пиво?

– Я не могу себе купить пиво?

– Можешь, – говорил он. – Но не надо им обливаться и вонять! Купи себе пиво и пройдись через парфюмерный! Не будь дураком, Юдж! Нет, ну ты посмотри на него, посмотри на этого клоуна! – говорил он, глядя сквозь жалюзи на то, как Потапов намывает «кадет». – Он даже машину моет не просто так… а как бы по приятной необходимости.

Я подошел к окошку. Потапов мыл машину, в его движениях чувствовалось торжество.

Все в лагере стали смотреть на Михаила с придавленной завистью, с черствой злобой; каждый день у нашего окна разыгрывались одни и те же идиотские диалоги…

– Moving, my friend? – спрашивали его албанцы.

– No moving! House! House!

– House? Deport? – спрашивали те.

Потапов заводился:

– No! Fuck deport! Living in house! – И добавлял сакраментальное для беженцев: – Just like a normal human being.

Курды изумленно спрашивали:

– Positive, my friend?

– Not yet![13] – отвечал Михаил.

В край озадаченные албанцы и курды чесали бороды, пытаясь постичь, что бы это могло значить. Он с важностью говорил, что писал письма в Директорат.

– Какие письма? – изумлялись они.

Михаил отмахивался, говорил, что ему некогда – масса дел, масса дел, – вскакивал и деловито направлялся к себе паковать вещи: вещи, так много вещей!

Аршак пытался вызнать детали – ему тоже срочно захотелось переехать в дом. Он даже посерел, когда узнал, что Потапову так подвезло. Он потерял от зависти покой и больше не мог прохаживаться туда-сюда по коридорам билдингов в своих ворованных спортивных костюмах, его это больше не удовлетворяло. Он перестал выходить во двор в дорогих ботинках, закидывать ногу на забор на уровне плеча, любуясь в такой противоестественной позе тем, как на солнце поблескивает краденый башмак. Его больше не видели ни в бильярдной, ни в кафетерии, где он обыкновенно проводил вечера с вывернутым на футболку золотым распятием весом в восемьдесят восемь граммов. Все это перестало радовать Аршака; все эти свидетельства несомненно великих достижений и высочайших человеческих качеств поблекли, как только он узнал, что косолапый русский толстяк каким-то образом заполучил право на проживание в отдельном доме. Слыханное дело! Все были в стойле скоты скотами, и вдруг взяли одного и со свиным рылом да в дом! Где справедливость? Чем он лучше других? За что вдруг такие привилегии? Теперь хоть в пиджаке от Кардена выйди, это уже не поможет! Зачем тебе хорошая одежда, если ты живешь в таком отстойнике?!

Мы с Хануманом пускали дым в потолок, пили чай, а Потапов за окном мыл-намывал машину, готовил ее выставить на продажу, говорил жене (а я переводил Хануману):

– Пусть Аршак хоть весь золотом обвешается! Кто это золото видит? В этом клоповнике-то! Тут все чмори, до одного! А мы теперь в дом, Маша, переедем и больше эти рожи никогда не увидим. Заживем как белые люди. Представляешь, утром на кухню выходишь – и там ни одного арабского рыла! Ни одной черномазой свиньи! Ни одного скота! Больше не будет луж в туалете. Будет унитаз, на котором белые люди гадят, а не черножопые мартышки. Наступают хорошие времена. Чую, начинается белая полоса. Ну, сколько можно терпеть? Мы так долго этого ждали. Кажется, появился свет в конце тоннеля. Сперва дом, а потом, глядишь, и временный вид на жительство. Дом – первый шаг к позитиву.

Хануман закатывал глаза:

– О, наивный дурак! Невежественный идиот!

* * *

Вскоре Потаповым сообщили, что жить они будут на острове Лангеланд, и началась совершенно новая эпопея. Михаила вызвали в офис и торжественно вручили карту, на которой жирной красной точкой был обозначен их дом, точкой поменьше была помечена автобусная остановка, от нее к «дому» бежал красный извилистый пунктир – путь, который следовало проделать пешком.

Ханни открыл свой атлас. По всей видимости, Потапов должен был отныне жить на отшибе самого длинного в Дании острова. Посмотрели в сноску – заповедник. Судя по редким линиям на карте, в этих угодьях даже автобусы не ходили. Глушь! Один захудаленький довозит тебя до конечной в порт, а дальше ты сам должен переть. Хануман посмотрел на масштаб карты и выразил сомнение:

– Иван и Мария, да, они пройдут. Да и Лиза протопает. А вот Мишель… – сказал с ухмылкой Ханни, – Мишель вряд ли… он такой жирный…

Я согласился, покашлял в кулак.

– У Мишеля такие короткие ноги… – приговаривал Хануман. – Пять с половиной километров пешком…

Но Михаил радовался, как ребенок. Он упаковывал чемоданы, вязал мешки, договаривался с транспортной фирмой.

– Все оплачивает Красный Крест! – говорил он, потирая ладони. – Перевоз совершенно гратис! Государство платит!

– Уезжаешь? – спрашивал ядовито Хануман. – Нам уже тебя не хватает! Скажи, когда именно? Скажи мне дату, ублюдок! Ты поставил машину на продажу? Продавай армянам за пару штук и возвращай нам тысячу! Я прощу остальное…

– Мужик, – деловито отвечал Михаил, – это глупо. Сразу видно, что ты в машинах ничего не понимаешь. Такой «кадет» за две тысячи? – ухмылялся Михаил. – Три штуки минимум! Минимум!

– Сукин сын, продавай за две, не жадничай! – настаивал Хануман. – Потом и того не дадут!

– Я знаю, что я делаю, – упорствовал Михаил. – Подкрашу, поставлю стереосистему и за три с половиной уйдет! Можно на свалке и кресла поновей раздобыть, приборную доску… Это мелочи, но вид товарный. Переведи ему, Жень! Он ни хера в машинах не понимает.

И уехал на свалку, а может, к морю со своей чертовой куклой, вернулся утром с какими-то бумажками.

– Информация об острове, – сообщил он важно. Все мы должны были понимать, о каком острове шла речь. Потапов узнал о Лангеланде всё, пообщался с людьми, набрал в библиотеке каких-то брошюр. Кто-то сказал ему, что там есть порт, идет клев, треска стаями ходит, можно арендовать лодку, почти ничего не стоит, копейки, и вообще, красота да и только! Еще там жил Ярослав, с которым мы познакомились в транзитном лагере Авнструп, – Ярослав перебрался из лагеря к какому-то церковному деятелю, и это воодушевило Михаила: он хотел, чтоб теперь его окружали не лагерные, а люди со связями среди местных, те, кто мог ему поспособствовать в дальнейшем пускании корней. Михаил позвонил Ярославу, тот произнес три ключевых слова: природа – порт – свалки, – больше можно было ничего не говорить: Потапов был на седьмом небе от счастья, ходил сам не свой, облизывался и потирал руки. В машине сидеть с ним стало невозможно – он потел и зомбировал меня.

– Там все дешевле, это точно, – тарахтел он по пути в Ольборг. – На Лангеланде всё значительно дешевле!

– С чего бы это?

– Посуди сам! Порт – рукой подать до Германии! А в Германии, сам знаешь, всё дешевле! А тут тебе прямо из порта везут. Рыба дешевле. А рыба – это здоровье!

– Ну и что мне с того? – спрашивал я его. – Мне-то что? Даже если там все бесплатно…

– Ну не знаю, – терялся Михаил, – мог бы тоже…

– Что тоже? – ставил я его в тупик.

– Пожить на Лангеланде… – неуверенно говорил он. – Поехал бы с нами, пожил бы у Ярослава. Он о тебе спрашивал. Ярослав вообще-то не на самом Лангеланде живет, а на соседнем острове. Фюн называется. Примыкает к Лангеланду длинным мостом. Он сказал, что это самый высокий мост в Дании! Вот я подумал: покурить бы на нем, а? Так накроет… Может, купим травки?

Я только морщился.

Несколько раз на дню мы слышали, как Михаил кому-нибудь у нашего окна объяснял: Лангеланд по-датски значит «длинный остров». Хануман ухмылялся:

– Он так произносит Лангеланд, точно это Long Island!

Так оно и звучало.

Наконец он, кажется, все-таки сплавил «кадет» на стоянку или черт знает куда… Машины не стало, пришлось ездить на школьном автобусе; я брал тетрадки, садился рядом с Непалино, делал вид, что что-то читаю в учебнике, стараясь не косить на шофера, так мы и ехали…

В лагере Виссе, под Ольборгом, жил Отар, я каждый раз заходил к нему; он завязал с вином и воровством, читал Библию и философию, Достоевского, Розанова, Мамардошвили… У него было много книг, так много, что они с другом выкинули кровати, тумбочки, шкафчики, у них не было ни стола, ни стульев, спали на полу, на матрасах, а вокруг них были книги… Его друг, Арто, тоже завязал с воровством и ширкой, они вместе постились и держались особняком от остальных. Отар всегда радовался, когда видел меня, приглашал к себе, заваривал чай, мы садились на пол, пили чай, разговаривали. Я был многим ему обязан, но он ничего не хотел слышать об этом; он просто подливал чаю, спрашивал, как у меня дела, как там Хануман, рассказывал истории, которые циркулировали по лагерям, плавно переходил к своей философии, рассказывал, какие чудные видения его посетили… Он был настоящий визионер! Пока я болтался без дела в поисках неприятностей, Отар делал невероятные открытия. Я сидел и слушал – это была поэзия, настоящая поэзия! Верить в то, что он говорил, было не обязательно, – он и не убеждал. Тощий, изнуренный постом, он все время был в поиске, задавал себе вопросы, спорил сам с собой, – я смотрел на него, и мне казалось, что я присутствую на спиритическом сеансе. Когда входил в раж, он мне казался одержимым; он выплескивал на меня свои соображения и смотрел мне в глаза, затаившись, точно ожидал: что будет?., выживу я или, не вынеся отблеска Истины, разорвусь в клочья?.. Я пил чай и слушал, а потом шел по моим делам. Приходилось долго топать, сорок минут вдоль шоссе до центра… под дождем и ветром… через спальный район, где рыскали бандитские стаи курдских подростков… нырял под арки, петлял дворами…

Последний раз Отара не оказалось в лагере, я решил, что зайду на обратном пути. В городе меня посетило странное чувство разлуки. Хныкал дождик по-стариковски жалобно; под козырьком у церквушки меня окликнули знакомые наркоманы. Ларе и Бент. Потрепанные и очень сонные. Они прятались от дождя… и еще что-то у них было в пакете… Я хотел было махнуть рукой, пройти мимо, но тут что-то меня удержало, и я подошел…

– Как дела, мужик? – спросил Ларе, покачиваясь. – К Кривому или от него? Шучу, шучу, не в свои дела носа не сую.

Мне стало неловко. Объяснил, что кое-кто скинулся… Они меня остановили: не надо ничего объяснять. Измочаленные, озабоченные, оба давно слезли с иглы, но героин курили исправно, и мы с Ханни с ними за компанию пару раз тусанулись. Было у них очень грязно. Они всегда плодили сор. Вот и под козырьком уже натоптали, набросали окурков, наплевали… салфетки, билетики… и пакет, таинственно прикрытый картонкой. От меня они ничего не хотели. Просто попросили, чтобы постоял. Они убивали время. Спросили, как дела у Ханумана, рассказали, что одного их приятеля опять закрыли в дурку, кто-то вышел и тут же загремел в реанимацию, то да се… Были они вялые, почти тряпичные, ветер ощупывал их одежки, как если б те болтались на вешалках у входа в какой-нибудь магазин.

– Ты куда-то уезжаешь? Мы тебя больше не увидим? – спросил неожиданно Бент, и мне стало тревожно, я вдруг ощутил, что – да, уезжаю, – и пробежал озноб по спине.

– С чего ты взял? – спросил я.

– Выпить хочешь? – спросил Ларе, присел и раскрыл пакет: бутылки, бутылки… – Только что прошлись по магазинам, – улыбался он счастливой улыбкой, отвинтил колпачок, выпил. Они уже отпили из всех, кроме одной, которую берегли для продажи или обмена на гаш. – Признаться, мне тоже показалось, что ты уезжаешь.

Я сделал глоток вермута, – почему-то захотелось бежать сломя голову.

– Не знаю, – пожал я плечами, еще глоток. – Не знаю, вроде бы не собирался.

И засмеялся. Они тоже засмеялись. Но был это странный смех. Будто сам Ольборг смеялся надо мной.

Отара снова не оказалось в лагере. В коридоре меня за рукав поймала соседка, сказала, что он ушел.

– И друг его, Арто, тоже ушел, – вздохнула пожилая армянка, – ушли они. – И шепнула: – В Германию ушли. Теперь неизвестно, кого поселят, а с ними было так спокойно, друг мой, такие хорошие соседи, интеллигентные мальчики, не пили, не курили, не воровали, только говорили, много и хорошо говорили, правильно по-русски говорили, очень много о Боге говорили, о тебе тоже. Пойдем со мной, – вдруг поманила она меня, и завлекла в свою полупустую комнатку. – Отар тут тебе оставил кое-что… Я так беспокоилась, что не увижу и не передам, – шептала она, вытягивая из-под кровати большую сумку. – Думала, думала: как передам?., где найду тебя? Отар сказал: «Уважаемая Гулизар, передайте брату моему, Евгению, будьте так добры, он зайдет обязательно». Вот ты и зашел, мой дорогой. Вот тебе сумку передал Отар. Такой вежливый молодой человек, этот Отар, – прикрыла глаза. В сумке оказались кроссовки, легкое пальто, джинсы, большая металлическая коробка индийского чая и три тома Достоевского, я даже вздрогнул. – И вот, возьми-ка это тоже, – вложила в сумку кулек с пирожками.

Я стушевался, стал благодарить, пожилая женщина ласково гладила меня по рукаву – бери, бери, дорогой; теплые-теплые руки, мягкие влажные глаза; я поблагодарил… хотел что-то еще сказать… начал говорить, но неожиданно мой голос просел, в горле что-то заклокотало. Отвернулся. Поторопился уйти.

Афганцы перестали приносить деньги; в Ольборге я больше никогда не был.

* * *

Михаил так радовался, будто выиграл в самую важную лотерею в жизни. В нем проснулась энергия, забили родники жизненных сил, по венам двинулись соки, и все это устремилось к красной точке на карте, которую ему распечатали в офисе. Последние дни в лагере изменили его до неузнаваемости; я много раз слыхал о той невероятной метаморфозе, которая приключается с азюлянтами, когда нисходит на них «позитив», но к преображению Михаила Потапова я был не готов. Он напялил синий комбинезон с лямками, раздобыл колодки, в каких ходят в Дании мастера, и с беззаботным видом прогуливался по Фарсетрупу, громыхая копытами, здоровался со всеми подряд, давая всем понять, что он без пяти минут полноправный житель Дании. Это было омерзительно. Каждый день он заставлял всю семью учить датский. Сам тоже брал в руки учебник и что-то бормотал. Он быстро впал в иллюзию, будто одолел Директорат, поверил, что за тыщу зеленых купленная схема сработала, он-де взял бюрократов измором, не пропали деньжата даром, вот-вот поднесут ему гражданство на блюдечке, за поселением в «Аннексе» последуют собственный дом, подъемные, не сегодня завтра сольется Потапов с одной из тутошних коммун – и все будет fint![14]

Часами он сидел у окна, дул пиво, сплевывал семечки на улицу, расписывал жене их «светлое будущее», точно хохломской чайный сервиз. Все вокруг аж густело от его слов. Наполнялось красками. Там были свой бизнес, стоянка, мастерская, парусник, оранжерея, попугайчик в клетке, даже свой пони, на котором катался их младшенький Адам, в пестрой рубашонке, мягких сапожках и в шапочке с кисточкой, его румяные щечки вздрагивали, малыш с важностью взирал на мир свободным человеком, пони бил копытцами, рядом собачкой бежала Лиза, за ними шли мудрые родители, которые вырвались из Ада, привели своих детей в Парадиз; над картинкой поднималась радуга…

Хотелось рыдать от убогости этих мечтаний.

Налившись надеждами до хрустящей спелости, Михаил больше не крался вдоль кромки поляны, а срезал напрямик, вальяжно, чтобы все слышали, как шуршит под его ступнями гравий. И даже походка его изменилась: он ставил ноги с ощутимой сановитостью, точно атлет. Взгляд его обрел твердость – как большинство датчан, он буравил тебя зрачками, по-хозяйски примечал нарушения. В щеках его плескалось презрение, на губах плавала ухмылочка. За ним следовал целый оркестр побрякивающих предметов – он был окружен дребезжанием, как бандой невидимых бесов. Иван способствовал этой буффонаде, бегал за ним как привязанный – Миха то, Миха сё, – подыгрывал Потапову, то роняя что-нибудь с матерком, то звякая какой-нибудь дрянью, и посреди этой канители – твердые, неподобающе смелые шаги Михаила Потапова.

Однажды я поймал себя на мысли, что шагает и гремит он в точности, как Иверсен, зверски наглый полицейский, который часто наведывался в лагерь. Приставленный к окружным лагерям амта[15], Иверсен являлся, чтобы зачитать какой-нибудь отвратительный документ, поставить к стенке и унизить фотовспышкой… погрузить, увезти в наручниках, сделать обыск и тому подобное. Он вел себя вызывающе, как барин: кричал, топал, дергал дверные ручки, врывался без стука и даже шастал вокруг билдингов, заглядывая в окна. У меня сердце замирало, когда я его слышал (с кем-либо перепутать его было невозможно). С другой стороны, он был чудовищно узколобым: ему было плевать на нелегалов, он занимался только теми, кем должен был заниматься по службе. Подвернись я ему, он не стал бы выяснять, кто такой, есть ли у меня документы, и все равно… все равно я его жутко боялся, мой страх перед ним был сродни религиозной боязни. Меня даже устрашали бумаги с его подписью. Наверное, у всех они были. Хотя б одна писулька. У Непалино их было несколько. Он показывал. Подпись Иверсена была такая крючковатая, с петлей, как обещание поимки, расправы. Непалино с ним три раза разговаривал. Иверсен ему выразил недоверие датских властей, сказал, что предоставленная непальчонком информация вызывает сомнение у кого-то в Директорате, требовались дополнительные данные, которые подтвердили бы, что он там наговорил на интервью. Но давить на лягушонка не стал. Сразу понял, что не за чем. Непалино слезно поклялся раздобыть и послать в Директорат «дополнительные данные». Так – три раза! Непалино посылал дополнительные документы, и через некоторое время его вызывал Иверсен… и все повторялось. Непалец рассказывал нам эту историю шепотом; мы с Хануманом слушали, прижав уши. Но когда Непалино доходил в своем рассказе до фотографирования, он начинал улыбаться: ему нравилось фотографироваться – на всех снимках он получался застенчивый, но довольный.

Призрачное присутствие Иверсена, который проглядывал сквозь неподобающе смелые для беженца шаги в коридоре, меня изводило. Все это прежде всего говорило о родстве стихий, из которых они – Иверсен и Потапов – происходили, о мерзости одного биохимического состава, которую они несли в своих душах. Я понял: даже если Иверсен не мог знать о нашем существовании, душа Потапова так или иначе сдавала нас потихоньку.

Особенно остро мы ощутили, что ходим по лезвию, как только началась осень, – менты приезжали каждый божий день! У них стало больше работы. Посылочки с краденым барахлишком – сотни и сотни посылок! Начались аресты. Людей выдергивали на допросы. Рейды на Кристиании. Легавые расплодились повсюду. И вели они себя так, словно в стране комендантский час. Поговаривали, что лагерь планируют обнести стеной с пропускным пунктом. Обстановка накалялась. За несколько дней беспрестанного курения я так себя накрутил, что собрался дернуть в Хускего, но тут вошел Ханни, швырнул куртку в Непалино и сказал, что мы едем с Потаповыми на Лангеланд.

– Отлично! – воскликнул я. – Мне по пути.

– В каком смысле?

– Я как раз собирался в Хускего.

– Послушай меня, – начал Хануман, сворачивая джоинт. – Сперва поедем на Лангеланд, посмотрим, что там… какие там возможности… Оттуда паром ходит в Германию… Понимаешь? Должны быть и смекалистые люди, которые помогают на этот паром взойти таким, как мы… А? Поднакопим деньжат, сдерем с Мишеля три шкуры, кинем кого-нибудь… того же Ярослава или его старика… Ирландца… Посмотрим, кто подвернется, посмотрим… Вот что, – присел он, облизывая пальцы, подлечивая джоинт. – Что, если достать какие-нибудь бумаги или как-нибудь проникнуть на паром тайком?.. Все ж лучше, чем на брюхе ползти.

Я согласился, но напомнил «золотое правило нелегала», которое он сам когда-то вывел: чем более комфортным способом ты пересекаешь границу, тем больше риск.

– Ты сам говорил, – сказал я, – чем больше в дерьме, тем надежней. А если по поддельным паспортам, то либо паспорт фуколкой окажется, либо мент зацепит взглядом.

– Думать об этом пока рано в любом случае, – отрезал Хануман, взрывая косяк, и я, глядя на то, как он заворачивается в складки дыма, понял: там что-то другое… что-то уже сложилось в его голове… зреет какой-то план, которым он пока не хочет со мной делиться.

– Мишеля нельзя упускать из виду, – шептал Хануман, – мы вложили в него деньги, Юдж, деньги! Жить будем по соседству с Полом. Это удобно. Мы к ирландцу в гости едем, понял? К ирландцу, а не к Мишелю. Этот поэт-алкоголик вечно ищет компанию. Ты мог бы ему здорово поднять настроение баснями о кельтах и прочей дребедени, а? Он же так тебя любит! Джойс, Йейтс и всякий прочий кал. Ну, Юдж?

Передал мне джоинт, затих. Я глянул на него: Хануман погрузился в себя и сделался похожим на новенький глиняный сосуд, красный от свежего обжига. Из его ноздрей курился дымок Задержав дыхание, я внезапно вспомнил, как Михаил, пока мы ездили в Ольборг, повторял, что его поразил винный погреб ирландца. «В комнатах у него бутылки виски штабелями стоят, – таращил глаза Михаил, – а рядом на полках папки с нотами и текстами Битлз!» Пол часто говорил, что играет песни битлов. «Битлз – это мой хлеб! – гордо говорил он. – В мире не так много музыкантов, кто знает все песни битлов. А я знаю. Все до одной!» У него был богатый репертуар: Rolling Stones, U2, Joe Cocker, Sinead O'Connor… и многие другие. Он и гримасами битлов овладел; у него губы складывались, как крылья бабочки, когда он играл роллингов; он знал, когда в песне Let It Be нужно воздеть к небу глаза, а когда наклонить голову. Полная мимикрия! Я представил его всклокоченные волосы, представил, как он мечется между полками и кричит: «Вот Битлз! Вот Стоунз! Вот Боуи! Вот U2! Все песни! Все! Все играю! Каждую! Это мой хлеб!» Он часто играл в барах, на вечерах, на каких-то странных посиделках, его приглашали, чтобы скрасить какую-нибудь панихиду, и он играл Eleanor Rigby или Ruby Tuesday, Ziggy played guitar или With or without you… Репертуар был бездонный! Как и его подвал. Ирландец похвалился перед Михаилом своим винным погребом, распахнул дверь, прыснул лучом фонаря, вспугнул летучую мышь: «Все вино, вино… Испанское, чилийское, аргентинское, из Южной Африки, калифорнийское. Там португальский ром, но это так, на любителя. А вон французские и немецкие вина – я их не люблю, это для гостей. Ни одного свободного сантиметра на стенах! Все занято! Ставить некуда!»

От этих мыслей у меня пересохло в горле. Я закашлялся, вернул джоинт Хануману и объявил, что тоже еду; сказал, что ничего плохого в том, чтобы уехать из лагеря, не вижу.

– Наоборот, – хитро сказал я, – мы что-то застряли в этой дыре. В движении жизнь, сам говорил, Ханни.

– Да, несомненно, – подхватил Хануман. – Проживание в лагере становится все более опасным. На нас могут стукануть те же афганцы. Они перестали заказывать гашиш, но дедушка Абдулла курит каждый день. А это значит…

– Они нашли дилера.

– Да.

– Черт! Если они нашли дилера, они узнали цены.

– И поняли, что мы с них драли втридорога.

– Черт!

– Видишь, Юдж, пора отсюда сваливать. Да и в любом случае, нас уже несколько раз видели стаффы. Ты ездил на школьном автобусе. Мы примелькались, примелькались…. Все когда-нибудь кончается. Даже жизнь в лагере. Всему когда-нибудь приходит конец. Даже самые красивые телки становятся старухами, а самые надежные автомобили рано или поздно отправляются в свой последний путь на свалку. Что уж говорить про нелегала!

Хануман притушил косяк, спрятал в коробочку, где уже скопилась не одна дюжина пяток и труха из трубки, открыл карманный атлас Дании. Я свесился со своей полки над ним. Ханни указал на самые крупные города возле Лангеланда: Свенборг, Оденсе, Нюборг…

– Посмотри! – воскликнул он, щелкнув пальцем в атлас.

– Недурно, недурно, – пробурчал я.

– А по мне так отлично! Надо быть поближе к большим городам. Большие города – большие возможности…

Я и тут с ним согласился.

– Только Михаилу пока не будем говорить, – спрятал атлас Хануман. – Пусть сначала машину продаст и деньги вернет. Вот если не вернет, перед фактом поставим. Пусть везет нас к себе и кормит! Месяц! Два! Я считать буду – каждую ложку сахара, каждый грамм риса, – пока не выплатит! Там видно будет…

На следующий день Непалино получил уведомление о том, что его дело рассмотрено, и в нашей комнатке моментально поднялся градус напряжения. Хануман много курил, расхаживая по коридору. В звуке его шагов было нечто предвещавшее стражу. Завелся ежедневный монотонный стук печатной машинки (точно протоколировали). Непалино перепечатывал апелляции, посылал по второму кругу. Он их посылал в таком впечатляющем количестве, что я с тех пор навсегда уверовал в то, что в мире гораздо больше организаций и судебных инстанций, которые занимаются соблюдением прав человека, чем самих людей. Он печатал по восемь часов в день, не разгибая спины; у него была кипа бумаги и стопка желтых конвертов, которые мы принесли для него со свалки; он пожертвовал парой сотен крон на марки (ничего другого тут придумать было нельзя). В середине дня он паковал письма и шел на почту; вернувшись с почты, он вновь садился за машинку. Хануман смотрел на него с изумлением, будто не узнавал. Непалино ушел с головой в этот процесс и стал похож на клерка – настоящий маленький бюрократ! Он так сосредоточенно работал, отгородившись от жизни лагеря и никого вокруг не замечая, словно писал роман. Во всяком случае вид у него был самый писательский!

Куда он только не писал!

В «Помощь беженцам», департамент по делам о предоставлении убежища по гуманитарным причинам, министерство юстиции, министерство иностранных дел, институт взаимосвязи Запада и Востока, бюро по культурным урегулированиям конфликтных ситуаций на почве религиозных и национальных противоречий, своему адвокату, в кабинет омбудсмена, Букин-оффис, общество защиты прав человека в странах с правовой незащищенностью, ЮНЕСКО, «Эмнисти Инт.», представителю комиссии по нарушениям прав человека в зонах кризиса и вне таковых, общество сексуальных меньшинств Дании, апелляции в Международный Красный Крест, Красный Крест Голландии… Он писал самой королеве! У него был адрес ее кабинета, который рассматривал якобы какие-то экстренные случаи. Он знал, куда и что надо было писать. У него было огромное собрание подобных петиций, непальчонок был превосходно оснащен документами, ему ничего не надо было выдумывать: сиди да перепечатывай! За годы жизни в лагере он собрал настоящую коллекцию. Кое-что унаследовал от дяди, ходил по людям и лагерям, собирал; садился и рассматривал чьи-нибудь документы, изучал и думал, был у него такой или нет, и вот – под кроватью пыльный талмуд из сотни листов и адресов. Безнадежно, конечно. Он это и сам понимал. Но цеплялся – из последних сил – за соломинку. Заодно укреплял свой дух, нервы успокаивал. Сидел, пальцем в клавиши клевал – стук, стук, – и ему становилось легче.

У меня от этого стука начали болеть зубы, воображаемые протоколы наслаивались на мою душу, я представлял, как и что можно было бы настукать в моем случае, в каком-нибудь пыльном кабинете, с жуткой лампочкой над столом, с тенями – моей и следователя – на отслоившихся обоях, с закопченным думами потолком, с глухими допросами, вжившимися в стены, со спекшейся кровью в трещинках между половицами, – думал об этом, и сердце сжималось. Если засыпал, мне снились кошмарные сцены; неумолимый стук машинки внушал их мне, и еще о многом говорил мне стук, в самое сердце долбил.

За ним могли приехать в любой момент, а он спокойно – стук да стук. Сходил, позвонил своему дяде, договорился, что свалит к нему, а потом снова за машинку – стук… подумает – стук. Я с головой прятался под одеяло. Лежал, зажав уши. Я едва расслышал, как Хануман сказал:

– Мишель завтра уезжает, Юдж. А он так и не продал машину. И вряд ли продаст. Кому нужна эта развалюха? Он нам должен, он нам должен… И он вернет. Всё до последней кроны! Никуда не денется.

Непалино продолжал стучать, настукивать; я не выдержал – мысль, что менты могут нагрянуть за ним в любую минуту, сводила меня с ума. Я спрыгнул со своих нар и увидел, что Ханни стоит у окна, одетый в один из своих индийских халатов. Я хлопнул дверью и пошел к библиотеке.

Актер! – ругался я про себя – Паяц!

По пути купил бутылку крепкого пива; долго тянул его за библиотекой, выкурил пять сигарет, не меньше, а в пачке как будто даже не убавилось! Рейверы катались на роликовых досках и не падали. Кто-то где-то взрывал петарды, как назло громко. В поле тарахтел трактор. Низко над лужайками летали чайки, гонялись друг за другом, вскрикивали, свивались в клубки, разлетались…

Я долго слонялся по Фарсетрупу, тыкаясь то в один закуток, то в другой, везде было одно и то же: клумбы, чистые дорожки. На автобусной остановке, возле музея пожарной охраны, я увидел Ханумана, он стоял возле статуи пожарника в окружении сикхов. Все они были в длинных халатах, с тюрбанами, все были бородатые, кровавоглазые. Хануман тоже был в халате, со своим дежурным тюрбаном темно-красного цвета. Я подумал, что они собрались в пакистанский ресторан развеяться, как не раз уже бывало, но тут приметил в глазах Ханумана дьявольский блеск. И как-то странно он кривился, на что-то, очевидно, жалуясь бородачам, которые уж больно заботливо его охаживали, поглаживая по плечам и поддерживая, чуть ли не приседая перед ним. Тут я понял: Ханни кривился не просто так! Он – хромал! У него был костыль, который от меня первоначально скрывал его халат. А когда подошел автобус и сикхи, подхватив Ханумана, на руках внесли внутрь, я увидел, что на ноге у него была здоровенная повязка. На мгновение наши взгляды встретились, и его глаза стали стеклянными, замутненными переживанием какого-то драматического момента; я похолодел от ужаса, потому что на долю секунды подумал, что это последний раз, когда вижу Ханумана, но тут он подмигнул мне (глаз его словно вздрогнул, как если б какая-то мошка прыгнула на веко), и я немедленно направился в нашу комнату паковать вещи!

Он объявился около полуночи.

– Мы уезжаем, – сказал он, его лихорадило, взгляд его метался по комнате. – Надо уносить ноги, Юдж! Сию секунду!

– Все собрано, – сказал я, взваливая сумку на плечо. – Все давно готово.

– Отлично! – воскликнул Хануман. – Молодец, сукин сын! – Ханни скинул тюрбан, пнул его ногой, халат сполз с него, как чешуя, он топтал его и бранился: – Проклятые черти! Гребаные сектанты! Чертовы кретины! Хэх, Юдж! Если б ты только знал… О! Если б кто-нибудь знал!.. Какое святотатство я совершил! Возможно ли представить себе большую низость, чем то, что только что сделал я?!

Он захохотал. А потом завыл. Несколько раз выдохнул, откашлялся, сплюнул, глаза его просветлели. Не помню, чтоб я видел его таким нервно-возбужденным. Он словно только что совершил убийство. Рубашка его была мокрой, насквозь мокрой, по вискам, лбу, шее струился пот. Он схватил сумку, решительно распахнул ее, чуть не оторвал ручку, и стал выгребать из карманов брошки, амулеты, бусы и прочие украшения в неимоверном количестве; опустошив карманы, он расстегнул рубашку, и снова – амулеты, бусы, брошки, идолы, – все это вываливалось и тянулось из него, как фантастические кишки; время от времени сзади, из-под выбившейся рубахи, выпадали мятые купюры, монеты – со стороны могло показаться, что он ими испражнялся (Непалино ловко поймал пятидесятикроновую купюру и утянул под одеяло).

– Это тебе, Непалино, – сказал Ханни не оглядываясь, – мой друг, прощай! Нас подбросят до станции, Юдж… только никаких разговоров в машине… ни слова… у нас абсолютно нет времени… ни секунды… поезд через десять минут… Всё!

По пути он зашел к Михаилу, сказал, что мы выезжаем на Лангеланд теперь же, увидимся завтра в Оденсе.

– Будем у тебя жить до тех пор, пока не выплатишь долг, хэ-ха-хо! – и хлопнул дверью.

– И что он сказал? – спросил я Ханумана, пока мы пересекали футбольное поле.

– А что он мог сказать? Ничего. Развел руками… Сказал, что у него нет денег… Бе-ме… бла бла… Много вещей – паковать – посылать – семья… Хех!.. Полный придурок. Он никогда не научится говорить. Ни слова в машине, – снова сказал он, выпустил из себя весь воздух, натягивая улыбку, и лениво, почти безмятежно, напевая Me bol bol bol, направился к черному «мерседесу», в котором сидел старый жирный Хью.

Три раза меняли поезда. Заночевали на станции. Хануман совсем выбился из сил. Он жаловался, что это слишком. «It's too much for one night, man! It's fucking too much! Is there ever gonna be end?»[16] – стонал он. Пришлось взять инициативу на себя. Мы замерзали. Три часа ночи. Дождь. Ветер. Менты. Пакистанцы на хвосте. «Они наверняка подняли на ножи Непалино!» – усмехался обессиленный Хануман. Меня посетило озарение. Я потянул его к будке для пассажиров на перроне. Ввалились. Стеклянные двери закрылись, тут же теплый воздух подул из невидимого вентилятора. «Хэ-ха-хо! – воскликнул Хануман. – Юджин, сукин сын! Мы спасены! Эти чертовы будки работают!» Он растянулся на металлической скамеечке и моментально уснул. Я остался стоять, глядя на него. Во сне он вздрагивал. Лицо его было похоже на трясину, которая будто колеблется, когда над ней пролетают птицы, всего лишь отражаясь в глянцевой воде; его веки вздрагивали, губы шептали что-то, лицо было зеркалом, в котором отражались кошмары. Когда обогрев отключался и становилось прохладно, я делал движение рукой, чтобы датчик среагировал на меня, и теплый воздух снова наполнял усыпальницу. Так я стоял, карауля спящего Ханумана.

Потом нам повезло: нашли в поезде билеты, бросили их перед собой на столик и притворились спящими; контролер нас не дергал до самого Оденсе.

3

Дом Потаповых – неказистый и мрачный – был последним у дороги, дальше было море. Болота, холмы, пруд. Лес. Зеленые знаки с птичками. «Was für ein Arschloch!»[17] – только и сказал Хануман.

Мы – я, Ханни и Иван – поселились на втором этаже, в маленькой комнатушке, в которой, как сказал Михаил, не далее как три недели тому преставился больной сербский старик (его кончины, собственно, и ждали в Директорате). Казалось, еще чувствовался запах мертвого тела; впрочем, он чувствовался там все время, сколько бы мы ни проветривали (может, то были лекарства). Мы находили ватки, напитанные гнойной кровью. Они были под войлоком, в щелях, под столом, на книжной полке, даже в бумажном шарообразном японском фонаре, в котором помимо миллиона дохлых мух, комаров, мотыльков мы нашли ватку со следами крови… а потом через день еще… сколько бы ни трясли… и еще через неделю из нее вывалилось… больше не заглядывали… все равно где-нибудь да находили.

Фантом старика, который продолжал искать свои лекарства после смерти, преследовал воображение. Он представлялся мне маленьким, сухоньким, похожим на горца, с кривым носом и серебряной щетиной. С клюкой, как дедушка Абдулла. В телогрейке-безрукавке и с ехидной улыбочкой. Руки у него должны были быть коричневые, узловатые, со вспученными венами. Таких я уже насмотрелся. Никакого другого я не мог себе вообразить. Никаким другим он и не мог быть! Таким он мне и снился. «Полторы сотни за грамм, говоришь? – кряхтел старик. – А если сразу на тысячу взять?.. Что, без скидки, говоришь?.. Косой скидки не делает? А Йене? Не делает?» Я просыпался. Шел в туалет и будил Адама. Адам начинал орать, просыпались все. Маша меня журила. Михаил крыл матами всех. Воздух вспыхивал от его брани. Хотелось бежать вон – в болота, в поля, пешком по морю в Германию!

Мы спали на двух матрасах. Иван спал на одном, и мы с Ханни – на другом. Я постоянно съезжал или скатывался, оставался лежать на полу, завернувшись в одеяло. В соседней комнате спала Лиза. Она почему-то вскрикивала во сне. Маша приходила к ней перед сном, укладывала, говорила с ней. Это было обязательной процедурой. Иначе девочка не засыпала. Все равно она часто просыпалась, слишком часто… Проснувшись, она начинала плакать, а через некоторое время уже просто ревела, уткнувшись в подушку. У нее были какие-то истерики. Плакала она голосом взрослой женщины… Но Хануман утверждал, что так ревут обезьяны в джунглях, – «в брачный период», дополнял он. Иван спускался вниз и скребся в дверь к Потаповым, говорил, что Лиза опять ревет. Маша ползла наверх и долго говорила с Лизой, и тогда она опять засыпала. Иногда Лиза ходила по коридору во сне. Половицы дико скрипели; казалось, что они скрипели еще больше, чем от моих шагов; они даже не скрипели, а выстреливали, после чего начинали хрустеть, как трескающийся лед. Адам начинал ворчать, а потом – орать. Просыпался злой Михаил, шел к нам наверх и наказывал Лизу – за сомнамбулизм! Он бил ее сдержанно, приговаривая сквозь зубы: «Спи-и-и! Я тебе говорю: спи-и-и! Тварь такая!» И бил, а она скулила. Каждый шлепок, выбивал из нее взвизг, а если он замахивался, она начинала судорожно выть. Еще до удара. Это его заводило. Видимо, она еще и елозила, пыталась увильнуть. И он злился. Скулила она в точности, как служебные собаки, которых бил мой отец, и пыталась увильнуть наверняка, как и они, приседая и перебирая вокруг него (отец держал их на поводке и примерялся, чтоб всыпать как следует, а те вертелись и – скулили, скулили так, что резало слух).

Отец часто брал меня с собой в питомник, особенно летом. Он говорил: «Ну что, сходим на карьер, искупаемся?.. С собаками!.. А?..» И мы шли. Сначала он упражнялся, заставлял их выполнять какие-то трюки, учил командам и, если они не подчинялись или не соображали, бил, а потом он брал самую смышленую овчарку, мы с ней шли купаться. Для него это было развлечением; к тому же он считал, что для меня такие походы – тоже развлечение и оздоровительная практика; он был уверен, что его работу со всеми экзекуциями и дрессурой, питомник с вонючими клетками и горбатой уборщицей, купание с другими ментами и собаками я воспринимаю как праздник, как нечто невиданное, приобщение к крутой взрослой жизни. Он думал, что воспитывает меня, развивает во мне что-то. Кажется, я даже где-то подслушал им оброненные слова: воспитание… дрессировка… наука… пример… закалка… что-то такое кому-то он говорил, и мать – самое интересное! – моя мать тоже так считала – она радовалась, когда отец брал меня с собой. Она верила, что для моего развития это важно: когда я просил ее, чтоб она меня как-то избавила от этих походов, она сказала мне: «Нет, иди, сходи с ним! Это важно… для твоего развития…» Она даже представить не могла, как меня тошнило от всего этого; все мое нутро сжималось от ярости, когда я видел, как его рука с палкой взлетает в воздух, лицо наливается кровью, морщины образуют маску жестокости, он резко бьет наотмашь и – собака взвизгивает, а затем скулит. Я закрывал глаза и слушал…

Да, думал я, прислушиваясь к плачу девочки, собаки скулили точно, как она.

Комната Лизы была практически в два раза больше нашей, но Михаил сказал, что девочка должна жить в просторной комнате, настоял, чтоб мы пожили в комнате поменьше, которая выглядела как большая картонная коробка. Мы там находились просто в суицидальной тесноте!

Ветер с моря приносил только комаров, которые летели с резервуара, полного криков птиц; плодилось комарье в камышах и просачивалось сквозь невидимые трещины в стенах. Мы били их денно и нощно, а Михаил разыгрывал одни и те же сцены из-за любой ерунды. Он только и искал повод, чтоб зайтись бешенством. Не успели проснуться, а он уже тянет за ухо Лизу, ругает Машу за яйца, которые стухли в его трусах, выговаривает Ивану за блуждание в нижнем белье…

Мы с Хануманом пили чай, брали бутерброды и уходили. В лесу Ханни со вздохом доставал металлическую коробку, скреб гаш, мял табак, скручивал небольшой джоинт. К морю мы выплывали как два легких облачка. Шли, обмениваясь бессмысленными фразами. Он мог говорить об Омаре Хайяме… Салмане Рушди… Арундати Рой… Авраме Чомски… анархо-синдикализме… О чем угодно!

Я даже представить себе не мог, когда он успевал набраться всего этого; казалось, вся эта словесная дурь сама возникала в его голове. Он говорил, что давно мечтает присоединиться к какой-то ультралевой политической организации, его останавливало только то, что они давали обет безбрачия и, кажется, были скопцами, – надругательство над собой в его планы не входило.

Он говорил, говорил… Я шел и слушал. Останавливались, курили сигарету на двоих и шли дальше, по гальке, в направлении старого маяка.

Наткнулись на лодку. Разбитая, она лежала вверх дном. Изнутри сквозь дыры торчали сеть, леска, сломанное весло. Сели.

– Вот так и человек, – сказал Ханни, скреб по дну банки и говорил: – Человек тоже как эта лодка. Бывает, смотришь, с виду вроде ничего, а на воду поставишь, он и на дно пойдет.

Вечерами ходили в порт. Мимо апокалиптической выставки кранов, которую охранял старик с граблями, мимо лошадей, лужи с утками, доходили до старинного баронства, мочились там во дворе, возле музейной конюшни, курили, сидя на скамейке, шли дальше, в магазин, брали немного пива, шли обратно, распивали пиво во дворе баронства, выкуривали сигарету и плелись к морю. Глазели на ненормально медленные машины с немецкими номерами, на рыбаков в резиновых штанах, на холмы…

В порту курили трубку. Она свистела и еле тянулась. Отдавала горечью на языке. Хануман не стал ее чистить, выбросил в море.

– Everything is falling apart,[18] – сказал он.

Я спросил его, почему бы не скрутить хорошенький джоинт, вместо того чтобы курить гарь, добавить побольше свежего гашиша? На это он ответил, что гашиша не так уж и много, надо экономить.

– Сам видишь, в какой дыре оказались. Где тут взять халявный гашиш?

Я предложил съездить в Хускего. Он скривился, но согласился скрутить один крепкий джоинт… покурить и подумать: ехать – не ехать? Укрылись в конюшнях музейного баронства, он скреб ногтем гашиш (комочек был еще весьма приличный, могло надолго хватить); я сушил табак; он скреб и бормотал себе под нос:

– Кажется, мы влипли с этим идиотом. Мне почему-то кажется, что он не поставил «кадет» на продажу.

– Я просто уверен в этом! – выпалил я. – Он и не думал его ставить на продажу! Это же денег стоит. Там аренда, процент от продажи… Да и кто возьмет такую рухлядь?

– Вот-вот, – кивал Хануман, зловеще ухмыляясь. – Он и не думал его выставлять на продажу. Он его уже продал! Суши табак тщательней! Втихаря продал на какой-нибудь свалке на запчасти или в каком-нибудь лагере… каким-нибудь грузинам! За штуку… А сколько еще дадут за такой раздолбанный «кадет»? Штуку крон, не больше! Продал и молчит. Чтоб не возвращать.

– Так, может, прижать его?

– Прижать… Хэх, Юдж, ты кто? Ну кто ты такой в этой стране? В Дании прижать могут только Ангелы Ада или Бандидос![19] Не смеши меня. Прижмешь ты его, он в ментовку позвонит или стаффам скажет. Они приедут в очередной раз бабло ему выдавать, он им шепнет, ты и не услышишь! И куда ты побежишь? Без денег. В Хускего?.. Проще сразу ехать.

– Так едем!

– Нет, я так не сдамся. Надо что-то придумать, вытянуть из него все до последнего, и еще – надо ехать в ближайший город. Что там было у нас? – Его черты исказились, он стал похож на помешанного. – Свенборг? Как думаешь, Юдж, может быть гашиш в Свенборге?

– Он может быть где угодно, – сказал я.

– Да, ты прав, и все же…

Я хотел его спросить: «При чем тут гашиш?», но он так сосредоточенно мельчил его, с таким страданием в морщинах и отупением в глазах, что я замолк, просто ждал, когда он скрутит.

Закурили… Чувствовалось, что Хануман все равно поскупился.

Через несколько дней Хануман нашел задрипанный цветочный магазин, купил сухой мак, сварил головы, мы потихоньку тянули варево, думали, изредка взвешивая, куда ехать: в Свенборг или сразу в Оденсе… или Нюборг? А, Юдж? Может, сразу в Нюборг? – спрашивал Ханни, я пожимал плечами, а его и не интересовал мой ответ, он говорил сам с собой, отмачивал в опиумном вареве табак, крутил самокрутки. Они еле тянулись. Голова наливалась густым гулом – скорей от усердия, чем от опия.

Было бабье лето, которое ничуть не вдохновляло Ханумана. Он застегивался на все пуговицы, заматывался в шарф, натягивал рукава свитера на руки. Он готовился. Холод должен был навалиться не сегодня-завтра.

– Просто ветер подует чуть сильнее, море почернеет, небо помрачнеет, и все, прояснения не последует, – бубнил Ханни, не вынимая сигареты изо рта. – И это может произойти в любой момент, мэн! И что мы будем делать? Понимаешь, о чем я говорю? Мы снова застряли!

Так и было: в природе чувствовались скудость и безразличие. Свинья-копилка опустела, раз в неделю солнце медяк тебе кинет в обед, и снова черный хлеб да вода. Зима подгребала, как безногая потаскуха, расправив подол. Мы в нее проваливались, как покойники в могилу.

Более того, Хануман считал, что мы уже сидели в яме по самое горло и выбираться из нее не было смысла. Несмотря на мягкий бриз и солнышко, Ханни считал, что зима уже началась; по его меркам, зима уже полновластно правила. Поэтому он носил плащ, шарф и перчатки, серую шляпу с полями. Он был похож на детектива (ему нравилось, когда я ему это говорил).

Дорога вилась, и везде была вода.

– Смрадная медуза! – бурчал Хануман. – Все, кто хоть раз воспел море, океан или вообще какой угодно водоем, ничтожества! Каким же идиотом нужно быть, чтобы тратить время на подобную чушь! Уж лучше воспевать шлюх, вот как ты, Юдж, честное слово! – кривил он рот. – Или свой член, как Моррисон! Но не море! Не эту величайшую свалку! Это же самая грандиозная свалка! Море! Посмотри на него! Это же омерзительно! Отвратительная безличная масса воды, вот и всё! Ничего больше!

В ответ море угодливо ластилось к нашим ногам, облизывая гальку, иногда срыгивая тину, иногда брызгаясь.

– Мерзкая тварь! Знаешь, что меня бесит больше всего? – хрипел он, дергая меня за рукав. – Что морю насрать, если ты в него плюнешь. Ему даже по кайфу будет умножиться на каплю. Ты не можешь его пнуть ногой или дать тычка. Ничего не можешь ему сделать! Понятно, что камню, о который ты споткнулся, нет дела, он и не почувствует боли, если ты его пнешь в отместку. Но море ты даже ударить не можешь! Проклятая лужа! Оно не только не чувствует, но и не имеет плоти! Какая подлая стихия! Вся наша природа устроена так, что ты вечно остаешься в дураках. Человеком быть труднее всего, Юдж, согласись!

Я соглашался.

Глядя в воду остановившимся взглядом, Хануман продолжал:

– А теперь, когда человек так расплодился, стало совсем трудно. Особенно мне, философу. И знаешь, что я думаю, Юдж, что у меня на роду написано – жить в нищете и знать все о людях и мире вообще и не иметь ни малейшего шанса извлечь толк из этого знания! Какая-то безысходность, как проклятие! Вот и с морем тоже… Перед тобой сотни, тысячи километров проклятого моря, и ничего не поделать! Оно будет издеваться, кривить тебе рожи, смеяться в лицо, а ты ничего не можешь ему сделать, ничего! Вот поэтому наши предки и придумали богов и прочие легенды. Они хотя б в мифах отыгрывались. Но как убого это у них выходило! Как убого!

По его ботинкам бегали солнечные зайчики, прыгали ему на лицо, и казалось, будто Хануман гримасничал.

– Наши деньги подходят к концу, Юдж. Зиму на них не протянем. Надо решать, куда ехать на последнее… В Фарсетруп или Копен… или куда…

– Хускего, – сказал я твердо, – надо ехать в Хускего! Близко и надежно.

– Это хороший вариант, – согласился Ханни и тут же скис: – Но не уйдем же мы с пустыми руками? Юдж, неужели не вернем свои бабки?

– Мне на это наплевать, – искренне ответил я.

– Мэн, я тебя не понимаю, – вздохнул Ханни. – В нас так много общего, и все равно иногда я тебя не понимаю совсем. Ты как лунатик!

Надолго зарядили дожди. Пили чай с грибками, часами играли в шахматы. Хануман думал, как обобрать Михаила, пока тот думал, как запустить свои лапы в его карман. Не знаю, насколько отчетливо это понимал Хануман. Он шмыгал носом, открывал атлас, закрывал, морщился. Однажды он встал и, не говоря ни слова, ушел наверх, бросив партию в самом развитии интриги. Я сидел и ждал его… целый час! Солнце то проступало, то пряталось. Фигуры на доске то наливались объемом, то делались плоскими. Камыш шептал. Листва шелестела. Черно-белая кристаллическая изнанка проступала сквозь вещи, стены, стекло. Хануман так и не вернулся.

Это была последняя наша партия.

* * *

Михаил бывал в порту, впадал там в идиотическую задумчивость, пил пиво, глядя вдаль, чесал грудину; тяжелое мрачное море вздыхало, поднималось и опускалось. Стихия манила Михаила. Так он решил купить лодку. По-другому и быть не могло: ему нужно было переехать сюда, в захолустье, чтобы найти еще один способ, как потратить чужие деньги. Он спать не мог, зная, что там, наверху, в карманах Ханумана и Ваньки есть какие-то деньги. Он дергался на любое шуршание! Даже если я просто листал журнал, ему казалось, что кто-то шуршит купюрами, пересчитывает деньги. Одного этого было достаточно, чтобы его тут же бросило в пот! Даже если мы с Иваном и Машей играли в дурака. Карты с шелестом разлетались по столику, и это тревожило его воображение. Он недоброжелательно поглядывал в нашу сторону. Поглядывал так, будто пытался уличить нас, поймать на том, что мы все-таки не карты раздавали, а купюры. Он не одобрял почему-то игру в карты. Причем если играли мы с Иваном, то он находил повод нас за чем-нибудь заслать, придумывал какое-нибудь дело, в котором ему требовалась наша помощь, но особенно ему не нравилось, когда с нами играла Мария. Тут он прямо изводился. Начинал стрелять глазищами. А вечером устраивал ей выволочку. Он с болью смотрел, как Хануман достает деньги из кармана, дает мне, чтобы я чего-нибудь купил, – Михаил ерзал, дергался, расплывался в нервной улыбочке, предлагал подкинуть на мопеде, говорил, что сам сгоняет, лишь бы заполучить деньги себе, пощупать хотя бы… В чьих-то карманах лежат деньги, и ничего с этим не поделать. Рано или поздно эти деньги потратят – не он и не для него. Эти мысли не давали покоя Потапову. Мучился, потел и, наконец, объявил, что ему пришла в голову гениальная, как он сказал, идея: купить лодку, сделать кабину, повесить мотор и продать как катер! Он считал, что можно будет насобирать материала, который валялся там и тут, только надо было походить, наскрести с миру по нитке, щепка к щепке, гвоздик к гвоздику, покрасить, поставить скоростной мотор, который тоже можно было где-нибудь раздобыть, и продать такую лодку потом штук за двадцать пять или даже тридцать!

Это был немыслимый идиотизм, но Хануман, когда услышал это, призадумался, несколько дней он бродил по лесу в одиночестве (я видел, как он сидел на перевернутой лодке, глядя в сторону маяка, и мне это не понравилось), и одним поганым сопливым утром Хануман уступил Потапову, просто Михаил опять начал наседать на него, Хануман опустил глаза и сказал «okay then», пообещал, что, если дойдет до покупки, даст ему свою долю, в расчете получить обратно в процентном соотношении. Он пятнадцать минут потратил на то, чтобы объяснить Михаилу, что, вкладывая тридцать процентов в лодку, он рассчитывает получить после продажи пятьдесят процентов от суммы, за которую лодка будет продана, даже если палец о палец при этом не ударит. «Не забывай, – говорил Ханни, – ты нам должен!» Михаил только кивал, он был согласен на всё. Надо было видеть его физиономию. Его душило жаркое счастье наживы. Он был так ошарашен этой внезапной капитуляцией индуса, что даже ушам не верил. Он ерзал. Подпрыгивал на стуле от счастья. Пытался обнять Ханумана. Всплескивал руками, что-то показывая, – лодка!., пятнадцать футов!., всего пять тысяч!., сделать кабину – продать за двадцать!.. – его пальцы шевелились, словно он уже перебирал невидимые купюры.

Как только Ханни сказал «okay then», я аж обмер. В животе у меня свернулось сразу несколько тысяч змей, готовых вырваться и изжалить Ханумана до смерти.

– А как же Германия?! – шипел я на него после. – Хускего?..

– Успокойся, Юдж, все будет нормально, – говорил Хануман, кивая своим индюшачьим носом. – Это не необдуманный шаг. Я все тщательно взвесил. Видишь эти круги под глазами? Хех!.. Это мои бессонные ночи… Я думал, понимаешь, подсчитывал, взвешивал… Ты, возможно, и не спал тоже… Я слышу, какое у тебя неровное дыхание… Мы с тобой так давно вместе, я могу сказать, когда ты спишь, а когда нет… Но ты просто валялся и индульгировал, а я работал, я думал, я смотрел в будущее… Так вот, я все тщательно рассчитал… Иначе нам не вернуть наших денег. Осталось совсем мало. Без денег не зацепиться… Кому ты нужен без гроша в Германии? Надо последние вложить в дело… Михаил умеет же что-то делать руками… Он же handyman[20]…

И так далее, и так далее… Меня охватила слабость, и закружилась голова, как бывает на следующий день после высокой температуры.

Ханни продолжал причмокивать, кивал да приговаривал. Михаил то, Михаил это… Ханни был уверен в проекте. Он считал, что мы сделаем на этой лодке не десять, так хотя бы пять тысяч. Я смотрел на него как на пришельца. Он совсем сдвинулся. Он проглотил эту байку с кабиной. Он верил, что Михаил умеет что-то делать руками. Это было невыносимо!

Еще противней было то, что с момента заключения так называемого договора (который вспрыснули бутылкой виски и ящиком пива) они все время проводили вместе. Они сутками сидели на софе и рассматривали газеты и журналы с яхтами, лодками, прицепами, моторами и подобной непозволительной в нашем положении роскошью. Они с головой ушли в изучение всяких рекламных листков и буклетов. Они завалили себя всей той парашей, которую Михаил, как навозный жук, возил и собирал по всему Лангеланду. Вся эта дрянь просто горой громоздилась на журнальном столике перед ними. Михаил не поленился, он даже на Фюн сгонял на своем мопеде за этой макулатурой, из Рудкьобинга привез, из библиотеки, из Свенборга. Такое ответственное дело – покупать лодку! Не коляску! Тут надо все изучить. Они листали газеты и журналы целыми днями. Потапов шуршал как сумасшедший, он этим шелестом бумаги словно вытягивал из Ханумана деньги. Они разглядывали фотографии с гримасами экспертов. Оба причмокивали так, словно действительно знали в этом деле толк, будто только тем и занимались, что продавали лодки. Между ними наладилось отвратительное взаимопонимание. Михаил мог причавкнуть и показать на какую-нибудь деталь лодки на фотографии, и Хануман в согласии с ним мог тоже застонать, замурлыкать, а потом они вдруг быстро переглядывались, тут-то и мелькала в их глазах искра взаимопонимания, от которой у меня по коже бежал холодок омерзения.

По вечерам Хануман, с лицом восточного купца и тупостью обычного смертного, подсчитывал процент прибыли от продажи лодки, покупка которой еще не состоялась. Он пил чай и в задумчивой неге фантазировал. Однажды он, видимо, так далеко зашел в своих мечтах, что сказал мне, что я могу планировать маршрут.

– Куда? – ядовито спросил я его. – На тот свет? Или в ментовку?

– Ну, не знаю, не знаю, Юдж, – говорил сыто Хануман. – Ты, кажется, собирался в Голландию или Германию…

Я сказал, что, пока не увижу денег, даже бровью не шевельну. Хануман дернул плечиком и сказал: «Как знаешь…»

На следующий день они с Михаилом вновь дули чай, разглядывая объявления и картинки. Цены, лошадиные силы, вес, футы и т. д., и т. п.

– Надо знать, почем нынче лодки, на местном-то рынке, – приговаривал Михаил, прихлебывая. – Надо присмотреться, прежде чем бросаться в омут с головой!

– Несомненно, – говорил Хануман, наливая себе сливки в чай.

Через неделю я поехал с кретинами в Рудкьобинг покупать лодку. Хануман попросил, чтобы я проследил. Но как я мог проследить? Что я мог сделать?! Михаил прыгнул в лодчонку девятнадцати футов и стал ходить по ней, нахваливая:

– Ох, какая лодка! Просто красавица! Какое дерево-то! Не труха, а настоящее дерево! А тут пластик и свежая краска! Ухоженная лодка-то! Тут есть где развернуться, – замахивался воображаемым спиннингом. – Тут просто на всю семью! Мы сделаем семейную лодку! Тут поднимем борта, вырежем в них иллюминаторы! Тут угловой диван, тут столик, тут шкафчик, штурвал будет здесь, снаружи! А этот мотор мы выкинем, на фиг он нам нужен! Что за мотор, хозяин?

Хозяин провел ручищей по усам и сурово сказал, что мотор от газонокосилки.

– На таком далеко не уедешь, – сказал Михаил, – но мы поставим «Ямаху» или еще что-нибудь такое, двадцать пять или даже пятьдесят лошадок. Так понесет, что на все сорок штук потянет!

Он отдал пять тысяч, спросил хозяина приблизительный курс на Багенкоп и ничтоже сумняшеся завел старый мотор! Чадя, как паровоз, мы вышли из порта. Нас провожали странными взглядами практически все, кто был в рудкьобингском порту, они смотрели нам вслед так, словно знали какой-то ужасный прогноз погоды на эту ночь; бывший хозяин тоже, словно обескураженный чем-то, смотрел стеклянными глазами нам вслед. Я тогда подумал, что он смотрел так, будто знал о какой-то роковой неполадке мотора.

Не пройдя и нескольких километров, Михаил полез в свой волшебный рюкзачок, достал бутылку самого дешевого на свете шампанского. Важно выбив из бутылки пробку, окропив при этом пузырящейся струей и лодку, и нас, он произнес тост: «За лодку! Чтоб летала как ласточка!»

Пригубив шампанское, я понял, что мне будет плохо, если я выпью этой кислятины. Но плохо мне стало так или иначе. Нас здорово качало. По совету Михаила я лег на дно лодки и смотрел на появлявшиеся в небе звезды. Небо было ясное, чистое, но вдоль берега уже ползли сумерки; ночь наступала, а мы шли очень медленно. Мотор давал отвратительную вибрацию, мои зубы стучали, меня трясло, как у дантиста в кресле. Порывы ветра разрывали облачко вонючего дыма, бросали его мне в лицо, ветер запихивал этот дым мне в пасть, как кляп. Потапов обещал, что если ровно лежать на спине, то не будет укачивать: «Тебе скоро полегчает», – обещал он, но мне становилось хуже и хуже. В то время как сам главный мореход наслаждался чистым морским воздухом, он сидел сзади и правил с таким важным видом, будто пересекал океан на ледоколе! Курил и перекрикивал грохот газонокосилки – говорил что-то о погоде, о прогнозе на завтра.

– Все будет хорошо! – орал он. – Обещали ясность! Ветер пять, юго-западный!

И что-то еще. Его было плохо слышно, несмотря на громовой голосище. Перед тем как отплыть, он глянул в карту в порту на стенде. Выходило, что идти нам было не больше двадцати часов на этой косилке. То есть всю ночь и все утро!!!

– Обедать будем дома! – пообещал он. – Иван, доставай! Что сидишь?

Из волшебного рюкзачка Михаила показались бутыль шнапса, хлеб, сыр, колбаса, шмель…

– Иди сюда! Держи курс на те огоньки! Видишь?! – орал мне мореход. – Это фарватер! Понял?! Давай!

Сам зажег шмеля, поставил котелок с супом, который вывалил из консервной банки жуткого вида. Я глянул на этикетку на банке: корейский суп. Где-то в области пупка возникло неприятное предчувствие. Михаил причмокнул, стоя на корточках перед шмелем с котелком, и закричал:

– Ммм, этот суп приправлен перцами! Фаршированными перцами! Это лучше, чем лечо! Даже лучше чили! Это не Индия тебе! Это Корея! Понимаешь?! Корея! А там народ знает море! Морской народ – морская еда! Настоящая пища для моряка!

Он еще раз многообещающе чмокнул губами. Суп стал быстро нагреваться, разваливаясь и пузырясь; в нем заиграли подозрительно синие оттенки, чадил он пуще, чем мотор; вонял каким-то гнилым шашлыком, тлевшим третьи сутки… Я даже ложку не взял – сказал, что лучше буду править на огоньки. Но Михаил бросил якорь.

– Есть будем в тишине, – в поэтической эйфории пробормотал он, облизывая ложку. – Постоим, послушаем плеск волны о борт нашей, нашей собственной лодки. Это даже вам не машина, это лодка! У тебя, Жень, была лодка в Ялте? – стал приставать ко мне Михаил. – Нет? Почему? Ты что! Лодка это не что-нибудь, а выход в море! Машина что? Сел да поехал. Без стереосистемы машина ничто. А тут и удочку кинуть можно, рыбину поймать. А рыба – это деньги! Я ходил в магазин. Я приценился. Килограмм трески… килограмм трески стоит сто крон, сто! Это же деликатес! А мы наловим и по пятьдесят продавать будем! Тем же беженцам! Да они с руками оторвут! Особенно арабы в Рамадан! Им же ничего, кроме рыбы, жрать нельзя! А китайцы! Тут, кстати, их много. Они же рыбу уважают. Пойдет – только в путь! Будем ловить каждый день по восемь – десять часов! Как на работу в море выходить будем, ни дня простоя! Морозилка у нас есть, и себя прокормим, и продадим. Сколько денег! И все откладывать будем! На машину, чтобы развозить рыбу! Мы ж в какой жопе живем, пешком, что ли, ходить? Купим наконец нормальную машину, с техосмотром, с номерами, не развалюху какую-то, а машину! Уже через месяц сможем позволить. Я уже ходил тут, приценился – за десять штук «жига» стоит, красавица! Глаз не отвести! Только после ремонта, все как надо. Будем ездить – никто не поймает. Новая машина, новые номера, новая жизнь! Никто не просечет!

Я так и не притронулся к супу, довольствовался бутербродами, которые Михаил выдал мне неохотно, сказав, что я посягнул на неприкосновенный запас. Иван замычал про шнапс.

– Шнапс само собой, – успокоил его Михаил. – Шнапс – это святое! Сам Бог велел! Подставляй стакан, братишка, давай остограммимся и – вперед навстречу ветру! Эх, а представьте, парус поставить и колонки! Врубить «Металлику» и – в открытое море! Это ж будет вообще…

Мы завелись. Поползли. Снова трясло, качало, летели брызги. Мы вышли из-за мыска, и вдруг ветер ударил, волна поднялась. Сквозь темноту недалеко от нас шел огромной глыбой паром. У меня сердце сжалось в орех. Нас чуть не опрокинуло. Я глянул на шкипера.

– Это на Киль он идет, на Киль! – кричал осведомленный Михаил, едва справляясь с собой.

В полной темноте. Буи. Огоньки на берегу… Михаил отклонился от фарватера, не пошел по буям.

– Так срежем, – сказал он, – я карту помню. Она у меня как перед глазами стоит, закрою глаза и вижу: там проход между островом и мысом Лиделсе, видите! Нам незачем идти по буям! Это даже опасно! Вот такой вот корабль пройдется по нам, и все! Амба! Даже не заметит, и кричать бессмысленно! А скорости у нас увернуться не хватит, так что срежем аккуратно…

Через полчаса после этих слов мы сели на мель; это было уже в полной темноте. Мы встали, Михаил вырубил мотор, посветили за корму в воду – там был песок.

– Вот те на, – сказал Михаил. – Гдей-то мы, а? Откуда мель-то?

Посветили вперед: метрах в пятнадцати – двадцати был берег, мне даже показалось, что я различил стаю птиц, сидящих на берегу; мне даже померещилось, что там были пеликаны, но наверняка это были видения. Противно хлюпало у бортов. Потихоньку шипел и хрюкал остывавший мотор.

Михаил сказал, что сразу рыпаться бессмысленно, завтра, мол, разберемся, утро вечера мудренее. «Разбили палатку в лодке, в которой сидели, пили шнапс и травили морские анекдоты» – так потом рассказывал о нашем приключении Михаил жене и Лизе. На самом деле было немножко иначе: пили шнапс и говорили жуткие пошлости о бабах, которых можно будет катать на лодке.

– Вот только кабину построим, – говорил Михаил, – и вперед, все бабы наши! Я уже объявление видел: ту фракке квине… эй, Жень, «фракке» – это что такое?

Я сказал, что это вроде как «разбитные».

– О, вишь, какие разбитные ищут познакомиться, две такие: тебе и мне.

– А тебе зачем? – вдруг спросил Иван. – У тебя жена есть.

– Ну, жена – это хлеб насущный, а иногда и пирожного хочется!

Я спать не мог всю ночь; было так холодно, что я стучал зубами сильнее, чем когда работал мотор; я не спал ни секунды… это была самая настоящая мука! А утро… О, что это было за утро! Туман стоял стеной, просто непроницаемой стеной. Я вообще ничего не видел. Только слышал звуки, искаженные туманом, как сквозь стены с подушками, как в той музыкальной шкатулке, в которой продержали Бекаса несколько недель. Можно было биться о них головой, можно было идти вслепую сквозь них, можно было сидеть на мели, можно было ползти, можно – сушить весла, плеваться, скрежетать зубами, дрочить, скоблить якорь, плести удавку из макарон, делать что хочешь, туман поглотил бы все – как негодование, так и бессилие, все было едино в этом тумане, и все бессмысленно…

Мы стояли на мели; берег, который мы видели ночью с фонарем, утром испарился; было не ясно, куда он делся, а еще меньше было понятно, куда плыть. Я посмотрел на Михаила: он же помнил карту наизусть! Он должен был все знать! Эй, шкипер! Он, видимо, ощутил едкость моего взгляда, но постарался вывернуться и не потерять лица, стал говорить, что, видимо, нас отнесло. Мне хотелось утопить его прямо там же или хотя бы просто воткнуть лицом в котелок с остатками корейского супа, чтоб заткнулся!

Они достали весла и стали толкать. Кое-как снялись. Пошли вдоль предполагаемого берега. Михаилом, конечно, предполагаемого. Он сказал, что мы все-таки вовремя бросили якорь.

– Если б мы продолжали идти в темноте, могли о камни разбиться, – рассуждал Михаил, – слава богу, меня интуиция не подвела!

Туман плыл вместе с нами, он ткался прямо на глазах, поднимался от волн, крался вдоль бортов, прикасался к пальцам, окутал и держал нас в мягких объятиях. Ощущения продвижения не было, было блуждание вокруг да около. Казалось, что лодка просто кружила. Михаил пытался припомнить карту, в которой больше не было надобности, – везде был туман. Но он продолжал усиленно припоминать.

Туман уплотнялся. Мы тыкались в берег, отталкивались от камней. Разворачивались и вновь утыкались в берег. Это было просто как во сне, из которого хочешь вырваться, хочешь проснуться, но вновь оказываешься в нем. Вновь открываешь глаза, вновь видишь туман. Все оставалось на месте: серое мглистое небо, белый мохнатый туман, песок, чавканье волн.

Вскоре мы снова застряли на мели, да так плотно, что не могли сняться на веслах; сколько ни толкали, все было без толку. Михаил сказал, что надо толкнуть лодку, как машину, надо лезть в воду, кому-то придется, у кого ноги длинные…

– Ну уж этого я делать не буду! – твердо сказал я. – У меня ноги не только не длинные, но и больные. Такие больные, что…

– Ну и кто ж?.. Кто ж тогда?.. – взвыл Михаил с перекошенной мордой. – Я, что ли, полезу?

И вдруг затараторил, понизив голос до какого-то молитвенного бубнежа, как дьякон какой-то, который неумело обращается к заблудшим.

– Ведь я же такой маленький! Я если прыгну в воду, так сразу по грудь! А ты с Иваном…

– А чё сразу с Иваном? – всполошился Иван. – Чё Иван-то? Чуть что сразу Иван! Зачем ваще двум в воду лезть?

– Да потому что кто-то один не толкнет, а двое наверняка! – объяснял Михаил. – А один править должен!

– И это ты, конечно, – сказал я едко.

– Ну не ты же! – огрызнулся он и пошел в атаку. – Ты же, блин, не можешь править нормально! Ты один раз правил. Мы из-за тебя отклонились и сбились затем с курса!

– Из-за… меня? – обомлел я. – Из-за меня?!

– А из-за кого ж еще, как не из-за тебя?! Ты же суп есть отказался, и, пока мы ели, ты все рулил и рулил, на камни…

– Какие камни?! Какие камни?! На огоньки!

– А теперь выяснилось, что на камни! И скажи спасибо, что нет пробоины! А то все были бы по уши в воде и черпали бы…

Я махнул рукой – спорить с ним было бессмысленно. Прыгнул в воду, за мной Иван, толкнули в два приема, влезли обратно. Мои ноги горели, я растер их, укутал в тряпки, но все было бесполезно: уже свело икру! Я застонал.

Медленно шли от мели до мели, ползли, как по минному полю. Михаил разглядывал дно с носа, командовал, куда нам поворачивать. Отталкивались веслами, дно было вязким, весла легко уходили в муть; иногда скребло по днищу, так отвратительно, как тряпка во рту, и вскоре мы снова засели, снова плотно; пришлось прыгать в воду опять; толкнули, пошли дальше… Продвижения не было никакого. Снова и снова мы с Иванушкой прыгали в воду и толкали лодку, снова и снова уходили веслами в вязкое дно, до которого было не так просто добраться… мокрые руки мерзли…

– Это хороший знак! – кричал Михаил. – Становится глубже!

Мы с трудом выдергивали весла, вытягивая то ошметки сети, то пучки водорослей, снова застревали, прыгали с опаской в темную воду уже по очереди: то Ванька, то я прыгал, влезал, натирал грязные ноги, расцарапав до крови ломаной ракушкой. Вскоре я ног уже и не чувствовал, они были совсем как деревянные протезы… И боль в икрах утихла, ноги скрючились, мышцы ног под кожей сворачивались и подергивались, как издыхающие животные. Сел на дно лодки, попросил Ивана дать мне пунш, перехватил его робкий взгляд в направлении Михаила и чуть не взбесился.

– Дай мне пунш! – сказал я твердо.

– Иван, дай ему пунш! – позволил Михаил.

Я растер ноги пуншем. Забрался в палатку. Замотал ноги в тряпки. Лег и провалился в сон.

Сон не был тревожным, – наоборот, он был сладким и глубоким, крепким как смерть, какую сыскать можно только в какой-нибудь проруби.

Проснулся я, когда загрохотал мотор, а лодку затрясло; выглянул, увидел, что туман расступился; рассмотрел маленький островок, за ним другой, там же буи… Мы шли по буям, что и следовало делать с самого начала, а не срезать. Но ничего не сказал – меня наполняли досада, бесполезность самоотверженности, вызванной действиями идиота, и полное бессилие что-либо доказать или изменить. Михаил брезгливо поглядывал в мою сторону и снова устремлял свой взгляд в направлении стихии. Сколько презрения было в его взгляде! Он вел лодку! Настоящий мужик! Герой! Да, такой не теряет самообладания даже в тумане. Его ноги не сводит судорогой, когда он прыгает в ледяную воду поздним октябрем в Дании. Настоящие мужчины не идут ко дну кормить крабов своими татуировками. Настоящие мужчины заставляют прыгать в воду других! Они сбиваются с курса и создают видимость, что это другие стали причиной трагедии! Настоящие мужчины выжили, а тюфяки пошли на дно!

Михаил курил и правил, ему было что рассказать дома: он побывал в переделке, но вышел сухим из воды, в которую даже не прыгал. На следующий день я слег с высокой температурой, которую ничем, кроме детского аспирина, было не сбить, Михаил начал было и тут гундеть, но ему вдруг стало не до меня: лодка потекла, обнаружилась течь, и – началась новая эпопея…

Лодка текла, «как шлюха» (по словам Ивана); черпали каждый день, даже два раза в день, утром и вечером, потому что нехило набегало. Дом от порта был в пяти километрах, мопед снова сломался, велосипед был только один. Да еще и дохлый, старый, ржавый, наверное, семидесятых годов. Михаил не мог справиться с этим велосипедом, он засылал на нем вычерпывать воду Ивана. Тот черпал, приезжал в мыле. От велосипеда он уставал больше, чем от чертыханий с плошками и ведрами. Михаил великодушно наливал ему пунш, Иван докладывал, Мишка слушал, насупившись, гулко говорил: угу… угу… А Иван все к велосипеду сворачивал, жаловался, что на таком велосипеде, мол, ехать тяжко, может, он лучше пешком будет ходить?.. Михаил тогда орал на него, матерился, мол, зачем тогда велосипед с Юлланда тянули за собой?.. Он старый и такую нам службу служит – столько бутылок на нем уже по третьему кругу пустили! Иван умолкал – на это ему было нечего сказать…

Шли дожди, погода резко ухудшилась. Михаил бился над проблемой, он пытался определить, в каком месте лодка давала течь. Мне это было совершенно очевидно – конечно, в том месте, где мы сели на камни. Но Михаил-то не желал согласиться с тем, что течь образовалась по его вине; он говорил, что я бредил, что это был жар; он говорил:

– Мы только царапнулись о камень! – И пальцами показывал щепотку. – Совсем ничего. От такого касания не могло повреждение произойти. Течь наверняка, наверняка идет через винт. Да, именно через винт, – говорил он, – через сами пазы, через пазы! Винт, понимаешь, с годами разболтало, лодка не ходила несколько лет, а тут мы такой забег дали, вот оно и потекло. Там солидола мало!

Он разорился на тюбик солидола, вогнал его в винтовое устройство, но течь не была устранена. Некоторое время Михаил утверждал, что течет гораздо меньше, и добавлял:

– Еще неизвестно, течет ли или это дождевая вода…

Иван утверждал, что воды, как и прежде, много. Он ее измерял пластмассовыми мерками, количеством черпаков. Он состряпал такой черпак из полуторалитровой бутыли. Он тихонько говорил Михаилу, что ситуация не изменилась. Но Михаил не хотел верить, что выкинул деньги на солидол напрасно. Он говорил, что нужно подождать, почерпать…

– Вот дожди кончатся, и картина прояснится, – деловито говорил он.

Дожди кончились, на несколько дней прояснилось, и стало совсем очевидно, что вода поступает с угрожающим постоянством. Пришлось изучать днище лодки. Для этого вытащили лодку на берег, на верфь, при помощи какого-то специального тягача. Я всего этого не видел, я валялся на матрасе в спальном мешке, Хануман меня накачивал чаем с грибами и медом, потом приходил Иван и рассказывал, меня начинало трясти от его историй…

Как только вытянули лодку на верфь, зарядили дожди с неслыханной силой. Михаил с Иваном вышли на улицу – сразу до нитки промокли. Вернулись, Мишка заставил жену сшить целлофановые бушлаты, явились к капитану как призраки; капитан взял с них пятьсот крон за сутки на верфи, за тягач – двести, и за место в порту он потребовал немедленно уплатить и оформить документы. Михаил побледнел, пошел к Хануману. Тот, стиснув зубы, выдал триста крон.

– Это всё, – сказал он сердито. – Всё, ты понял?

Михаил ушел очень недовольный. Ходил по дому и матерился. Они долго искали, где бы еще занять, потом опять ползали по порту, по лодке, гадали – где повреждение? И в конце концов капитан сам пришел и, бросив взгляд, сказал, что течь идет как раз через то место, где мы и потерлись о камень.

– Надо смолить, – вынес вердикт капитан. Пришлось покупать специальный клей и еще некое волокно, которое тоже стоило немало. Школьным автобусом услали Ваньку в Свенборг к какому-то одесситу клянчить сто крон; тот все время посмеивался и повторял: «Ого! Сто крон! Это что, самый смешной анекдот в Дании?», но дал.

Погода ухудшилась до небольшого шторма. Ветер свистел. Воды в море прибавилось, и вода почернела от злости. Задиристо толкала лодки, корабли. Михаил с Иваном нервно переглядывались и заделывали рану.

Чтобы не простаивать с лодкой на верфи, Михаил решил ускорить процесс затвердевания клея. Для этого он принес свой электрический комнатный обогреватель, подтянул к лодке удлинитель, чтобы направить струю теплого воздуха на залеченное клеем место. Ветер и дождь усиливались. Они стояли у лодки, мокли, и сушили, сушили лодку! Рыбаки хохотали до колик; сбегали быстренько за пивком, встали в распахнутой мастерской напротив, пили пиво, курили и вышучивали их. Дошло до капитана. Он сперва не понял, что происходит. Долго смотрел… Видно, глазам не верил. Затем подошел и тактично сказал, что это не играет никакой роли, греешь ты или нет, скорей, наоборот, если греешь, то хуже, потому что… и тут капитан загнул нечто такое, чего Михаил с Иваном уже никак не могли понять.

– Но главное, – сказал капитан, – за использование электричества в таком количестве вы тоже должны заплатить по меньшей мере крон сорок за час при таком расходе!

Они тут же выключили обогреватель. Утром – в ливень – они поставили лодку на воду; течь не возобновилась. Даже я вздохнул с облегчением (и стал поправляться). Погода установилась хорошая, и они пошли в море. Когда они вернулись с первой рыбой, то устроили праздник. Они наготовили котлет из трески, пожарили филе, сварили суп, заморозили пару штук.

– Ну что, – гордо сказал Михаил, выпучивая брюхо, набитое рыбой, – лодка-то начала окупаться!

* * *

Теперь нас кормили рыбой каждый день. Три раза в день. Ничего, кроме рыбы. Хлеб и чай еще, а так: рыба, рыба, рыба. В любом виде. Эти люди знали, как можно извернуться, чтоб рыба перестала походить на рыбу. Они ее вываливали в сухарях и суповых кубиках, да-да, куриных бульонных кубиках, говяжьих бульонных кубиках, и думали, что так рыба станет по вкусу похожей на курятину или говядину!

– В нашем положении, – разводил руками Михаил, – ничего не остается… Нам не приходится выбирать…

Они ходили в море всю неделю, наловили полный морозильник рыбы. Сходили в ближайший кэмп, продали там что-то. На это у них ушел весь день, покупателей искали долго, осипли от торгов, в конце концов уступили по очень низкой цене, такой смешной, что даже сутки на верфи недельным уловом не были окуплены.

Мы снова ели рыбу, а Михаил и Иван ловили и ловили, уходили как на работу – на весь день; когда возвращались, от них слышался запашок…

– Я уверен, – говорил Хануман, – что этот проклятый идиот больше пьет, чем ловит. Даже если и ловит, то пропивает больше, чем выручает! Он никогда не вернет нам денег! Ты должен ходить с ними в море и контролировать их!

Я отказался. Я сказал, что мне наплевать, пусть пьют, сколько хотят, пусть «мы не вернем наших денег», мне вообще плевать на деньги, – в море с ними я никогда не пойду. Однозначно.

Хануман впал в задумчивость. Он не хотел сдаваться. Его обобрали, а он все еще на что-то надеялся. Он начал было сверлить Михаила, но тот придумывал все новые и новые объяснения, у него была тысяча самых разнообразных причин, по которым он пока что не мог начать возвращать деньги, ведь они уже начали строить лодку, они уже протягивают всякие тросики к штурвалу, который он начал вытачивать по вечерам на кухне.

– Отдавать деньги сейчас, – качал он головой, – это препятствовать процессу! Это глупо! Мы продадим лодку в три раза дороже, Хануман! Деньги сейчас, как никогда, нужны, чтобы строить кабину! Мы собираем строительный материал и покупаем инструменты!

У него были всяческие отговорки, он приводил доводы, сказал, что мопед не починить, велосипедов нормальных нет, не на чем возить материал. Щелкнув по коробку, загнал его за сахарницу и сказал, что теперь он откладывает на машину:

– Нужна машина! Чтобы строить лодку и ездить в порт! Чтобы собирать строительный материал и посещать свалки! Ведь все основные детали на свалке! Если всё покупать, лодка так и выйдет в сорок тысяч! А если пособирать по свалкам… Всё ж дешевле! Машина просто необходима!

И снова аргументы, целый список: Маша опять беременна; ездить в магазин; опять свалки и мастерские, контейнеры и магазины; мы тут засохнем, надо выбираться; в Свенборг, Оденсе, Нюборг… Нужно возить продавать рыбу; расширять круг знакомых; строить лодку; свалки, свалки; нужен мотор, и, чтобы везти мотор, нужна машина, не на себе же… Свалки, свалки; стройматериал, магазин; Маша, Маша, дети, дети, лодка… А-а-а! Конца и края этому не было!

4

Вернулся из Ирландии Пол. Я встретил его у моря. Он выгуливал собаку и что-то выбрасывал в контейнер… Он сразу начал плести истории – про своих братьев, про Ирландию вообще… Он там играл в пабах почти три месяца, привез какой-то бесценный ирландский свисток, который ему то ли из вереска, то ли из щепок свинтили, болтал без умолку, выслушал меня… Я ему рассказал о моих мытарствах: море, помойки, свалки, свалки… etc., etc. Никакой жизни, сплошная неустроенность, беспокойство, некогда писать, а накопилось, натерпелся, надо выпустить пары, на что и нужен спасательный клапан…

Пол схватился за голову, прижал руку к сердцу, выманил из моря собаку, утянул меня к себе, открыл бутылку, забегал по комнатам. Сам дислексик – для него каждый, кто пишет слова руками на бумаге, уже Джеймс Джойс, – он не мог не посочувствовать «русскому писателю», предоставил мне комнатку…

– Тут нет стола, стула, но есть тахта! – говорил он. – Хотя бы отоспишься… Соберешься с мыслями…

– Ну что ты… – смущался я.

– Но ты сможешь писать в течение дня… – вскрикивал он. – В гостиной! Там есть стол!

– Ничего, пустяки… спасибо… я в таком долгу… – бормотал я.

– О чем ты говоришь, брат! – кричал он. – Мой дом – твой дом!

Там был такой низкий потолок, что мне пришлось согнуться; Пол не обращал внимания, ходил и бесконечно трепался, даже не замечая, что ходит в полусогнутом состоянии… Он безостановочно говорил:

– Когда-то это был типичный дом рыбаков, с земляным полом, который топили по-черному! Мы купили его у сумасшедшего старика… Дом его предков, – говорил Пол, – нам принадлежит только часть озера и лужайка с тремя яблонями… А другая часть озера с ивами на том берегу все еще принадлежат ему. Он часто приезжает, по привычке гуляет в саду… Не могу же я ему сказать «нет»?! Тут прошло его детство, тут жили его предки…

Я с ним согласился: как можно старику такое сказать!

Он продолжал говорить… Я был ему нужен только затем, чтоб слушать треп. Охотно подставлял бокал, он наливал, подзадоривал, сам пил и не скупился, наливал, наливал…

– В Дании столько условностей! – жаловался он. – Когда мы покупали этот дом, нам сказали, что мы не имеем права в нем жить, так как дом в аварийном состоянии, нужен специальный ремонт, нужно пройти трахнутую комиссию, которая позволила бы определить, в аварийном он состоянии или нет, можно ли вселяться, нельзя, бла бла бла…

Я с ним согласился: условности, от них-де все беды…

Выпили, налили…

Он сказал, что поэтому покупал и будет покупать у Потапова рыбу. Я причмокнул, поднял бокал, выразил свое восхищение… выпили! Хотя мне казалось, что он это делал из жалости, потому что Лайла рыбу терпеть не могла, ее дети тем более, а сам он рыбу готовить не умел, но все равно покупал. Думаю, он делал это даже не из жалости к Марии и ее детям, а из жалости к самой рыбе! Он и соседа своего убедил пару раз купить. Сосед купил, а потом стал отказываться, мотивируя тем, что это нелегально и наказуемо – покупать у них рыбу…

«Они же беженцы, – говорил сосед. – Беженцы не могут ни работать, ни тем более торговать. Тот, кто работает или торгует, обязан платить налоги. Но они же не платят налоги! Они не могут, потому что они беженцы! И разрешения на работу у них нет. Потому эта рыба как краденая, и покупать ее нельзя!»

– Вот такие вот они, датчане! – ругался Пол. – Но я не как он! Я покупаю рыбу! Я понимаю, в каком они все там положении, и поэтому покупаю!

Да, да, дурак покупал и по пути домой, наверное, выбрасывал; во всяком случае, я никогда ее не видел, и запаха рыбы в доме тоже не было. Лайла готовила картошку с сосисками, Пол – stobhach Gaelach![21]

– Столько условностей, столько трахнутых правил, мэн, ты представить себе не можешь! – вздыхал он. – Нас даже хотели оштрафовать! За то, что мы жили в этом доме, не прошли комиссию, но все равно вселились! Нас за это хотели оштрафовать! Кто-то сообщил, что мы вселились! Представляешь? Может, сам старик, как знать… Но мы купили этот дом, говорил я им. Я не смог объяснить. Пришлось съехать… Потом сделали видимость ремонта, подмазали там и тут, постелили пол. Лайла сама лично стелила… Денег уже ни на что больше не оставалось… Я красил эти самые балки! – ткнул он ладонью куда-то в темноту, оттуда посыпалось… Он пошел мыть руки, проговаривая на ходу: – Убрали паутину, вставили стекла, пробежались пинотексом по щелям, повесили календарики, картинки, на подоконник поставили русалочку с мальчиком в спадающих штанишках, зажгли камин, пригласили комиссию, и те сказали, что жить можно.

Жить действительно было можно, только в туалет зимой приходилось ходить на улицу, потому что труба замерзала. Душ тоже работал с перебоями.

– Но это пустяки! Пустяки! – кричал он мне из мрака, покрывая шум воды и грохот посуды…

Все это были пустяки по сравнению с тем, что он видел в Дрездене, когда играл там (на волне распада берлинской стены)… Соскочил с темы, некоторое время говорил о каком-то немецком фильме про террористку, про ее галлюцинации, сплошной апокалипсис, его почему-то это очень занимало. Он не мог забыть ее глаза, ее губы, ее выражение лица, ее что-то мучило, какие-то агенты, ей всюду мерещились русские шпионы… Он говорил, говорил, темы менялись, как пластинки в музыкальном аппарате, он потряхивал шевелюрой, из него сыпались имена музыкантов, как опилки из потрепанной игрушки… Таким он и был, и дом их был такой же… Дом покосился, на одно око ослеп, другое окно заплыло так, что больно было смотреть. Построенный на очень рыхлом грунте, на обочине, дом за годы осел, как торговец на арбузах; казалось, не хватало какой-то малости, чтобы он рухнул.

Как только я к ним въехал, я тут же укрепил ручку на входной двери – прежде она постоянно оставалась в руке.

Были они прикольные. Играли в разных местах. Преимущественно в пабах или в каких-нибудь маленьких залах на каком-нибудь мероприятии, куда они втыкались как экстра-начинка, влезали в общую программу, когда уже на всех пришли, и зритель им был обеспечен. Играли они всегда одно и то же, или же мне так казалось. Какие-то Celtic moods[22]. Всегда найдутся блаженные старички и постклимаксные тетки, которые обожают легенды про друидов и всякую подобную дребедень, и чтобы под дудки, волынки, мечтательное пощипывание струн.

Сперва они меня таскали с собой. Я ездил с ними в Оденсе, где они выступали в пабе «Жираф»; там Пол учинил пьяную разборку с каким-то дебоширом, который сказал, что их кельтские напевы – сплошная скука. С ним нельзя было не согласиться. Это действительно была скука. Они возили меня на голландский фестиваль, где выступали Manfred Mann's Earth Band; там он завел меня за кулисы и представил всей банде как «русского писателя, пишущего по-английски». Подвел к каждому, чтобы пожать руку, и каждый раз, когда я пожимал руку, он шептал: «Ты даже не представляешь, чью руку пожимаешь! Ты даже не представляешь, чью руку сейчас пожимаешь!..»

Мне быстро надоело с ними кататься. Меня нервировали перемещения. К тому же он так топорно водил. Ездить по островам было тошно. Дороги все время вились, и меня укачивало. У самого Пола случались приступы паники. Он все время сворачивал к одной и той же теме: у мужчин в его возрасте часто случаются удары…

– Так это, видимо, заведено, – говорил он нервно. – Как только за сорок, так – удар! Мало у кого не было удара после сорока!

Я совсем не мог этого понять, столько раз от него это слышал, он меня этим просто завораживал. Стоит, похмеляется и приговаривает:

– Мне сорок три, сорок три! Самый срок, самый срок! – Будто призывал инфаркт.

Ему словно не терпелось: нужен был удар, просто необходимо было перенести удар! Удар его не убьет, а весу прибавит. Он после удара будет на всех смотреть глазами человека, перенесшего удар! О, это будет уже такой бард, такой друид! Столько всего перенес… и в Африке чуть не умер… и в Дрездене на обломках играл… из берлинской стены камень выдолбил… тут еще удар…

– Удары бывают разные, – говорил он философски. – У одних отнимается рука или нога, у иного потеря памяти, у кого что!

Перечислял своих родственников, у кого уже был удар. Кто-то умер, кто-то стал паралитиком, а кто-то – ничего, как с гуся вода, удар и удар… Когда на него нападали приступы паники, он становился невообразимо многословным; он и так тараторил, как сорока, а во время приступов паники его речитатив становился просто сумасшедшим, я не успевал расчленять слова, я понимал их уже по наитию… Единственным лекарством от всех болезней, которое он признавал, была выпивка. Причем, если это был желудок, надо было пить ром; если это были нервы, надо было пить пиво; если это была простуда, надо было пить горячее вино, а если нестояк – виски, виски выручает всегда, as far as women are concerned!..[23]

Но все это были пустяки, пустяки… Думаю, если б они не крутили так часто фильмы вроде Midnight express, Deadman walking, In the name of father, etc., etc. Если б не их бесконечные разговоры о свободе в мистическом понимании слова, о так называемой «spiritual life», жизни после смерти, медитациях, йоге и тому подобной ерунде, я бы у них долго продержался. Если бы мог стойко переносить запах псины и Corrs, я бы жил у них до конца своих дней! Или вообще вечно! Как знать! Потому что только бессмертный может переносить все эти компоненты вместе, не испытывая при этом отторжения, или, по крайней мере, святой.

Они часто куда-нибудь уезжали. Это было на руку… Я мечтал о том, чтобы на них валили толпы, чтоб на них шли сотнями, и они бы укатывали в турне по Дании на месяцы, и не только по Дании – по всей Скандинавии, по всей Европе, в мировое турне, на годы, годы! А я бы преспокойно жег в одиночку их дрова, пил вино, поедал консервы, не оказывая существенно заметного влияния на их бюджет; о да, это была бы благодать со всех сторон. Я б им простил все их недостатки. Было бы идеально, если б они однажды уехали и не вернулись, уехали в турне и решили где-нибудь остаться или не смогли б вернуться в силу каких-нибудь обстоятельств, жили бы в каком-нибудь райском местечке и мне писали бы, чтоб я за собакой присматривал да за домиком с садом, и еще – денег бы слали, о да! Тогда бы я там точно завис лет на семь-восемь, семнадцать-восемнадцать, жил бы там да в ус не дул, вино попивал да джемы поглощал из погреба, пока не осточертело б. Выуживал бы окушков из озерца. Сажал бы лук да марихуану на огороде. Воровал бы у соседей дрова… в лесу было полно валежника…

В их доме было нечто такое, что меня успокаивало. Когда я оставался один, у меня в груди все затихало. Писал, пил вино, иногда прикладывал свои руки к чему-нибудь. Гулял с собакой вдоль обрывистого берега (собака была послушной, трогательно прижимала свои огромные уши, косила на меня, вглядывалась в море, будто высматривала своих хозяев). У меня появилась идиотская привычка с ней говорить; особенно приятно было поливать грязью хозяина, но потом я перестал это делать, рассудив, что собаке лучше меня было известно, какой дурак был ее хозяин. Мы останавливались возле уродливых кривых деревьев – толстые стволы были прижаты ветром к земле, буквально стелились, прорастая в траве, как анаконды. Я садился на такой ствол, покачивался, смотрел – то в море, то под ноги себе, – вздыхал, думал о письме от матери, всплывали какие-нибудь строчки из него (жизнь устроена так глупо, как будильник, стрелка выпала, и не можешь сказать, который час), думал и курил…

Подолгу не видал ни Ханумана, ни Потаповых с Иваном. Не знал, как там продвигаются дела с кабиной или чем-то еще… И не желал знать. Я вдруг откололся и стал самим собой, вполне независимой человеческой единицей. И человека во мне стало больше!

Но они быстро возвращались, нигде не задерживались. Не успевал я как следует насладиться одиночеством – мне хотелось пожить одному, совсем одному, и подольше…

* * *

Под Рождество на всю Европу обрушился ураган. Мы с Полом ели пиццу, пили вино, ждали Лайлу. Вдруг запели, а потом оборвались провода, и остров замер во мраке. Пол зажег свечи. Я вышел с фонарем на дорогу и – обомлел… чернота и гул. Ветви, столбы и сама тьма качались. Летали какие-то обломки, громко хлопая крыльями. Лаяли лисы. Ухали совы. Было отчетливо слышно, как в порту скрежетали рыбацкие шхуны, ударяясь друг о друга бортами.

Мы с Полом, кажется, открывали вторую бутылку, когда неподалеку упало дерево. Пол потирал ладони, он радовался, меня тоже распирало от хохота – у нас обоих было бесовское настроение. Почему-то хотелось раздеться донага, выскочить на улицу с факелом и бегать с воплями! Мы допивали третью, когда крохотное озеро вышло из берегов, соединилось с резервуаром; вода поднялась и поползла, затопила сад, потекла по дороге, заливая остров, нас отрезало. Лайла едва дозвонилась из Свенборга.

«Are you all right?»[24] – кричал Пол голосом лейтенанта из окопа.

«I'm fine»[25], – расслышал он, и ее голос потух, аккумулятор на мобильнике умер.

«She's fine… – проговорил он хриплым голосом, драматично прикрыв глаза, кивнул два раза и повторил: – She's fine…»

Песня в его голове уже начала сочиняться. Руки потянулись к гитаре… Я лихо подбрасывал сучья в камин – аж искры летели! Пол играл и выл вместе с ветром:

She's fine…

She's fine…

She's fine…

Нас затопило. Натянули сапоги, воды было по щиколотку, мы хохотали, поднимая бокалы, Пол орал во всю глотку: «За святого Патрика!., за Сведенборга!.. за Тех-кто-в-море!.. за Тех-кто-дома!.. за Тех-кого-нет-с-нами!..»

Собака мокрыми лапами запачкала все, что оставалось хотя бы чуточку чистым. Ветер снес половину соломенной крыши, свалил ворота, разметал клумбы, унес клетку с декоративным кроликом. Сорвало трубу и карниз. Вода потекла по стенам. Ирландца это только подзадоривало, он хохотал, гоготал, пел и пил. Я пытался что-то поправить, остановить течь, залез на чердак, нашел рулон пластика, швырнул его на чердачный пол, начал разматывать, растягивать, чтобы хоть как-то воспрепятствовать проникновению воды. Потел, пыхтел. Пол хохотал, откупоривал бутылку за бутылкой, кричал мне, чтоб я слез к нему вниз.

– Выпил бы лучше! – кричал он мне. – Брось! Все это тщетно! Со стихией лучше не спорить! Пусть сносит к дьяволу! Плевать! Давай пить! Корабль идет на дно, и незачем драить палубу! Ха-ха-ха!

И снова бренчал и горланил:

I heard her saying

I am fine

and then the storm

cut off the line

but I know

yes I know

She's fine.[26]

Он наливал в бокалы. Они стояли везде, где он проходил. Он наливал, отпивал, ставил, забывал. Бутылки – тоже: доставал, откупоривал, наливал в один, другой бокал, ставил и забывал, терял во мраке и лез за новой бутылкой, и так без конца… Плеснул собаке в миску, в кастрюлю и сахарницу, в чайный сервиз, непонятно для кого выставленный на каминной полке, налил вина в каждую из семи маленьких чашек, будто хотел напоить невидимых духов, слетевшихся на шабаш.

Словно одержимый взрывник, он бродил из комнаты в комнату с бутылками, как с минами, точно искал верное место, куда бы вложить, да так, чтоб при взрыве здание рухнуло сразу, без мучений.

Я лазил по чердаку, ударяясь о низкие балки. Цеплялся за крючья, повисал как кошелка, ветер крутил меня как хотел, врывался внутрь, захлестывая, вырывая пластик, как сумасшедший одеяло из рук санитара. Я бросался на пол. Обрушивал на черное шепелявое покрывало кипы книг, ползал по нему, распластавшись, сдвигал тумбы, из которых выпадали пустые банки с чем-то звенящим внутри, ставил на пластик кадку с засохшим цветком, ведерочко со сгустками краски, бил по пластику башмаком с чем-то деревянным внутри, швырял на него горсти спичечных коробков, гвозди, болты, нечто, что в темноте мне почудилось рогами лося, а после оказалось рулем от велосипеда, укатывал и ровнял его мокрыми ладонями, катался по нему как одержимый, бился как эпилептик. Все было тщетно. Ирландец был прав. Спорить со стихией не имело смысла. Я сделал несколько больших глотков из бутылки, глянул наружу и оторопел: старинная камышовая крыша рвалась на части, ветер вырывал из нее целые охапки. Гудящая, лязгающая невидимыми челюстями чернота их просто пожирала.

Лайла побелела, когда увидела масштабы разрушений. Требовался настоящий ремонт; я полез на крышу, но ничего сделать не смог. Пригласили Ивана; пришли все, даже Мария с детьми. Пока Иван натягивал пластик на крышу, Михаил поправил карниз, водосточную трубу… Что-то сделали, а что-то бросили, я замазывал потом за ними…

И как раз тут приехал словак – альбинос!., человек-оркестр в марш-броске через Татры! Гений! Музыкант высшей категории, суперсаксофонист! Он возненавидел меня с первого взгляда. Как только Пол меня представил ему как «русского писателя», он сразу стал на меня смотреть с очевидной ненавистью! Пол меня предупредил, что у словака были неприятности с режимом… его якобы турнули из государственного симфонического оркестра за то, что он в подпольной группе играл джаз и рок-н-ролл. Сначала турнули из оркестра, а потом дали сколько-то лет лагерей. Но при чем тут я? Побрезговал моим борщом… не говорил со мной… демонстративно выходил из комнаты, когда я входил… За что? С тех пор как он въехал, мне стало совсем не по себе, и самое обидное, что при всей наглядности вызывающего поведения словака Пол ничего не замечал. Потому что на него снизошло вдохновение! Он ослеплен музой! С ним невозможно говорить! Он пригласил этого флейтиста, чтобы тот дунул пару раз в Irish Whistle[27], который Пол заказал специально для записи альбома, специально для словака, чтобы тот воссоздал атмосферу аутентичного ирландского фольклора, в который с головой ушел Пол с тех пор, как его рок-судьба потерпела фиаско. Пятнадцать лет играл рок, пилил гитару с различными рок-звездами, а потом собрал свою банду, и началось… Спасем природу!.. Гринпис, вперед!., земной поклон корням… возвращение к мифологии… Он так увлекся возвращенчеством, что сам не заметил, как очутился посреди фольклора. К нему даже приезжал младший брат Мика Джаггера, чтобы Пол для него на альбом что-то там наиграл. Про брата Мика Джаггера он сказал так: «Между прочим, брат Мика Джаггера куда более толковый музыкант, чем сам Джаггер. Он играет фолк!» Я не выдержал и ляпнул: «Но он все равно остается всего лишь братом Мика Джаггера, не так ли?»

Чтобы все на диске было натурально, чтобы все в его ирландском фольклоре было как надо, там должен был быть Irish Whistle! He какой-нибудь, а настоящий; он его заказал каким-то мастерам; заплатил за него восемь тысяч и еще всех нас убеждал, что это были копейки, что ему повезло! Обычно они стоили, по его словам, гораздо дороже. Его дом разваливается, а он – восемь тысяч на ветер! Восемь тысяч за какой-то свисток!

– Хэх, – качал головой Ханни, – он такой же сумасшедший, как и Мишель. Чокнутый!

– Вот ситуация, Ханни! – жаловался я Хануману. – Представь, кладу камень в гараже под потолком…

– Зачем? – изумился Хануман. – Ты спятил?

– Нет-нет, просто Лайла сказала, что через гараж мыши и белки влезают на чердак и бегают по нему. Я взялся залатать дыру, это просто – напихал паклю в щели, вдул пинотекс… Ну вот, ковыряюсь в гараже себе потихоньку, а они со словаком записывают в спальне какую-то партию. Вожусь со смесью и слушаю, как они одно и то же три часа прогоняют, о чем-то рассуждают, пытаются добавить ритма, чтоб не так тягуче было, не так размазанно. Затем пытаются прибавить фуззу, добавить жесткости, пытаются убрать ударник, заставить свисток звучать то громче тут, то тише там; то разбивают партию словака на отрывки, то, наоборот, свисток идет и идет непрерывно, то снова все переделывают, а потом возвращаются к тому же, с чего начинали. Я уже ненавижу их песню, не могу слушать столько часов одно и то же. Голос Лайлы уже вызывает остервенение и какое-то неприятное ощущение в спине, а от этого Irish Whistle меня тошнит, челюсти сводит! И я не слышу в их игре никакого священнодействия и шаманизма, никаких друидов, о которых он постоянно кричит!

– Да, – согласился Ханни, – то, что он постоянно болтает, далеко от того, что он играет. Говорит он лучше, чем играет, это точно!

– А еще он говорит, что не хочет быть популярным… – продолжал я.

– Он просто смешон!

– После третьего стакана он выпаливает: «popularity brings content… and a heap of crap![28]». Ни с того ни с сего! Точно я интервью у него беру… или с кем-то меня путает! Смотрит дикими глазами, с трудом в себя приходит…

– Допился…

– Он говорит, что ему достаточно, что он известен в узких кругах: душещипательный перебор, длинные волосы, грязные джинсы, виски, друиды – вот что знают о нем. Этим он вполне доволен. Но популярности, как и больших денег, он, говорит, боится, как беса. Кстати, он и мне выразил свое недоверие…

– То есть? – не понял Хануман.

– Мы пили как-то, и он мне вдруг говорит: «Я вот не вполне в тебе уверен еще, Юджин! Нет, не уверен…» – «В каком смысле?» – не понял я. – «Вот если на тебя свалится популярность, – говорит он, – тебя ж она просто поглотит, раздавит! Разве нет? Завтра, представь, выходит твоя книга, а послезавтра, через ночь, ты в каждом магазине, в каждой газете, на каждом экране… Что ты с этим будешь делать?.. Я не уверен, что ты не свихнешься… Или вот, допустим, был бы у тебя такой милый уголок, садик и озеро, как вот у нас, например… Ну и представь, что ты обнаружил тут нефть!.. А? Что ты будешь делать? Я не уверен, что ты не станешь ее качать и продавать, убивая все вокруг на сотни километров, не уверен… Так и популярность – жила, скважина…» Вот, понимаешь?..

– Какой идиот, – устало простонал Хануман. – И как ты с ним тут живешь? Это же Уитмен! Святой Антоний! Гладит листочки, травинки целует, по туману над озером читает будущее Европы… Мир спасать! А кому это нужно? Лохматый peacemaker… Он кого-нибудь спрашивал, кому это надо? Наркоманов на станции в Оденсе или на Istedgade[29], их он спросил, что им надо? На дозняк им сотню надо, вот чего надо! Мир им не нужен, а сотня на дозняк – это да! И еще несколько миллионов таких же, и еще сотня миллионов китайцев, которым не нужен мир, но хавка и джинсы нужны. Нас он не спросил, что нам надо. И кто нужен этому поганому миру, Юдж? Скажи? Уж не мы с тобой точно! Мы с тобой не годимся даже на органы, потому что насквозь прогнили! Нас даже зажарить нельзя! Даже на корм бультерьерам не кинешь – собак жалко. А вот если б стал он звездой, представь, Юдж, если б Пол стал звездой!..

– О, это уже совсем другая история! – воскликнул я.

– Еще бы! Конечно! Если б он стал звездой, как Боне. Хэ-ха-хо, мэн! Все были бы только рады. И дети его, и все их друзья, и даже нам с тобой было бы приятнее у него околачиваться, не так ли?!

– Что за вопрос! Я б с удовольствием слушал его чес про экологию и реинкарнации.

– Вот! Мы бы зависали у него с прицелом на то, чтоб в будущем сделать мокрыми трусики каких-нибудь девочек!

– Точно!

– Можно было бы спокойно рассказывать, как дружишь и бухаешь со всемирно известной звездой Полом О'Каллахеном! Звучит?

— О!

– Девочки мыли б нам ноги, Юдж!

– Не то слово…

– Девочки мыли бы нам ноги, мэн, я тебе говорю! Если б он был гением и музыкантом, а не пустобрехом… Вот если б в первую очередь он играл, а не плел про друидов и Сведенборга… Хэх… Только умения нет. Вот и чешет о друидах…

– Да, Ханни, ты прав, – сказал я и продолжал: – Ну вот, кладу я камень в гараже, слушаю эти завывания, вожусь с цементом, и вдруг – у меня кончились камни! Я устал ползать вокруг озера в поисках камней. Сначала разобрал клумбу. Но не хватило. Нужно было еще, самую малость, но обязательно нужно. Идти к морю я не идиот, с моря тащить камни – я еще не настолько спятил. Просить Пола съездить на машине было бессмысленно – он был занят, он писал альбом, Богов по пустякам лучше не беспокоить. У меня намешан цемент, а камней нет… Оставалось совсем чуть-чуть. Я вспомнил, что у Пола под колонкой был большой кирпич… Я вошел в их спальню-студию, молча взял кирпич из-под колонки и все так же тихо, вразвалочку, стараясь ничего не задеть, бочком стал выходить. Пол наклонил голову, застыл, хотя струна все пела, словак все так же по инерции выдувал ноту, выпучив на меня один возмущенный глаз, а другой жмуря от удовольствия. Наконец струна замолчала…

«А скажи-ка, приятель, – сказал Пол, – ты куда тащишь этот камень?»

«Я дыру в гараже заделываю, – объяснил я, – чтобы белки и мыши по чердаку не бегали».

«Ты и этот камень собираешься пустить в ход?»

«Да. А что?»

«Ты вообще знаешь, что это за камень, приятель?»

«Это? Самый обычный камень, вполне подойдет».

«О, нет, нет, нет, дорогой, – сказал Пол, – это далеко не самый обычный камень. Может, он и подойдет, но я не дам. Потому что это камень из берлинской стены. Так что поставь на место, пожалуйста, и больше никогда его не трогай».

Я поставил и ушел. Но успел заметить, что словак с наслаждением жмурился уже на оба глаза. Видать, получил огромное удовольствие от того, что русского заставили поставить камень из берлинской стены на место.

Хануман хохотал до слез.

– У него вся музыка на этом камне стоит! – говорил он сквозь слезы. – Он тоже долбил стену своей гитарой!

На следующий день все разъехались, ко мне ввалился Хануман, он был с громадной сумкой и весь на взводе.

– Черт! Пора съезжать, Юдж! – сказал он решительно, и стрелки на его брюках мгновенно заострились. Я понял, что случилось нечто. – Потапов проворовался, попался, как школьник! Менты только что обыскивали дом… – Он нервно шарил глазами по комнате, натягивая подтяжку на пузе. – Я возвращался с прогулки. Смотрю – во дворе менты. Выводят жирного ублюдка… Иван рассказал, что Мишель украл гитару, представляешь! Юдж, этот кретин в лагерной музыкальной комнатке умыкнул гитару, которая принадлежала какому-то стаффу, и выставил на продажу в музыкальном магазине в Свенборге! Тупее скотины нет на свете! – Хануман прочистил горло и сказал: – Я кое-что прихватил. Яро сказал, что есть каналы, можно сбыть барахлишко…

– Кое-что… Барахлишко… А как же твои планы? – Я собирал свои вещи и юродствовал. – У тебя же были такие генеральские планы! Продать лодку… По меньшей мере пять кусков… Голландия, Германия…

– Everything went to the fucking dogs[30], – сухо отрезал Хануман, и мне стало совестно за мое кривлянье: он был на самом деле расстроен.

– Тут есть чем поживиться? – хищно озирался Хануман.

– Виски, вино…

– О'кей. – Он запихал несколько бутылок в сумку, продолжая рассказывать: – Я, знаешь, думаю, эта гнида, он специально подстроил так, чтоб его прихватили. Он таким образом хотел от нас отцепиться. Понимаешь? Он не знал, как от нас отделаться… Чтоб долг не возвращать. Чтоб не делиться выручкой с продажи катера. Я вот выгреб из его штанов, тайников… У него все ящички забиты мелочью! Вот! Смотри, Юдж! – Он потряхивал пластиковым пакетом с мелочью и бумажками. – Вся эта куча – почти семьсот крон!

– Наверное, последние, на черный день… для жены отложил… – высказал я мысль.

– I don't give a damn shit[31], – холодно сказал Хануман.

Я пожал плечами, он сбегал в подвал, запихал несколько бутылок вина в мою сумку. Пошли…

– Пора убираться из этого захолустья! – говорил он, топая по дороге на остановку. – Тут решительно нечего делать! Мы чахнем в этом болоте! Скоро мы тут покроемся лишаями, поверь мне! Мы засиделись!

Вечером мы были в Свенборге.

5

Ярослав жил у звонаря, которому было лет восемьдесят. Хотя запросто могло быть и сто. Даже если бы ему было двести, ничего не изменилось бы – он делал бы то же самое, что делал всегда: пил водку, жрал котлеты, которые ему готовил Ярославчик, ходил по церквям, играл там на органах, руководил хорами, выезжал на фестивали церковного пения в Прибалтику и Финляндию, принимал у себя восторженных любителей колокольного перезвона с лазурью в глазах… и т. д. и т. п. Так он жил. Без напряжения двигался от пункта к пункту, как его часы с огромным, потускневшим от времени циферблатом. Старик никогда и никуда не торопился.

– Зачем мне подстраиваться под этот сомнительный механизм? – говорил он с хохотком. – Я приеду тогда, когда должен приехать. Все это и так имеет мало смысла, так зачем переживать из-за пустяка? Даже если я опоздаю, ничего страшного не случится. Кто-нибудь другой произнесет речь.

Он произносил речи. Даже дома за столом он произносил речи, швырял в тарелку носовые платки, протирал галстуком очки, а жопой – свое пыльное дерматиновое кресло, ерзал, ерзал, бубнил свои речи, которые были записаны на клочках бумаги, в нотных тетрадях, пылились где попало. Он часто их забывал, приезжал и смеялся.

– Я, кажется, все напутал, – смеялся. – Что я им там наговорил? У-у-ух!

Его это не тревожило. Пустяки, пустяки…

Даже нацисты, которые гадили у него на пороге, писали на стенах ругательства, его на самом деле не сильно беспокоили. Он к ним относился, как к школьникам. Вздыхал, забивал трубку дорогим табаком, тянул коньяк и философствовал.

– Отчаявшиеся, несчастнейшие люди! – говорил он. – Мне их искренне жаль, – качал он головой, пуская клубы дыма. – Ох, если б они знали… – вращал он глазами, оглядывая корешки книг, полки, пластинки, шторы, бюсты и нотные папки. – Жизнь бессмысленна, – наконец изрекал он, и мы с Хануманом кивали. – Вы читали Кьеркегора? Почитайте! В жизни нет смысла, у нее нет причины, сама жизнь – следствие случайного совпадения чисел или, если хотите, букв, цветов, красок, в ней есть что угодно, кроме смысла. Искать его бесполезно! Все это возникло не для того чтобы… а просто так… понимаете, просто так! Нужно иметь мужество это принять; нужно иметь мужество, чтобы понимать это и жить с этим пониманием. Страдать и терпеть. Вот и всё. Это так просто. Какая справедливость? Не говорите мне о справедливости! Ее нет в природе вещей, да и не может быть. Потому что природа вещей нелогична. Она случайна. Совпадение… пуф – и ты на троне. Пуф – и твоя голова в корзине. Находить в смирении блаженство – вот в чем выход. Все беды случаются только из-за того, что отчаявшиеся, несчастные люди пытаются своему существованию подобрать смысл или оправдание. Его нет! Вот где смирение. Но они же считают себя такими важными! Как же так, смысла нет? Он должен быть! Я не просто премьер-министр, я неслучайно сюда попал… Ха-ха! Как бы не так! Они хотят доказать, что что-то могут, смогли, смогут, поэтому и выдумывают причинно-следственное обоснование своему окказиональному успеху или поражению, прозябанию – чему угодно! Пишут громадными буквами лозунги: «Я – патриот!» – или еще что-нибудь в этом роде… «Я – атеист!» Чепуху всякую… Эх… Потом они находят меня… проклинают… пачкают стены дерьмом… ведут себя как невоспитанные дети… Но мне-то что? Ко мне приезжают работники из социальной помощи и моют стены, вот и все! Я не стану мыть стены сам. Пусть пишут. И охота им возиться!.. Вот чему я удивляюсь… Иногда мне кажется, Блейк заблуждался… Упорство не сделает дурака мудрецом… Никогда. Нет. Блейк заблуждался… Да, заблуждался… Это всего лишь слова… красиво поставленные слова… да… – шептал себе под нос старик. Отворачивался к окну, подставлял лицо унылому свету, смотрел на Свенборг с высоты своего холма, пускал дым и слушал Сибелиуса… потом Шёнберга… затем Стравинского…

Пластинок было достаточно, можно было слушать еще несколько десятков лет, не отрываясь от вида на мост, причал под ним, островок с маленьким маяком. Ярослав с удовольствием менял бы пластинки и памперсы, подливал коньяку, и нам тоже, спасибо… Хануман плел что-то про буддизм, цитировал Шопенгауэра, Ницше, Хайдеггера, старик давал ему высказаться, – он всем давал высказаться, никогда не перебивал, и даже выказывал недовольство, если его огромные стенные часы начинали шумно бить, он привставал и просил прощения, просил подождать… – Эти часы, – вздыхал он, – они такие древние, такая работа, такие редкие часы… Дайте им отшуметь, сейчас они умолкнут… – И в такт помахивал салфеткой, часы умолкали, он просил прощения у всех еще раз, слушал, слушал… но ни с кем никогда ни в чем ни на секунду не соглашался! Он кивал, кивал, а затем говорил: – Мда… согласен, и все-таки я думаю, что… – И тут он говорил совершенно обратное!

Да, вот так… Он смотрел фильм «Сталинград» каждый год – один раз зимой, другой раз летом… На его столе лежали две книги: «Eight Weeks in the Conquered City» и «The Rape of Berlin»[32], последняя была открыта на странице, где перечислялись рода войск и национальности солдат советской армии, что вошли в поверженный город. Старик стриг бороду и усы до зависти верной рукою каждый третий день в сумеречном коридоре, экономя на свете… сушил носки на батарее… Он занимался нелегалами, содержал их у себя, как домашних животных. Устроил натуральный андеграунд. Кроме Ярослава там были какие-то курды, больше походившие на цыган, и один тамилец. Вот за это местные нацисты и гоняли старика. Мочились на дверь его дома. Подбрасывали мешки с мусором во двор. Писали на стенах и заборах всякие угрозы. Били стекла…

– Да, так глупо, – вздыхал старик, – вот так… вот так глупо себя ведут эти люди, которые втрое младше меня… Бьют окна моего дома! Вот так…

Даже по телевизору показывали этих нацистов с плакатами, говорили, что они сами шведы… показали местных датчан, которые пикетировали нацистов… у старика брали интервью, он говорил, вздыхал, его очки светились пониманием, пониманием бессмысленности этого интервью и всего, всего вообще.

Кейс Ярослава был бестолковым, пальчики его блуждали по архивам Интерпола; испугавшись закрытого лагеря, Яро забился в щель, на самое дно. Читал книги, исправно помогал старику по хозяйству, готовил, пылесосил, но выбивать ковры выходить отказывался – боялся: не то ментов, не то нацистов. Выбирался только по ночам и всегда через черный ход. Он и нам показал, где надо идти, где удобней свернуть… Долго вел садами, задворками и, вынырнув у паркинга, шагал смелее, чаще и чаще попадая в свет фонарей, превращался из призрака в совершенно уверенного в себе человека.

От нечего делать Ярослав занимался изучением генезиса исторического хаоса. Так он это называл. Всерьез говорил, что будет продолжать работать над своей диссертацией. Более того, утверждал, что кое-что уже набросал…

– Так, заметки, тезисы, не более того! – небрежно сказал он. – Стараюсь больше читать. Тут у старика, слава богу, есть все: и Розанов, и Ремизов… Даже апокрифы! «Повесть временных лет», Аввакум… У него потрясающая библиотека! Тут делать нечего, – вздыхал Ярослав, – читаю, пока собираю материал, но буду писать работу. Вернусь с готовой работой!

Открывал книги, пил пиво, читал, перелистывал, у него было много книг, внушительными стопками они стояли возле софы. Везде была пыль и черт знает что! Раскрыв раскладушку, я повалил полку с какими-то записями, бросился собирать, но Ярослав махнул рукой, сказал, чтоб я не волновался: это были письма какого-то старого поляка, ксендза, который здесь жил, укрываясь еще в восьмидесятые годы! Мне очень хотелось почитать те письма, но они были написаны на латыни… Хануман утверждал, что понимает латынь, но читать писем не стал. Его больше беспокоила вонища, которой не замечал Ярослав. Ханни порывался распахнуть форточку.

– Бесполезно, – посмеялся Ярослав, – забито насмерть! Сам забивал…

Грязное белье Ярослава громоздилось кучами в разных углах и источало запах прелости. Когда я спросил его, что это за белье, он сказал, что ему его принес со свалки один молдаванин и забыл унести. Я спросил, можно ли его вынести.

– Выноси, – сказал Яро, зевая и перелистывая одновременно, – если тебе оно так мешает…

Я немедленно выгреб белье. Там еще были паутины, бумажки, песок, пустые баночки и пузырьки, раздавленные таблетки… Ярослав лежал посреди всего этого и – читал, в тетрадку записывал какие-то мысли, вскакивал, прохаживался с бутылкой пива, рассуждал.

– История космического хаоса, вандализма и деструкции должна быть подвергнута тщательному анализу, – говорил он, словно диктуя, – с исторической точки зрения, политологической, а также психологической и лингвистической! Нужно изучать не только первоисточники заразы – цахесов, гамлетов и прочих, не только перверсии общества, но и язык самих перверсий. Суггестивность, заклинательность, гипноз, техники пропаганды, агитпрограммы, зомбирование, реклама, двадцать пятый кадр… то есть политтехнология в целом. Ох, все не так просто, – качал он головой, – далеко не так просто… Дунцы думают, что им не промывают мозги. Ох, как они заблуждаются! – Хануман энергично кивал, он был согласен – да, датчанам промывают мозги, – хотел что-то вставить, но Ярослав не дал ему шанса, он слышал только себя, говорил и жмурился от упоения: – Космический беспорядок на самом деле продукт шизоидного сознания тиранов. Это больные люди. Это психология. Это люди, которые имеют болезненное представление о порядке… – Он пил и нес чушь. – Я занимаюсь этим вопросом годами, годами вгрызаюсь в древо истории. Если надо, жизнь на это положу!

В первые дни нашего пребывания у звонаря мы жили на правах гостей Ярослава, размышляя, остаться у старика в андеграунде или нет. Приходилось много терпеть… Больше всего приходилось терпеть Ярослава. Он вдруг пропитался странной неприязнью к индусу, давал всяческими жестами понять, что не желает, чтоб Хануман задерживался.

– Евгений, с тобой можно поговорить, – гудел он в ухо, – ты меня понимаешь, у нас одна история, одна страна, один язык… Ну а этот, чумазый… что ты с ним таскаешься по свету?.. На кой он тебе сдался? Пусть идет откуда пришел…

– А откуда, откуда он пришел? – спрашивал я его, и Яро отворачивался, потому что не знал, что сказать.

Он потерял к нему интерес сразу после того, как Вальдемар и саранча эмигрантов, которых он пригласил на дешевую распродажу «экзотических бирюлек» (так он называл пакистанское барахло, которое пытался сбыть Хануман), презрительно потрогали, поперебирали бусы своими сальными пальцами и сказали, что такую дрянь и даром не надо! Ярослав каждый день требовал, чтоб мы ему что-нибудь покупали; он не желал просто так нас у себя терпеть – ему было мало того, что мы его слушали, поддакивая, всячески ублажали его, намыли полы повсюду, собрали паутину. Нет, он хотел, чтоб мы потратили на него свои ничтожные сбережения! Мы влили в него ирландский виски, а потом покупали водку… Очень быстро деньги кончились – во всяком случае так утверждал Хануман. «We seem to be short of funds»[33], – сказал он, когда в очередной раз зашла речь о водке. После этой фразы Ярослав начал затевать с Хануманом споры, указывать ему на его дурацкий акцент, непонятное образование и прочие недостатки, даже состязался с ним в шахматы! Хануман терпел его выпады, с деланым отчаянием проигрывал, изо всех сил уступал во всем, признавал, что ошибался, не под той звездой родился, напрасно жрет, спит и недостоин дышать с ним – мудрейшим из мудрейших – одним воздухом. Тогда Ярослав начинал спорить со стариком, который придумал себе, что в чем-то согласен был с Хануманом, хотя никто не понимал, что он имел в виду, Ярослав злился и спрашивал меня, не согласен ли я с индусом тоже… Не дожидаясь моего ответа, махал на нас всех салфеткой, отодвигался и, забрасывая ноги на пуфик, крякнув, принимался рассуждать о своей научной работе.

– Без Мао и Сталина никак. Культ личности – это образец шизоидного сознания! – восклицал он, бросая в мою сторону взгляд. – Думаешь, это просто так все возникло? Как бы не так. Сначала были всякие народники, они придумали толпе подходящего Бога, позаимствовали у Ницше героя. Основной материал марксизма – толпа, об этом нельзя забывать. Изучение толпы – вот что важно. Психология стада. К этому приложили руку анархисты. Влились богостроители. Из этого пекла вышел Луначарский со своей космической теорией революции духа и марксизма как последней религии. Ленин провозгласил социализм религией. Когда его сделали мумией, Сталин объявил Ленина Богом. Аграрной России, стране набожных идиотиков, которые так зависели от колесницы Ильи-пророка, всегда нужен Бог или боги… А чем Ильич хуже Ильи-пророка? Тот же Пророк! И пророчит он что? Счастливое будущее – коммунизм! Символом которого стала неиссякаемая рожь! Вечно золотая! Вечно колосящаяся! Эх!.. Нам постоянно придумывают жизнь, условия для существования. Сами мы ничего не решаем. Демократии нет нигде. И не нужна она! Потому что мы рождены рабами и ничем другим быть не можем. В подсознании у нас заложена функция подчинения, и ничего другого, подчинение и поклонение. Обустраивают нас в сталинках-хрущевках, и хорошо. Делают из нас быдло, которое обслуживает элиту, и ладно. Бросили нам шмоток сена, пучок порея, и хорошо! Что еще нужно?

После такого монолога он обычно пил несколько рюмок, молчал, наливаясь синей яростью, и вдруг заводился:

– Необходимы сыворотки, вакцины, иммунная система общества должна укрепляться… А мы слабеем… Нацисты бродят по улицам, пишут письма с угрозами, пишут ругательства на стенах… С этим надо бороться через оздоровление общества. Отдельных индивидов лечить бесполезно. Пораженные части тела надо ампутировать. А тело лечить! Вот чем надо заниматься! Паразитами! Психами!

– Фашизм, нацизм, тирания, – как-то буркнул Хануман неосторожно, – ксенофобия, гомофобия – все это любимые наркотики человечества, мэн, от этого лечить невозможно. Вывел блох в Японии – полезут тараканы в Китае; вылечишь Китай – заболеет Америка. Хэх, проще уничтожить все человечество!

Ярослав ничего не ответил, только сверкнул глазами, но так зверски, что я подумал: сейчас он выставит нас на улицу. Но пронесло. Возможно, он сам понимал, какую чушь несет, просто заводился… пил и заводился, а когда пьешь, не все ли равно, о чем говорить – лишь бы перло! Ярослав занимался не изучением космического беспорядка, а самим собой, своим глубоко личным остервенением, которое возникало от пьянства и неудовлетворенности. Его ситуация была совершенно безвыходная. Как и моя, например. Но я так жил не от того, что искал лучшей жизни (уверен, что Ярослав именно за этим подался за границу), я был в бегах… я спасал свою шкуру… мне не нужна была космическая анархия, чтобы спрятать от себя бессмысленность моего существования, – я каждую ночь сам душил надежду.

Находиться подолгу с ним под одной крышей было невыносимо, мы придумывали предлог и уходили. Шатались по городу. Собирали газеты на скамейках, бутылки в парках, сдавали бутылки, сидели на вокзале с видом пассажиров, ожидающих свой поезд: Хануман читал газету, я делал вид, что борюсь со сном. Ходили к мосту, к пирсу, стояли там, глядя на залив… Докуривали крохи гашиша… Думали, где бы достать немного, хоть немного денег… Снова шли собирать бутылки, сдавали их, покупали пакет дешевого испанского вина… Спускались по крутой улочке к стадиону, стояли там у сетки, пили вино, курили… Однажды набрели на Ивана, он стоял у фонтана в полной нерешительности. Он просто стоял и хлопал глазами, надеясь, что какой-нибудь знакомый встретится и подберет его. Он жался от холода, как сосун на Istedgade. Рот его был приоткрыт, с толстой нижней губы свисала сигаретка. Насквозь промокший, чем-то надломленный. В его лице было нечто мученическое.

Мы привели его к звонарю.

Ярослав засуетился, налил ему водки, набросил на плечи одеяло. Налил себе, всем, ему – еще… Тот выпил, вздохнул и начал рассказывать. Говорил он по-русски, Хануман быстро заскучал, выпил и ушел куда-то… Мы слушали.

Михаила забрали. Это было даже хорошо. Могло быть и хуже. Могли и кишки выпустить. Всё из-за машины. Оказывается, они купили машину. С техосмотром. С номерами. Чин-чинарем. Михаил залез в долги, взял аж пять кусков у какого-то бритоголового молдаванина. Обещал отдавать каждые две недели и еще обещал помочь, если машина понадобится (как всегда). Пытались отдавать, кое-что он и правда отдавал, и не оставалось ни копейки. Они по ночам лазили во двор одного магазина, мешками тырили тару, сдавали в Рудкьобинге, чтоб не засветиться; каждый день возвращались пьяные. Между делом готовили лодку на продажу, поднимали борта, делали крышу, таскали материал с маленькой деревообрабатывающей мануфактуры. Съездили на автомобильную свалку в Оденсе, набрали люков, окошек, всякого прочего хлама, попались ментам, влепили штраф… Потапов плевать хотел на штрафы, съездил к одесситу, чтоб тот забрал его машину с ментовской стоянки (у одессита были права), тот вел машину и смеялся над Потаповым: «Тридцать пять тысяч штрафа?.. А почему не пятьдесят?.. За что? За то, что без прав ездил? В пьяном виде? А почему не посадили?.. Давно пора! Если посадят, я буду всем рассказывать и смеяться! Это будет самый смешной анекдот в Дании! Когда долг вернешь?..»

Покурили, взялись делать кабину. Маша сшила пуфики (набили краденым поролоном). Наконец дошла очередь до мотора, Михаил предложил следующее – снять мотор с какой-нибудь лодки в каком-нибудь отдаленном порту, перебить номера и все такое….

– Да ну, – забеспокоился Иван, – шутишь, что ли? Это ж мотор! Тыщ двадцать стоит! Это те не велосипед, украл, перебил номер, покрасил да поехал. Тут искать серьезно будут. Остров-то маленький, легко найдут. Покупатель тоже, конечно, посмотрит, проверит, что за мотор, не краденый ли? Да ну на фиг, ты чё!

Михаил напирал. Иван увиливал, а потом не выдержал, психанул и высказал все… Устал! От всего. Ивану надоели беготня по ночам с тарой, вечный командирский тон Потапова, его распоряжения, идеи, ежедневный аврал, с которым постоянно приходилось идти на каждое дело. Все достало! Вся эта разбойничья грубоватая деятельность. Вилы! Иван сыт по горло! Иван устал от кипучей неутомимой натуры Михаила, устал от него как руководящего органа в своей жизни! От всех его замыслов и способов их осуществления! Идти на кражу мотора отказался. Лег и решил копить. «Накоплю тысяч пять и уеду в Париж», – сказал он Михаилу и включил телевизор. Михаил несколько дней ждал, оставил его в покое, предоставил себе самому, потом напоил портвейном, предложил съездить за гашишем в Оденсе… поехали… Всю дорогу Михаил исподволь делился своими небольшими планами. Мечтал построить парник по весне, посадить коноплю… Покурили гашиш у какого-то водоема в Оденсе… Легонько прибило, и тут Михаил начал потихоньку заводить свою волынку…

– В Париже тепло… Во Франции вообще климат гораздо лучше… Может, ну его на фиг, этот позитив… Что мы тут забыли, в этой Дании… Вань, махнем в Париж – там телки клевые… Давай доделаем лодку, продадим и – в Париж!

Иван сломался, согласился, но – как он сказал – это будет его «последнее одолжение», он твердо решил: последний раз!

Так и порешили… Поехали по портам. Нашли небольшую пристань возле частных домиков в Свенборге. Место было красивое, с видом на мост, с огоньками. Михаил походил-посмотрел, приценился, выбрал мотор, крутой, сильный; лодка была маленькая, спортивная, зачехленная, стояла в отдалении, в тени. Подошли ночью на другой лодке (тоже позаимствовали), на веслах, без единого всплеска; стиснув челюсти, Потапов перерезал веревку, дернул, потянул, и – на веслах, на веслах – увели спящую лодку на другой берег, где и разыгралась дикая сцена.

Потапов кромсал кусачками, пилил ножовкой провода… Тормоз, сцепление, переключение скоростей… Всю ночь отдирали от лодки прижившийся орган. Потапов так старался, что поранил руку. Крови случилось много. Выглядело со стороны жутко. Ивана трясло, когда он рассказывал. Кровь лилась и лилась. Ивану пришлось пилить большую часть времени. Потапов перетягивал руку. Кровь не унималась. Потапов боролся с ней и подгонял Ивана: пили!., пили! Сам стонал, матерился одними губами и жал руку, собирал кровь платками и вращал глазами. Жирные темные кляксы появлялись на бортах, на руках Ивана, на одежде, на песке. Как будто пошел кровавый дождь. Они были отчетливо ужасающими. Казалось, что лодка, над которой так дико надругались, с кровью своей отдавала сердце. Наконец отнялось, отделили мотор. Потапов долго и лихорадочно вытирал ветошью лодку – снаружи, внутри, – заметал кляксы песком, стирал отпечатки пальцев, размазывая кровь. Ползая в потемках по лодке, как по трупу, Михаил с вытаращенными глазами шипел: «Всё посмотрел? Всё взяли? Да не трясись ты, посмотри лучше! Ничего ли не забыли? А это что за перчатка? Твоя? Дурилка ты картонная, забыл бы – всё, пиши пропало! Бери мотор, тащи наверх! Что встал, смотришь?! Живее! Уже светает, туман рассеется – нас как на ладони с того берега! А если хозяин поссать выйдет и глянет – лодки нет! Ментов вызовет сразу! Живей! Уходим!»

Ивана охватила паника. Уходили через мост. Подъем был самым страшным. Лестница – бесконечной. Она уходила вверх, в сизое утреннее небо. Мотор был велик, тяжел. Вдвоем по ступенькам было никак, совсем неудобно, да Михаил еще и не мог помочь, он бежал вперед, с рукой своей… Кровь была на каждой ступеньке, Иван взбирался, его сердце бешено колотилась, точно они убили кого… Ручеек вился-бежал вперед, бурые пятна на столбах и бетоне указывали путь. Михаил оглядывался, бледный как смерть, и еле слышно подзывал Ивана: давай!., давай! Глазищи безумные, щеки серые, тяжелые, еле дышал, еле шел. За руль тоже Ивану пришлось сесть – Михаил рукой ничего делать не мог. Рука варилась на глазах, как рак в котелке! А кровь шла и шла… Потапов был в полуобморочном состоянии. Только шипел: рули скорее, помираааааю!!! Приехали. Маша! Воды! Таз горячей воды! Марганец! Бинт! Да чё ты вылупилась! Шевелись!

Иван залег у себя, докуривал гашиш, лежал в постели больной три дня, ходил неделю с перекошенной спиной; никому в глаза не мог смотреть, не мог никого видеть, ни с кем не разговаривал, о моторе ничего слышать не хотел, о лодке тоже.

Михаил все сделал как надо: номера на моторе забил, одной рукой орудовал. Не успел закончить, а молдаванин уже тут как тут. Гони долги! Михаил заманил его на кухню, шептал что-то, шелестел бумагами; что он там плел, Иван не знал, – играла музыка, курился гашиш, несколько раз смеялись… но ничего не вышло. Молдаванин не уступил. Он с армянами связан был – вор, личность опасная, отчаянная, циничная. Постоянно взвинченный, в горло вцепится за любое неосторожное слово, а тут еще как на зло депорт ему пришел.

– Штрафы, говорят, плати, а потом в Молдавию укатывай! Мне скоро домой, гони бабки! – рычал он на Михаила.

Потапов отдал всё, что было, и даже то, чего не было. Молдаванин был недоволен. Ушел, хлопнув дверью. Михаил матерился, но рыпаться не было смысла. Питались чем попало, разграбили пасеку спящих ульев. Михаил обнаружил их в соседнем лесочке, набросился с ножом. Вытаскивал соты, складывал в мешок, посмеиваясь… Два раза ходили. Подготовился. Стоял, попыхивал дымком из горшочка с углями, разгонял сонных пчел.

– Собирай, Ваня, собирай! Мед – это жизнь, – приговаривал он, чавкая. – Мед – это здоровье! Без меда никуда! Есть мед – сахар не нужен! Экономия! Медовуху сварим – водку-пиво не надо покупать, а про здоровье и говорить нечего!

Опять приехал со своими армянскими дружками-подельниками молдаванин, вытряс из карманов Михаила все заначки, всю мелочь выгреб из шкафчиков и жениных лифчиков; расселись на кухне, решали, что же делать дальше, сидели и курили, вся банда, сидели на кухне и курили гашиш Ивана, слушали отчет Михаила, уезжать не торопились, думали… совещались… Молдаванин курил, кивал и поглядывал на Марию, затем свел брови вместе, втянул носом воздух, и все пошли в гараж. Осмотрели мотор, выслушали былину о похищении, глянули на едва зажившие раны Михаила, молдаванин ухмыльнулся, посидел за рулем машины, послушали музыку… Съездили к обрыву, покурили… Съездили в порт, посмотрели на лодку, поехали обратно. Всю дорогу вор и его братки слушали сказ о встрече с ментами в нетрезвом виде, подивились тому количеству штрафов, которые Михаил насобирал и которыми гордился, как боевыми трофеями. Армяне сидели сзади и смеялись. Он им говорил, что знает Стёпика, знает Пепе, с Тико в одном лагере полтора года жил, Аршака и Маиса знает… знает, как по-армянски будет «член очищен как банан», говорил заветное слово, армяне смеялись, хлопали Михаила по плечам. Молдаванин рулил молча, а, когда приехали, дал неделю, и всё.

– Неделя, брат, – сказал сухо молдаванин, смачно хлопая дверцей машины. – Неделя!

Михаил пытался его залечить, мол, лодку продам через месяц, за это время еще не тронут, до депорта три месяца, получишь не пять, а шесть тысяч!..

– Нет! – рубанул тот ладонью. – Давай лучше пять и через неделю! Всё! Неделя – край, понял? Край! Не то… – Он провел рукой по шее и подмигнул.

Кидать армян было бессмысленно, потом и голову не найдешь, так что лучше было возвращать. До покет-мани оставалось четыре дня. Сели, закурили последнее, стали подсчитывать… Михаил даже взял ручку и бумагу…

Покет-мани – это около трех с женой и детьми вместе. Даже по полной… Трех не будет. С Ивана 935 крон – все равно не хватает! Где-то нужно добыть полторы, и о себе надо подумать – что есть-то?

Пока думали, где раздобыть, что заложить, что отдать в придачу молдаванину, готовились к голодному месяцу… Сперва рыбу пробовали ловить, но у Михаила рука не зажила… С подсачеком у борта стоял… Иван забрасывал, тянул… Никакого толку! Потапов достал свое воздушное ружье и подстрелил несколько голубей, лесных толстых. Заставил Машу ощипать и суп сварить. Поели суп; показался дерьмовым. Михаил обругал Машку, выкинул суп. Сам взялся за готовку. Трех голубей в глине зажарил. Я не понял – как это, в глине? Иван объяснил: они пошли на берег, накопали песку, земли, похожей на глину, облепили голубей – и в духовку. Вонища была страшная, но Михаил был настроен оптимистично, говорил, что такая вонь обычно сопутствует правильному приготовлению голубя по-чеченски. Достали голубей. Сами они воняли еще страшнее, чем тот смрад, который валил из духовки. Но Михаил сел за стол и Машу с Лизой чуть ли не под дулом ружья есть голубей заставил. Иван отказался, сказал, что уже сыт и вообще… Михаил нахваливал голубятину да Лизе в рот запихивал.

Михаил натырил где-то муки и заставил Машу печь кексы с изюмом, а Лизу каждый день гнал на берег к немецким рыбакам, чтоб продавала: пять крон кусочек, большой – пятнадцать. Принарядили как датчанку… Но никто не брал, так, попробовали да и успокоились; пришлось все кексы самим жевать. Сунулись в магазин – там заметили, что тару таскают, забор забили и собаку внутрь посадили.

Решили быстро продавать лодку, за любые деньги. Ставить мотор, подсоединить, натянуть тросики, согласовать со штурвалом, рычаг скоростей сделать, отрегулировать все… и продавать! Срочно!

Но у Михаила – рука… Мотор вешать – дело нешуточное… канитель… сутки возились… Кое-как подвесили. Все испробовали. Разорились с покет-мани на тросики, на всякое такое… Довертели на проволочках. Объявление дали. Срок поджимал, аж пот прошибал! Нашелся человек; посмотрел, остался доволен, сказал, за тринадцать берет! Пожали руки. Дело в шляпе! Михаил купил бутылку, сели с Иваном пить у обрыва.

– Тринадцать дает! – считал Михаил. – Все равно, Вань, как ни крути, наша взяла! Наша взяла! – кричал он с обрыва.

– Приходим рано утром в порт, – продолжал Иван, – перед сделкой лодку еще раз осмотреть, прибрать, подготовить, проститься, да и пивком в каюте опохмелиться, ну как полагается… А в порту менты – мотор с лодки снимают! Прикинь, попадалово! Михаил нет чтобы смыться, так в бутылку полез, мол, что такое! «Чё делаете, сволочи!» Чуть ли не с кулаками, его в пакет и увезли. Вот так, забрали Мишку, – вздохнул Иван, – забрали… Я представляю, – дышал Иван, – там накрутят: статья за гитару, за мотор, штрафы, этап, несколько месяцев тюрьмы, все как полагается… За мной на следующий день менты с хозяином лодки приехали, обыск делали, меня искали, потому как пальчики мои в лодке все-таки остались. А как быстро они пробивают, сами знаете… Компьютер – пять минут… Я в шкафу у Лизы спрятался, там не искали, просто в комнату мою зашли, посмотрели, а там на стене карта висит, та карта, что мы из лодки прихватили, и я, дурак, ума хватило, повесил на стену! Зачем я ее повесил на стену? Не знаю, как трофей, что ли? Да нет, просто клевая карта… Я слышал, как хозяин ругался. Он с ментами приехал, карту схватил, унес, ругался так, что даже по Маше прошелся, мол, проституерте! Руссиск проституерте![34] Только вылез – тут армяне, я им все популярно объяснил, так мол и так, менты – мотор – Миха сидит…

Молдаванин вспылил и сжег лодку, сказал, что, если увидит гада, кишки на солоп намотает! Взял ключи от машины, хотел забрать, глянул – одного колеса нет. Поставили запаску армянскую, пытались завестись – не завелась, открыли капот – нет аккумулятора! Взбеленился тогда молдаванин, из дома вынесли всю аппаратуру, всю одежду Михаила и Маши, ботинки, телевизор, – все на двор повыбрасывал… все было непригодным… все со свалки! «Что за черти тут живут! – кричал он. – Что за гнилая землянка!» Сожгли одежду во дворе и уехали.

– Мне теперь только нелегально жить и остается, – вздохнул Иван, вытягиваясь на матрасе. – В розыске я теперь… В бегах, блин…

Да, Иван был в бегах. Стоял у фонтана в центре Свенборга, хлебалом щелкал.

Меня заслали на стоянку за второй. Когда я вернулся, Хануман спал в углу на моей раскладушке; Иван что-то гундосил невнятное о том, что так и так в последнее время управление по делам иностранцев дергало часто, все к тому и шло… Это было какое-то жалкое оправдание. Мол, то, что я здесь, с вами, голь нелегальная, в этом есть своя логика, так и так я бы тут оказался… Обычное нытье.

– Армяне говорили, скоро всех «сто двадцатых»[35] переведут в Сундхольм и будут там под наблюдением держать, – мычал Ваня; Ярослав кивал одними глазами. – А последний раз аж в Копенгаген вызывали…

Их дело пошло дальше. Допрашивали другие лица. Более суровые. С нажимом, с ухмылками. Разумеется, допрашивали врозь, хоть дело было одно. Выспрашивали каждую деталь кейса. Потом прошлись основательно по прошлому. С бороной дополнительных вопросов. Ярослав его прервал, налил, сказал, что у него было то же самое. Абсолютно та же история! До мелочей! Вызывали, допрашивали, не верили. Искали несовпадения. Искали, что где-то адрес напутал. Искали, что где-нибудь дал промаху – и легенда расколется. Выспрашивали про институт, где учился, имена преподавателей и родственников. Звонили им за подтверждением его существования. А потом, когда уморились, сказали, что никакого он позитива век не увидит, а вот через тридцать дней получит извещение, вызов о том, что полетит он в сопровождении ментов к себе в Молдавию, где он и представитель датского королевства будут вести переговоры с молдавскими представителями, будут за круглым столом решать, что с ним таким делать. Ежели решат молдаване, что им нужен такой Яро, мол, принимают его, то он остается в Молдавии. Ежели не примут, то летят обратно, а потом, некоторое время спустя, то же самое с Россией или какой другой страной СНГ.

– Пока кто-нибудь да не возьмет! – сказал он. – Я не стал ждать этого отвратительного извоза, ну его на фиг игры в рулетку, были случаи, когда просто бросали человека в аэропорту… Как? Весело без ничего оказаться в СССР? Бомжом станешь в две минуты! Не-ет, я укрылся тут, в андеграунде… Пережду годик, другой… – Он несколько раз проговорил «годик, другой», «годик, другой», мутными глазами глядя в рюмку.

– А чего ждать-то? – спросил Иван.

– Хэ, какой! – отвратительно усмехнулся Яро. – Ну как чего? Благоприятной ситуации, вот чего, или что там в андеграунде решат насчет меня… Там ведь умные люди сидят. Глядишь, чего и посоветуют.

Андеграунд… Ярослав произносил это слово так же твердо, как Директорат или Udlændingestyrelsen[36]. Наверное, чтобы верить, что это такая же действенная организация.

Я влез со своими сомнениями, сказал, что не верится как-то, что датчане действительно хотели его так возить из страны в страну, предлагая, как кота в мешке. Ярослав брезгливо фыркнул. Я не унимался:

– Это же так дорого, каждого возить!

– Дорого? А кормить тебя, содержать всю жизнь – это как, дешевле? – заорал он и выпил. – Сам подумай… Оставят одного… Про это прознают на родине, и все устремятся! Выкинешь одного такого, другие задумаются, ехать или не ехать. Они денег не жалеют, чтобы остановить эту катастрофу. Ты посмотри, посмотри в лицо статистике. Сколько их едут-то! Едут тысячи! Всех обуй, одень, накорми, каждому комнатку в лагере, электричество, вода, интервью, люди, переводчики, компьютеры, принтеры, бумага, опять же пособие каждые две недели и бесплатная медицинская помощь, учеба, автобусы, ну и убыток, оттого что все воруют, ломают, крадут и так далее…

…и т. д., и т. п., до утра.

* * *

Ярослава часто приглашали к себе местные эмигранты. Он был им зачем-то нужен. Без него не садились за стол. Без него водку не открывали! За ним приезжали на машине, грузили, как профессора. Он брал меня с собой, только меня. Там были такие пьянки… Такие адские запои… Начиналось чинно, говорили о Чечне, Ельцине, «третьем пути», корнях, традициях, спорили, произносили тосты, пожимали руки и целовались, выпивали и опять говорили, о литературе и взрывах, о домах, которые грохнули, о ком-то, кого собирался мочить в сортирах какой-то Путин… Я не понимал, о чем они, о ком… Я себя чувствовал пришельцем или путешественником на машине времени. Старался больше слушать, прислушивался, но все равно ни черта не понимал. Пил, и они пили, мы пили… и очень скоро все становилось просто и ясно: они нажирались и становились такими знакомыми и понятными… как все… какими были люди в семидесятых и восьмидесятых… допивались до мордобоя, блева… все как всегда… падали на крыльце, спотыкались на ровном месте, обливались, роняли, били посуду, устраивали истерики…

Все это резко оборвалось на двух русских бабах. Я познакомился с ними на одной из таких пьянок, вытянул Ханумана. Он их очаровал с первого взгляда. Одна до неприличия заметно взволновалась, аж пошла пятнами, у нее даже голос сел, горло заклокотало, как только он взял ее за руку. Она спала с кем попало за спиной у своего дунца… Она мужа так и называла: «мой дунец». Другая развелась и была этим очень довольна, мне говорила про подругу: «Риммочка еще замужем, а у меня все это уже, слава богу, в прошлом. Ей еще так много предстоит пройти… Фу-фу-фу!.. Я как подумаю: нет, ну его на фиг!., слава богу, у меня все это позади!..»

Обе гордились тем, что выучили датский язык. Каждое слово с членом за щекой, выучили досконально, горлом говорили! Неподдельно! Будто тут родились! Так их эти мужики надрессировали! Обе учились в каких-то бизнес-школах. Одна без конца говорила, что будет устанавливать контакты с Россией; другая все время говорила об «особенностях русского дизайна», что-то пыталась растолковать Хануману… объясняла специфику… в терминах… говорила, что не умеет готовить, что готовит своему дунцу такую парашу… и смеялась… смеялась… Хануман натягивал ей браслет на руку, выше локтя, до самой подмышки, щекотал, она смеялась… говорила, что готовит ему макароны с кетчупом, и он ест это с кока-колой, приходит с работы и ест эту баланду… «Хэ-ха-хо! – смеялся Хануман. – Немудрено, что он ничего не может в постели!» Он вытягивал из себя бусы, застегивал на лодыжке цепочки, несколько цепочек с бубенцами, заставлял ее танцевать, а сам пел… Ale bol bol bol!!!

Разведенная постоянно пыталась уложить своего мальчика спать… Ему было лет пять, а может, меньше, худыш с жиденькими волосиками, глаза таращил, из-за двери выглядывал и прятался, совсем не говорил, немного по-датски бубнил что-то, она ему по-русски, он ей по-датски… брала его за руку и уводила, запирала спальню, на кушетку ко мне прыг, ноги подмяла под себя и рассказывает: она натерпелась от своего бывшего, сил не было терпеть, тихий-тихий, а как взорвется, с виду нормальный мирный датчанин, а дубасил ее, вся синяя ходила, неделями в больнице лежала, а потом сбежала, паспорт получила – можно бежать! Взяла сынишку в охапку и пошла на улицу, ушла в дом для одиноких женщин, таких же потерпевших. А там хуже, чем в коммуналке в Питере: все грызутся, все плодят грязь – албанки, сербки, иранки, черт знает кто еще! Все такие же, бежавшие от своих мужей. Я слушал, слушал, она подбиралась ко мне ближе, ближе… Что-то грохнулось за стенкой, в детской комнатке. Встала, вышла… Выпил, закурил… Что-то внутри сопротивлялось. Хануман лизался с другой, языком вычищал ушную раковину. Его бронзовая рука блуждала по ее белым коленям, ляжкам в завязках, его палец копался в пупке, как червяк в норке. Рука сжала горло; она застыла в ожидании… Ханни готов был ее переломить, раскроить, вылизать всю. Так он изголодался.

«Сейчас мы тут все перетрахаемся», – подумал я и пошел в туалет. Перепутал с душем. Открыл дверь, на стульчике стоял мальчик – сколько раз я тебе говорила «спать!»… если сказано спать – это не играть!., не играть, а спать!..

Холод пробежал по спине. Затошнило. На улицу! Скорей! Ступеньками стремительно вниз… Я решил немедленно ехать в Хускего. Сейчас же! Бесповоротно! На вокзал. Не оглядываться! Поездом до Оденсе, а там будь что будет!

Вырвало. Еще. И еще. Пошел. Ветер. Мокрый дождь. Мальчик на стульчике. С оттопыренной пипкой, похожей на улитку… трогательно выкатив свой животик… плакал…

С головой в воротник. Не думай! Иди!

Шел, считал фонари, а на них повешенных шлюх. Ветер толкался, плевался. Мертвая улица. Провода, тени, столбы, столбы…

Она наверняка будет над ним измываться всю ночь, злую холодную ночь, сквозь которую я ухожу. Будет вымещать на нем… за все! за все на свете!

Капли резали лицо, как кусочки стекла. Ветер выколачивал что-то из урны…

Застегнулся на все пуговицы, и все искал еще каких-нибудь пуговиц… Прибавлял и прибавлял шагу. В направлении станции. Но как-то так странно складывались узоры теней, – все вокруг почему-то напоминало улицу Вабрику[37], и вместо станции Свенборга, мне казалось, вот-вот должен был обозначиться Балтийский вокзал.

Перебежав пустой перекресток, я глянул налево – уж не покажется ли там слепая дыра арки «Lembitu»,[38] с приросшим пивным кабаком «Ilmatar»?.. Я б сошел с ума, если б увидел жирного кудрявого вышибалу. Он там вечно стоял, караулил, чтоб не мочились в проходном дворе, отлавливал алкашей, упражнялся на них, выбивал дух из труханов, наводил страх на прохожих, простаивал так целыми днями, то в дубленке, то в кожаной куртке, курил да что-то деловито кому-то втирал по кирпичу-мобиле.

Как на зло, под ногу подвернулось что-то – какая-то картонка, пнулась, полетела во мрак, – мне померещилось, что это у меня отвалилась ступня! Все онемело внутри от ужаса.

Нет! Так легко сдаваться нельзя! Взять себя в руки! Ты в Свенборге! Это воображение! Слишком много выкурил и выпил. Соберись! Не будь идиотом! Это Дания, мэн! Дания… Det er Denmark, du! Alt er i ordern![39]

Я сжимал и разжимал кулаки в карманах, сквозь зубы твердил: сейчас будет станция, станция, теплая датская станция, и поезд, поезд на Оденсе, в котором не будет ни одного контролера, в последнем поезде на Оденсе контролеров не бывает, не бывает, даже собака может спокойно ехать из Свенборга в Оденсе на последнем поезде, кто угодно вообще… Нужно дождаться поезда, да, всего лишь не замерзнуть и дождаться поезда, собрать волю, выждать, войти в поезд и вопреки всему доехать без билета до Оденсе, а оттуда пешком, пешком…

И вновь я представлял себе того несчастного мальчика и клялся ему, что выживу, доберусь до Хускего. Мне нужна была эта клятва, чтобы выжить: от Оденсе до деревушки… семнадцать километров по трассе… пешком… в такую ночь… Самоубийство! Но никуда больше я идти не хотел. Только в Хускего! Потому что там никто не ставит мальчиков на табуретки. Там курят траву и жуют грибы, пьют вино, топят печи и поют песни. В замке холодно и сыро, зато в Коммюнхусе[40] тепло, мэн, тепло… Там можно забить на все… Растить траву, пропалывать ивовый сад, бродить коридорами замка, выплескивать воду из окон, бесконечно латать крышу, переставлять посудины, бросать уголь в топку, выгребать шлак, выплескивать воду…

Мне казалось, что, если я доберусь до Хускего, я спасу таким образом мальчишку, точно я уносил с собой его душу, чтобы отогреть ее там.

Часть вторая

1

Первые два месяца в Хускего были похожи на игру в классики; я метался на побегушках у старика Винтерскоу, как собака: «Апорт!» – и я побежал. «Столько дел, молодой человек! Накопилось». Годами все стояло, и вот – только я прибыл – сдвинулось, дела пошли… Покатились с горки. Пришлось шевелиться. Сидеть было некогда. Старик едва успевал дышать, – так многое ему надо было сказать; он произносил восемнадцать слов на одном дыхании, вручал мне письмо, и я стремглав бросался на почту. Столько всего залежалось, в карманах было полно бумажек, посланий и прочей ерунды, разгрести целые кучи. И немедленно! Три комнаты в свинарнике, в который он переселился из замка, были забиты битком, двери уже не отворялись, мы с ним вынимали бумаги рулонами через окна, разматывали ковролин его записей от свинарника через сад до компостной кучи, а потом перебирали, перебирали… Старик медленно полз на корточках и тщательно обводил фломастером самое главное; я клал камешки, чтоб не унесло ветром. Просматривая свои записи с лупой, старик бормотал:

– В замке будет монастырь. Я в нем теперь не живу. Там библиотека, и вы там пока что можете пожить. Вы поживете там. Я поживу тут, рядом. Вполне пригодное помещение. Крыша только течет. А в замке будет православный монастырь, молодой человек. Это чтоб вы сразу были в курсе дел, чтоб знали, что тут у нас происходит. Вот это тоже очень важная мысль…

Старик вычленял главное, записи первостепенной важности, ножницами вырезал выделенный текст, очень сосредоточенно, с открытым ртом и пустыми глазами, так осторожно, как будто резал по живому. Ножницы были огромные – такими можно было запросто стричь кусты! Мы с ним сидели в его офисе и сутками рассовывали по конвертам письма, он их деловито подписывал, я клеил марки, с сумкой через плечо, как записной курьер, мчался на почту или в город к какому-нибудь человеку.

– А это, – в таких случаях говорил мистер Винтерскоу, – мы не станем посылать почтой. Мы не станем полагаться ни на кого. Это из рук в руки… соблаговолите доставить, молодой человек!

Он говорил, что многое из его корреспонденции перехватывалось, а после всплывало у юристов, которые препятствовали осуществлению его грандиозного замысла.

– Но об этом молчок! Тсс! Строжайшая секретность!

– Так точно, сэр!

Заданиям не было конца. Не успевал я вернуться, как он тут же распахивал блокнот, выдергивал оттуда записку и отправлял меня с нею: «В путь, молодой человек!» – «Есть, сэр!» Я ехал на почту; он шел в офис слать электронные письма. Так он и говорил:

– Ты едешь на почту, я иду в офис писать электронные письма!

Тринадцать раз в неделю – почта! Снег и слякоть. Гололед! Два велосипеда пришли в негодность за полтора месяца. Немец со сварочным аппаратом отказался варить.

– Дешевле новые купить, чем за электричество платить! – сказал он и добавил, махнув рукой: – И вообще, столько возни… столько возни с этим замком…

Но новый велосипед не купили. Ходил пешком. По ночам меня мучили судороги в ногах и болели натруженные ступни. С приближением семинара заданий становилось все больше и больше. Ходить приходилось все дальше и дальше: во-первых, он повздорил на ближайшей почте, потому что заподозрил кого-то в шпионаже; во-вторых, он перестал давать деньги на автобус: чем дальше едешь, тем дороже! – а он экономил, – логично, ничего не скажешь. Чем больше становилось дел, тем менее вразумительной становилась его речь. Старику едва ли удавалось под нос разжевать несколько слов. Они крошились, падая с его губ, их тут же склевывали синички и улетали… я смотрел им вслед, пытаясь сложить слова из букв, какие стайки птиц иной раз рисуют в полете, – но, конечно, напрасно, гадать было напрасно! Голова старика Винтерскоу была до верху забита, времени толком объяснять что-то у него не было. Крышки к его голове давно никто не примерял. Сам он не заботился о том, что из него выплескивается, просто перестал за собой замечать. С кем-то вел какие-то споры, дописывал вслух какие-то письма, подматывал провода к какому-то оборвавшемуся телефонному разговору. В этой голове шла настоящая война! Против него ткался заговор – кто-то сучил палками, чтобы вставить в колеса (возможно, и моего велосипеда); кто-то его дергал за веревочки, которые из него тянулись во все стороны. Ему постоянно звонили, к нему шли с вопросами; он скандалил, психовал, уходил, отсылал… засыпал в кресле на балконе с чьим-нибудь котенком на коленях.

Я ему тоже, кажется, быстро надоел. Через месяц он начал рычать на меня, через два мне стало казаться, что задания, которыми он меня нагружал, были придуманы – лишь бы от меня отвязаться, услать меня подальше; иногда было невероятно сложно понять, что именно он хотел сказать, кого надо искать, куда идти, что говорить. Однажды я плюнул и перестал беспокоиться, просто вставал и уходил в лес, гулял там… а когда возвращался в офис, находил его спящим, то задушенным своим шарфом, то клюющим носом, с рукой на клавиатуре и убегающей от него в бесконечность буквой…

Он частенько напоминал об испытательном сроке, о всяких условностях; достал меня своей скрупулезностью – наверняка эта игра доставляла ему удовольствие. Заслать меня за чем-нибудь. Каждый раз точно на край света. Даже махал рукой напутственно, желал во след удачи так, словно уверен был, что больше никогда меня не увидит. Когда я возвращался, он прежде всего хотел слышать, что со мной случалось по пути, – похоже, затем он и придумывал задания, чтоб я совершил оборот по Хускего и насобирал для него лукошко новостей. Старик выслушивал, кивая носом, а потом опять что-нибудь сочинял, с важным видом давал мне конверт и дюжину советов, и все повторялось. Я брел по деревне, смущенно стучался в двери, кому-нибудь что-то напоминал, передавал или искал что-нибудь… Меня воспринимали как посыльного от хозяина. Поэтому меня невзлюбили поначалу, прятались от меня, улыбались хитренько, подмигивали, качали головой и ждали, когда я ретируюсь. На каждом шагу были загадки, уловки, экивоки. Деревенька, казалось, была сплетена из сплетен и слухов, все вокруг шуршали, даже деревья и кусты меж собой шушукались да в мою сторону кивали. Все было хитро опутано незримой паутиной. Каждый житель Хускего был себе на уме и словно завернут в кокон; каждый предмет был частью огромного лабиринта. Иногда самые незатейливые предметы внушали ужас: за ними маячила судьба, рок, предопределение или что-то вроде того. Над всем возносился проект мистера Винтерскоу, его непостижимая философская система цепко держала засохшей клешней каждую вещицу. Ничего нельзя было трогать, не говоря о том, чтоб сдвигать. Что-то пилить или ковырять без разрешения строго-настрого воспрещалось. От этого зависело грядущее человечества. Так он говорил, на душе делалось тревожно. Его слова меня сковывали. Целыми днями я просто просиживал в замке (старался почаще менять комнатки, чтобы трудней было меня найти), тянул чифирь, курил, глядел в окно, размышлял или просто пялился на лес. Там, посреди пышных крон, были два одиноко торчащих длинных засохших ствола, они картинно тянулись к небу, как в немой мольбе воздетые руки. В замке было полно картин, и на многих были эти сухие стволы-руки. «Насколько же примитивны человеческие создания!» – думал я, на меня нападала сонливость, глаза слипались, в сонном сознании образы росли как ветви, роняя на душу тяжелые плоды. Ростки сновидений пробивались медленно. Мне снилось, будто я куда-то шел, торил тропу в бесконечных снегах, над снегами сверкали молнии, вычерчивались силуэты, небо трескалось как лед, обрушивалось, я просыпался. Рядом стоял старик с ручной пилой.

– Надо отнести ее немцу, – хрипел он, – совсем не работает. Цепь не ходит! – восклицал он, дергал ее, дергал, пила фыркала и только. – В замковой библиотеке надо топить. Фолианты отсырели!

Я брал пилу и шел к немцу. Гюнтер вздыхал, проверял бензин, крутил, вертел пилу, потом откладывал. Я его понимал. Пила заржавела, она была ни на что не годной.

– В замковой библиотеке надо топить, – проговорил я зачем-то.

Немец тяжело вздохнул и сказал:

– Для этого необязательно пилить дрова этой пилой. Для этого вообще пилить дрова совсем необязательно. Дело даже не в замке, у которого нет крыши как таковой. Даже не в крыше дело, – сказал мягко немец, вытаскивая из чулана в несколько рывков, как упирающуюся козу, ручную пилу побольше. – Тут кое-что другое… у кого-то что-то с головой…

Пила была в масле; она поблескивала у него в руках. Мы пошли. Старик нас уже ждал. Он стал кричать издали, почему мы так долго возились! Гюнтер ничего не сказал, улыбаясь, он шел вперед. Старик сказал, что в замке кризисное положение с дровами. Повел в лес. До глубокой ночи пилили сучья, укладывали, вязали, таскали на повозке по горке в замок. До утра складировали. Утром я начал топить печи в комнатах, набитых сучьями до отказа… спал там же… и последующие несколько недель… Зима быстро таяла…

В замке было жутковато. Там все время что-нибудь происходило, даже если никого не было, все равно хлопали двери, метались голоса, что-нибудь падало, разбивалось… Я старался не обращать на это внимания, топил в библиотеке и перебирал фолианты. Старик приказал все высушить, разрешил пользоваться феном и пылесосом. Сам занимался куда более важными делами: перетаскивал статую Будды из комнаты гуру в холл, приставлял лестницу к стенам и рассматривал через лупу узоры сырости и грибка. Я сушил книги, аккуратно переворачивал страницы, держал фен на расстоянии трех – пяти локтей, как сказал мистер Винтерскоу, сушил… Ставил том на торец перед закрепленным феном и сушил: странички дрожали, греясь… Подбрасывал в печи сучья, курил, пил чай, смотрел на то, как страницы трепыхались, и думал… Снимал с полок другие, ставил, сушил… Так целыми днями… Тома, тома… Много убирал, пылесосил полки, расставлял книги, подбрасывал дрова в печи, возил тряпкой пыль из угла в угол, переставлял ведра с закаменевшей известью, отмачивал кисти, часами подметал неизвестно что, сидел на ступеньках, пил чай, курил… В голове плелись жуткие мыслишки, и отчего-то все они так или иначе убегали в могилку неминуемого конца, крышка захлопывалась, на нее падали последние взгляды и горсти сырой земли, комьями: тум, тум, тум… Я останавливался посреди залы, холод пробегал по спине, закуривал, прислушивался к ветерку, к первым весенним птахам, замирал, слушая, как сквозь птичий гомон пробивается вой пиломашины или рычание трактора. Вставал, шел, переходил из залы в залу, двигался коридорами, прятался на самом дне, запирался в чулане и сидел во мраке, подтянув к груди ноги, натянув противогаз. Так жутко мне было, что в мрачном этом подвале в самой последней комнатке, где скреблись крысы и бегали тараканы, становилось мне легко.

Нигде еще я не проникался конечностью всего живого столь остро, как в Хускего.

* * *

Кажется, в марте, за чаем, мистер Винтерскоу мне объявил, что я мог отныне быть спокоен, коммуну он дескать берет на себя. Я не понял, что он имел в виду.

– В каком смысле? – спросил я. Он сказал, что позаботится об этом. Мне это мало что объяснило.

(Говорил он всегда странно, гадать можно было сколько угодно. Мистер Винтерскоу использовал странные обороты, речь его была полна двусмысленностей. Так, наверное, говорили в девятнадцатом веке. Часто он говорил отдельными фразами, которые без контекста понять было невозможно, – казалось, он просто цитирует или бредит. Видимо, старик давно перестал различать, что им было сказано, а что в уме прозвучало, и только, а может, и не видел в том уже никакой разницы. За чаем чаще всего он произносил выдержки из своих речей, которые готовил к семинару; раскладывал перед собой бумажки и зачитывал, односложно и очень академично. Иногда он просто приходил и объявлял: «сегодня будем переносить книги», «сегодня будем рыть канаву», «сегодня будем посыпать щебнем», «сегодня будем клеить обои», «сегодня вы работаете в библиотеке, а я – в подвале» и т. п. За всеми его словами был какой-то проект… думаю, его надо писать с большой буквы: Проект.)

Неделей позже он продолжил:

– Мы решили, что ваше присутствие в замке будет весьма полезным для интеграции русских монахинь или монахов в нашу коммуну… Понятно, что они не собираются интегрироваться, это мы условный термин такой применили, ведь монастырь – это герметический институт. Но так или иначе, им придется общаться и делить территорию Хускего с местными жителями… И вы, потому как все-таки – худо-бедно – говорите на языках, сможете осуществлять коммуникативные функции между коммуной и монастырем. Быть, так сказать, посредником… Интерпретатором слов и действий… Потому считаем, что ваше положение утверждено, и вам не стоит беспокоиться по поводу испытательного срока. Естественно, полезность для коммуны остается прежним условием пребывания в Хускего для всех и для каждого, это реализуется вашими способностями быть интерпретатором слов и действий монахинь или монахов с одной стороны и жителей Хускего – с другой. Помимо прочих занятий, таких как участие в проекте возделывания ивового сада, например… Мы так полагаем… Вы себя хорошо проявили в этом проекте, и мы сможем снова вас задействовать уже при посадке новых саженцев… Но мы еще посмотрим, посмотрим, как дела пойдут… Испытаем отопительную систему… все подготовим к приезду гуру и батюшки… Вот у меня факс… – В который раз вытащил и развернул факс. – Мне предстоит ехать в Москву… Меня ждут…

Встал и пошел. Снова не договорил – его это не заботило: мысль продолжала ткаться в его голове, этого ему было достаточно, нет никакой надобности сообщать о дальнейшем. Он просто ушел, громыхая ботами. Некогда договаривать… столько всяких дел!..

Мистер Винтерскоу ничего не делал просто так. Даже обыкновенные прогулки (мы частенько прогуливались по его лесу) в конце концов вылились в работы, которые он называл «экспедициями». Как только он их так обозвал, они сразу же стали обязательными. Каждый день мы с ним встречались у замковых ворот и отправлялись в «экспедицию» – исследовать размеры бурелома. Они были «катастрофическими». В лесу мы обсуждали ураган и многое другое. Старик с восторгом говорил, что ураган случился ужасный. Он сказал, что не помнит такого урагана. Я с ним согласился:

– Ужасный ураган.

– Восхитительный! – говорил старик.

– О, да, сэр! – говорил я. – Восхитительный!

Фредди и Иоаким рассказали мне, что видели, как ураган повалил огромное дерево в Хускего, прямо на дорогу, по которой шел мистер Винтерскоу.

– Я чуть не поседел от страха, – скулил Фредди. – А старику хоть бы что!

Иоаким сказал, что дерево подняло много пыли, грязи, пролетали со свистом щепки, как пули, все как на войне…

– И когда пыль улеглась, – драматично повествовал Иоаким, – я увидел, что перед стволом дерева стоит старик Скоу… Он шел по дороге, и дерево обрушилось прямо перед ним! Я ему крикнул: «Мистер Винтерскоу, почему вы не в каске? Наденьте каску!» – и протянул ему мой мотоциклетный шлем. Он посмотрел на меня как на дурака и крикнул в ответ: «Ты думаешь, твоя каска поможет, если такое дерево упадет мне на голову?» – и засмеялся!

– Да, да, он так отвратительно хохотал! – добавил Фредди.

– Он будет помнить это до конца жизни, – сказал Иоаким, – столько эмоций!

Мы стояли на холме и смотрели на заваленный поломанными стволами лог – вспомнились старые кадры с Тунгуски. Старик смотрел на лес, как полководец на свою побитую армию.

– Бедствие, – вздыхал он, – настоящее стихийное бедствие.

Ходил и бубнил: что же делать?., как с этим управиться?..

Из какого-то таинственного департамента ему прислали бумагу, где черным по белому было написано, что надо чистить лес.

– Лес – это еще и парк, – объяснял он мне, – общественное место. В нем люди гуляют… Посмотри, тропинки завалило, дорогу тоже… Никто не сможет гулять… И я должен нести ответственность перед коммуной острова за весь этот беспорядок, потому что я – хозяин! Надо посмотреть, что мы могли бы тут сделать своими силами… Надо хоть что-то придумать…

Он ползал между стволов поваленных деревьев, повисал на ветвях, соскальзывал в овраг, я его оттуда вытягивал, скатываясь в столетнюю листву вместе с ним… Повязанные колючим плющом, сплевывая паутину, мы выкарабкивались, по лицу хлестали ветки. Так продолжалось недели две. Мы стали похожи на троллей. Я быстро вошел во вкус. Нас охватывал пыл. Мы увлекались, забирались в дебри, далеко от бурелома… Иногда он останавливался, оглядываясь по сторонам, сопел, мычал, а потом говорил:

– Это уже не мой, наверное, лес. Да, это угодья лесника. Мы не должны были сюда забираться. Видишь, тут порядок, чисто, все убрано… Это территория лесника! Сразу чувствуется, это не наши места.

Такие путешествия отвлекали меня от идиотских «предчувствий», жизнь казалась чем-то вроде игры: поползал по лесу, поел, покурил, чаю попил да спать пошел, – почти как спорт!

И вдруг, одним сизым утром, он сказал, что лес может подождать… Я посмотрел на него с изумлением.

– Да, – сказал он, – лес пока что может подождать…

Я остолбенел. Мы стояли на балконе северного фасада замка, пили чай. Погода была отличная. В такую погоду можно было всласть по лесу поползать! Но тут он изрек:

– Лесом с этого дня мы больше не занимаемся! – Сильно повысив голос, почти до крика, стал объяснять: – Перебрасываем все силы на замок! Переносим леса с юго-восточной стороны на северный фасад! Латаем башню и гуру-рум! – Он орал, точно внизу, под балконом, скопились толпы. – Будем приводить стены большого холла в порядок! И крышу! А также комнаты для гостей!

И т. д., и т. п., по списку, по пунктам…

Мне казалось, что он бредил. Он говорил сам с собой во множественном числе. Уже не в первый раз! Но в тот момент, на балконе, он особенно исступленно повторял «мы», он так сосредоточенно говорил «мы», «мы», «мы», – хотя я ни разу вокруг него не видел никого, кто бы участвовал в его проектах, – что мне показалось, будто вокруг него витают какие-то незримые сущности, от имени которых он ораторствует с опасно обвисшего балкона! Я устало отвернулся, устремил взгляд в никуда. Меня вдруг охватила досада.

Чтобы отвлечься, я принялся настойчиво рассматривать тибетские флаги над домом Клауса, его пригожий японский сад – камешек к камешку, я всматривался во все эти дурацкие мелочи, лишь бы не оборачиваться к старику, не показать ему досаду. Старик продолжал скрипеть:

– Деревья никуда не денутся. Мы не бросаем это дело, мы приостанавливаем начатые работы. Мы их начали, уже начали, и никто не может нас обвинить в том, что мы не занимаемся чисткой леса! Мы на время прерываемся, вот так. На носу семинар, и замок надо приводить в порядок, замок, а не лес. С лесом мы все-таки разберемся после семинара. Кое-кто из ребят сказал, что задержится… До осени… В августе начнем убирать лес. Я с ними поговорю… Но пока нет надобности, потому что мы будем заниматься вплотную замком и только замком! А потом возьмемся за лес… Хотя бы начнем… Никто не обязывал нас сроками… Мы начнем, так чтоб видно было, что работы пошли, и нас уже оставят на некоторое время в покое…

Мы две недели выходили в лес, на шесть, а то все восемь часов, как на работу! Мы ползали по стволам поваленных деревьев, по оврагам, прыгали через лужи и ручьи, гоняли чьих-то баранов, обсуждали нефтяной кризис и заговор против человечества. Мы погибали в зарослях, проклиная глобальный капитализм, утопали в грязи, исследуя бурелом. Старик обозначил все деревья, поделил лес на объекты, продумал, расписал работы, составил план действий, список групп, внес имена литовцев и украинцев, которые еще даже не приехали, наметил час, когда он с каждым поговорит отдельно, чтобы предложить поучаствовать в уборке леса; он купил солярки для трактора и нескончаемый металлический трос, который мы вдвоем волокли в ангар через всю деревню, как два дикаря, убивших анаконду. Мы даже несколько деревьев очистили от ветвей топорами. Он пересчитал все деревья, продумал стратегию изымания из оврагов, подсчитал в среднем количество часов на каждую операцию, количество человеческих душ, усилий, крон. Мы подмели ангар, где он собирался хранить распиленные доски. Вновь и вновь мы брели в лес, срубали ветви с деревьев… Все было готово! Деревья были помечены! Он каждому дал номер, имя, определил возраст!

– Мачтовые сосны на распил! – говорил он с такой важностью, будто бы я был не единственный при этой сцене, а за моей спиной еще сотня человек с нетерпением борзых перед стартом ждали команды, чтобы приняться за распил, за корчевание, за воздвижение свай, за то, чтобы взяться за лебедки, пилы, краны, лопаты, рычаги, что угодно. – Могут получиться красивые длинные доски… Длинная доска – это деньги, – рассуждал он. – А у нас не так уж и много денег! Деревья погибли! Их поломал ветер. Стихийное бедствие. Сами бы мы ни за что их распиливать не стали… Но раз уж так получилось… Будем пилить… Пригласим специалиста… Несколько стволов уже распилили… Те, что у самой дороги… Два дерева, самых больших, упали прямо поперек дороги! Перегородили дорогу! Пришлось немедленно вызывать людей… Доски лежат прямо там же… Надо бы отвезти в ангар… Мы с бригадой до сих пор не расплатились… Но они сказали, что могут ждать до конца года… Нам деньги еще понадобятся на ремонт крыши, отопительной системы и всякие прочие нужды! Монастырь – это хлопотное дело! Мачтовые сосны, стало быть, на распил!

Он произносил подобные речи над каждой сосной. Сколько в нем было энергии! Сколько энтузиазма! Он так горел! Ему не терпелось приступить к очистке леса, как полководцу к осаде какой-нибудь крепости. На бумаге все было уже убрано, в его голове лес уже был очищен, оставалось, чтоб люди впряглись и – следуя его указаниям – сделали бы все, как он это видел! Он даже воображал лица чиновников, которые приедут с комиссией в Хускего и обомлеют, не найдя ни одного сломанного ствола!

– Они только палки мне в колеса вставляют! – кричал он. – Я знаю, зачем им вдруг понадобилось придумать эту уборку! Чтоб приостановить проект! Наш основной проект! Монастырь! Который мы уже сорок лет строим! Они хотят задушить нас этой неожиданной работой в лесу! Не тут-то было!

Он клялся, что обломает всех чинуш, адвокатов и министров, которым неугодно видеть на датской земле русский православный монастырь. Он потрясал кулаками, с пеной у рта шипел, что нет таких препятствий, которые помешают ему осуществить этот благой замысел! И вдруг он сворачивает эти приготовления и уходит с головой в какой-то доклад. Он получил письмо от каких-то поляков и потребовал от меня перевода. Я сказал, что ничего не понимаю в польском.

– Но почему они тогда пишут по-польски? – яростно трясясь, спрашивал он меня. Его аж перекосило.

Я сказал, что не знаю. Откуда мне знать, кто и зачем ему пишет? К тому же, вряд ли поляки могли писать в расчете на меня… Откуда им знать, владею я польским или нет? откуда им знать о моем существовании вообще?! Хотя старик мог меня где-нибудь вставить: его письма были полны всяких не имевших смысла деталей; он не только заговаривался, но и писал вот также! Сноска в конце каждой строки! В середине строки открывал по множеству скобок! Мог и меня упомянуть в таких вот скобках. Запросто! Почему бы и нет? Мог увлечься, написать об очистке леса: «Я и мой атташе, Евгений, русский, который владеет различными языками (перечисление), образованный (хотя, какое образование, определить и точно сказать невозможно), переводчик, в чьи обязанности будет входить отопление замка, уборка комнат, починка печей, работа в библиотеке, приготовление чая, собирание валежника, толкование слов и действий монахов с одной стороны и жителей потустороннего мира – с другой и т. д. и т. п.». Почему бы и нет? Я просто уверен, что так и было!

После поляки прислали ему письмо по-английски с извинениями. Они просто перепутали… Он успокоился, но именно с этого дня решил, что надо начинать готовить замок к семинару.

– Надо сосредоточиться в данный момент на замке, – сказал он. – Потом разберемся с лесом!

Я пожал плечами. Ни слова не сказал. Хускего курилось в тумане. Вдали была видна пирамида, возле нее бродил человек в светло-оранжевой мантии.

– Это, кажется… Эдгар там, – сказал мистер Винтерскоу. – Это он там, кажется… Не вижу!

Он достал из кармана маленькую раскладную подзорную трубу, посмотрел, настроил, еще раз посмотрел. Но никак не мог поймать цель. Человек в мантии все время двигался. Отойдет на несколько шагов, встанет перед домом и на фасад смотрит в задумчивости; опять подойдет к дому, повернет статуэтку, повернет другую и опять отойдет на несколько лихорадочных шагов, встанет перед домом… и смотрит… Очень долго… По всей видимости, обкурен он был просто невероятно!

– Это Эдгар, – сказал наконец старик, предлагая трубу. – Теперь я точно вижу, что это он. Эдгар работает на плантации рождественских елочек… у соседа, по сути… Вон их там сколько!

Я взял трубу, хотел посмотреть на Эдгара, но ничего, кроме зелени елочек, не увидел. Мимо замка по тропке неспешно волокли тачки какие-то странно одетые люди. Я испытал неловкость за то, что смотрю на все в подзорную трубу; отдал ее по-быстрому старику, спросил его, кем были эти люди, – они призывно нам помахивали и улыбались. Он только сказал, что они проживают тут.

– Они выращивают марихуану, – сказал он язвительно. – Это люди без принципов и образования!

Знакомить с ними меня он не стал – не посчитал нужным. Даже рукой не помахал. Люди были одеты как бродяги. Хиппи в лохмотьях. Они встали под балкончиком и смотрели на нас снизу, улыбались, ждали, что с ними заговорят. Но старик меня потянул за рукав и увел внутрь. Предложил пить чай дальше в комнатах. Повел коридорами. Мимоходом показывал шкафчики, забитые книгами. Достоевский, Толстой, Гоголь… Все по-русски! Он читал по-русски, потому предпочитал оригиналы. Вдоль стен в коридорах они стояли под стеклом, на замке. Как какие-нибудь бесценные реликвии. Пока мы шли вот так (Чехов, Некрасов, Горький), я успел узнать, что из двух Булгаковых он почему-то предпочел не мистика-философа, но писателя-мистика.

– Не правда ли, странно? – спросил он меня.

Я пожал плечами, глядя на корешки двухтомника Мельникова-Печерского у него за спиной. Я был в полной растерянности! Такие книги можно было запросто встретить в таллинских квартирах у людей, которые всю жизнь сдавали макулатуру! Откуда они взялись тут?.. в замке?., с хиппанами под балконом?..

Старик потянул меня в залы, забыл про чай. Ему зачесалось показывать мне залы – большой, маленький… Обсудим работы в замке, молодой человек… давайте кое-что спланируем сейчас!.. Нужно продумать план работы, подсчитать все! Возле большого камина с медными ручками старик несколько раз произнес слово «бюджет».

– А тут мы поставим софу!.. А тут у нас будет кафедра, за которой будет выступать каждый участник семинара!.. Не хотели бы выступить?..

Я даже не утруждал себя отвечать, а он и не ждал от меня ответа, его несло. Он считал, что в большом зале должны были работать литовцы.

– Они умеют аккуратно работать, – утверждал он. – Я в этом уже убедился! Проверенные люди! Приезжают каждое лето! Мы им доверяем!

Чтоб они могли приступить, как только закончат в подвале, он хотел подготовить место; старик боялся, что литовцы быстро справятся с погромом в подвале… Я чуть не крякнул. Из подвала можно было выгребать и выгребать тысячу лет… Но нет, он боялся, что они слишком скоро управятся. Это была фантастическая переоценка человеческих возможностей. Ему не терпелось приступить к большому залу. Еще бы: воображаемый гуру уже сидел на софе, а поляки уже склонились над картой мира, который оплела паутина энергетического рабства! Надо было действовать! Нельзя было терять ни минуты! Он задвигался и меня заразил движением. Через десять минут мы во всю прыть орудовали в комнатах, бегали по коридорам как одержимые… шустрили по залам, перетаскивали с места на место стремянки, кисти, мешки с известью, песок, ведра, лопатки, всякий прочий инструмент… пол под нами хрустел так, что начинали ныть зубы! После обеда мы вынесли софу на балкон – проветрить… постояли, с насмешкой глядя на деревушку… несколько дней двигали тяжеленные комоды, сдирали ковры, которые прикипели с годами к паркету, рассматривали лужи и паркет, который уже вспух местами, потрескался, ослаб, смотрели в потолок, поднимались на чердак, пытались определить, где там протекает… «Евгений, посветите мне… сколько пыли!., я ничего не вижу!., куда вы там светите!., светите наверх, а не в глаза!..» Мы, щурясь, пялились в звездное небо дырявой крыши, задрав головы, как люди, которые ждут появления цеппелина. Так мы готовили замок неделю… Наконец старик устал, сел и задумался, провалился в сон, наутро, очухавшись, после очередной кружки чая сказал, что надо бы снять паркет. Я устало покачал головой:

– Да, да, но как это сделать?..

– Вечный вопрос, вечный вопрос, молодой человек… Пока мы спускались с чердака винтовой лестницей, он объяснил, что не так важно «как это сделать», потому что гораздо важней – «зачем нужно снимать паркет?»…

– Ну и зачем же, мистер Винтерскоу?

– Потому что вода натекла в подоснову пола, – шипел старик, таращась на меня. – Я это понял, пока медитировал.

– А… – сказал я; значит, мне показалось, что он спал, старик не спал – он мыслил, работал! Расчесывая бороду перед запыленным зеркалом, он сказал, что необходим ремонт не паркета, а самого пола, который находится под паркетом.

– Вы обратили внимание на то, что пол местами прогибается?

– Нет, – покачал я головой, нет, конечно, не обратил внимания, я не обращаю внимания на такие мелочи… пол прогибался столь явно, что мне было страшно по нему ступать! Особенно там, где была софа, там образовалась настоящая ямина. Но я плевать хотел…

– Вам любой специалист подтвердит, – торжественно продолжал он. – Только нам не нужен для этого специалист, потому что это ОЧЕВИДНО: надо ремонтировать пол! Надо проверить, как там обстоят дела с доской… Похоже, что пол износился… Сам паркет-то хороший, мы его еще постелим, но перед работами на потолке и для ремонта и утепления в дальнейшем необходимо его снять. Мы его снимем, а потом соберем снова!

Чтобы впоследствии использовать паркет – собрать его по дощечкам, как полагается, – старик решил, что первоначально паркет следует пронумеровать, скрупулезно, каждую деталь, каждую планочку! У меня потемнело в глазах, когда я это услышал. Я сперва не поверил. Подумал, он что-то иное имеет в виду. Не собирается же он?.. Но нет, именно это он и собирался сделать! Он сказал, что делать это мы – мы! – будем следующим образом: постелив огромный кусок целлофана на пол, мы будем писать номера на полу и на целлофане, чтобы целлофан таким образом в дальнейшем послужил своеобразной картой по сбору паркетного пола. У меня замерло все внутри. Старик нисколько не замечал моей нерешительности. Он агрессивно мерил шажищами пол, прикидывал, примерялся, принюхивался, делал арифметические подсчеты своими бровями, топтался и прикусывал сомнение, затем потянул меня вон из замка в поисках целлофана. Мы исходили всю деревню. Старик издергал каждого, перерыл все, перевернул все горшки на чердаке Коммюнхуса, вспомнил, что где-то, на какой-то крыше, была какая-то дыра… И не на какой-то, а на крыше ангара! Самого высокого после замка строения в деревне! Гордость Хускего! Побежали к лесной дороге. Мистер Винтерскоу на бегу объяснял, что ирландец Мэтью планировал построить обсерваторию, затем и была разобрана крыша, чтобы вместить в себя Магеллановы облака с Гончими псами! Астрология – будущее – перспективы! Спасение Земли от метеоритов! Благие начинания! Переселение на Марс! Громадные кристаллы! Хрустальные плантации на Луне! Телескопы и фантастическая фотокамера! Никого, кроме пьяницы-ирландца, кометы не интересовали… Мэтью выгнали за эксперименты над животными… Кто-то решил складировать в ангаре бесценный строительный материал, который моментально загнил под дождем, возникла необходимость натянуть пластик! Старик загнал меня на прогнувшийся каркас перекошенного здания. Это был трюк, который каскадеру не приснился бы в страшном сне! Я возился часа четыре: как муха в паутине!

– Это был голландец, – кричал старик снизу. – Старый моряк… Жил у нас несколько лет… Строил общежитие с Мэтью… Мэтью ломал крышу, чтобы сделать обсерваторию!.. Голландец натягивал пластик!..

Моряк постарался не на шутку. Вязал кропотливо, тросиками и матерой водонепроницаемой веревкой, так крепко и ровно – не верилось, что руками! Старик запретил использовать нож. Я – по его требованию – аккуратно отсоединял пластик от всех шестнадцати крючьев и пятидесяти гвоздей, которые мне пришлось отогнуть, чтобы высвободить тросик, веревку… Наконец-то… Мистер Винтерскоу стоял, открыв рот, с воздетыми к небу руками, а пластиковое облако нисходило на него, как манна небесная, вместе с мириадами собравшихся в нем капель.

Мы волокли это чудовище через всю деревню, распугивая ворон.

– Разметку сделаем следующим образом, – воодушевленно говорил старик. – Северо-западная стена! Юго-восточная стена! Так обозначим края. Ведь зал огромный! Сто пятьдесят квадратных метров!

По его плану все дощечки предстояло отсортировать и хранить в специально отведенной комнате, из которой я вынес все дерьмо, что в нее было свалено.

Полтора часа путались в пластике, ползали по полу, ровняли, растягивали и, когда старик укрепился в иллюзии того, что тот никуда не денется, что все, что должно было по его разумению совпадать, совпало и не убежит, стали нумеровать. Мы ползали по полу и писали номера на пластике и под ним на дощечках. Следуя им изобретенной хитрой системе нумерации, мы двигались вдоль северо-западной стены, приближаясь планомерно к юго-восточной (это был первый этап его плана). Мы ползли, загибая потихоньку пластик, заворачивая его и закрепляя в подвернутом виде по мере того, как исписывали пол. Старик сказал, что вынимать дощечки мы будем тогда, когда достигнем тысячной в букве F/9. Я так до конца и не раскусил его системы, я просто слепо следовал его инструкциям. У меня, возможно, даже глаза стали узкими, как у китайца, столь беспрекословно я подчинялся его командам. Он был мной очень доволен. Большего счастья для него в те дни, казалось, и придумать было нельзя! Для того чтоб писать на пластике и паркетных планках, он купил специальные карандаши. Какими пишут на досках в современных школах. Все было как в строгом калькировании. Как это делал мой отец, когда перерисовывал репродукции Шишкина или Репина. Мы же превзошли вообразимое. Мой папаша, если б увидел, в какое грандиозное дело ввязался его сынок, упал бы передо мной на колени и бился бы о земь, как перед самим Леонардо да Винчи! Потому что это был колоссальный труд, сравнимый разве что с ватиканскими фресками Рафаэля! С росписью потолков Альгамбры! С северным сиянием и семицветной радугой! Мы целыми днями ползали по полу, как муравьи, то рисуя на пластике, то ныряя под него, писали на полу, подгибали покров по дружной команде на «one – two – three – go!». Дело спорилось. Со скрюченными пальцами и спинами продвигались мы задом наперед, как циклевщики, к юго-восточной стене (я ее уже затылком чуял), счет наш приближался к вожделенной тысячной планке в заветной букве. На карачках ползли мы, как два муллы, замаливающие свои грехи… но не было нам прощения! Это был уже второй раз, думал я, когда старик меня втянул в немыслимое занятие, и второй раз мне приходилось ползать на коленях, вот в таком положении… Я даже стал подозревать его в нехорошем. Будто он на самом деле мне такие испытания придумывает. Специально так издевается надо мной. Дабы присмирить мою гордыню и стреножить галопирующий ум. Я об этом еще тогда подумал, когда он запретил мне пропалывать ивовый сад граблями и совком, сказал, чтоб руками только… Все сто деревьев! И сам со мной вместе ползал. Но ивовый сад не шел ни в какое сравнение с росписью паркета в большом зале! Если б там была тысяча деревьев, а не сто, и если б он потребовал выгрызать сорняки зубами, не касаясь при этом руками и ногами земли, о да, вот тогда ивовый сад мог бы сравниться с паркетным полом в большом зале… Теперь я понимаю, ивовый сад был прелюдией; куда более серьезные дела поднимались кровавой зарей на востоке. Старый алхимик хотел проверить, насколько далеко я мог зайти, насколько глубоко мог проникнуться его безумием, до какого предела мог в дальнейшем участвовать в им задуманных проектах. Да и нумерация дощечек, как оказалось, была всего лишь увертюрой. Всех нас ожидало куда более глобальное дело, дело жизни! «Семинар… семинар…» – шелестел пластик. «Проект!.. Проект!» – бубнил старик. Думаю, ни один великий бенефактор не потешался над своим подопечным столь изощренно, как мистер Винтерскоу надо мной в те дни. Это было нечто! Грандиозность замысла затмила его абсурдность. Все беспокойства и вопросы испарились из моей головы. Масштабность и гротескность этого занятия вытеснили рациональное мышление. Я слепо орудовал карандашом, полз, как в трансе, проговаривая номера губами, как молитву, подгибая пластик, как гигантские четки. Мне все это еще и снилось… Тоненькие планочки, елочкой, одна к другой… Их там были тысячи, тысячи… и ночью и днем – планочки, планочки… Я был запечатан в них, исписан цифрами и иероглифами… Мне снилось, как старик закатывает меня в пластик, нашептывая:

– Этот паркет еще сто лет послужит! Такой качественный паркет… Ох, такой паркет может и двести лет прослужить!

Двести лет… Подумать только! Он это говорил с такими глазами, с таким восторгом, точно сам мог столько прожить. Будто от нумерации как раз и зависело, проживет он столько лет или нет.

Но все это оборвалось, когда мы дошли до номера девятьсот тридцать семь в букве F/7. В солнечный день после ночного дождя, позавтракав в общей кухне замка, вошли мы с карандашами в зал и увидели, что под потолком со шпателями и шкурками орудуют на стремянки аистами взобравшиеся литовцы, а пластика нет. Случился жуткий скандал, смерч, цунами, война… Старик взмыл под потолок на волнах негодования. Требовал объяснений. Куда делся пластик? Ребята изображали непонимание. Он припер их к стенке:

– Тут был пластик! На котором мы писали буквы, цифры… – Он размахивал руками. Перелетал от одной стремянки к другой. – Кто? Кто сорвал пластик? – Метался, как залетевшая в замок ворона, из одного угла в другой, хватал литовцев за воротники, заглядывал в их узко посаженные глаза, пыхтел, топал ногами.

Они поняли, вернули ему в клубок скатанный пластик; он тут же попытался постелить его на место, требуя от меня безмолвного повиновения.

– Как там было, Евгений, скажи мне… Ты, ты должен помнить… Какой конец куда шел… – Вился волчком, как собака. Я молчал. Все были в ступоре. Смотрели на него. – Юго-западный… Сюда?.. Так?.. – Он дергал за один конец, пластиковая мантия шелестела. – Юго-восточный?.. Туда?.. – Тянул в другую сторону. – Или так?.. – Старик путался, никак не мог сообразить. – А?..

Когда он обнаружил, что вся наша писанина, вся нумерация, вся история человечества и всех предыдущих цивилизаций, – всё стерто, размазано, расплылось, а на самих планочках, по которым топтались его тупые боты, нет ни одного знака, который можно было бы понять, в его глазах встали слезы отчаяния. Литовцы смотрели на него как на сумасшедшего. От бессилия старик потерял дар речи, махнул рукой и пошел вон из замка. Я поплелся за ним, пытался успокоить, но он и меня не хотел видеть, резко сказал, что идет в офис, в Коммюнхус, работать, за компьютер…

– К сожалению, в этом мире сплошной беспорядок, – разводил он руками. – Человек бессилен. Человеку никогда не справиться с этим. Никогда! Одни что-то начинают, а другие приходят и все ломают, начинают свое… Никакого порядка… И никогда не будет! Шопенгауэр был прав: если б этот мир был хуже, он просто не смог бы функционировать! – И пошел, выкрикивая не оборачиваясь: – Если меня кто-то будет искать, я – в офисе Коммюнхуса… Пишу доклад, письма… Столько времени потеряно… Мы готовимся к семинару… к семинару… Надо готовиться к семинару!

Старик был сильно подорван историей с паркетом. Он усмотрел в этом какое-то знамение или проявление воли космических антагонистов. Его так это расстроило, как если б сорвался гениальный план превращения Сахары в благоухающий оазис, который мог бы кормить и поить все человечество до скончания времен, но все испортили проклятые невежды, которым легко внушить что угодно… Как всегда… Невежды, которые ничего не понимают, куколки под гипнотическим воздействием незримых сил…

Я был тоже раздосадован: столько дней труда – и в пустую! Ну да ничего, литовцы меня живо успокоили, отвели вниз в домик Клауса; тот налил мне зеленого чаю, подозрительно расслабляющего, свернул и пустил по кругу джоинт, вздохнул и сказал: «Пу-у-хе…» Выслушал все, что смогли на ломаном английском ему пересказать литовцы, покачал головой, посидел и сказал:

– Вот так история! Уж лучше б ум и силы на что-нибудь полезное тратил… Вместо прополки ивового сада, никому не нужного, да рисования фломастерами на воде…

– Да ладно тебе, – говорил Соулюс, – все, что вы там нарисовали, все равно водой смыло. Ночью дождь прошел, с крыши натекло в залу на ваши пентаграммы… Когда убирали, никаких номеров, о которых мистер кричал, там не было… Так что не расстраивайся, парень! Мы потом пол сделаем… Сперва крышу на свинарник старику, а потом Костас приедет, он паркет сделает… Он умеет… Он учился на это…

– Да, – кивали остальные, – точно, Костас, да…

И Клаус кивал, хотя ничего не мог понять. Просто говорил: «Костас… о да!» – и кивал.

Я расслабился: хорошо, приедет человек и все сделает…

2

В замке всегда было холодно; и холод этот был непростой, он был мистический; он не был частью замка (как плесень или сырость), не был призраком реки, которая ушла под землю, он просочился извне сквозь какую-то щель в мирах и, поскольку подвернулся замок, закрался в него, как червь в ножку гриба.

Надо было с этим смириться. Хиппаны десять лет в семидесятых мирились. Изгнать холод из замка было сложней, чем бесов из одержимого. Но старик приказал нам топить, вырезать поеденные грибом доски, камень… работать, работать, и мы работали… в масках… Ломали стены, ставили новые, на которых тут же появлялся гриб. Боролись с плесенью, опрыскивали стены, покрывали химическими красителями, но плесень тут же объявлялась в самых непредсказуемых местах, выступала как сыпь. Замок был упрям, как старик, лучше было не трогать его совсем, позволить ему разрушаться. От наших работ сырость становилась еще более въедливой, проникала даже туда, где ее прежде не было. Сырость, паутина, плесень… В этом и была прелесть замка – в том, как обваливались его потолки, летела с крыши черепица, текла по стенам вода, отваливалась дверь, выпадало из прогнившей рамы стекло, обрушивался карниз с отяжелевшей от дождевой воды шторой, росла из стены тоненькая березка, мохнатой бородавкой вылезал на колонне пучок травы… Тусклый свет, сквозняки… двери не закрыть, все перекошено… В ветреные дни сквозняк приходил в бешенство, носился по залам и комнатам, обрушивал книги с полок, раскачивал люстры, подбрасывал в воздух бумаги, гонял под потолком летучих мышей… Это была его жизнь, его душа… Замок был сам себе хозяин, и меня он старался выжить, проверял на прочность, изводил как мог, похищал вещи, портил еду и бумаги, опрокинул столик с кальяном, и вино растеклось по ковру… воняло… что-то сделал с тягой: огонь перестал гудеть, пламя лениво облизывало сучья, съедало опилки, щепки, бумагу и, пару раз зевнув, гасло. Я пытался топить несколько раз в день – все было бессмысленно. Сырые дрова тлели, шипели и гасли. Разжечь огонь не удавалось часами, печь будто упрямилась. Я припадочно рвал обои, рвал на клочки, трясущимися от гнева руками поджигал, сидя на корточках, пуская пузыри от злости, нашептывал проклятия, запихивал воспламенившийся кусок обоев в печь, подпихивал лучины, стружку, паркет, ждал, дул, дул, но печь чадила, чихала, пыхтела, дым расползался по комнате и только. Толку не было никакого. Становилось еще гаже. Я вставал и убегал в бессильном бешенстве, хлопал дверью и громко топал башмаками. Зло, яростно бил копытами на весь замок. Зол был на весь мир! На каждую ступеньку! Некоторое время шатался по замку, собирался с силами, набирался терпения и каких-нибудь опилок, возвращался в комнатку, запирался со словами: «Сейчас разберемся! вот сейчас я тебе!», – кропотливо нарезал ножом длинные тонкие лучины, брался снова топить, колдовал, дул, заставлял все это гореть, умолял печь, слезно, вымаливал душок тепла, как подачку… и она неохотно разгоралась… и так – каждый день…

У литовцев с печами, кажется, не было проблем, они и холода будто не замечали. У них были волшебные вязаные шапки, свитера с двойным слоем, по самый подбородок, и рукава такие длинные, что рук не было видно. Они недурно упаковались. «Знали, куда ехали», – смеялась Дангуоле, поблескивая глазками.

Она заходила ко мне; всегда смеялась над моей беспомощностью, жгла куренья, которые ей давала Патриция, рассыпала лаванду, которую ей давала Жаннин, и на сердце делалось легко. Там что-то цвело, щебетали птахи, мурлыкали оттаявшие чувства. Стоило ей поднести спичку, как в моей печи появлялось гудение, казалось, что даже становилось светлей, и ужасы, которые мне все время мерещились, вдруг отступали – и верилось: пронесет!

Мы нашли несколько коробок больших толстых свечей, ходили и расставляли их повсюду. Переходили из зала в зал, коридорами, лесенками, рылись в шкафах и чуланах, выуживали из-за шкафов картины, вертели… никак не понять… Дангуоле, смахнув рукавом по-мальчишески пыль, паутину, ставила картину как придется на стол, мы садились в кресла, курили, всматривались, и тогда картина раскрывалась, как улитка… Дангуоле им давала свои названия, все они были забавные: «Сон пиромана» или «Четверть восьмого»… Мы пролезали по тонким ходам вдоль водостоков, забирались в башню, сидели в каком-нибудь закутке, зажигали свечу, курили, шептались, ползли дальше, оставляя огарки и окурки. Дангуоле это забавляло, ей это казалось какой-то игрой. Иногда она мне казалась ребенком, но первое впечатление у меня было такое обманчивое: она мне показалась женщиной, которая уже давно замужем, и она должна была быть старше меня лет на восемь, хотя на самом деле была младше на пять.

Она делала странные композиции из тех предметов, что находила в подвале. На восточный тонкошеий кувшин натянула противогаз, обвернула его шарфом, воткнула шприцы, градусник, сделала губы помадой, в пробитый глаз вставила сухарик, приколола значки, прищепки и тому подобное, притащила это чучело ко мне в комнатку, поставила на тумбу, взяла бубен и принялась танцевать, вскрикивая ритмично «ой-ой-ой»… Она играла какие-то сонаты на старом клавесине и пела страшным голосом. В пустом замке ей подвывали ветер и собака Гизмо. Коридоры со стоном передавали ноты из рукава в рукав. Крыша и окна с дверьми аплодировали. Нарядившись в поеденные молью старинные одежды, мы ходили из зала в зал и на все смотрели глазами оценщиков. Я надеялся, что замок успокоится, поверит, что мы – персонажи его снов, и мы навсегда там останемся, вдвоем, в замке Хускего…

Дангуоле нравились пустые комнаты. «В них есть какие-то возможности, – говорила она и подмигивала, потирая руки. – В обжитой комнате на тебя сами предметы смотрят, а в пустых… все молчит!» И она делала рыбий рот, выпучивая глаза. Подобные мысли у нее возникали после третьего джоинта. «После пятого, – говорила она, – любая комната становится пустой, даже если в ней полно народу…» И валилась мне в руки (я держал ее, как ребенка, боясь дышать).

Мы подглядывали за жителями Хускего из башни в бинокль, наблюдали за спящими летучими мышами на чердаке, спасали птенцов, травили гриб, скребли плесень. В стене северного фасада она нашла огромную трещину, которая уходила в глубь фундамента; мы каждый день ходили на нее смотреть: следили за тем, как рушится замок…

Вечерами в сиреневой густоте теней и пыльном настое сумерек мерещились движения призраков, становилось жутко и зябко и еще больше сушила жажда.

Весь май шел дождь; барабанил высоко над головой, словно на крышу падали стрелы – дождем – тысячи, тысячи стрел. Это был изматывающий душу звук… звук монотонно падающих капель… словно целый цех печатных машинок у тебя над головой, и все печатают приговоры, приговоры, расстрелы, расстрелы, доносы, доносы, приговоры, приговоры… Мы устали ловить воду… Мы устали выносить ее вон. «Как будто у нас тут лазарет или дом престарелых», – смеялась Дангуоле, и я смеялся (и клялся про себя, что никогда, никогда не забуду это мгновение, эти слова, этот смех и то, как, распахнув окно, Дангуоле выплескивает воду, присвистнув негромко).

Нам так надоело возиться с водой, что мы забросили посудины, перестали их выносить, перестали замечать звук падающих капель; все привыкли, все махнули рукой… перестали обращать внимание на лужи, которые образовывались там и тут, на пятна сырости на потолке, на струйки, сбегавшие вдоль стен и колонн… Один я изредка опустошал посуду, но делал уже это с каким-то чувством вины… Точно вопреки воле замка, который требовал капель, жаждал разложения… Я чувствовал каждой клеточкой моей кожи, что замку не нужна новая крыша, водосточные трубы и стекла в окнах, – замку был нужен грибок на всех стенах, дыры в крыше, трещины в стенах, вода в подвале, хлам, паутина, крысы, мыши, тараканы… Замок не хотел, чтоб мы ползали по его чердаку с метлами, шпателями, кистями; замок не хотел, чтоб мы замазывали известкой щели; он хотел, чтоб мы прекратили возню, чтоб мы сидели в сырых креслах и курили траву, курили гашиш, пили яблочное вино, которое приносил блондинистый педик, чтоб мы смеялись, богохульничали и бездельничали, потому что замок хотел распада, хотел тления; как и всякий человек, добравшись до определенного возраста, желает старости, болезней и тихой смерти, так и замок: он хотел разрушиться, умереть…

Старик находил нас, требовал, чтоб мы продолжали работать: латали крышу, скребли стены… Загнал всю команду на самый верх; мы ходили по крыше, как слепые канатоходцы, крыша дрожала и скрипела как весенний лед. Литовцы молились: «Йесус Кристус Нихилистус!» – на свою голову они согласились заделать дупло, величиной с пушечное ядро… Повертели головами, почесали затылки, сказали, что попробуют, но предупредили, что сами не умеют, сделают как получится, ничего не гарантируют, – старик кивал, кивал… Сунулись – никак… Пожаловались, что не подобраться – нужны леса, нужна люлька, мистер Винтерскоу… Но мистер Винтерскоу махнул рукой и сказал, чтоб изнутри помазали как-нибудь…

– На первое время… Всерьез возьмемся после семинара… а пока так, чтоб в гуру-рум не натекало… Весь Будда покрылся плесенью от воды! – ярился старый. Там, в комнатке для гуру была перламутровая кровать, на нее капало, были странные подстилки для занятия йогой, молитвенники… – Дорогие вещи! Старинные!

– Яа воль, мистер Винтерскоу, – вздыхали усталые ребята. – Будет сделано…

Была не была… Полезли, потянули-и… обломали несколько новых черепичных рядов, и пришлось натягивать проклятый пластик… В пыли, в грязи, во мху, они сидели на чердаке, возились в пластике, как в сеть угодившие водолазы, чертыхались, а старик возвышался над ними и спрашивал: «Ну?.. Так что еще можно было бы сделать с крышей?..» Те, отплевываясь, ему говорили, что лучше ее не трогать… больше сделанного сделать уже никак не получится точно… «Оставим как есть, мистер, чтобы не сделать хуже… вот приедет Костас, он сразу починит, он умеет обращаться со старой черепицей, он в Литве один из немногих специалистов в этой вот как раз области, он приедет и все починит, а пока и пластик сгодится…»

Натянули пластик; старик погнал нас вниз, прибрать хлам в коридорах и комнатах… Весь май без конца носили барахло – занимались переливанием из пустого в порожнее… Битую мебель – из одной комнаты в другую, складировали отвалившиеся дверцы шкафчиков и комодов, ножки столов… Убирали и топили комнаты, которые старик отвел под временные хранилища… собирали в них обломки его драгоценной мебели… Потом соберем… антиквариат!., можно продать на барахолке… Деньги – проект – поваленный лес – деньги – замок – ремонт – монахи – батюшка – деньги… Он вновь и вновь требовал выносить воду. Целыми днями мы бродили по замку, выносили из комнат ведра и тазы с водой, перетаскивали рухлядь, подметали коридоры, забывая про воду, забывая ведра и тазы… где бы ты ни оставил ведро или таз или какую угодно посудину, в ней моментально накапливалась вода, даже если посудина была перевернута…

Шир-шир – слышалось отовсюду. – Шир-шир – шептали швабры и метелки…

В подвале Дангуоле химическими средствами долго вытравливала из стен и косяков гриб, я выламывал доски из пола. Он основательно сгнил в нескольких помещениях, местами превратился в труху. С неимоверным удовольствием я его выламывал, без особого труда, нанося легкие и точные удары ломом. Дангуоле сказала, что со стороны я был похож на сумасшедшего кладоискателя.

Я потом всю ночь просыпался с улыбкой на лице…

…и следующую, и следующую…

Подарил ей кольцо. Оно было великовато, но Дангуоле все равно его носила… Я любил крутить его у нее на пальце, брал ее за руку, перебирал пальцы, нащупывал это большое кольцо и начинал крутить…

Дождь барабанил, терзая нервы. На чердаке было сумрачно, бежали струйки, образуя лужицы. Мы с Дангуоле ходили от одной дыры к другой, подставляя посудины под ручейки. Доски под ногами скрипели, прогибались, то и дело на голову что-нибудь сыпалось. Свисала паутина. Ползла, перебирая ловкими крючками, мохнатенькая летучая мышь…

* * *

Все вместе в замке жить мы больше не могли. Тем более я с ней. Вдвоем. Поэтому я первым съехал. Перебрался в пустой красный домишко, который состоял из двух фургонов: настоящего цыганского и обыкновенного строительного. Это был дом Абеляра и Жаннин. Когда-то они в нем жили. У них была большая любовь. С тех пор его называли Домом Любви. (Абеляр уехал в Южную Америку; Жаннин перебралась к Патриции, и дом пустовал.)

Сперва я просто гулял вокруг. Потом заглянул внутрь и подумал, что вот тут-то как раз и могли бы мы жить… и мысль эта мне показалась мыслью подзаборного кота, который залезает сквозь какую-то дыру в сарай.

Спросил у Жаннин, она разрешила. Спросил у Ивонки, она – как скажет Жаннин. Я заплатил первый взнос за домик из тех денег, что заплатил мне старик за мое добросовестное участие во всех им начатых проектах, включая перепись паркетных дощечек. Навел порядок.

Домик отличался низкой посадкой. Стоял он на бетонных блоках, которые ушли глубоко в землю. Чтобы залатать половицы, пришлось поползать…

– Зимой ты взвоешь тут, если не заделаешь все как следует, не законопатишь все щели сейчас, – сказал Клаус.

Я с ним согласился. Прибивал отпавшие доски, лежа прямо на земле. Чуть не разбил в кровь лицо, не говоря про руки. Кое-как запихивал крошившийся пенопласт, вминал его в дыры, вставлял стекловолокно там, где оно вывалилось, точно кишка при геморрое. Кругом было полно всякого мусору, дохлых крыс, кошачьих скелетов, битых горшков, всякой дряни… выгреб сотни пустых бутылок… Абеляр пил много красного испанского… Клаус кивал и посмеивался.

– Именно так, – говорил он, – в те самые дыры, которые ты заделывал, уродуясь, Абеляр отправлял пустые бутылки, каждый день… Каждый проклятый день! Они постоянно его пили! Абеляр и Мэтью! Каждый Богом проклятый день! А Жаннин и не замечала… Она много работала, а Абеляр жил на пособие по безработице и еще какие-то доходы… Он же писал статьи в газеты и журналы… И на эти крохи он пил с Мэтью и голландцем… И чтоб Жаннин не замечала, он пробил в полу дыры и выбрасывал туда пустые бутылки!

– Варварство! – сказал я.

– Таков был Абеляр… Иначе он не мог!

Я вымел из его дома килограммы крысиного дерьма; чихая и кашляя, выгребал изъеденные, измельченные в труху матрасы, амулеты, старые травки, мешочки, пакетики… Потом пришел Гюнтер и провел электричество. Клаус сказал, чтоб я зашел к нему и получил мой газовый баллон. Кошка Марианны окотилась, я взял котенка…

Дангуоле приходила ко мне в самые неожиданные моменты. Иногда рано утром, иногда поздно вечером. Мы быстро устали от этой конспирации. Однажды она собрала вещи и перебралась ко мне, и мы стали жить вместе…

Она рассказала мне всё о своих друзьях… у одного был ребенок, о котором он никому не говорил, потому что мать ребенка не подпускала его к нему… другой жил с бабкой, в его комнате были стол, стул, тахта, на столе стоял компьютер, ничего больше не было, у него всегда были деньги, хотя нигде не работал, где-то учился, в каком-то профтехе, пять лет, никак не мог закончить, зато его компьютер работал день и ночь, и, если засиживался до ночи, всегда ехал на такси, но делал это тайно, отбившись от остальных, он уходил, ловил такси и ехал – к черту на кулички!., а всегда врал, что у него нет денег… рассказывала о том, что ее брат торговал травой… о родителях… о себе… всю свою жизнь… всё про своих любовников, любовные похождения подружек… про свои путешествия по Литве… Вильнюс – Каунас – Клайпеда – Паланга… Про Альгиса Греитай[41]… войну Шитонок и Монтан[42]… про свои путешествия по Европе: Польша – Чехия – Германия – Дания – Швеция и опять – Дания… пела мне песни… прибежали солдаты – расстреляли Бразаускаса[43]… описала каждую любимую игрушку… у нее их было немного… каждую драку, каждое предательство… Она часто говорила, что она – «непрактикующая католичка», что никогда рожать не будет, потому что ни за что не бросит курить, хотя бы на неделю…

У нее было что-то с желудком, у нее был жуткий глухой кашель, поэтому я стал варить каннабисное молочко, хотя она говорила, что ее блюет с молока… потому что мать меня опоила каким-то дурацким соленым молоком с содой потому что я сильно чем-то болела и я пила это содовое молоко и сильно блевала поэтому с тех пор не могу меня сразу блюет с него… но я заверил, что приготовлю очень аппетитное каннабисное молочко… сказал, что оно даже запаха молока не будет иметь… пообещал, что цвета молока не будет точно… оно не будет белым вообще… оно будет гадкого зеленого цвета… но это лучше так пусть лучше зеленое чем белое а то я сразу блевать… не будешь, обещаю, с каннабисного молочка еще никто на моей памяти не блевал… о'кэй, сказала она, и я сварил молочко, и мы пили его, пили, а потом сутки спали в космическом бреду… подняться не могли… лежали и перешептывались из последних сил…

У нее часто бывали обмороки, они налетали, как вертолеты на вьетнамские деревни… Однажды, в классе седьмом, она упала в жару с самой верхней хоровой ступеньки, это случилось во время концерта в честь прибытия какого-то секретаря или черт знает какой шишки, с первой же песней, не успев почувствовать приближение обморока, рухнула, подняла настоящий переполох, все подумали – насмерть, отделалась переломом руки… Кость долго не срасталась, полтора месяца носила гипс… в школе засомневались, требовали справки, левой рукой писать запрещали, хотя она – левша, а чтоб освободить от письменных занятий, просили принести справку. Как она бесилась из-за этого! Она мне с пеной у рта об этом рассказывала. Стучала книгой по столу: бум! – бах! – бух! Кричала: «Левой значит писать нельзя! А чтоб не писать правой – справку неси! Ты подумай – какие кретины! Я сказала – давайте левой буду писать! Нет! Левой нельзя, справку неси! Идиоты! Бюрократы!» К ней вечно придирались учителя. Носила справки… Вроде срослась… но не так, как надо! Ломали, долбили… Опять – гипс… справки… Три месяца не срасталась… справки… Долбили, гипс, справки… Давали таблетки, кальций, бог весть что, ничего не помогало. Мать поехала в деревню к старикам, те посоветовали пойти к ведунье, пошла к ведунье, та дала ей какую-то травку, которую мать заставила Дангуоле кушать… Носила гипс, справки, жевала смиренно травку… вроде заживать начало… Но что-то с желудком не так стало, дискомфорт какой-то, что-то такое странное, колики какие-то и ощущение, будто внутри поселился зверек… ляжет на бок и чувствует, как комок в желудке на бок перекатится и давит слегка… появились боли, быстро перешли в сильные рези… «скорая», рентген… рентген… специалисты… инородный объект в желудке, стали изучать объект, взяли анализ, установили – та самая травка… слепилась в комочек… Мать позвонила старикам, те пошли к старухе… Ведунья схватилась за голову: нельзя было есть эту травку!., пить!., отвар надо было делать и пить!.. Врачи взялись за лазер; давали какие-то таблетки, промывали, промывали…

«Если сложить вместе все зонды, которые я проглотила в те дни, – говорила Дангуоле, – получится расстояние от Вильнюса до Каунаса!»

Желудок продолжал болеть. Подыскали интернат. Затерянный в чаще лагерь из нескольких домиков, разбросанных по полянкам; каждый домик был огорожен клеткой, как загончик, в клетках гуляли по кругу дети, все с целлофановыми пакетами на головах. Лишай. «Наверное, от кошки сторожа, – сказал ей мальчик, – все ее гладили-гладили, и вот…» Всех побрили, помазали, пакеты носить заставили. Даже тех, у кого лишая не было! Приказ директора: всех обрить, чтоб никому обидно не было, чтоб никто никого не дразнил. Дангуоле к себе с ножницами никакого не подпустила, орала и царапалась, просилась домой – не отпустили, пыталась бежать – ее притащили к директору. Началась война с директором. Он ее прозвал волчонком, сестер и нянечек подсылал узнать, как волчонок живет, как учится, что читает… Те были рады выслужиться, травили и детей настраивали… все следили за ней… К директору с книгой! «А что это у нас волчонок читает такое? Ну-ка, посмотрим… – Листал ее книги любопытный директор. – Ага, а почему именно это?» Сказки народов мира… жуткие… сказки эскимосов Заполярья… иранские – из трущоб… Директор хотел знать, почему она книги такие странные читает… Почему ужасы любит… почему то, почему сё… Перехватывал ее письма к родителям, читал, изучал характер волчонка, звонил им, жаловался на ребенка, лишал права ехать на выходные домой, плюс – уборка, плюс – домашнее задание дополнительно, и так далее и так далее… Она написала письмо в министерство образования; письмо открыл старый почтальон, отнес директору, получил бутылку за верность. Ее к нему, за косы приволокли, бросили на ковер посреди кабинета, в ноги каменному директору. Красное рыло, вопли, слюни, кулаки в воздухе, шум!., гам!., бух!., бах!.. В чулан!.. Сутки!.. Мыши, и что-то пробежало по лицу… Истерика, помутнение, эпилепсия, пена, ужас, укол… Директор вызвал маты «Что ж вы нам больного ребенка привезли?! Больного, да не такого! Что ж вы не поставили нас в известность, что она психическая да с эпилепсией?! А не с расстройствами желудка… Дезинформировали вы нас, мамаша! И чего вы добивались? Чего вы хотели от нас? Какого лечения? Во-первых, посмотрите, что читает, что читает! Что вырастет из нее, если она про людоедов читает?! Отсюда – выдумщица, бессонница, подозрительность… и так далее… Во-вторых, истеричка каких свет не видел… И что вы хотите? Забирайте ее! Такие нам не нужны».

Она была изменчива, как море. Могла быть очень активной. Тогда она начинала все убирать, передвигая шкафы и столы. Или что-нибудь ремонтировать. Ей мало было нашего вагончика – она шла в замок… Мне хотелось остановить ее, прижать к себе. Я брал ее за руку и начинал катать на пальце кольцо.

Иногда у нее не было сил вообще. Она лежала пластом и стонала, протягивая руки к потолку и роняя их обратно. Она просила, чтоб я сделал чаю, кофе, приготовил еды, переставил что-нибудь в комнате… «Зачем?» – спрашивал я. «Чтобы что-то изменилось, – говорила она. – Откуда я знаю, – добавляла, – может, если ты переставишь книги на полке, от этого у меня силы появятся?..»

Были у нее и странные грустные настроения, тогда она садилась и начинала писать письма. Сперва шла в Коммюнхус, залезала в Интернет и писала всем электронные письма. Всем своим друзьям, которых разбросало по всему свету. У нее их было много. Не меньше дюжины. Я никогда не понимал, как можно завести столько друзей. И она всем писала. Каждому свое письмо. Потом возвращалась, садилась писать письма родителям: одно отцу и одно матери. Затем ей необходимо было покурить, завести беседу, попить кофе и похохотать!.. Хотела, чтоб я рассказывал о себе, – и я врал с три короба; про Ялту, про Россию, про школы, институт… почти не врал, просто подменял наименования… России она не знала, в Крыму не была – упаковать мою жизнь можно было во что угодно… ведь, по сути, все русские жизни одинаковы – дурацкие, перевернутые с ног на голову, где-то поломанные, где-то надтреснутые… да и вообще…

Она могла психануть из-за какой-нибудь пустяковины. Так в окно полетел дуршлаг, который она не смогла очистить от лапши. Больше его я не видел.

Романтические настроения у нее тоже бывали. Но реже. И в них она была менее всего интересна.

Чаще на нее нападало легкое безумие. Она включала музыку, переставляла предметы в комнате или залах замка, одевалась в свои странные кофты, навешивала на шею бусы и начинала танцевать, пока не падала в обморок.

Еще она пела… Šimtas kunigų katalikų[44]… Что-нибудь делала и пела… Šiandien jie gamina bažnyčias… Скребла стены и пела… Rytoj – konclagerius… Красила потолок и пела… Laikas pabaigti tas patyčias… Набивала мастырку и пела… Nes greit jau vėlu bus…[45] Крутила джоинт и пела…

Такой я любил ее больше всего.

* * *

Приехал Пол – репетировать с Фредериком, – завалился ко мне с бутылкой вина, заодно сказал, что Михаила выпустили из тюрьмы. Я подумал, что это очень плохо; мне даже грустно стало. Еще хуже мне стало, когда Пол сказал, что тот, кажется, собирается перебраться в Хускего…

Я аж подскочил! Как это так! Да с чего это вдруг: раз – и в Хускего? Да кто ему идею такую дал, что его – подонка – могут ждать тут, в Хускего?

Пол не дал ни одного вразумительного ответа, он был мрачно пьян… все время был пьян… с тех пор как мы… этот ураган… Люна… то есть Лайла… из него порой такой бред валил, мне даже становилось неловко. Он допился до чертиков, панически боялся, что у него рак, говорил о прямой кишке, о борьбе с раком, заплакал со словами:

– Гребаный рак! Никакой жизни! Никакой справедливости! Сплошные репрессии… Кругом одна голимая тирания… U fucking К!

Он так говорил о раке, словно это был какой-то режим, с которым надо было бороться, писать в UNESCO, Amnisty Int. или бог знает куда, вводить натовские войска в пораженные раком части тела, бороться всем миром, пока не поздно, эх-ма!

Приехал на два дня, засел на неделю; у него был полный багажник пива, каких-то вин, даже ольборгский тминный шнапс! Мы столько выпили… Время от времени он говорил, чтоб я был поосторожней. Я кивал из вежливости и наливал вина. Потом он сбился на одно и то же, повторял и повторял, кивая головой и роняя волосы в тарелки:

– Надо… надо быть поосторожней, всем нам надо быть поосторожней… но прежде всего тебе, не кому-то, а тебе надо быть поосторожней, поосторожней…

– Мы же в Хускего, – сказал я, – в конце-то концов!

– Ну и что? Ну и что, что в Хускего? – шипел он. – Не стоит так расслабляться. В Хускего тоже бывают рейды. Меры стали жесткие за последний год. И люди сильно изменились, простые люди и их отношение к эмигрантам. Не говоря уж о нелегалах, как ты!

Я отмахивался, но надо было слушать его, слушать, а не просто кивать, думая о своем… Но я думал, что он просто пьян. Что он допился и несет чушь. Он задавал мне все те же вопросы, как при каждой нашей встрече:

– Теперь куда? Что будешь делать? У тебя есть планы?

Он меня просто достал этими вопросами! Я ему уверенно повторял, что план один: останусь жить в Хускего, нелегально, – может быть, навсегда. Во всяком случае, так долго, насколько это возможно. Пока там все не утрясется. Может, пять лет, может, десять. Буду работать… А он все тряс волосами и говорил:

– Нужно быть осторожней, осторожней.

– Я осторожен…

– Нет, – возил он волосами по тарелке, – ты не понимаешь… Когда я говорю «осторожней», я имею в виду: о-осто-оро-о-ож-не-ей, – понял? И даже этого, даже этого недостаточно! Нужен план «Б»! Всегда должен быть план «Б»! Тут все стучат, все! Каждый доносчик… В этом году произошли сильные изменения в Дании и во всем мире! Гуш проиграл Бору. Что-то нечистое в воздухе. У тебя должен быть план «Б». Ты должен знать и понимать это. Надо быть серьезней. Даже Хускего уже не такое уж и надежное место. Михаил считает, что это парадиз. Он как всегда заблуждается… Ему кто-то нашептал, нашептал… Кругом шептуны, шпионы… U fucking К! Нет, Юджин, уже совсем другое время. Другое! Ты этого еще не понимаешь, ты вряд ли следишь за событиями в мире. Ты зарос мхом, ты каждый день куришь, ты утратил связь с реальностью, не бреешься… В этом замке… тут даже нет телевизора! Ты знаешь, кто пришел к власти? Ты знаешь, что в Америке просто произвол? Голимый произвол! Выборы выиграл Гор, а взяли и объявили Буша. Ну, всем нам сказали, что просто обсчитались… Ну, с кем не бывает! Старушки подсчитывали голоса, старенькие бабульки бюллетени перебирали трясущимися руками… Обсчитались… Бывает… Ты думаешь, какое-то событие в Ираке не отзывается тут? Ты не прав, ох как ты ошибаешься, если думаешь, что тут нет реакции. Эти стены чуют, стены этого замка и крыша… Они вибрируют, посмотри, видишь, как они вздрагивают? Как стенки желудка, как трава на ветру… Все взаимосвязано, все… Каждая травинка, она из твоей клеточки организма росинку роняет… Политика, мэн, драть ее, политика – это тоже паутина, и она всего-навсего является отражением инфраструктуры тонкого духовного мира! Политика – это коррозия на теле природы…

Это был бред, пьяный бред… Я пил, кивал…

– Раньше Копенгаген считался почти таким же свободным, как Амстердам, – хрипел Пол. – Теперь это просто миф… Все, что осталось, это сказка о сексуальной революции, мечта в виде уменьшенной копии Статуи Свободы с ракетой вместо факела в руке и венком из колючей проволоки на голове. Теперь это все так, пафос, патетический нонсенс, остатки прежней свободы и духа сопротивления американскому вирусу… Теперь они такие же… Маленькие людишки, зависимые и обложенные налогами. Они трясутся за свой ничтожный доход, на них нельзя положиться, сколько бы они ни трепались. Теперь я себя ощущаю в Копенгагене прямо как в U fucking К! Все нелегальные хэш-бары и кофе-шопы закрывают один за другим! Кристианию прочесывают рейд за рейдом, изымают траву и грибы мешками! Речь идет о том, что вскоре ее закроют… Кому нужны эти конюшни?! Всех председателей жилищных секторов держат в напряжении, обо всем надо докладывать, примечать странных личностей и ставить полицию в известность… Полицейский режим!..

Он хлопнул снова ладонью. Объявил, что полицейский режим коснулся и его тоже. Он тоже соприкоснулся с косностью ментовской.

– Свиньи! – кричал он в окно, плюясь.

Рассказал историю… Как всегда сгущая тона и пригибаясь до шепотка… Поскольку властям было очевидно, что Пол имел какое-то отношение к двум нерадивым русским беженцами, которые проворовались, ведь это он, именно он приложил руку к тому, чтобы их переселили из лагеря в дом, потому как-то был связан! Что-то стояло за этим – так считали менты… или им хотелось в это верить… Пола несколько раз спрашивали, что он знал о них, откуда он о них что-то знал прежде, что мог бы знать о местонахождении Ивана теперь, почему посоветовал в Аннексе их пригреть в доме, почему он написал то странное ходатайство в Удлиннингстюррельсен[46]? Задавалось много неприятных вопросов (не осталось ли у него в доме каких-то вещей, которые могли бы быть крадеными; не покупал ли он какие-то вещи; не получал ли он каких-то денег и т. д.); его попросили все написать на бумаге. А так как Пол был дислексик, у него вся эта процедура оставила особенно неприятное послевкусие.

– Это было ошибкой! – кричал он. – О, как я мог такую ошибку сделать?! Как я не понял, с кем, с каким идиотом связался! Этот Мишель просто псих! Он просто идиот! Зачем я впутался? Впрягся за этого скота! Зачем я только написал это письмо в Директорат, дурак! Просил поспособствовать в продвижении рассмотрения дела и даже искал ему адвоката! Какой дурак! Зачем? Я только замарал мою репутацию! Теперь менты могут даже в Хускего нагрянуть, проверить, нет ли там его или каких других русских… или кого еще… Хускего на устах, мэн, ты должен быть осторожен. Что там за парни работают у старика? Литовцы? Ты их знаешь? Надежные? Будь осторожен, Юджин, будь бдителен! Смотри, смотри, если какая-то машина странная въезжает…

– Тут каждый день какая-нибудь странная машина въезжает. Всем любопытно посмотреть на хиппанский раек, на ступу, на Будду, на замок… Что мне, от каждой машины, от каждого незнакомца прятаться? Я стану параноиком таким образом! Не так ли?

– Принимая во внимание твое положение, Юджин, я бы так сказал: лучше прятаться, лучше быть параноиком, чем отправиться на тот свет там, дома, понял?!

3

Через три дня Потаповы торжественно въехали в Хускего на трясущейся «жиге», с прицепом, обмотанным толстой желтой веревкой скарбом, из которого топорщился клок синего одеяла. С ними приехал Пол, тоже с прицепом. Нервный, напряженный… губы поджаты… Его качало, волосы плескались; буркнул мне мимоходом, что «помогает» не этому криминалу, а Марии и детям. «А…» – сказал я, изобразил понимание (очевидно, Пол сам и нашептал Михаилу про Хускего, чтобы избавиться от него, – так он припух!). Ирландец хлопал машину Михаила, извлекал вещи, помочился за одно на кусты возле дома, куда было разрешено Потаповым вселиться…

Почему я обо всем узнал в последнюю очередь? Я был зол на всех: на ирландца, на старика… Особенно на последнего. Я злился на него за то, что он позволил ему жить в Хускего! И меня не предупредил… Я действительно зарос мхом в этом замке; мне следовало держать руку на пульсе! Я был бел от ярости, когда – пару часов спустя – подъехал еще и сосед Пола, значительно поотставший, с прицепом величиной с дом. Там было все прочее барахло Потаповых. Там даже был его мопед! Это был воз и маленькая тележка! Настоящий табор. Они разгружались до ночи…

Откуда-то взялся Ванька, юлой вился вокруг Михаила, шестерил, из кожи выворачивался, стелился перед ним, разгружал с маниакальной осторожностью, тенью плыл подле Потапова, а тот его словно и не замечал, под ноги смотрел, надувал губы и деловито что-нибудь крутил-вертел, хапал ручищами вещи, широким шагом вносил в дом комод, громко ступая и прочищая горло. Иван помогал распаковывать. Заглядывал в рот Михаилу. Спрашивал: «Ножом веревку, Мих? Али развяжем, чтоб веревку сберечь?» – «Да ножом, – отвечал углом рта Потапов, – вот еще из-за такой фигни возиться будем! Надо будет, раздобудем… Уж веревку-то…»

Ванька старался угодить на каждом шагу. Варил крепкий чай, крутил сигаретки, пива достал. Потапов вел себя, как блатной после отсидки. Все принимал без единого слова, как само собой полагающееся. Взгляд его был туманный. Устремленный вдаль. Ни на кого вокруг он не смотрел. Важно оглядывал новое обиталище. Только один гневный взгляд бросил в сторону соседей, голландцев. По-воровски пожал мне руку, глядя в сторону, и спросил, не прибрали ли себе голландцы его огородный участок. А потом пошел выяснять, где и сколько квадратных метров ему причиталось. Он уже готов был что-то там сеять, сажать! Это было поразительно! Что могли пятьдесят дней в тюрьме с человеком сделать! Сколько в нем появилось важности! Сколько значительности! Сколько презрения ко всему остальному миру! Слава богу, про меня они быстро забыли. Были вещи поважнее. Коробки, тесемки, пакетики, антенна, проводка, всякая бестолочь…

Целую неделю Михаил с важностью ходил вместе с мистером Винтерскоу по деревне, они говорили по-русски, все вокруг разевали рты, ничего не понимая. Старик знакомил Потапова с каждым представителем коммуны; Михаил пожимал руки, представлялся: «Мишель зе Свипер»[47]. Старик всем говорил, что наконец-то нашел человека… надежного человека… который умеет все: и трактор водить, и корабль построить, трубы прокладывать, печи класть, он починит крышу, он вылечит пилы от ржавчины, очистит лес… и все время говорил – надежный человек… русский… где еще искать надежных людей, как не в России?!.

Я даже смеяться не мог, так мне было противно его появление. «Мишель зе Свипер». Какой дурак! И никто не смеялся – ни над стариком, ни над Мишелем. Михаила серьезно приветствовали, приглашали, выражали надежды на улучшение. Я даже краем уха ухватил обрывок разговора между Басиру и Ивонной.

– Ну, может, что-то да изменится к лучшему теперь, – сказала тетушка, поглядывая на то, как старик вел в замок Михаила. Басиру кивал, Ивонна продолжала: – Может, начнется реконструкция замка…

– Может, наладятся отношения между коммуной и Винтерскоу… – говорил Басиру.

Это было хуже всего! Я ожидал, что Потапова быстро вычислят и выставят из коммуны.

«Ладно старик, – думал я, – он слепо любит русских. Но Ивонна?.. Эдгар?.. Гюнтер?.. Ау, ребята?!»

Как матерый клещ, Потапов въелся в рыхлую сердцевину коммуны, прирос, присосался, строил планы, плел паутину, был в курсе всех интриг, сидел на собрании в уголке и тихо улыбался, посверкивая узенькими глазками.

Ивонне в лоб пообещал ремонт крыши. Она застонала:

– Да уже десять лет ждем, когда придет кто-то и сделает.

– Сделаем, тетя, сделаем, – заверял ладошкой Потапов, подмигивая Басиру, африканский великан тоже улыбался, пасуя перед русским. Мишка сказал, что без проблем уладит этот вопрос: – Крыши в Сибири – наша специализация! Дорогая тетя, мы вам такую крышу справим, раз в год топить будете! Больше не потребуется!

Все всплеснули руками. Старик торжествовал: «Я обещал вам царство небесное?.. Вот оно!..»

Потапов разузнал, кто у него были соседи. Разобрался с голландцами: бельевой веревкой поделил огород. Погнал все семейство вниз по тропинке к домику Гюнтера. Заставил жену восхищаться старинным колодцем. Пока Маша с Иваном и Лизой плевали в колодец Гюнтера, Потапов с Адамом на плечах наплел немцу чего-то такого фантастического про компьютеры, что тот после этой беседы долго говорил о необычайных познаниях Михаила в этой области. Все потому, что никто в Хускего не шарил в электронике, немцу не с кем было лясы точить, для него Михаил стал отдушиной (носителем дигитальной тайны). Все от скуки, все глупости в жизни случаются только по этой причине! Они обменялись какими-то дисками, договорились о долговременном сотрудничестве, и Михаил погнал свою семью вверх по тропинке. Возле домика Клауса ему уже не пришлось стараться; Маша и Лиза сами без понуканий пришли в бурный восторг от огромного сада, который разбил старый инвалид. Клаус здорово поработал – не верилось, что инвалид. С лопатой и скребком мелькал целыми днями, а как наступал день инвалидной комиссии, серел, кривился и с квадратной деревянной спиной медленно направлялся к такси (оплату за проезд ему возмещали). В саду Клауса было цветов больше, чем в копенгагенском ботаническом саду! Ему отовсюду привозили клубни, и он их сажал. У него даже чилийские перцы росли и пейот, который привез Иоаким из путешествия по Мексике! Такое было у Клауса хобби.

Потирая ручищи, Михаил сыпал словами, нагружал Клауса породами земли и клубнями, завалил сказками о волшебном навозе по самую бороду! От изумления у Клауса шевелились шнурки на рваных кедах. Такого болтуна он еще не встречал. Настоящий экскаватор! В конце своего монолога Михаил подарил Клаусу книгу, которую нашел в своем доме и которая как бы кстати была у него с собой; книга та была про никому ненужные карма-йогу и фэн-шуй. Клаус с улыбкой принял подарок и тем же вечером стопил его в своем камине, покачивая головой.

– Ой-ой, – вздыхал он, – кто к нам приехал! Ну и тип! Ой-ой-ой, это такой фускер[48]. Ой, мистер хлебнет с ним горюшка…

Мишель всем предлагал что-нибудь починить, в чем-нибудь разобраться, втереть чакры или почистить ауру. Он говорил, что читал судьбу по брошенным шейным позвонкам старого гуся. Он обещал мистеру Скоу залатать крышу замка, построить новую крышу над его свинарником, починить отопительную систему (и даже копался в бойлере!), обещал построить библиотеку в хлеву, сделать баню в подвальной прачечной замка, возвести оранжерею на месте свалки и на камнях разбить фруктовый сад!

Патриция сказала Жаннин: «Too good to be true». Жаннин сказала Патриции одно слово – «филу»[49].

Потапов хотел как можно скорей обзавестись собственной недвижимостью. Полагаю, дом в эфемерной коммуне был частью его стратегического плана зацепиться в Дании (начнут выдворять, а у него – дом!). Пообещал бывшей хозяйке – она жила у черта на куличках в похожей коммуне – рассчитаться в течение трех месяцев: по пять тысяч в месяц, – и начал откладывать.

Старик ходил по деревне и твердил, что теперь дела пойдут… Наконец-то, что-то начинает сдвигаться… Чувствуется потепление, не так ли? Старик радовался как ребенок. Скоро все наладится! Посмотрите-ка, кто к нам пожаловал! С таким человеком, с таким мастером, мы мир перевернем! Тракторист, кровельщик, печник, мультиспециалист! Птицевод-хлебопашец! Кладет кирпич. Забивает гвоздь. Лепит, врачует, ворожит! Воду мутит, карты Таро читает с закрытыми глазами! Михаил то, Мишель сё, снимает сливки, вешает лапшу на уши, никого не забудет, всем все простит, мозги вправит, с говном смешает, hallelujah! Будет помогать в работах при уборке леса! Нам нужен был тракторист? Теперь он у нас есть! Нильс не может работать в лесу, Нильс уезжает, а лес надо убирать! Теперь мы можем приступить к работам в лесу! Всех жду у Большого Пня!

Но все сорвалось. Потапов почуял, чем пахнет. Уговорил старика делать крышу над свинарником.

– Пока погода стоит, мистер Винтерскоу, – щурился он. – Давайте крышу сделаем, а потом сразу за ваш лес возьмемся. На тракторе – минутное дело – запросто!

Старик подумал и согласился. Крыша в его временном обиталище текла, потолок провисал, по комнатам бегали крысы, и тараканы ползали по стенам.

– И как он там живет? – удивлялся Михаил. – Ни умывальника, ни туалета.

– Он моется в бочке, во дворе, – сказали литовцы, – бочке, которая стоит под водосточной трубой.

Потапов вздыхал:

– Жил бы себе в замке…

– Там что-то Кьеркегор такое сказал, – лепетал Дарюс, – потому он не может в замке жить… Об этом надо Женю спросить… Он тебе объяснит…

Потапов не стал со мной говорить (он чуял, что я б его послал подальше), ходил да вздыхал, изливая жалость к убогому старцу.

Старик действительно мылся в бочке во дворе – ставил ширму и мылся, черпал посудиной дождевую воду и обливался. Он ходил в туалет на компост в огороде (у него и там была предусмотрена ширмочка); он питался только паштетом, измельченной куриной грудкой с пюре или рисом, который глотал, не жуя, потому как жевать уже нечем было; он носил с собой в кармане лимон, пил чай и дешевое местное вишневое вино.

Мы с литовцами разобрали крышу, сняли бережно черепицу, старик наказал все сохранить, он даже говорил о том, что можно было бы пронумеровать черепицу и доски, он все стремился использовать в будущем при строительстве монастыря, потому что замок был временным решением, он собирался достраивать общежитие для монахов, у которого не было крыши, черепица могла пригодиться, балки тоже. Потому снимали балки с превеликой аккуратностью, осторожно спускали, как людей, вынутых из-под обломков. На чердаке было черте что! Залежи прогнивших газет и журналов, пирамиды слипшихся альманахов. Пыль и труха. «Наука и Религия» – номеров сто! «Роман-газета» – номеров пятьдесят! Михаил насобирал по паре-тройке номеров «Вокруг света» и «Искателя», понес к себе домой. Но утром выкинули: так они воняли, жаловался он, дышать было нечем!

Помимо газет и журналов на чердаке были бутылки. Просто россыпи бутылок (дешевое вишневое вино). Старик его пил с одной целью – укреплять организм. «Полезно для крови», – говорил он, и все переглядывались. Михаил ворчал:

– Выбрал бы чуть-чуть подороже вино – сдали б сейчас бутылки… Ох, сколько денег можно было бы получить!

Через месяц к нему пришла хозяйка дома за деньгами, но Мишель ее как-то залечил и выставил, а сам с мистером пошел говорить. Мишель прознал, что у бывшей хозяйки дома был большой долг за электричество, потому что она, вопреки закону Хускего, отапливалась электрической печью, нажгла тысяч на десять, ренту не платила полтора года. Получалось, сама в первую очередь должна была старику и коммуне. Так, спрашивается, почему он должен платить ей? Нет, Михаил Потапов готов платить за дом, он – честный человек, он будет платить, но почему обязательно ей, если она сама старику должна? Лучше он сразу ему возвращать будет! Зачем вокруг да около ходить?., ездить куда-то… Что за люди! Не будет он ездить за тридевять земель с пятью тысячами в кармане. Потапов будет деньги за дом отдавать коммуне и старику, как части ее долга за электричество и ренту. Какой ловкий маневр! Он понимал: если ему удастся найти способ отвязаться от этой стервы, никому никогда платить он не станет. Если он залечит эту наркоманку, то старика и фантасмагорическую коммуну тем более! Он все рассчитал, все продумал. Он же работает на старика. А он кто? Специалист! На все руки молодец! Работает и долги ее – стервы – отрабатывает. Так что старику он уже не должен. А коммуна… Ну, что коммуна? Ну, свои ж люди… С ними он всегда договорится: тому мотоцикл починил, этому машину, с теми покурил да посудачил, а тем пацанам анекдот рассказал – и все в порядке, можно спокойно жить и никому ничего не должен! Надо делом заниматься, некогда фигней маяться, строиться надо, хозяйством обзаводиться. Вон земли сколько!

Он взрыхлял землю на тракторе, заодно снес сарай голландцев и задавил котенка. Сжег котенка на костре в лесу. Выпросил ручной комбайн у Эдгара и быстро поломал его. Возвел пластиковый дворец, посадил помидоры, огурцы, травку; прорыл канал, запустил маленьких мускусных уток; накупил кроликов, кур, корм… Он ходил с важным видом по деревне с мистером Скоу и говорил о том, что можно было бы вплотную заняться фермерством. Дескать, ничего такого невозможного он в этом не видит. Он запросто с Иваном и пацанами построит коровник, свинарник…

– Для барана вообще ничего не надо, мистер Скоу, барана своя шерсть греет!., пустил его в поле – и все. Коровы тоже много не просят. Свинья – вообще очень неприхотлива. Коза тоже, жрет, что ей кинешь, кинешь веревку – сжует веревку. А козье молоко – это просто лекарство само по себе, цены нема! Уж я-то знаю, как с козой обращаться, я держал коз. Никаких проблем! Нэма проблэма, сэр!

Михаил увлекся; все, что бы ни попало в поле его зрения, превращалось в сказку. Рядом с хлевом было нелепое запущенное здание, которое тут же стало большим парником, полным экзотических растений, лужа – искусственным бассейном; через подземную речку он перебросил ажурный мосток, построил беседки на компостных кучах, поставил скамеечки, вылепил статуи Будды, Кришны, Шивы…

– Можно сделать фонтанчик с подсветкой, мистер Винтерскоу! Хотите? Можно поющий фонтанчик… Это так просто, – говорил Потапов: кто-кто, а он знал секрет – человек, которому все вещи открывают свои тайны. – Чуть-чуть приложить руки, – говорил он, – и народ, который и без того сюда приезжает поглазеть, потянется со всех концов света в ваш, мистер Скоу, институт миролюбивых исследований! А когда приедут монахи, которых вы так давно ждете, можно будет заняться пивоварней или виноделием, делать медовуху, ту самую… они должны знать рецепт, они же русские… Я не говорю про пасеку, настоящую пасеку, мистер Скоу. Представьте, «Хускего хоннинг», звучит? Конечно, звучит! А вишневое вино, мистер Скоу, не стоит больше покупать. Я соберу вишню и поставим бадью. Нет ничего приятнее, чем сидеть долгими зимними вечерами у камина, тянуть свое домашнее вино и говорить о Вселенной, бесконечной Вселенной. Или о Боге. Что, впрочем, одно и то же, на мой взгляд. Так что все будет о'кей, сэр. Ни о чем не волнуйтесь. К приезду монахов баня будет готова. Надо будет закупить материал. Я список составлю. Моя машина в вашем распоряжении, сэр!

Потапов прямо навязал старику строить баню. Началась закупка материала…

Михаил катался с мистером Винтерскоу по всяким строительным магазинам. Они купили бойлер и электрическую парную, несколько десятков метров медной трубки… краны, унитаз, раковину… душ, плитку, вагонку высшего качества… гвозди, переходники… всяких мелочей – тьма!

Старик разводил руками:

– У меня нет, нет таких денег!

– Баня, мистер Винтерскоу, это не одноразовое удовольствие, – говорил Потапов. – Это на века, на века!

Они с Иваном строили баню в подвале замка, откачивали поминутно воду помпой, колдовали, колдыбались, месяц курили, перебирая трубки, гвозди… раковину, душ… краны, вагонку, плитку за плиткой… самокрутку за самокруткой… Я заделывал трещины в башне замка, – видел, как они в дом к Мишке бегали – обедали, чаи гоняли, ни хера не работали. А потом приперлись ко мне, встали на лесенке и снизу подмигивают, Иван и Мишка, две слащавые головешки, джоинт показывают, зазывают.

– Давай перекурим, – сказал Михаил, – ты много работаешь – и совсем без перерывов, так нельзя! Перекурим, поговорим!

Я понял, что ему что-то надо от меня; интересно чего, если невзирая на мое открытое презрение к нему он таки решил со мной разговаривать, значит, что-то совершенно неординарное должно было родиться в его шишковатой голове! Ну, ну, послушаем…

– Чего тебе надо? – грубо спросил я его.

– Давай покурим и поговорим, – простонал он, выпуская притворную улыбку на своей маслянистой морде.

– Сразу говори, чего надо! – рявкнул я и шлепнул побольше цемента на трещину в стене. – Выкладывай!

Михаил заулыбался. Покрутил головой.

– Хорошо ты меня знаешь. Вот приятно с таким человеком. В доску свой. И ходить вокруг да около не надо. Сразу к делу. Так вот, я решил разводить птицу, – начал Потапов, и я чуть не расхохотался: и стоило из-за такой чепухи влезать в башню! – Не смейся! Это дельное занятие. Сам что будешь зимой жрать? А я утку! Они так недорого стоят, сейчас маленькие, жрут что попало, если взять сразу штук тридцать, всю зиму можно только на утятине держаться!

– Бог в помощь! – крикнул я на него, поборов желание сплюнуть.

Но он влез по пояс, торчал из пола передо мной, мешая приступать к работе.

– Видишь ли, там, я думаю, можно, да я просто уверен, можно сбить цену. Потому что кое-кто, я видел, не по бумагам покупает, а как свои…

– Что значит как свои? Что ты плетешь? Кому ты свой в Дании?

– Да блин, дай сказать! Я ж те говорю, если, может, ты поедешь с нами, поговоришь по-датски, объяснишь, что мы свои, что живем тут, понимаешь, будем каждый год покупать, может, он продаст, ну не как этим, в город, кто отчитывается, а по-черному, без налога… Заодно я корму куплю тоже побольше, всяко у них дешевле, чем в городе заказывать…

Меня разобрал смех. Я бросил кельму, выкурили джоинт, поехали на ферму. Заодно в магазин меня завезли, затарился. Птичник оказался настоящим троллем. Горбатый, бородатый и с бельмом. Я все понял: с таким не договоришься. За крону удавится. Дохлый номер. Но Михаил настаивал. Он встал передо мной, именно передо мной, уставился на меня и грозно говорил то, что я должен был сказать птичнику, а я, отвернув от Мишки голову, чтоб слюни не летели, вежливо все переводил старику. Но тролль не купился на мои улыбки и вежливо склеенные фразы. Он же не дурак, он видел, как говорит Михаил. А того распирало. Как только начали торговаться, Михаил посинел, принял очень грозный вид, у него на губах выступила пенная кайма, глаза налились кровью. Он смотрел на меня и даже закатывал от ярости глаза, когда я ему передавал насмешливые ответы несгибаемого старика. Когда в седьмой раз птичник с язвительной насмешкой сказал: «Передайте этому глупцу, что я не стану сбивать цену, и пусть катится куда хочет, я ему вообще ничего не продам», Михаил, не дослушав ответа, сказал:

– Тогда передай ему, что, если он в последний раз отказывается сбить цену, мы у него ничего не купим, и весь Хускего у него не станет больше никогда ничего покупать, и у его детей тоже!

На это старик залился хохотом и ответил:

– Ну и отлично! Не надо! Не надо! У меня достаточно покупателей и без дураков из Хускего, которые никогда прежде ничего у меня ни разу не купили! И еще: у меня нет детей! Так что пусть катится куда хочет!!!

Михаил все-таки купил где-то уток, украл несколько мешков корма. Я видел, как воровато они прятали корм, землю в целлофановых пакетах и большой мешок стирального порошка, которым, как позже выяснилось, было запрещено пользоваться. Когда Патриция и Жаннин увидели его жену с порошком, они стали ей объяснять, что это не экологический продукт… таким порошком стирать в Хускего нельзя… У нас тут грунтовые воды совсем плохие, добавил мистер Винтерскоу, когда и до него дошло, необходимо стирать только экологическим порошком, который стоил в два раза дороже. Мария пожаловалась Мишке, случился небольшой конфликт, вслед за которым последовал другой: утки вторглись в сад Клауса и поели гиацинты. Клаус пришел и пожаловался на это, заметив между делом, что металлический желоб, который Михаил приспособил у себя во дворе в качестве поилки для птиц, на самом деле является писсуаром.

– Видишь ли, Мишель, во время фестиваля очень много гостей, и они мочатся где попало. Так вот, чтобы они не зассали все вокруг, мы устраиваем временные туалеты. Видишь, те сараюшки? Это туалеты. А это, – указал он на металлическую поилку, из которой пили воду утки Михаила, – это на самом деле писсуар. Так что верни его на место, будь добр. И сделай так, чтобы утки не влезали в мой огород. У меня там растет марихуана и еще кое-что, кое-что такое, что, если утки съедят, непременно взбесятся и всех вокруг перекусают.

Все это вывело Михаила из себя. Я видел, как он гневно матерился, выбрасывая возле туалетов писсуар. А затем сколотил большой забор вокруг своего дома – каждый гвоздь с матами! Выкрасил в отвратительный желтый цвет. Все жители Хускего оскорбились. Это было неслыханно. Забор в Хускего! В два метра высотой! Такого никогда еще не видали! Да такой мерзкий! Желтый!

Ко всем этим мелким конфликтам добавился небольшой инцидент. Как-то мистер Винтерскоу услышал сильный шум сверла в замке. Он вспомнил, что не отдавал приказа начинать каких-либо сверлильных работ в замке, пошел проверить, что это такое. Там он никого не застал. Обойдя весь замок, никого, кроме литовцев, не нашел, зато увидел, что в главном холле, где должен был проходить семинар, на стене напротив камина, где обычно ставят кафедру, висела большая картина, на которой было изображено что-то вроде подковы.

– Что это за мазня?!! – вскричал мистер Винтерскоу на литовцев (позвали и меня). – Я вас спрашиваю, кто это повесил?

Те не знали, что это, откуда взялось, «мистер Винтерскоу, само, наверное, материализовалось, кто ж его знает, что тут происходит в этом чертовом замке… Женя, скажи ему, что мы не знаем… устали… перекурили… голова у всех болит… вчерашнее похмелье сказывается…». Я предположил, что, судя по стилю, картина могла быть Михаила Потапова. Пошли к нему вдвоем. Стучались в ворота. Старик взбесился: калитка на замке! Как это? Хозяин земли не может войти во двор, который на его земле! Кто разрешил замок вешать?

Вылез сонный Михаил. Старик потребовал от него признания: чья картина? Швырнул картинку на землю.

– Это же подарок! – воскликнул он, подпрыгнув на месте, бережно поднял. – Вам, мистер Винтерскоу, моя картина в подарок. Называется «Вечность». Тут изображен замок и подкова – символ русской вечности – на удачу, мистер Винтерскоу!

– Кто разрешил сверлить стену в Большом холле? Я вас спрашиваю! Кто-нибудь разрешал вам сверлить стену в Большом холле?

– Есть такая русская традиция – вешать подкову на дверь, на удачу, – сказал Мишка, – так как я решил, что просто так в таком замке вешать подкову было бы не очень красиво, я написал картину, которую и решил повесить…

– В Большом холле будет проходить семинар! Се-ми-нар! В стенах ничего не сверлить! У нас очень чувствительные стены! Могут пойти трещины! Понятно? И картинки там неуместны!

– Я вижу, вы не относитесь с должным уважением к русским традициям, – ляпнул Михаил.

– Всему свое время, место и назначение. В Большом холле нет места не только для русских традиций, там нет места каким-либо традициям вообще! Особенно во время семинара!

– Понятно, понятно, мистер Винтерскоу, – сказал Михаил, смахивая грязь со своей картинки, – всему свое время, место и назначение… это правильно… это верно… всему свое время…

Я похолодел от этих слов: в них звучала скрытая угроза. Я приметил, как лицо Потапова напряглось, окаменело – он что-то затаил, что-то омерзительное начало готовиться в его голове. Старик махнул рукой и пошел. Он не придал значения его словам. Я пошел к себе, но уснуть не смог. Меня обеспокоило это происшествие. Лучше, если они с треском разругаются и Мишку попрут из коммуны, думал я. Но что-то мне мешало с этим согласиться и на этом успокоиться. Просто так его уже не попрешь. Если он пустил корни, его уже так не вырвешь.

Скоро все это забылось. Были новые работы, новые авралы. Приехали непальцы… поляки, гуру… замок наполнился голосами, музыкой, топотом ног, бегущих вверх и вниз… С приездом батюшки из Санкт-Петербурга строительство бани зачахло, о происшествии в Большом холле забыли совсем. Старик был сильно возбужден, он только и делал, что говорил о том, что это очень важный шаг в развитии духовных международных отношений.

– Хускего и Россия, – говорил он. – Россия – страна оборванных корней! Очень важно возобновлять утраченные традиции, потому что традиции – это то, что связывает нас, людей…

Да, именно так он и говорил… Хускего и Россия… семьдесят лет войны с Богом… Россия, Россия…

Помешался. Глаза пылали. Он практически не спал. Все сидел за компьютером, письма слал, на телефоне был сутками. В этот судорожный период к нему ездила одна журналистка. Носилась с ним повсюду, как собачонка, смотрела ему в рот. Постоянно что-то записывала одной рукой. Другой манерно отводила пряди волос от лица. Я несколько раз видел ее. Каждый раз у нее были слегка приоткрыты губки. Она была словно в каком-то сне. Она была опьянена круговертью событий. Старик нас познакомил. Мы даже ездили в Копен все вместе, по делам. Я – опять за грибами. Старик всю дорогу говорил о проекте, о монахах, батюшке, а потом вдруг оборотился ко мне и взревел:

– Ну а вы, молодой человек, уже закончили свою книгу? Готовы ли вы сделать доклад на семинаре? Или зачитать фрагмент? Рассказать об этом? Мне думается, всем было бы интересно! Тема беженцев вписывается в семинар, как вы считаете?

Это было ужасно, но мне было приятно, что все это слышала журналистка.

Вот и я, думалось мне, уже не просто там какой-то русский, который с молотком и долотом ковыряется в стенах замка…

Тогда же у старика появился какой-то биограф. Огромный толстяк лет сорока, с круглым мясистым животом и битком набитым кенгурятником, из которого частенько что-нибудь вываливалось: то сигареты, то блокнот. Стоял в разных местах в глубокой задумчивости, как следователь, изучающий место преступления. Пиджак на плече, блокнот с ручкой в руках. Прогуливался, поправляя кепку на голове, поглаживая подбородок. Светло-кремовая рубаха навыпуск. На шее миниатюрный дамский телефончик, на запястье – диктофон. Он часто в него бормотал что-то. Несколько раз я расслышал, как он сказал слово «личность», он стоял возле замка, вздыхал и с таинственной медлительностью повторял слово «личность». По телефону он говорил тоже как-то так, словно диктовал что-то. Старик подвел его ко мне, сказал, что я тоже пишу, что нам будет интересно; биограф сгреб и тискал меня, как младшего брата! Ничего не оставалось, как пригласить его к себе.

Было душно. Чай пили холодный. Он начал с того, что в Дании не так часто можно было встретить личность космического масштаба.

– Приезжал два раза далай-лама, но ведь это… – Он вздохнул. – Когда-то были Кьеркегор, Грунтви, а теперь… – Очередной вздох. – Такой религиозный проект заслуживает пристального внимания. Нужно как следует изучить. Это революционный момент в обществе. Многие не понимают, что на самом деле происходит в этой деревушке. Здесь не только православная христианская религия сходится под одной крышей с буддизмом, но и хиппи, анархисты, шаманизм и так далее. И кто об этом хоть сколько-то знает? Никто ничего не знает. Никто не знает, что здесь происходит. А здесь происходит зарождение общества нового типа, которое объединит в будущем разобщенные умы. – Он набирал обороты, я поддакивал. – Именно корни, традиции… Ямы, провалы между поколениями… Разобщенность и есть самая основная проблема века. Мы не можем совладать с замком мироустройства, как тут пытаются решить, как надо ремонтировать замок. Это превосходная метафора – этот проект! Мистер Винтерскоу придумал замечательный полигон, на котором вокруг этого полуразрушенного здания разыгрываются такие страсти. Он вовлекает людей, предлагает им решить, как и что делать, испытывает их… Поразительно! – вскрикивал он. – Однако, что знают про Хускего? Что это хиппи-деревня? Что тут сажают траву? Что это некое миниатюрное подобие Кристиании? Это все, что сегодня можно услышать от обывателя о Хускего. Для всех мистер Винтерскоу – странный старик, это в лучшем случае. Но этот странный старик – личность, необыкновенная личность, такая личность…

Долго рассуждал о том, что нужен такой человек, как мистер Винтерскоу, обеспокоенный спасением человечества, такой духовный и так далее. Чтобы спасти человечество, считал писатель, обществу были нужны новые идеалы. Обществу и подрастающему поколению был нужен новый герой. Такой, как мистер Винтерскоу. Не герои американских боевиков и тем более не такие герои, как современный датский герой, небритый, неряшливый, с оттянутым галстуком, расстегнутыми двумя пуговицами у шеи. Этот герой уже давно намозолил глаза. Отчего-то именно такой типаж стал доминирующим. Его теперь можно было увидеть повсюду: в Интерсити, автобусе, в каждом бистро…

– И чему такой герой учит? Он нас учит рутине, этот брюзга. Он учит нас, как надо стряхивать пепел, как надо манерно подносить бутылку пива к губам, как надо разговаривать с женщинами и коллегами. Этот измученный проблемами, разводами, любовницами, неурядицами герой. Этот циник, он нас ничему не может научить. Мы и так знаем то, что он там болтает. Мы и так до подкорки циничны! Он недоволен тем, что налоги такие высокие. Да, все недовольны! Он ведет годами борьбу с какой-то страховой компанией, которая не хочет ему выплачивать страховку за его травму. Ну и что? Он воюет с соседом по дому, который постоянно ремонтирует машины, шумит и пускает выхлопные газы ему в сад. Ерунда! Он бросает шутки в адрес пакистанцев. Это низко! Он едет в Венецию и падает в канал. Но это не смешно. Не смешно! Страшно, что целые поколения мужчин смиренно превратились именно в такого типчика с маской постоянной брезгливости и скепсиса на лице. Это катастрофа. Мы потеряли время, силы, людей. Это ужасно. Надо непременно что-то делать. Начать оздоровление социума. Нам нужен новый герой, который привнес бы новые идеалы, новое мышление и ориентиры. И он есть. Мистер Винтерскоу! Человек, который обеспокоен всякой божьей тварью!

Я ему рассказал, как мы нашли большой, опасный, на наш взгляд, гриб, который проел потолок в комнате гуру; когда мы поднялись на чердак, то за кучей бумаг и ящиков обнаружили его огромную голову и все его побеги, – он был просто гигантский! Мы надели маски, начали вырезать пол вокруг гриба, чтобы удалить его, как это делается. Дангуоле срубила лопаткой голову, стали убирать. Тут пришел мистер Винтерскоу, он просто разъярился, вышел из себя, стал топать, кричать… что мы не имели права так жестоко обойтись с грибом, даже не установив факт его смерти.

– Может быть, гриб не опасен! – задыхался старик. – Может, он не умер. Может, его можно оставить. Или перенести… Может, он не плодится. Мы ничего не знаем о нем. Пока мы ни в чем не уверены, мы не можем принять решение, как с ним поступить.

Старик отменил работы, связанные с уничтожением гриба. Он сказал, что возьмет несколько образцов, отправит их в Копенгаген.

– В лабораторию!.. – запаковывал он кусочки гриба в пакетик. – На экспертизу… чтоб специалисты изучили, а пока невозможно что-либо сказать…

– Поразительно! – вскричал толстяк, включая и отматывая диктофон (оказалось, он записывал весь наш разговор!). – Какая восхитительная иллюстрация проявления любви ко всему живому во всех формах! Даже гриб, который опасен… Даже гриб. Это надо донести до людей. Они должны это знать. Люди должны этим гордиться. Именно этим… а не… Нужно, чтобы люди задумались и поняли, чем гордиться… А представьте, если нам удастся построить по всей Дании, в каждом амте, вот такое Хускего, такой оазис! Мы станем Лхассой в Европе! О Дании будут говорить совсем иначе!

В голове после него гудело несколько дней…

* * *

Старик начал пропадать. Его искали, а он спал где-нибудь. К нему обращались, он не понимал, что-то бормотал свое, потом срывался и уходил. Говорил, что у него очень важные дела, потрясал кулаком в воздухе, разговаривал с невидимым собеседником. А потом и вовсе исчез. Укатил куда-то… в Стокгольм и никому не сказал, что на неделю. Бросил всех на произвол судьбы. За себя-то я был спокоен, – я всегда мог сходить к ближайшему магазину, порыться в помойке с фонариком, найти что-то съестное. Мог и бутылки поискать. А вот непальцы с батюшкой, за этих стоило поволноваться. Старик совсем о них не подумал. Холодильник был пуст. И люди куда-то попрятались… Батюшка начал голодать. Обратиться за помощью не решался. Говорил он только по-русски. Очень стеснялся. Ходил и мерил шагами замок. Дойдет до балкона, сделает глоток из кружки и обратно шагает, до библиотеки. Постоит там, посмотрит с грустью на стеллажи, посопит в бороду и шагает обратно к балкону. В конце концов он так изголодался, что, учуяв запах африканской каши, пошел, пошел… и пришел к дому Басиру и Ивонны.

Добрая душа, Ивонна схватилась за голову: в каком плачевном состоянии наш дражайший гость!

Ей так не хватало мужского внимания. Она готова была взбивать для него подушки. Он так ей приглянулся. Такой импозантный и еще не такой старый господин в рясе!

Она жила с Басиру, привезла его из Гамбии; никто не знал, что у них там было – может, ничего и не было, так, контракт, соглашение… помочь музыканту из Африки… Очень часто случается…

Со стариком Винтерскоу исколесила полсвета. Сопровождала его в Индию и Африку, пока они не разругались. За это время она состарилась. Ей было только пятьдесят, но выглядела она как столетняя бабка. Все морщины ее были резкие, мелкие, одна к другой пригнанные, как потрескавшаяся картина Филонова, богатство черточек и полосочек, продольные, поперечные, и каждая выглядела так, словно не морщина, а царапина, оставленная злой ядовитой колючкою. Голос ее хрипел, что ветер в трубе; в груди постоянно клокотал вулкан – свирепый душил бронхит, далеко слышно было. Из Индии она привезла обломки Будды, она их вынесла с позволения пандита из старого развалившегося храма в подоле, несколько кусочков, из них Басиру собрал того самого Будду, который теперь стоял под дубом и своей безмятежной улыбкой встречал всех входивших в Хускего. Это все, что Басиру сделал своими руками. Он умел только пощипывать струны и петь… да и то, насколько хорошо, никто сказать не мог, ведь никто не понимал его музыки, никто не знал его языка… Он что-то там плел, вьюнок его импровизации вился вокруг него самого, он на глазах становился деревом, которое запуталось в собственных лианах, и как оно было спето-сыграно – хорошо ли, плохо ли, – никто не мог сказать. Просто говорили, что он джюджю и может заговорить обезьяну… Басиру с детства ничего не делал руками: его воспитывали джюджю и духи, он только умел их слушать и им подражать, а что-то еще… не научился… несколько раз пытался дрова рубить – чуть не убился. Топор вырывался из его рук и летел – летел куда-нибудь, – блистая лезвием и гудя на ветру топорищем, скашивая дождевые струи, и они падали, как колосья. Рядом стоять было опасно. Иногда, промахнувшись, уронив топор, Басиру принимался смеяться, но все вокруг оставались серьезными, покачивали головами, советовали ему ничего не делать… Видели, что Басиру с топором выходит, и прятались в дома.

– Take it easy, man, – говорил ему Клаус, – отложи-ка топор, джюджю, лучше сядь на пенек да сыграй трудовую импровизацию… о том, как секутся ветки… о том, как летят щепки, вьется струна и журчит в горле песня!

Когда я с ним познакомился, у него была нога в гипсе.

– Дрова рубил, – только и сказал.

Последний раз я его видел с забинтованной рукой, уж и не знаю от чего… А между этими травмами была и спина, и плечо, и что-то с шеей…

Зато какой чай заваривал! Как наливал! Поставит на пол чашку, плеснет духам на пол несколько капель и уже тянет натягивает струйку, выше, выше, под потолок поднимет чайничек и во весь рот улыбается, глядя, как до капельки точно вливается струйка в чашку, с журчанием, вспенивая края. И готовил он здорово! Так что наитие батюшку неспроста направило к дому Ивонны и Басиру; чутье не подвело – запах стоял на всю деревню, когда гамбиец принимался за свою готовку.

Усаживая батюшку за стол, Ивонна сказала:

– Басиру готовит лучше всех, даже лучше, чем собирает Будд!

Это были африканские каши; Басиру заставлял батюшку кушать руками; батюшкин аморфный семинарист постился и, кажется, даже не заметил, что в замке случился недостаток провианта.

Потапов быстро примазался к титьке батюшки, рясу лизал, в жопу готов был целовать. В глаза снизу заглядывал, как пес, приоткрыв рот, язык свой влажный показывал, улыбался подобострастно, креститься был готов, «Отче наш» нараспев бормотать.

Как-то я шел по делам в мастерскую к Гюнтеру и услышал какие-то странные звуки, гиканье и хохот, которые вырывались из-за ворот ангара.

Кроме материала и свалки, в ангаре стояла старая немецкая бричка (скелет, на котором болтались куски материи); все утверждали, что это антиквариат, а сам мистер Винтерскоу называл этот кусок хлама фиакром.

Потапов затащил батюшку с его учеником в этот фиакр, они там уселись и хихикали, хлопали в ладоши и воображали, будто мчатся по Москве с бубенцами. Иван был вместо лошади. Он раскачивал этот аттракцион. Потапов изображал, что погоняет Ивана. Всем было ужасно весело.

Я подсмотрел это в щель. Увидел батюшку в той бричке с Потаповым, и почувствовал досаду за старика.

* * *

Работы встали. Ребята ждали зарплату. Непальцы не ели неделю. Старик утверждал, что ему нечем платить.

– Все деньги ушли в эту проклятую русскую баню! – кричал он кому-то из окна офиса. – В Стокгольме сплошные дожди и все ужасно дорого!

В подвале замка литовцы нашли телефонный аппарат. Извлекли из-под обломков. Катили с песнями через всю деревню на большой тачке. Клаус и Гюнтер, завидев их, встали, с ностальгическими улыбками припомнили времена, когда не было моста и ходил паром…

– Телефонный аппарат стоял у входа в библиотеку, – говорил Клаус.

– Нет, ну что ты такое говоришь, – перебил его немец. – Он был в библиотеке.

– Да, да, – кивал Клаус, – в библиотеке… Но до того, как его старик поставил в библиотеке, и до того, как ты приехал в Хускего, аппарат находился у входа в библиотеку. На первом этаже…

– А-а… – протянул Гюнтер. – Это когда было? Я приехал в восемьдесят седьмом…

– В конце семидесятых, – спокойно сказал Клаус, – в фойе замка, сразу у дверей, стоял стол, на столе лежал гроссбух с записями, возле стола на стене подвешен был аппарат. За столом сидел старик Винтерскоу и дежурил как консьерж!

Все засмеялись.

– А что он делал? – спросили литовцы. – Просто сидел?

– Он принимал письма от почтальона, а потом раздавал их, – объяснил Клаус. – Он следил за тем, чтобы никто не стучал по аппарату, чтобы никто не кинул какой-то похожий на монету металлический предмет, следил за порядком в замке, выдавал книги, принимал и так далее. Это было давно. В те времена власть старика была значительно больше. Его слово имело больше веса. Тогда в замке был настоящий колледж… Люди приезжали из-за границы, чтобы послушать его лекции… Да, его слушали! А потом он стал ездить в Россию – и сошел с ума, он стал Дон Кихотом!

Ребята покатились с тачкой дальше, отнесли телефонный аппарат мистеру Винтерскоу; он его вскрыл, вытянул пластмассового глиста, набитого старыми кронами, посчитал и отдал им все монеты, полный мешок; сказал, что они могут их поменять в банке, и это будет частью оплаты, а другая часть – потом, после семинара…

– Сейчас некогда ерундой заниматься, на ерунду нету времени, – сказал он сердито.

История с телефоном подорвала авторитет старика, ребята разделились: кое-кто остался, остальные уехали. Одни говорили, что так работать нельзя, без оплаты работать трудно; некоторые напомнили, что надо бы визу продлить… Да, все вспомнили о визе… Дангуоле тоже решила продлить, поехала со своей подругой и еще одним парнишкой. Обещали вернуться через месяц, два… с Костасом! С Костасом, который починит все, даже погоду в Хускего!

Я тогда подумал, что вряд ли ее еще раз увижу… У меня все внутри сжалось, но виду я не подал. Скупо попрощались, их отвезла Патриция в Оденсе…

Сделалось грустно.

Несколько дней ничего не делал – пил, курил, гулял по тропинкам в лесу…

Опять стал думать о письме матери… некоторые дни летят, как осенние листья, а один стоит, как старый клен, и не уходит, и я жду, смотрю в окно… листья падают, а время не движется…

Курил на холме… Не докурив, шел к ступе… Спускался в овраг, курил у большого, с корнем вырванного дерева… Думал, думал…

Дангуоле уехала так внезапно, – прихожу, а она собирается, словно убегает.

Шел, футболил мохнатые кочки.

Но ведь они всегда принимали такие внезапные и очень быстрые решения, напомнил я себе, стараясь успокоиться, два-три слова, и решение принято… литовцы… не русские…

На меня по тропинке вышла Лиза, у нее была большая лопата, которую она с трудом волокла. Я спросил ее: куда она идет с такой лопатой, зачем ей лопата? Она сказала, что похоронила кролика в лесу. Я подумал, шутит. Пошел дальше, посмеиваясь. На следующий день я пил чай у себя на веранде, увидел, как Лиза деловито распахивает клетку, вытаскивает задубевшего кролика… Я даже встал. Стоял и смотрел, как она тащит его. Я с трудом глазам верил! Лиза спокойно сходила за лопатой, вырыла могилку у компостной кучи, за уши опустила в него кролика (ее губы шевелились: bye-bye, rabbit!), закопала. Вечером все повторилось: лопата – кролик – могилка… Она разыграла этот трюк несколько раз, пока не передохли все кролики… и начался мор уток. Они долго бродили по деревне, пожирая все в огородах, их гоняли, они разбредались, затем стали болеть, терять перья, противно чихали, мерли, – тушки валялись повсюду. Некоторых клевали вороны. Белые перья летали, повисали на ветках, плавали в лужах… Люди жаловались, возмущались… Потапов орал; Лиза тащилась с лопатой, шмыгая носом, копала могилки… Я курил в башне замка, наблюдая за ней; я ходил к Коммюнхусу проверить почту и видел, как она собирает дохлых уток в тележку. Маша плакала. Потапов кричал жене, что это воспитывает Лизу… Он считал, что эта возня с трупами могла ее чему-то научить.

Это не сошло ему с рук. Лизу застукали с утками; собралось несколько возмущенных человек, ломились, стучали в желтый потаповский забор. Михаил к ним не вышел, говорил с ними из-за забора! Это было возмутительно. Но пуще всех сам Потапов вышел из себя, внезапно оборвав перебранку, он ушел огородами, злобно хлопнул дверцей «Жигулей», укатил в Оденсе пары выпускать, и там его взяли – пьяного, в машине, с травкой и какой-то шалавой. Больше его не видели!

В тот же вечер я сбегал в магазин, купил три бутылки вина! Я праздновал. Как я был счастлив, что Мишку забрали! Я даже сходил на кладбище заморенных животных, сообщил им, что они отомщены! Справедливость восторжествовала! Мертвые, они больше не принадлежат этому гаду! Бегите, кролики, бегите! – кричал я, поливая вином могилу. Можете скакать по елисейским лужайкам. Летите, утки, летите! Все мы натерпелись. И Лиза, и Маша, и Иван… Какое облегчение! Наконец-то, его больше нет. Перья дохлых уток все еще висят, дрожат на веточках кустов и деревьев, а Потапова уже нет, уже нет! Его забрали демоны! Навсегда!

Я выпил бутылку прямо там, закурил, сел на сугроб и задумался…

Жизнь – прекрасна, душа – бесконечна, – вспомнил я письмо матери, – но нам жизнь подают грязными руками в пластиковой обертке… котлетки делают из животных, которых гуманно оглушают ударом электрического тока, перед тем как перерезать артерию…

О, как она права! – подумал я и тут же вспомнил оборудование, которое демонстрировал мне отец во время нашей последней встречи на хуторе. «Очень простое и весьма ходовое устройство, – восхищался он. – Просто, как все гениальное! Ничего лишнего! Трансформатор – штырек – нержавеющая головка для оглушения, – почти как сварочный аппарат! Оглушаешь свинью/бычка/барана током, а потом закалываешь, и никакой мороки, никаких кровавых луж и пятен на брюках. Чистота! Я знаю, о чем говорю… Уже полгода работаю! Это не фуфло, а – настоящий прогресс! Где мы были раньше? Каменный век… Борьба за огонь, пещерные люди… Вот как надо жить! – Он хлопал ладонью по чудо-устройству. – Вот это да!»

Старики держали свиней, коз, кроликов, кур; отец на выходных осуществлял процедуры… Всю неделю бегал ловил бандитов, а на выходные ехал забивать живность. На продажу или шашлык! С вином-пивом-водкой… нормальный ментовский отдых – не охота, так рыбалка, не рыбалка, так шашлык. А потом переселился к болотам, купил себе специальную машинку, которая все упростила, всю его жизнь наполнила смыслом, превратила убой скота в праздник! Показывал бумаги, распахивал книжечку, гладил машину, помахивал шнуром с электродами, приставлял к своей шее и изображал корчи, гоготал! Сказал, что занимается распространением. Очень удобная вещь. Уже несколько штук продал. Три тысячи навару. Можно озолотиться, только знай вози из России… с нашими серыми паспортами виза не нужна… с пограничниками можно договориться… русские поймут русских… свои люди… понимают: русским в Эстонии не сахар… Он ходил по поселковым дворам и хуторам, предлагал маленькую удобную смерть людям, которые держали скотину, птицу, кроликов, говорил, что в миг избавит их от неудобств. Сделает так, что они не будут испытывать сложностей. Давал и напрокат, предлагал свои услуги, говорил, что все сделает сам! Он плясал вокруг эмалированного ящичка на колесиках, как зазывала у циркового шатра, и кричал: «Мощный трансформатор!.. Напряжение оглушения девяносто вольт! Электроток оглушения до двух амперов! Длительность оглушения – до семи секунд!» Он хотел, чтобы я тоже присоединился: «Давай работать вместе! Ты знаешь эстонский… Будешь предлагать эстонцам. Вместе будем работать, а?..» Он хотел, чтобы я ходил по дворам, разъезжал по хуторам и рекламировал это…

Придавленный воспоминаниями, я долго сидел у могил кроликов, пока не допил бутылку; решил, что не стану курить этой ночью, буду пить вино, только пить… пить до беспамятства.

О семье Михаила позаботились, все устроилось само собой, нашлись добрые люди. Маша поплакалась Патриции и Жаннин (Лиза переводила), Иван сидел, кивал, вздыхал. Патриция с Жаннин их сначала у себя прятали, а потом увезли куда-то…

4

В декабре в мою дверь постучал Эдгар. На нем был рабочий синий комбинезон. Входить не стал, дал мне прорезиненные штаны, пробурчал, что завтра начинается работа на плантации рождественских елочек, наш договор в силе. Я принял штаны.

– В семь у трактора, – сказал Эдгар, я кивнул.

Время двинулось, покатилось с горки… Надо было торопиться, вся Европа готовилась к Рождеству, где-то уже по автобанам неслись к Хускего пустые фуры, в тумане двигались фигуры в оранжевых и желтых комбинезонах, вместе с ними бродило рычание ручных пил, ряды елочек редели…

Мы с Эдгаром паковали их в сетку, собирали и грузили в фуры. Тянули громоздкую упаковочную машину, как два солдата наполеоновской армии с пушкой, ползли с пригорка на пригорок, от одного ряда к другому… Эдгар был жилистый и шустрый. Он прожил десять лет в Африке, сказал, что эта работа просто ерунда по сравнению с Африкой.

– Вот там была чертовски трудная работа, жара, болезни, вечная лень, хочешь и не можешь спать, а днем – спишь, не можешь работать, сон валит, духота вяжет, как трясина!

Быстро отсырев под резиной, я медленно ковырялся в грязи, хлюпал в сапогах сквозь слякоть, набрасывался на каждую елку, как санитар на чокнутую, крутил, вертел, тянул… Как снаряды, мы вгоняли их в жерло машины, толкали, пихали, – они выходили с другой стороны укутанные в сеть, усмиренные. Тянули, толкали, вытягивали, укладывали… Снаряд за снарядом; штабелями, одну подле другой. Готово. Тянули наше орудие к следующей куче. Они валялись, точно их подстрелили: они разбегались, в них стреляли, они падали где придется; мы собирали, волокли, со всех концов, то за лапку, то за верхушку… берешь, тянешь, толкаешь, укладываешь; меняешь сеть, снова тянешь, снова толкаешь, укладываешь, одну подле другой, конца и края не видать, но ничего, рванули, потянули, пошли по грязи, чавкая, дальше… время идет – кроны капают!

Эдгар аккуратно подгонял трактор, за ним тянулись живые полосы мутной воды. Искоса поглядывало морозное солнце, его свет казался химическим. Небо улыбалось улыбкой помешанного. Снег лежал на пригорках, как пена, которой изошел умирающий день. Все дальше уходили ворчливые пилы. Холмы лысели. В каждый заезд мы собирали елки только с какой-нибудь определенной лычкой (красной, розовой, оранжевой, желтой, синей – там были самые мыслимые и немыслимые оттенки, – сортов было много). Я бросался к ним, дергал, раз, другой, искал, вытягивал, искал еще с такой же лычкой на лапке… рывок, другой, пошла, поволок обе по грязи к трактору, бросил в клетку… похлюпал обратно… схватил другую… пятую… сотую… давай, пошел к следующей куче! И снова: хватай! бросай! выбирай! вытягивай! тяни! укладывай! Клетка наполнялась: шестой ряд, седьмой… Забрасывай выше и выше, и еще выше, и еще, из последних сил… Все трудней и трудней угадывать нужные елки в колтуне сетей и веток… вода, иголки… грязь… темень… руками оттирал, старался угадать, какой там цвет… на всякий случай тянул… деревья огрызались, царапались, выпростав ветку из смирительной рубахи, хлестали по щекам на удивление зряче. Полный! Поехали! Разгружали и строили, одна фаланга, еще отряд, за день там выстраивалась армия! Елочки стояли, гордо вздернув лычки вверх, корнем вниз, ветер трепал бумажки, те трепетали как флажки, елки шевелили лапками, словно шептались.

Подъезжали мужики, все прорезиненные, упакованные, как рабочие в радиоактивной зоне. Глоток черного кофе, пару махов крутки, пару слов и – обратно, в грязь. Хватай! Тяни! Бросай! Вытянул, так тяни, бросай! Разогнул спину и хватай, бросай, ровняй, за хвосты дерг, за ствол крутанул и пошел. Корнем вперед, корнем назад. За верхушки дерг, поправил, вперед к другой кучке. Находишь ее, тянешь – пальцы, ладони сводит, изранены, онемели, бросаешь яростно, насквозь мокрый, запихал, залез. Поехали!

Пауза. Кофе, джоинт с табачком, легкая смесь, но приятная, как ментол, разговор о незначительном, о погоде, о работе…

– Какие у тебя планы на следующий год? – спросил Эдгар.

– Никаких, – ответил я искренне. – Остаюсь в Хускего… В замке поработаю…

– Понятно… Нравится в Хускего? Не скучно?

– Некогда скучать.

– Если такая работа подходит, сможешь держаться. Один месяц поработал – три отдыхаешь! Весной посадка будет. Если зарекомендуешь себя сейчас, весной хозяин непременно возьмет! Весной проще. Удобрения, подпилка, стрижка… Просто возня, никакого пота. Но правда меньше платить будет… В два раза меньше… Сейчас сезон! Надо гнать елки в Германию. Это сумасшедшие дни! И работа такая – погодные условия тоже включены в оплату. Весной меньше, зато дольше…

Вечера на холмах были обморочные. Солнце валилось в туман. К четырем оно становилось неправдоподобно желтым. После обморока просыпался снег, валил, как пьяный блевал, лез в глаза, уши, за шиворот… Плантации обдувались со всех сторон. Одежда дышала ветром.

Два-три раза за день прибегал бригадир. Он жил возле плантации, его работой было раздавать приказы, посещать рабочих, в остальное время он развозил навоз и химические удобрения, бензин для пил. В совсем плохую погоду он приносил нам маленькие бутылочки водки. Много шутил… Мы выпивали водку. Бригадир уходил, шумно хлопая голенищами высоких рыбацких сапог. Эдгар заводил трактор, я бежал по грязи за ним, от кучки к кучке, от елки к елке… дотемна! Последние песчинки света высыпались; разглядеть ярлычок становилось невозможно. Эдгар включал фары, но это не помогало… свет фар слепил глаза, цвета сливались… глаза слипались от усталости, снега, тумана, тьмы… Тело тоже упрямилось, сопротивлялось, спина не гнулась, ноги не шли; трудно было отыскивать в куче нужную тебе елку, выуживать из-под остальных, трудно было на ощупь определить, какой на лапке у нее ярлычок, особенно если ярлычка не оказывалось…

После девяти подходила фура… Ждали, покуривая, растворяясь в черноте. Смех бригадира. Голоса. Гасли один за другим огоньки сигарет, сквозь лес пробивались сильные фары неуклюжей фуры… Неудобная полянка. Никак не вписаться: каждый раз новый шофер, одни и те же вопросы. Каждый раз пристраивали к ней ленточный конвейер, настраивали, будто спаривая двух металлических монстров, пускали пробную елку, вторую, о'кей!

Мы с Эдгаром прыгали внутрь, как в прорубь копоти, прыг – нет тебя. Ни рук, ни ног – гулкие шаги и гулкий голос, всё. Липкий желтый фонарь метался над нами, но внутрь не заглядывал, бросал тени ветвей, они скребли по дну, подкашивая ноги, качало как в лодке. Эдгар стоял на краю кузова, криком сообщал, корнем шла елка или верхушкой. Он кричал: «Корень! Берегись!», елка падала с высокого борта, обрушиваясь, я шарахался в сторону. Шарил в темноте, уволакивал вглубь, укладывал. За ней шла другая. Уже шлепнулась за спиной, ее волок Эдгар. Чтобы впотьмах не сталкиваться лбами, мы укладывали их в разных углах. «Верхушка!» – принимал спокойно. Корнем пошла – прижмись к стене! Опять корнем! «Верхушка!» – хватай! тяни! укладывай! Ходить по ним было невозможно. «Корень!» Елка ударила в плечо, плечо помертвело, но быстро отошло, и скоро я привык… ко всему… туман, елочки, сетка, трактор, фура, туман, бригадир, горький кофе с мастыркой, грубоватый юмор с плеча рубленной фразы, щепки смеха, резиновые солдаты с пилами меж поваленных елей, начальник с блокнотом, липкие сумерки, слепота ночи, конвейер, влага, озноб, остервенение, сетка, пальцы, зубы, занозы, елочки, остервенение, туман, елочки, грязь, мразь… все это кончилось под Рождество.

Эдгар принес деньги. Большая пачка пятисотенных и дюжина соток и даже монеты (не только десятикроновые и двадцатикроновые, но и – øre[50]!). Шестнадцать тысяч с лишним! Почти семнадцать штук! У меня в глазах потемнело… Неужели все это мне? Эдгар открыл тетрадь, ежедневник, там были записаны все наши вылазки в поля, все наши работы, все виды работ, расценки за каждое движение, за ночную возню на дне фуры платили больше всего… накинули за непогоду… Эдгар очень подробно все записал… Хочешь проверить?.. Я ему доверял… Но он все-таки попросил, чтоб я пересчитал. Я пересчитал. Он кивнул, сказал, что весной будет проще, если я не передумал… Я не передумал. Он ушел. Даже подписи не взял! Пачка денег. Куда их деть? Две с мелочью сразу спрятал в карман на текущие… Быстро подобрал металлическую баночку, в каких Абеляр хранил траву, завернул толстую пачку пятисотенных в серебряную бумагу, закрыл крышкой и давил, пока не щелкнуло. Минут двадцать ходил с банкой по домику, размышляя, куда бы спрятать… куда бы засунуть это сокровище. В конце концов решил – под половицу! Давно собирался ее заколотить. Надежное место.

* * *

Накупил вина, пива – на еде по-прежнему экономил: рис, хлеб, гора банок тунца, макароны, консервы, макароны… Неделю не вылезал. Пил и спал, ждал… ждал, когда приедет Дангуоле.

Она писала… Два раза в неделю я находил ее письмо в холщовой сумке с вышитой дудкой и короной, сумка заменяла почтовый ящик, она висела на двери Коммюнхуса. Я закрывал глаза и запускал в нее руку. Материя щекотала. Нащупывал письма. Доставал с закрытыми глазами, нюхал, пытаясь определить, есть ли среди них от Дангуоле.

Она любила писать письма – так много писала родителям! Это было так важно. Они писали чуть реже. Но все-таки… Незримая нить была протянута. Одно то, что эта ниточка тянулась в Прибалтику, заставляло меня напрягаться – словно статический заряд, во мне копилось беспокойство. Она часто упоминала в своих письмах меня. Не меня лично, конечно, а Евгения, фантом… и все равно я нервничал, потому что это были сигналы обо мне, пусть с моим искаженным образом, пусть не целенаправленно в Эстонию, а в Литву, и тем не менее весточка обо мне – оттиск моей печали, отголосок моей радости – летела в Прибалтику.

Морозным розовым днем пошел топить Коммюнхус и в почтовой сумке нащупал письмо от дяди, а там: Милый друг, если ты меня слышишь…

Мать писала стихами… тишина и сумерки наполняют мои дни разливаются по стенам и потолку уличные огни… кое-где без знаков препинания… обострился токсоплазмоз… совершенно внезапно подскочила температура… боли в паху и подмышках… вздулись лимфатические узлы и так далее… Вспоминала проклятого котенка… он сам мне в руки прыгнул… слышу, где-то плачет… и вдруг перебегает дорогу и прямо мне в руки прыгает маленький скелетик в мышиной шкурке куцый хвостик ушки прозрачные…

Мне было двенадцать. Котенок болел, мама выходила его; он пожил у нас пару лет и ушел, завел семью в соседнем подвале… я его встретила он мне в глаза посмотрел и повел, а у него там – гнездо и семеро котят… Через много лет мама заболела. Врачи долго не могли определить, в чем дело, я жутко переживал, она лежала в больнице, ходил, приносил ей книги, она просила – эзотерическое, Рериха, Клизовского, Сай-Бабу и т. п., она мне записки писала: простокваша творог Нектар преданности Говинда Ровнер Франклин Меррелл-Волъф… За простоквашей ходил к деду, меня нагружали… мать отказывалась, нес им обратно… каждый раз одно и то же… Ее соседки по палате жадно расхватывали книги, многое так и ушло по больнице (она же блаженная – раздавала, а я в библиотеку носил свои взамен)… Месяц тянулось… Давали сульфадимезин и еще какое-то чешское лекарство; сказали, что вылечить это невозможно, болезнь будет протекать в скрытой форме. Теперь опять началось… И скучно и грустно, и некому руку подать… Переполнило; пошел покурить к Клаусу, но его не было – он куда-то уехал. У меня кончилась травка – такое письмо спалило все внутри меня и все запасы. Эдгар отсыпал щедро, не глядя. Покурил в Коммюнхусе – опять придавило.

Обернись три раза вокруг своей оси перекрестись во всех направлениях сплюнь три раза через левое плечо…

Все пошло кругом – маски, пианино, шкуры, контрабас… Я чувствовал себя как конопля, срезанная и вверх корнем подвешенная, – все вокруг было таким нелепым! И что-то ворочалось внутри, бродили какие-то слова… Я подбрасывал и подбрасывал уголь в топку, чтобы отвлечься, выходил подышать, умывался… Лепнина, прялка, шкура… Стоп! Уголь, уголь… Пока не услышал в печи гул – ровный, пугающе спокойный, как рычание дикого зверя. Вспомнил, что так гудела чернота во время урагана на Лангеланде, и тут же в голове сложилось мое отношение к родителям. Оно уместилось в двух коротких фразах: отца я выгнал из дома, мать бросил помирать одну. Точка. Ничего больше. Ты можешь часами мучиться, выворачиваться, искать каких-то объяснений тому, что с тобой происходит, головной боли, бессоннице, пустоте, тяжести… а суть оказывается такой простой, такой краткой, безжалостной и холодной, как скальпель.

Не выдержал, поехал в Копенгаген…

На обратном пути в Роскиле встретил Ханумана. Он вырос передо мной из-под земли. На плечах снег, в глазах – подозрение. Изменчивый свет флуоресцентных огней искажал его черты. Волосы были влажные и приглаженные. Он выглядел так, словно только что вышел из парикмахерской или сошел с витрины. Я предложил ему грибов, от которых меня немного носило. Я был истомлен волнами, меня перло часа четыре.

– Пешком от Кристиании, через Ингхавпарк к вокзалу и всю дорогу в поезде, и у викингских лодок в музее на пристани тут тоже накрыло пару раз… – рассказывал я.

Он слушал, криво ухмыляясь, кивал: «Wow, what a fucking long trip!»[51] Но отказался.

– Без того тяжело на душе. Знаешь, так тяжело, мэн, что… если грибы сверху кинуть, может заняться пожар души, – сказал Хануман. – Может, курнем лучше в сторонке, чтобы расслабиться?

Я сказал, что неплохо было б покурить дома, в тепле.

– Дома – это где? – хмыкнул он.

– Хускего, – сказал я. – Поедем?

Ханни сморщился; видно было, что он совсем не хотел куда-либо ехать. На несколько глубоких мгновений провалился в задумчивость, аж постарел. Сухо попросил отсыпать. Я сказал, что отсыплю, само собой, но покурить вместе, как в старые добрые времена, было бы просто здорово. Он сказал, что было бы на самом деле здорово, но у него масса неотложных дел… он кое-кому кое-что обещал… помимо всяких неприятностей, в эту ночь он должен был зарегистрироваться в Авнструпе… потому что он уже давно не объявлялся, и его лишили пособия, он звонил, скандалил, ругался, ему выдали только половину, сказали, что и то хорошо. Он развел руками, вздохнул:

– Надо ехать в Авнструп, мэн. Последний автобус в восемь, предпоследний в шесть. – Мы были где-то между тем и этим. – Надо непременно зарегистрироваться. Дело дрянь, все на хаус, скоро закроют в closed camp[52]. Туда уже отправили столько народу, ты не представляешь, – говорил Ханни, закипая. – Ты не представляешь, что сейчас творится в мире беженцев Дании! Юдж, это просто бизар! Я тебе говорю, бизар! Хух! Как я зол! Я ненавижу этих людей! Лагеря разгоняют, остаются только избранные, кто действительно из горячей точки, чья личность установлена. А кто получил отказ, того – в Сундхольм, в обезьянник, в закрытый кэмп, чтоб не сбежал никуда, не лег на дно, не пустился воровать, не вышел на большую дорогу. Выпускают по пропускам! Всюду камеры слежения. Обязан выходить на перекличку и отмечаться. Да в Сундхольме такое, ты не представляешь. Там все сильно изменилось с тех пор, как мы с тобой отсидели наши двадцать дней. Тогда было мрачно и тяжко, а теперь стало в десять раз хуже. Тогда была грязь, а теперь, когда сделали пропускной пункт и усилили контроль, вся эта грязь стала еще более концентрированной. Раньше люди там были какими-то человечными и все друг другу стремились помочь, поддержать… Хорошие были времена! Честное слово, Юдж, эти времена прошли безвозвратно. Такое впечатление, что в беженцы подались все преступники, какие есть на свете! И все ринулись в Сундхольм! Ты даже себе представить не можешь, что там творится! Нары на нарах, люди пачками, один на другом, женщины-дети-мужики, не только в казематах, но и все вместе в спортивном зале лежат, даже церковь пустили под койки. И никакой гигиены! Бандит в каждом углу! Все смолят, отбирают последние деньги, бьют недовольных, насилуют! Менты на все закрывают глаза, им такое на руку: быстрей сами сбегут. А в закрытом кэмпе, там вообще адиос, мэн! Там вообще конец! Там даже не платят! Это просто тюрьма. Просто тюрьма. И у них есть все основания меня в нее посадить. Потому что я, как и все, подписал бумагу о том, что согласен с тем, что датские власти меня могут наказать лишением свободы, если я не даю сведений точных или ввожу власти в заблуждение. А я такого наплел… Ну, ты знаешь меня… Пока не поздно, надо думать, куда податься… Хех!

– Что тут думать! – сказал я. – Хускего – вот решение твоей проблемы. Поехали! Ляжешь на дно в Хускего!

– А-а! Я не думаю, что это решение проблемы. Надо вообще из Дании тягу давать. Понимаешь? Не отсиживаться где-то на дне… Залягу, допустим, в Хускего, что дальше, мэн? Чем это лучше, чем у Яро? Кто мне там будет платить? Сумасшедший священник твой? Ты небось вкалываешь как проклятый…

– Обязательно – вкалываю! Последние недели – истопник. Я бы мог уступить эту должность тебе, если ты не против! Мне найдется что-нибудь еще. Работы невпроворот! Зато туда никогда не приезжают менты, если их не вызывают. А если вызывают, то они ничего не делают сверх того, ради чего их вызвали. Ничего не вынюхивают, никого не ищут. Мишеля бы никогда не забрали, если б он не поехал без номеров пьяный в Оденсе…

– Это хорошо, что его забрали. Он так погоду портил! В остальном, Юдж, времена меняются, поверь мне, мэн. Времена меняются, и отсиживаться смысла нет. Скоро каждый будет с чипом в черепушке. Так что… – Он сделал оборот глазами, поймал отсвет какого-то волшебного фонаря и, щелкнув пальцами, спросил: – Слушай, Юдж, а может, вина выпьем в каком-нибудь баре? Такая странная встреча, такой холод на улице… Да и как знать, увидимся ли, а?

– Да что по барам ходить! Поехали ко мне, Ханни! – хлопнул я его по плечу. – Накупим риса! Купим всего! Мяса! У меня полные карманы травы! Думаешь, я просто так тут прохлаждаюсь? Я в Копен за грибками и сканком ездил! Я почти весь декабрь работал на елочках!

Он вдруг оживился. Глаза его стали плавать из одного угла в другой, перегоняя масло мысли.

– Хм, хм, хм… На елочках, говоришь?

– Да, как лошадь.

– Ведь там, насколько помню, были плантации, плантации…

– Не то слово, тысячи тысяч елок! Адский труд, по шестнадцать часов в сутки!

– И сколько в час?

– Когда как, – увильнул я.

– О'кей. Я сам все куплю, – вдруг сказал он, показывая мне содержимое своего пакета. – Верней, у меня уже все куплено: басмати, специи, лучшие чили из лучшей китайской лавчонки, соус. Мяса нет пока, но за этим дело не станет!

– Мясо в Оденсе купим. Там возле вокзала есть хороший магазин. Поехали! Билет за мой счет.

– Хэ-ха-хо! Билет за его счет… Смотрите-ка! Это мне нравится! Вот это другой разговор!

– Конечно, а как ты думал! – Я подталкивал его под локоток. – Come on, man![53] Приготовишь свою адскую смесь! Я чертовски соскучился по твоим чили.

Хануман посмеялся над каждым квадратным сантиметром моего обиталища. Я затопил печь. Поставил воду. Хануман отмерил рис, откупорил вино.

Выпили залпом и сразу снова налили.

Хануман подробно рассказал, как по уши влип. Связался с ворьем, отребьем, воровал и играл в карты. Снова подсел на порошки и колеса. Даже скинулся с Александром и приторчал. Попадался. Приходили письма, платежки… Платить было нечем. Он проигрывал все в карты, не мог остановиться. Забывал являться в лагерь. Его объявляли в розыск. Он возвращался. Деньги урезали. Ему грозили пищевым пакетом. Он вяло улыбался, как только что очухавшийся от малярии человек; в его руке – бокал вина, в глазах – отблеск пламени. В любой момент его могли запереть в тюрьму. Прокрутил пластинку по пятому кругу: «Могут закрыть в тюрягу… запросто могут закрыть…» Проговаривал это как Йене из Хольстебро. Хануман не знал, что делать. Бежать. Куда? Разводил руками, прохаживался по моей комнатке, щелкал божков, колокольчики, проверял рис чаще, чем обычно: убавит огонь, забросит карри, пойдет посидит, покурит, снова на кухню – убавит огонь, подсыпет какого-то порошка, опять прибавит, – так несколько раз. Выкурили джоинт. Вроде размяк, успокоился, стал готовить подливу и все остальное. Сразу же разнюхал, где что находилось, перелистал все дверцы, перебрал все ручки; шкафчики сами распахивались перед ним, приборы с готовностью сливались с его руками. Ему надо было становиться шеф-поваром при каком-нибудь отеле или крупном ресторане, а не строить из себя актера, художника, авантюриста. Шеф-повар, жена и тринадцать детей. У него был бы животик и отвислый подбородок. Да, настоящий повар! Потанцевал на кухне немного и родился настоящий рис, соус и мясо. Такой еды еще не готовили в этой халупе! Пришел кудесник. Все ожило. Ложка стала ложкой. Карри стал карри, а не щепоткой экзотической дряни. Это был не дурак-импровизатор, вроде меня, а настоящий знаток! Кухня зажила, как оркестр, издававший симфонию подлинно съедобных запахов! Это были руки дирижера. Я видел настоящего Ханумана. Человека, которого невозможно забыть или перепутать с кем-то. Меня не отпускали грибы. Слабость. Просились слезы. Такой аффект, такая сентиментальность… Свернул, закурил, взял себя в руки. Лучше не заострять внимания ни на чем, мягко скользить по поверхности… Но сил не было двигать даже глазными яблоками… Предметы держали глаза. Стены ползли за взглядом, ковер наслаивался на дверь, потолок прогибался, Хануман врастал в шкаф, сквозь окошко в комнату влезло дерево, с которого капали слезы из моих глаз прямо под нож, который вместе с луком мельчил пальцы, ветки, тропинки, дымок, замок. Ханни суетился, продолжал рассуждать, помахивая всем, что бы ни попалось в руку: вилкой, ложкой, ножом, солонкой…

– Куда бежать? Куда?

И правда: куда бежать? откуда он не бежал? Отовсюду, куда ступала его нога, отовсюду бежал.

– Два варианта, Юдж, – сказал он, выглядывая из кухни с ложкой, – я все продумал, два варианта: Швеция или Норвегия. Хотя… Norway sounds like Nowhere to me[54]. А если Швеция, то это либо Bergmans familj, либо шаг назад, под подол старой подружке. Я с ней возобновил переписку. Затеял игру в кошки-мышки на всякий случай… Она согласна меня приютить на какое-то время. Она так и написала: for a while. Но это значит снова стать экзотической статуэткой в ее коллекции. Придется отказаться от карри, потому что ее воротит от карри. У нее аллергия на чили. Отказаться от всех слабостей. От виски, чая со сливками, меда – она все это терпеть не может. Она пьет черный кофе и ликеры. Она любит шампанское. Представь, Юдж!

Он пустился подробно описывать свою шведку. Она не курила и терпеть не могла бальзам, которым Хануман имел обыкновение натираться. Ее тошнило от музыки, которую он слушал, ее бесила его манера напевать. Она плевалась от индийских фильмов, заставляла его слушать Джеймса Брауна и всякий прочий соул, блюз, рэгги. Она заставляла его смотреть Travel, Discovery, National Geographic, Animal planet; он ухмылялся и говорил: «Зачем мне это смотреть? Я родом оттуда».

– Ничего общего, Юдж, – кричал он, – вообрази, ничего общего! Кроме секса… Я сыт по горло Скандинавией. Хватит. Германия, Франция, Италия… Может быть, может быть… – Твердо сказал, что в Хускего не останется. – Нет, Юдж, это все то же болото. Надо двигать дальше! Я не представляю, как я буду жить в замке… В замке холодно, сыро, мрачно… Я помню… Никогда не забуду… Даже в индийской тюрьме со мной такого не было. Я просто уверен, что в этом замке кого-то укокошили. Правду болтают, что там был шведский барон, который пил кровь младенцев. Я тебе говорю! Я тут просто свихнусь, взаправду свихнусь. Хускего – это просто образцовый сумасшедший дом, пансион на выгоне во главе с чокнутым докторишкой, мистером Скоу! Хэхахо! Он тебе еще даст просраться, вот увидишь! Не думал двинуть в Голландию? А? У тебя есть деньги… Наверное достаточно, чтобы заплатить за паспорт и поехать в Голландию? Как твоя книга? Закончил?

Я прикусил язык. Сказал, что не уверен, что хочу куда-нибудь ехать. Насчет рукописи… Да, нет никакого манускрипта. Нет и не было. Были какие-то рваные и между собой не связанные истории, всполохи сознания, галлюцинации, бред…

Он слушал и качал головой. Я решил его добить:

– Вот так. Сижу пока тут. Жду мою девушку. Скоро должна подъехать…

Вкратце обрисовал ситуацию.

– Вот как! – воскликнул он, выпил и, громко поставив бокал на стол, вскочил на ноги. – Ты и девушка? Ты серьезно? – Хануман принялся расхаживать по комнате, пуская воздух губами. – Связь? Оковы? Ты меня изумляешь! Стоило тебя оставить на некоторое время, как ты моментально изменил всем своим принципам, стал совершенно таким же, как все… Бросил писать и женился! Женился и – бросил писать. Как это пошло! Я даже не знаю, как реагировать.

– Мне надоели все эти чертовы эксперименты, Ханни, я устал.

– Я это уже слышал. Надоели эксперименты… Живет в сердце самого идиотского эксперимента, какой видело человечество, и стонет, что ему надоели эксперименты… Он устал… Устал и вышел на пенсию… Да?

– Да, устал и вышел на пенсию, – ответил я зло.

– Ему надоело жить, он устал, вышел на пенсию, – ехидствовал Хануман. – Знаешь, что делают со слоном в Индии, если он вдруг устал и решил выйти на пенсию?

– Нет, не знаю, – ответил я сквозь зубы.

– И лучше тебе этого не знать. Юдж, я несколько разочарован, что ли. Если не сказать больше… Я в тебе чертовски разочарован! Похоже, ты по уши в дерьме! Так же, как и я. Только я снимаюсь с якоря. Я ухожу. Я продолжаю эксперимент, еду к моей вавилонской гадалке… А ты… Ты тут, очевидно, надолго. Может, навсегда. Если тебя что-нибудь отсюда не выдернет. На, подари это твоей девушке. – Он достал из кармана браслет, один из тех, что он украл у пакистанцев.

– Ты так и не избавился от них?

– Один из последних. Никому не нужна оккультная дребедень и этнические украшения. Только Мехди брал, но ты же знаешь, он меняет краденое на кайф, а я завязал. Я менял бирюльки на крэк и героин, а потом толкал подешевле грузинам… Можешь себе представить, с какими сложностями это было сопряжено. Более убогой и опасной комбинации мне прокручивать не приходилось, разве что цыганское золотишко… Да, там было совсем…

– У каждого свой эксперимент, – вздохнул я, – кто-то крадет амулеты, а кто-то горбатится на плантации…

– Да, все как всегда! Жизнь! Кто-то плывет по течению, а кто-то против, ничего больше, ничего нового, иначе это и не бывает… Я продолжаю войну с этим make-believe world[55]. А ты будешь сидеть здесь, гнить с хиппанами. Будешь курить траву. Будешь ползать по разрушающемуся замку, как археолог в руинах. Будешь вечность писать свою рукопись, как хронику распада на атомы архипелага мировой литературы… Ты, кажется… Нет, точно, ты недооцениваешь силу вымысла, силу искусства. Это не игра, это нечто большее… Вспомни, что сказал Рушди. Вымысел – это дело жизни и смерти! Вымысел переворачивает миры, переустраивает космос! Пример? Советский Союз! Еще? Китай! Еще? Вся Индия! Северная Корея! Штаты! Весь мир! Каждый человек! Вымысел создает страны и обрушивает стены. Это очень серьезное дело! Литература – это не только деньги. Это магия! А то, как ты относишься к этому… нет, это несерьезно! Так нельзя…

Он скривился. Снова налил и выпил. Его перекосило. Так он переживал за меня. Притворство его было столь очевидным, что даже не хотелось говорить… Я мгновенно протрезвел. Все пелены, в которые я нежно кутался, растворились. Я снова был в Дании, в Хускего, в холодном цыганском вагончике, возле дряхлого замка, который заглядывал в наше круглое окошечко, словно подслушивая. На ступе в поле появились огоньки. На крышу падали капли. Тяжелые ветви вязов грозно скреблись в темноте.

– Литература – это свалка, – сказал я. – Такая же свалка, как и любая другая. Как та, возле которой я жил в детстве. А все любители почитать, эти книгочеи, эти эрудиты, эти так называемые профессора, они как те соседи мои, которые постоянно шли и шли на свалку, копались в дерьме. Был у нас сосед, дядя Клим. Без ног, на протезах ковылял на свалку. Брал свою тележку и – прыг-скок, прыг-скок! А потом мимо нашей калитки проходит, встанет и показывает, что нашел… Бабка моя все спрашивала: «Да где ж вы, Клим, находите это все!», а он ей: «Глубже заходить надо, а не по кромке шарить, глубже и копать надо. Искать!» Но ведь это всего лишь свалка… Хануман, чепуха!

– Согласен, – скривился он. – Все есть чепуха. Я просто думал, ты закончил, и я бы задержался, почитал… покурил бы траву… почитал… Но нет… Облом. Ты ничего не написал. Тем более нет смысла задерживаться. Меня уже депрессия давит. К чертям литературу. Лучше расскажи, что там случилось с барахлом Мишеля? Ведь у него были вещи, масса вещей… Куда это делось?

– Барахлишко продается в Коммюнхусе, – ответил я. – Братья устроили распродажу, чтобы покрыть долги за воду и электричество… Он остался должен…

– Он и нам был должен! – воскликнул Ханни. – Ты не забыл им напомнить?

Я сказал, что мне все равно. «Хэх!» – воскликнул он и швырнул в меня коробком, потребовал, чтоб я немедленно отвел его к братьям.

– Ты совершенно не умеешь вести дела! – ругался он, набрасывая куртку. – Как ты будешь жить дальше? Я уже боюсь уезжать… Ты пропадешь! Юдж, оглядись вокруг! Ты – пропащий человек!

– Может, сперва перекусим и допьем вино? – предложил я.

Он согласился. Мы поели, допили первую бутылку и пошли к братьям.

Ночь. Огоньки. Клавесин Фредерика…

Братья, как обычно, ругались. Как всегда из-за киоска, который устроил Фредерик в их доме. Они продавали дешевое немецкое пиво в банках, орешки, очень неплохой табак, чупа-чупсы, шоколадки, всякую дрянь… Фредди выставил все это в кухонном шкафу на полке за стеклом, рядом поставил копилку (громоздкая пластмассовая рыбина), повесил объявление в Коммюнхусе: Вы можете нас поддержать, если найдете для себя что-нибудь в нашем шкафу и купите (ниже шло перечисление, расценки, все как полагается). Такой же прейскурант висел на шкафчике. Иногда ночью, разбуженный сильным похмельем или думами, вызванными письмом матери, я прибегал, бросал монеты в пасть улыбающейся рыбины, брал три пива и табак – и этим скорей помогал Иоакиму ненавидеть Фредерика. Поддерживать их дело означало подливать масла в огонь. Если б бизнес угас, то все затихло бы; если б дело пошло хорошо, то оба примирились бы. Но так как оно не шло, а окончательно угаснуть из-за таких милосердных идиотов, как я, тоже не могло, братья постоянно собачились. Фредди утверждал, что вот-вот – и все пойдет как надо, еще чуть-чуть – и можно будет опять ехать за товаром в Германию. (Я подумывал: не вложить ли?..) Иоаким постоянно требовал, чтоб Фредди поставил дверь в вагончике на кухне и запер ее… или лучше вымел весь этот позор из дома и сорвал объявление в Коммюнхусе. У самого Иоакима рука не поднималась его сорвать.

Двери не было. Из черноты мы вплыли в шахту света, а затем вошли в вагончик – из тишины в бурлящий вулкан. Братья ругались, ревели друг на друга. Иоаким выводил на гитаре козлиное соло, Фредерик иронично переливался клавишными партиями. Они кричали и фонтанировали. Не хватало Джошуа на барабанах. Иоаким отложил гитару в сторону и бросился на нас. Он жестикулировал скрюченными пальцами, как итальянец, у которого вырезал всю семью Голливуд, и кричал:

– Мой младший брат спятил! Выжил из ума! Свихнулся! Его надо напичкать таблетками и спрятать в дурке! Его место в дурке!

Фредерик не отходил от клавесина, он беспомощно хихикал и игриво просил защиты, молил нас спасти его от Иоакима. От этого психопата. Он же психопат. Сейчас он всех нас перестреляет!

Иоаким кричал:

– Мой милый братишка – конченый человек! Он – креветка! Он превращается в настоящего буржуа! – Фредди хихикал и играл, играл, закатывал глаза и подыгрывал Иоакиму, а тот орал: – Посмотрите на него! Запомните его таким, пока у него не заплыла морда, пока не выросло брюхо! Пока он не облысел! Пока не обвисли брюки на его заднице! Запомните его таким, пока он не умер для нас всех! Наслаждайтесь его обществом, пока он не утратил облик человеческий! Потому что скоро он превратится в гнилую картофелину! В гнилой банан! (О! – в восхищении облизывался Фредди, наяривая.) Смотрите на него! Мне стыдно, что это мой брат! Лучше иметь родного брата, который играет в порнофильмах или продает порнуху… или просто что-нибудь продает в Спар-киоске, как робот! Да, робот лучше, чем такой брат! Представляете, что он придумал! Вы только послушайте, что мой гениальный братишка придумал! Фредерик, Фредди, Фред хочет открыть у нас ломбард! Представляете? Фредерик-Фредди-Фред мечтает давать взаймы деньги, брать ценные предметы, золото-серебро или еще что-то, и давать деньги. Фредерик-Фредди-Фред мечтает открыть у нас барахолку и сделать меня посмешищем!

– А что тут смешного? – поднимал плечи Фредди, не отрывая рук от клавесина. – Я не вижу в этом ничего ужасного. Наш отец тоже продавал подержанные вещи, музыкальные инструменты, антикварную мебель, машины… Клаус продает старые мотоциклы, покупает, реставрирует и перегоняет в Германию, Голландию… втихую, чтоб не светиться, по-черному… Никому ни слова! – подмигнул он нам. – Я тоже вот решил… То есть в действительности пока никак не могу решить, что делать: ломбард или секонд-хенд… А? Почему нет? Что такого? Это привлечет людей… Это будет лучше для Хускего во всех отношениях.

– Заткнись! Вы видите? Он даже не понимает! – кричал Иоаким. – Даже не понимает! Так его увлекла эта авантюра с вещичками этого русского… Фредерик-Фредди-Фред даже не понимает, что ворует у коммуны…

– Кстати, – вставил Ханни, – как идет продажа вещей упомянутого русского? Он был мне должен…

– О! – всплеснул руками Иоаким. – Еще один несчастный! – Он сложил руки как в молитве. – И сколько он был тебе должен, бедный мой? Пять тысяч? Десять? Двадцать? Старику он остался должен тридцать… Датскому королевству сто с чем-то… Сперва выплатим им, потом начнем рассчитываться с тобой. Придется подождать. Видишь ли, очередь. Надо записываться… Ты не один такой! И я уверен, еще придут потерпевшие в синих брючках, красных курточках, с помпонами на вязаных шапочках. Будут стоять под окнами, под нашими, слышь, Фредди-Фред, под нашими окнами и плакать: с нами так обошли-ись… нам не хватает на пи-иво-о…

Иоаким был в ударе. Он снова нанюхался кокаина. Это было очевидно. Его перло. Фредди отмахивался от него. Улыбался нам. Говорил, чтоб мы не обращали на психопата никакого внимания.

– Если хотите поговорить, то это не самый подходящий момент, – вставил Фредди между приступами смеха. Он тоже нанюхался.

Где-то кто-то трахался. За ширмой шевелились.

Мы с Ханни выпили по пиву и пошли. Темнота. Огоньки. Клавесин Фредерика плакал, Иоаким истерично кричал. О, как это было здорово! Если б они только знали… если б они могли выйти из вагончика и послушать самих себя! Какая песня!

– Дерьмо, – чертыхался Хануман, – сплошные коряги и корни…

– Я им сто раз говорил, чтоб повесили фонарь…

– Да что с ними говорить, они же психи! – прорычал Хануман. – Честное слово, мэн, я себя так погано чувствую, точно побывали в дурке, зашли проведать дуриков в палате… Хех! Идиоты, просто идиоты! И с этими идиотами ты живешь, Юдж… и даже не понимаешь, что они настоящие идиоты! Ты уже не замечаешь этого… А что будет через месяц? Год? Три года? Эх-хе-хе…

Я ничего не сказал.

Он пробыл в Хускего несколько дней; много говорил с самим собой, как бы запуская пузыри в воздух, смотрел вслед словам, как улетающим птицам, и размышлял: верно ли то прозвучало? И сам, верил ли он сам в то, что сказал? Приблизительно так он решал, но так ничего и не решил. Он остался для меня тайной, которую я не смог разгадать. Туманным январским утром 2001 года он сел в автобус и уехал в направлении Оденсе.

Его знобило, он предчувствовал возобновление мигрени, ежился. Под его большим зонтом мы прошлись по деревне. Задержались возле желтых ворот, которыми старался отгородиться в Хускего ото всех Михаил Потапов. Постояли, посмотрели сквозь щели на свалку, которую он там устроил. Ханни шмыгнул, сплюнул и сказал:

– Посмотри, на что стал похож его двор! Поверь мне, если б эта свинья пришла к власти в Хускего, то в считаные месяцы ваш маленький парадиз превратился бы в большую свалку вроде его двора. Он вырубил бы весь лес. Он просто продал бы весь лес. Он сдал бы землю под свалку машин. Он брал бы деньги за то, чтоб кто-нибудь мог привезти и оставить у него на земле свою развалюху. Он продавал бы ее по частям, потом другую, третью и так далее… Однажды пришел бы день, когда не осталось бы больше места и денег. Но тогда уже не было б никого рядом, все давно забыли б, что здесь когда-то был замок, хиппанская деревня, лес. – Помолчал и добавил: – Вот так и в любой стране! Могут прийти к власти люди вроде Мишеля, и тогда страна превращается в свалку, на которой хоронят или жрут людей.

Постояли на холме. Выкурили последнюю сигарету на двоих. Прошлись через лес. Пока шли, Хануман рассказал легенду, старое китайское предание о том, как один император решил всех осчастливить.

– Это был тот самый император, который пахал, как Толстой, до кровавых мозолей на руках, носил грубую одежду, спал на доске, ел рис, сидя на земле. Он хотел превратить Китай в рай, чтобы весь мир завидовал, – смеялся Хануман. – Для этого он приказал раскопать пошире русла рек, рыть каналы, строить оросительные системы, бить в барабаны, чтоб изгнать все болезни из Китая. Он обошел всю страну с севера на юг и с запада на восток и всем, кого встретил, обещал бесплатные сапоги. Он измерил сушу и высоту всех гор. Проложил в стране девять главных дорог и издал указ, чтоб в три месяца все китайцы ходили в сапогах, дабы мир знал, что в Китае нет нищих, у каждого есть сапоги. Глашатаи разбрелись по свету, голубки полетели во все девять областей Китая. Князья и правители окраин бросились исполнять, но скоро поняли, что у них нет столько сапожников и кожи, чтобы обуть всех китайцев, поэтому тем, кого они обуть не успели, они просто-напросто отрубили ноги! Хэ-ха-хо! Понял, Юдж? Вот так! Отрубили ноги! И не стало в Китае человека, у которого бы не было сапог! – воскликнул Хануман.

Прежде чем исчезнуть навсегда, он предложил мне плюнуть на все и уйти; грозно добавил, что дает мне последний шанс. Я ничего не сказал. Из тумана выплыл автобус. Хануман пожал мою руку, купил билет у шофера (чтобы произвести впечатление человека, давно проживающего в Дании, он бросил ему несколько не имеющих смысла реплик), каркнул мне vi ses, beb[56], помахал, как старому приятелю, которого навещает раз в год (и обязательно навестит в следующем), сел у окошка и, разыграв эту фальшивую житейскую сценку для трех пассажиров, забыл обо мне… уехал… а вместе с ним и волшебный поезд, на котором мы весело и безнаказанно неслись вне времени, вне жизни, ушел, и дымка не оставив. Я стоял там по-настоящему один, чувствуя, как затвердеваю в настоящем, я это ощущал кожей: магическая оболочка, которая хранила меня от коррозии, испарилась, и подступило нечто извне. Другое… Неизвестное… Клейкая смазка, которой прежде я был недоступен, смешивала меня с веществом мира, как заглатывает жука смола.

Мне стало страшно, но почему – я не знал. Несколько дней надеялся, что отпустит… но страх держал… вещи пророчили что-то, всюду мерещились знаки… Навязчивая вертелась мысль: да-да, вот так предчувствие кошмара, которому предстоит накатить ночью, проблескивает накануне, ты знаешь: этот куст станет ведьмой, а тень на дереве – дуплом, в которое ведьма будет тебя тянуть, – и не можешь кошмар предотвратить: приступ схватит и будет выколачивать из тебя сознание, пока не повалит пена.

Все изменилось, и изменилось к худшему; будто грандиозный барабан колеса фортуны совершил оборот и число выпало такое, что никто уже не мог оставаться собой; незнакомая субстанция наползала на страну, вливаясь в каждый предмет. Земной шар въехал в гибельную для меня систему координат. Это преследовало, как запах. Я брал дерево за ветку, трогал снег – они ранили, обжигали пальцы; звуки пугали; одежда стала чужой (она и была чужой!); все валилось из рук. Я разговаривал с хиппанами, и они мне казались подозрительными, – что-то там было, где-то внутри, в сугробах их душ, в закутках сознания…

Засел в вагончике, курил и думал. Кристаллическая созерцательность парализовала, усиливаясь день ото дня, пока я не стал живой линзой, направленной внутрь. Вспомнил много странных эпизодов… Муравейник в лесу на Штромке… сидел перед ним на корточках, как великан над пирамидой, и мне казалось, что я снова ребенок, который знает свое будущее и смотрит в него с безразличием, потому что наблюдать за муравьями намного интересней. Вспомнил близняшек, которые меня пугали; пронзительный вопль паровоза; туман над полем, в котором ходили сапоги; автобус без колес с выбитыми стеклами, что стоял на нарвских блоках возле Дворца культуры, а в нем – Хануман, он сидел в разбитом автобусе моего детства с таким видом, будто куда-то ехал, я подошел к автобусу, заглянул внутрь – поролон, дерьмо, битое стекло, позвал его, но он меня не услышал… Внезапно стало стыдно. Я вспомнил, как бежал через лес в вагончик, спешил проверить, на месте ли мои деньги под половицей, – и вдруг почуял что-то за спиной… обернулся… среди деревьев блуждало черное пятно – это было эхо, какое бывает в колодцах или трубах… оно засасывало звуки… я словно оглох… Зажмурился, сморгнул, очухался – выбежал из вагончика, долго стоял под вязами в сумерках… Тусклые огоньки плыли и перемигивались. С ветвей падали капли. За деревьями громоздилась черная туча – это был замок. И точно так же, как я понял, что это был замок, я понял, что это было там, в лесу… Это было не эхо. Это была смерть. Самая обыкновенная смерть при жизни. Мы умерли друг для друга. Я и Хануман. Его призрак вышел из меня. Призрак, образ, колдовской двойник, которым он меня завораживал. Мы не просто простились – мы похоронили друг друга. Потому что знали, как звери знают, что пути наши никогда не пересекутся, знали достоверно, что это была последняя встреча, больше встреч не будет, мы знали это наверняка, словно сама смерть нам об этом шепнула. Мы умерли, а вместе с нами умерли вспышки оптимизма, надежды, пьянящие, как опиум, мечты. Этот заразительный смех улетучился из моей жизни, я начал скоропостижно стариться, двигаясь в направлении пустыни жизни, в которой я не буду доверять людям с длинной нижней губой, я буду насторожен с теми, у кого большой нос, кто носит подтяжки, кто напевает что-то невнятное. Я больше не смогу безудержно смеяться. Не буду пить без оглядки. Закатывать от счастья глаза, не буду радоваться… во всяком случае, так, как я радовался с Хануманом.

* * *

Пил вино, не меньше бутылки красного в день, а то и две; прятался от всех, притворялся, что меня нет, вел беседы с чучелом, которое сделал в огороде еще летом. Чучело сидело в плетеном кресле за высокими кустами, в самом дальнем углу огорода (зеленое надувное тело пришельца из космоса, красное сомбреро, густо-синий платок, комбинезон на лямках, в одной руке пустая бутылка португальского рома, в другой – старая трубка, вместо ног рваные джинсы, которые уходили в глубокие резиновые сапоги желтого цвета, между ними лежал мячик). Издалека его можно было принять за человека. Я назвал его дедушкой Абдуллой, но все остальные звали Чико, снимали перед ним шляпу, кланялись и говорили «hi, Chico!».

Слава богу, вскоре приехала Дангуоле, а с ней еще ребята. Костаса с ними не было, вместо него приехал Скритас; лысый, бородатый, он ничего не умел делать, зато говорил по-английски – старик перестал меня дергать: Скритас вел все переговоры…

Несколько дней вода в омуте вращалась стремительно, как в водовороте, это было блаженство и беспамятство; еще несколько дней отходили; затем старик придумал нам работу. Видимо, не хотел, чтоб мы без дела сидели. «Надо привести в порядок мастерскую, – объявил он. – Убрать там весь мусор, вставить окна, починить крышу, срубить проросшее через цементный пол дерево, вычистить весь мох, вырвать все деревца, что проросли в стенах, выскоблить все!»

Скребли потихоньку, подлечивали стены, но дерево спилить у меня рука не поднялась…

– Как же мы его спилим, – спросил я, – если оно еще живое?

– Да, вы правы, молодой человек, правы, – засомневался старик. – Убивать его мы не можем, но и оставить так тоже нельзя. И потом, не вредно ли это для самого дерева – вот так расти сквозь бетон? Это неправильное место для дерева, не так ли?! Потому его надо перенести!

Что значит «перенести»? Куда и как можно «перенести» дерево?!

– Выдолбить два метра цементного пола вокруг ствола, выкорчевать дерево и пересадить его! Это же элементарно! Неужели мне вам объяснять? Вы сами это не раз делали!

Я сказал, что это не подходящий для таких работ сезон: дерево не приживется. Но он не слушал меня.

– Погода стоит теплая, и еще месяц будет стоять теплая более-менее погода… Ваше дерево прижилось? То самое, которое вы пересадили из оврага?..

Я сказал, что прижилось; мы постарались, все прошло удачно.

– Ну, а чем это хуже? Еще крепче выглядит. Тоже приживется!

Ладно, мы начали долбить цемент…

Старик долго выбирал место, куда пересадить дерево; пришел к заключению, что лучше всего ему будет за замком, на поляне, где обычно много солнца.

– Тут всегда больше всего солнца! Тут даже загорают иногда.

Сказал копать глубже, удобрения какие-то откуда-то приволок, целый мешок, за неизвестно какой год.

– Из подвальных комнат замка, – сказала Дангуоле, бросив короткий взгляд на мешок.

Я не обращал внимания: плевать! Старался, копал, долбил землю, сжав зубы, дело шло медленно, земля была твердая, замерзшая, не давалась, с ней оказалось больше возни, чем с цементным полом! Мало-помалу вкопался почти по пояс, а старик сказал, чтоб еще глубже копал. Получалась настоящая могила!

Ни с того ни с сего ему сбрендило вынести все старье из комнат замка. В который раз!.. Я развел руками. А как же дерево?.. Мистер Скоу?..

– Какое там дерево! – посмеялась Дангуоле. – Это уже не актуально, понимаешь, не актуально!

Бросили дерево у могилы. Поперлись в замок, углубились в потемки… Я не знал, что там еще выносить. Вообще ничего не мог разглядеть; ходишь, натыкаешься на что-то; что нащупал – вынес. Что еще? Что? Стали спрашивать: какое такое старье? что именно вынести? куда именно вынести? Косматый не давал толковых разъяснений, его и видно не было в темноте – только сопение, а когда появлялся, смотрел на нас как на врагов, говорил, что мы обязаны искать работу, потому что он может умереть в любую минуту.

– Нужно провести сюда свет! Свет! Здесь слишком темно, понимаете? Темно! В любой момент может призвать Бог! Я могу умереть, – говорил он, прижимая папаху к сердцу. – В любую секунду! Сейчас тоже! Понимаете? Что вы тогда будете делать? Что?

Я его успокаивал, говорил, что буду работать на елочках, на плантации елочек у соседа, у Клауса в саду, я его успокаивал. Он не слушал, что я там бормотал, бегал по замку и пыхтел.

– Всё это вон! Всё старье! Весь хлам! На улицу! Наружу! Вон! – Опрокидывал столы и стулья, срывал старые гардины, вытягивал за хвост заплесневелые скатерти, скатывал в рулон прибитые к полу ковры. – Всё это вон из замка! Мы же строим храм! Весь этот хлам вон! Ему не место в храме!

Погнал нас в подвал. Оказалось, там опять накопилось: раза в три больше прежнего. И откуда оно все берется? Дангуоле сказала, что проще замок сразу взорвать, я согласился. Взялись. Выбрасывать так выбрасывать! Кучи спального белья, бинты, аптечки, разноцветные микстуры, металлическая посуда, тюбики старых красок, игрушки, забинтованная нога манекена, ботинок с землей и каким-то клубнем, грудная клетка для тренировки искусственного дыхания, части велосипедов, гипсовые следы людей, ушедших туда, откуда не возвращаются. Выталкивали сундуки на крикливых колесиках… Перетаскивали в ангар матрасы, как убитых… Все трудней и трудней удавалось отлепиться от этой свалки, так она затягивала… Мы бродили призраками в серой дымке утра, в молочном вареве дня, в сумерках, подсвеченных тусклыми желтыми фонарями… В лицо плевал дождь, босой ногой в душу влезал туман… На носилках мы несли скарб, тряпье, ржавые болванки; готовились упасть, обессилев, в кучу хлама, чтобы смешаться с этим дерьмом, чтобы тоже там остаться, стать частью мусорной кучи, паклей, которой будут затыкать замковые щели те, что придут и займут наше место.

Часть третья

1

В первой половине пасмурного февральского дня я сидел дома один (Дангуоле пошла прибраться в доме у лесника), пил чай, царапал в тетрадь, услышал, что кто-то подъехал. Выглянул из окна: два парня с девушкой. Подумал: либо какие-то «визитеры» к Фредерику с Иоакимом, либо опять святоши пожаловали, растлевать душу. Во всяком случае, выглядели они так, что могли быть и люди божьи, а могли быть и яппи. В Дании все так запутано; мне дядя с первого дня не уставал повторять: не верь глазам своим!

И был он, конечно, прав. Все были на одно лицо и с виду могли сойти за кого угодно. Ну, что про этих было сказать?! Шли по тропинке какие-то… Как все! Два аккуратных молодых человека во всем светлом, легком, спортивном и молодая женщина – тоже в легком не по погоде плащике с капюшоном. Приятные, чистенькие, веселенькие, любопытные… У девушки папочка – возможно, журналистка, про старика кино собирались снимать. Он ожидал киношников; Фредерик тоже все время кого-нибудь ждал, надеялся на возрождение группы. Хотя всем было очевидно, что надеяться на то, что богатенькие мальчики взялись бы раскручивать чокнутых музыкантов, была полная блажь.

Молодые люди могли быть кем угодно – с брошюрами в папочке, псалмами в кармане. В Дании практически все одеваются одинаково. Особенно когда выходят на прогулку: термос кофе, бутерброды, спортивный костюм, дождевик, подтянутость, деловитость… Парни кривовато посмеивались и озирались, высокие, неуклюжие; рядом с ними девушка выглядела приземистой и шустрой, большая грудь, мощные бедра, белоснежные кроссовки, – раз, раз, по кирпичной дорожке, прыг на порог – постучали. Я подумал, что впущу их, подурачусь, поупражняю датский; все равно делать нечего (Дангуоле должна была вернуться после четырех).

Открыл – девушка тут же превратилась в женщину лет тридцати семи, поприветствовала и спросила, можно ли со мной поговорить немного. «Святоши», – решил я, сказал, что, конечно, можно, улыбнулся. Она спросила мое имя. Я сказал, что меня зовут Евгений. Она сказала свое. Один из молодых людей спросил:

– Евгений – это, случаем, не литовское имя?

Я улыбнулся, – решил, что они ищут Дангуоле: хотят, чтоб она у них убирала; сказал, что нет, не литовское – русское. Девушка восторженно спросила, откуда я тут взялся и что я тут делаю. Завязывался типичный разговор с обывателями. Я сказал, что помогаю мистеру Винтерскоу работать над его проектом. Прозвучало достаточно круто. Я даже возгордился.

– Дело в том, – объяснял я, – что он пригласил русских монахов из Петербурга, они должны приехать. Таков проект. И я безвозмездно помогаю ему в этом. Вот и все.

– Ага, – сказала девушка и посмотрела на одного из парней.

– Значит, – включился он, – вы приехали из Петербурга с монахами.

– Нет, – сказал я, – монахи еще не приехали. Был батюшка летом, а монахи вот-вот приедут…

– Мы почему спрашиваем, – вдруг делая шаг вперед, суховато сказал второй, который уже, видимо, заскучал, – мы просто из полиции и хотели бы удостовериться, что вы совершенно легально находитесь на территории Дании. Вот мой документ, – сказал он, быстро достав из кармана какую-то пластиковую карточку. – Можно увидеть ваш?

То же сделала девушка и другой парень – они показали мне свои пластиковые удостоверения; я остолбенел. Девушка, заметив мое замешательство, защебетала:

– Это самая обычная формальность. Мы просто получили сигнал, что на территории Хускего есть нелегально проживающие и работающие. Ничего такого. Мы бы просто хотели установить, что это не так. Надеюсь, вы нам поможете в этом и покажете свои документы. Как только мы проясним это для себя, мы сразу же пойдем дальше.

– Да, да, конечно, – забормотал я. Неловкими жестами зачем-то я как бы приглашал их в вагончик. Хотя они сами входили, чуть ли не вталкивая меня, беспомощного. На ходу скукоживаясь, желая стать тенью, исчезнуть вообще, я вползал внутрь, бочком-бочком, как краб.

Они вошли в кухню. Оглядели вагончик, между делом спросили, не холодно ли мне тут зимой. Еще что-то… Вопросы, вопросы… Я с трудом понимал – в голове гудело. Суетливо делал вид, что ищу документы, по-русски бормоча себе под нос «сейчас, сейчас вот только»… Я не владел собой, как бывает перед избиением. Лицо онемело, стало резиновым. Порылся во всех карманах, даже кофточку Дангуоле обшарил, оттягивал разоблачение… Столько лишних движений. Парни ухмылялись. Один поторапливал:

– Хотелось бы увидеть поскорее документы.

– Да, – рассеянно мямлил я. – Документы… Конечно… Да…

– Так у вас есть какие-нибудь документы или нет? – резко спросила девушка.

Я развел руками. Документы были спрятаны под холодильником у дяди. Повел кислой миной. На грудь что-то навалилось. Мной овладели какие-то ниточки: непроизвольные жесты… как испорченный механизм… Наверняка был похож на бомжа, которого разбудили в состоянии невменяемости. Невзоров в «600 секунд» часто таких пердунов показывал: сидит, озирается по сторонам, а Невзоров к нему с микрофоном: «Вот тут труп женщины рядом с вами лежит. Это кто? Ваша сожительница?» Скрутило живот. Слабость в ногах. Сел.

– Desværre ikke[57], – повторял я, пытаясь поймать дыхание, – сожалею… нету… никаких документов…

– Ах, ну, если нет документов, – сказал парень с иронией, – вам ничего не остается, как последовать за нами.

– Да, – сказал я, но не мог подняться, никак не мог встать на ноги.

Меня подбодряли:

– Ну, возьмите себя в руки.

– Мы просто установим вашу личность…

– Как только все будет улажено, вы вернетесь к себе.

Эта ложь меня несколько успокоила; я поднялся, пошел.

Три часа просидел в очень маленькой камере в Оденсе. Стоял, упираясь спиной в стену, как в лифте. Все внутри куда-то неслось. Весь мир кубарем летел к чертям. Быстрей и быстрей. Словно лифт оборвало и понесло. Глаза отрешенно фиксировали надписи на стене, на самых разных языках, от арабского до русского («Мочи ментов!!!», «Сукам – смерть» и т. д. и т. п.). Скоро меня будут окружать люди, которые пишут подобные надписи, подумал я. У них свои взгляды на жизнь, свои законы, свои требования. Требования, которым я вряд ли соответствую. Придется учиться соответствовать этим требованиям, быть словоохотливым, притворно веселым, умелым рассказчиком, похожим на них, забалтывать шуточками и разматывать историю за историей. Чтоб все хохотали или хотя бы ухмылялись. Чтоб потирали ладоши, заваривали чифирь кружку за кружкой, кричали на шнырей: «Давай чай гони!.. Что смотришь?.. Убирай со стола!.. Делай факела и новый заваривай!.. Не видишь, масть пошла!.. Такой человек веселый! Такие истории!.. Дания-Германия, воры, наркоманы!.. Голь перекатная!.. Босота обоссанная!.. Свой в доску парень!.. Что еще старому каторжанину для души надо?.. Историю подлинней!..» Придется и язык свой рубить на ошметки, шепелявить и кривить рот, извиваться, рукой мельчить воздух, деловито повествовать, бесстрашно, насмешливо, этакий сорвиголовастик, рассказ за рассказом, за былью небыль, ни конца ни края, день деньской, за ночью ночь! Что я им расскажу? Я так размяк в Хускего, так привык к безобидным ленивым хиппи, а теперь нужно готовиться ко всему… следить за задницей в оба!

Какую же все-таки обманчивую внешность имеют датские менты!

Дангуоле уже сходит с ума…

Короткая беседа с дежурным полицейским; он лаконично сообщил, что меня следует доставить в Копенгаген. Все ясно: мной будут заниматься специалисты. Затолкали в машину. Поехали. Конвоиры – совершенно обычные полицейские, с бульдожьими мордами и пивняками, – такие встречаются повсюду. Они практически не обращали на меня внимания. Везли, как посылку. Почему-то свело ногу. Попытался вытянуть, сидевшему рядом менту сказал слово крампа[58].

– Нох, крампа?! – удивился он. – Почему? Ты что, спортсмен?

Мне стало тоскливо, как ребенку. Отвернулся. Смотрел наружу с мольбой. Но серая мгла была неумолима. Мы уносились все дальше и дальше от Хускего; я погружался в омут ужаса.

Лето промелькнуло в голове, как флажок перед стартом; я понял, что оно было всего-навсего райской искоркой счастья, которую невидимые инквизиторы мне намеренно выделили, дабы последующие пытки показались непереносимыми, – так паук впрыскивает в муху яд, чтобы она стала съедобной. Этим ядом был страх, огромный кольчатый паразит, который спал во мне эти годы, как туберкулез, и вот он проснулся, сдавил горло.

* * *

«Прибываем в Vestre Fængsel!»[59] – насмешливо объявил конвоир, как в поезде. Распахнулись ворота, самые тяжелые, какие есть в Дании, ворота копенгагенской тюрьмы. Въехали. Вывели. Повели… Ступеньки, коридоры, двери… Пальчики, фотографии…

Отняли одежду. Дали одеяло, никаких подушек-простыней. Трусы с крупной красной, слегка подвыцветшей надписью «københavnsk fængsel»[60], в рамочке, точно товарный знак. Шмяк! Пошел дальше. Синяя рубашка и такие же штанцы. Следующая станция – архив. Два парня в серых рубашках, черных брюках, прозрачные полиэтиленовые перчатки на руках (все надо пощупать, повертеть, осмеять). Третий у ячеек с номерами. Четвертый за конторкой. Первые двое перебрали мое барахло. Работали автоматически, отлаженно, как почтальоны на почте. Даже прошлогоднюю пыль из одежды вытряхнули. Стельки вырвали, как языки; пытались отодрать подошвы. Заглянули в каждую трещинку. Третий все тщательно упаковал. Четвертый занес в компьютер. Пункт за пунктом. Табак распотрошили. Заготовленные самокрутки сломали. Грязные трусы заботливо укутали, свернули в пакетик с давно просроченными билетами и ключами. Табак аккуратненько ссыпали в отдельный пакетик и положили внутрь с трусами. Запечатали скотчем. Приклеили бланк сверху и – на полочку. Разрешили оставить шапку. Некоторое время совещались, решали: отдавать мне кроссовки или нет? Дали, предусмотрительно вынув шнурки (прижал к себе, как бездомных котят). Осмотрели руки. Кольца, серьги, пирсинг. Записали, что есть татуировки: «ящерица», «паук». Долго изучали мелочь. Голландский стюйвер. Спросили, был ли я в Голландии. Я ответил, что был (решил, что даже бесполезная на первый взгляд ложь могла быть во спасение). Бросили стюйвер в пакет. Записали, что среди моей мелочи была найдена голландская монетка и шведская, а также монета неизвестного происхождения. Я немедленно сказал, что это монета казахстанская, сказал, что я из Казахстана. Они записали. Поблагодарили. Попросили расписаться – расписался. Повели. В этой тюрьме дверей больше, чем во всем Копене! Двери, двери, двери… Лестница разбегалась в разные стороны. Ветвились коридоры. Мелькали приоткрытые комнатки, в них сидели люди у компьютеров и о чем-то беседовали, курили и пили кофе. Ступени бежали вниз… Ступени бежали вверх… Молчали слепые двери.

Одиночка. Зеленые стены. Тюремщик указал на звоночек у двери: «Туалет! Ферштейн? Туалет. – Нехитрая пантомима с комическими приседаниями. – Жми – туалет!» Захлопнул дверь, выстрелил в меня замком.

Захотелось пить. Зуд. Шершавый язык. Сел на шконку: вот я и прибыл. Каменный колодец. До лампочки не добраться. Стул-стол привинчены намертво. Окно забито пластмассовым стеклом. Порошковая тишь потопила все, как сыпучий песок (уши, казалось, лопнут). Тоска мгновенно проникла под кожу, влилась в кровь, разбежалась по телу, влезла в меня, как в дупло, и заныла: время разбрасывать камни… время камни собирать.. Мать не вынесет…

Пальцы в поисках свободы то перебирали шапку, то разглаживали складки на штанах. Глаза находили надписи. Кто-то стуканул… Потапов?.. Поступил сигнал… Хотелось, чтоб кто-то стуканул именно на меня: не хотелось признавать себя дураком, – непременно свалить на кого-нибудь: меня предали… подставили… кинули… Скрыть собственную глупость за жалобой. Шли нацеленно к моему вагончику… Ну и что? Вагончик у дороги – на кой хер открыл? Надо было ехать с Хануманом. Не сидел бы я тут. Он и предал! Запросто! Ради шутки. Эксперимент, Юдж!.. Хэ-ха-хо!.. Посмотрим, как ты будешь выбираться!.. Чепуха. Взять себя в руки! Зачем открыл? Не вломились бы. Прошли бы мимо. Кроссовки без шнурков, как беззубые. Сделалось стыдно. Будто Отар видел меня в этой камере, раздавленного. Выпрямил спину, собрал в лице усмешку. Не раскисать!

Я в этих кроссовках протопал столько километров… Юлланд, Лангеланд, Фюн… Я даже в Копене в них был! Я в них ходил по Кристиании! И еще чем-то был недоволен. На что-то жаловался. Я должен был петь и танцевать от счастья! Наслаждаться жизнью, волей вольною, неблагодарный сукин сын! И Хануман еще жаловался: «Как нам не везет! С поезда ссадили! Ну, почему не везет?..» Дурак! Нам всю дорогу только везло! Напропалую! Нас не вязали, не били по голове, не пинали ногами. Даже из самых поганых ситуаций мы выходили сухими. Все эти скандинавские годы был один сплошной фарт!

Поставил кроссовки на стол. Меня это неожиданно взбодрило. Вот это картина! Вот это красота! Голый невидимка на столе! Чистое отсутствие меня! Хоть сейчас берись за кисть, холст, краски! Да и те не нужны – картина готова! Кроссовки на столе – это я.

Захлопал в ладоши. Засмеялся. Стал себя подбадривать… Как хорошо, что мне их оставили! Как хорошо, что я не смог их выбросить! Хоть что-то я могу противопоставить Вавилону… С этой жалкой обувкой было связано так много ценных воспоминаний… Комната Отара и Арто в Виссе[61], тетушка Гулизар… Три тома Достоевского: третий, четвертый, пятый… Так много всего! И все это мне сейчас пригодится. Кроссовки – самое главное: я в них первый раз вошел в комнату Дангуоле, и потом много раз входил… по ночам…

Ничего этого не было! Не было! Как нет меня, кроссовки есть, а меня нет! В этой зеленой камере ничего этого нет: ни прошлого, ни будущего! Есть только актуальность. То, во что утыкается крыса в потемках. Стены. Стены. Четыре стены. Преступление. Пальчики. Суд рассмотрит. Следак допросит. Параграф такой-то. Буква такая-то. Наручники, двери, статья такая-то. Мои чувства к делу не относятся. В мои записки можно сморкаться, можно вытереть ими зад. Чувства спустить в нужник, и меня с головой – туда же! Никакого обжалования. Никакого срока давности. Этих четырех лет не было! Меня не ломало, не плющило, я не покрывался мозолями, не любил, не прыгал в студеную воду, не было Копена, Фарсетрупа, Хускего… Ничего не было. Ни поваленных деревьев, ни елочек, ни самого замка. Даже Потапова – о, да! Того точно не было! Меньше, чем меня самого… Хануман был галлюцинацией. Все померещилось. Никаких страданий, никаких переживаний… Ни Шиланда, ни Юлланда… Пустота. Вот если б дотянул до срока давности, все это обрело бы значение, и на карте моей судьбы появилась бы Дания, потому что смысл имеет только то, из чего ты можешь извлечь выгоду. А мои четыре года скитаний смысла не имеют. Годы прошли, а срок давности не истек. Завтра-послезавтра меня отправят в Эстонию, и я буду там же, где был тогда, точно все это было вчера. Вот поэтому: кроссовки есть, а меня – нет. Потому что не продержался пять лет… о чем теперь говорить? Звякнула монетка и упала в чужой кошелек… я снова с пустыми карманами… не срыл в Америку, не купил себе паспорт, не срубил бабла, чтобы всех купить, – значит напрасно ползал на брюхе, жрал помои, тягал елки, рубил палки, топил замок, голодал, дрожал от холода и страха, все напрасно! Толку в этом никакого! Никто и слушать твои датские сказки не станет, намотают по полной: нарушил подписку о невыезде – раз; не явился в суд – два; обманул «надежды» комиссара – три (а ведь давали понять: надо замазать комиссара); не заплатил прокурору и еще дюжине прихвостней; не выплатил, что обещал выплатить, терпиле; не отсосал у судьи; скрывался, динамил всех… и прочее, и прочее, и прочее… Да что с таким говорить?! Кончать его, и все тут! На зоне найдутся любители поиграть с удавкой за подогрев с воли. Сколько угодно!

* * *

Дни ползли со скрипом, как ржавые вагоны. Налетали мысли, клались шумно внахлест, как металлические листы. И крик чаек – по нервам – как ножи… Мысли, недодуманные, колченогие инвалиды, призраками плавали не только в голове, но и над головой; что-то мелькало в камере… металась какая-то тень… Сердце билось: скорей, скорей! Сердце стучало, как колеса поезда. Меня увозила электричка, душная, медленная. Самый дохлый маршрут: от Пяэскюла[62] до Балтийского вокзала. Натянул шапку на глаза, и все равно видел битые вагоны, разграбленные хутора, гниющие в канаве шпалы, полосатые части шлагбаума, оборванные провода, в густой траве едва заметные ржавые рельсы, буйную сирень, битые урны…

Я здесь, в этой тусклой камере, потому, что во мне есть этот ритм; не занесло б меня в эти шершавые объятия, если б не уступил тогда: согласился поехать к отцу… Бабка пришла, день рождения, надо поздравить, вздыхала, скрипела: отец, он же твой отец, – сидела и уговаривала: «Поезжай к нему… помиритесь… нельзя так жить… он же отец твой!..» И я поехал, а надо было не ехать, не слушать, хлопнуть дверью, уйти! Проявить твердость… жизнь неумолимо жестока… Надо быть твердым. Даже бесчеловечным – пусть потом шептались бы и цокали языками… Какой жестокий! Отца родного… Циник и так далее… Пусть! Какая разница?! Плевать на всех! Но я не смог… дрогнул… сходил… видел его последний раз… посреди фермы и полного развала, с его машинкой смерти и газовой отопительной системой, которая работала на отходах. Он познакомил меня со своей женщиной, обвел рукой владения, свалочных бомжей, которые ему носили металл, починенный ЗИЛ, волшебный самогонный аппарат, скелет машины времени… пожаловался на колено, зубы, прошелся по правительству, но так, словно жил на краю земли… Нагнал тоску, собрал над Пяэскюла облако, разогнал птиц, расцеловал на прощание… Заходи к нам почаще!.. Да-да, обязательно… И вот я в поезде. Еду, сам не знаю куда. Солнце, горячий воздух. Тополиный пух. Духота плотней топленого масла. Сиплые хмыри из Кейла что-то везли на продажу; у них была цель – Балтийский вокзал, рынок, денатурат и так далее. В их жизни все было просто и ясно, и от них воняло так, что дышать было нечем.

Вышел в тамбур. На одной из станций передо мной возник Влас, из ниоткуда, как глюк: стоит, весь на пружинках, в глаза заглядывает, понимающе ухмыляется, пиджачок одергивает, кепку с глаз на макушку сдвигает, руку жмет:

– Вот это да! Вот так встреча! Ты откуда и куда? Сколько лет! Долго жить будешь! Помнишь, как мы в детстве катались на электричках? Каждый раз вспоминаю, когда еду куда-нить…

Я сказал, что ездил повидать отца, в общих чертах обрисовал; он вспыхнул:

– Вот и отчим мой тоже! Совершенно та же картина! Я как откинулся, домой пришел, а там эта свинья поросячьи глазки на меня щурит, вопросы задает. Мол, как скоро обратно на зону собираешься? Скотина. Тоже майором остался, тоже на пенсию вышел. Я вещички молча сгреб, денег тайком у матушки шибанул и в Питер подался. По делам, мол. Я честное слово испугался, что кончу его, просто кончу. А мне охота по сотой лет так на десять? Даже если на аффекте съехать через сто пятнадцатую, все равно семь-восемь дадут, мне-то дадут, не ему! Кому-то не дадут, а мне точно впаяют. Им лишь бы меня закрыть… Ну, а твой… как он там устроился, на болотах-то?

Меня вжало в стену. Влас нависал надо мной, держась обезьяньей рукой за лампу. Нас швыряло из стороны в сторону, он только посмеивался и косил по сторонам. В тамбуре было тесно, почти как в этапке; голод в нем был, к разговору, самый настоящий, тюремный. Вопрос за вопросом. Не успевал отвечать. Он пожирал меня глазищами. Глотал слюну, поправлял кепку. Огненно-рыжие волосы ершились. Толстые губы влажно посмеивались.

– У всех стариков одна песня. Такие времена… Все на времена сваливают. Самосвалы гребаные! Их не уважают, незаслуженно вымели из избы… Им кажется, что их выгнали из дома или вот-вот выгонят… Я своего папашку вообще чуть не трахнул за это. Я те говорю! Чуть не трахнул! Физически! Чуть не опустил! Прикинь! Ни на что негодный урод… даже говорить не хочу о нем…

Рассказал все о наших общих товарищах детства: кто да что, где да когда, с кем и за что… и сколько дали… На вокзале купил пиво: «Давай в парке посидим!», – в теньке у пруда сели, открыл ключом, протянул мне бутылку, блеснул лучистыми глазами и произнес душевно:

– Дык елы-палы, сколько лет мы с тобой не виделись? Десять?

– Что-то вроде того…

Вспомнили шалости детства, перелистали годы, как журнал, в нескольких словах пробежались по крышам, дворам и улицам, посмеялись, закурили…

– Я тебе скажу: так часто все это вспоминал во время отсидки, не поверишь! Закрою глаза и вижу: Дом культуры, наше футбольное поле, чердак… о жизнь!

Внезапно все, что мы творили в детстве, мне показалось единственным светлым росчерком кисти в картине моей серой жизни – радугой над болотом!

Прикончили пиво, его душе вдруг захотелось развернуться.

– Слушай, такую легендарную встречу нельзя просто так обрывать, – резко сказал он, я кивнул. – Такой разговор завязался душевный, на полуслове никак нельзя отрезать.

– Что предлагаешь? – спросил я.

Он засмеялся во весь голос, хлопнул меня по плечу:

– Поехали ко мне!

Он жил где-то за городом, на дачке. Автобус долго плелся. Мы тянули пивко. Влас шмыгал и трепался… Мелькали колоритные персонажи, яркие имена – Ванда, Коновал… Двери, машины, хаты… Таксерская фирма, которую он неплохо нагрел. Долго шли по пыльной дороге мимо выжженной травы, мимо гаражей. Он помахал рукой пацанам. Сказал, что толкает через них запчасти и инструмент. Краденую мебель – через антикварный магазин-мастерскую, в котором работал; долго думал, как бы эту фирму кинуть, выставить хату начальника. Так ничего и не придумал.

– Слишком мелочно это, – сказал Влас брезгливо. – Не та рыба, чтобы тянуть потом лямку. Особенно если к делу примешиваются обиды, тогда это совсем другое дело. Это уже личное. А если личное, то не меньше чем на миллион. Я себя только так ценю. На дураков из-за штуки крон дуться глупо. Бессмысленно. Если из-за всякого таракана на дело идти, да, блин, жизни не хватит, чтобы всех кинуть! Вот мы и пришли!

Звякнула проволочка. Калитка скрипнула. Дачка была ветхая, запущенная. Парник, как привидение, покачивал рваными целлофановыми боками, ровно шурша. Внутри росла дичка.

– Беспонтовая, – сказал Влас.

Прошли внутрь. Пахнуло сыростью. Жуткий беспорядок. На тахте несколько ватных одеял и какие-то кофты. Он достал стаканы, «Абсент», ложка, сахар, зажигалка…

– Нет ничего лучше, – сказал он; я кивнул. – Абсент горит, сердце бежит, – приговаривал Влас, наливая.

Пили во дворе, не закусывая. Сразу вставило; он расспрашивал, как и что… чем занимаюсь… хотел понять, что я собой представляю… Ничего путного, совсем ничего… даже выдавить было нечего! Одно бормотание: работал сторожем, закончил институт, опять сторожем… на это и держались. Мать с прочими товарками стояла на Тоомпеа с какими-то нелепыми плакатами. Они требовали освобождения директора завода. Мела улицу, пока не скрутило, – она вешала флаг в день независимости, так и застыла на лестнице, кидала в окно мне снежки, сосульки… чтобы я вышел; снимал ее оттуда, как кошку с дерева. Работал дворником вместо нее, экономил на всем, в отчаянии пошел уборщиком в «Макдоналдс»… выгнали и оттуда – все валилось из рук.

Влас кивал и сочувствовал:

– Я знаю, о чем ты говоришь. Тоже наглотался… Не говори…

Хлопнул меня по колену, сказал, что мне необходимо развеяться. Налил, поджег сахар, потушил. Выпили, облизнулись, закурили дичку. Он сказал, что это дело можно поправить, он тоже на голяке, почти.

– Просто я над кое-чем тут размышлял, – щурился Влас, – а когда продумываешь что-то, нельзя отвлекаться на пустяки. Тем более если думаешь о большом деле. Поэтому немножко издержался. Я бы мог заняться машинами…

Он стал перечислять вещи, о которых я не имел ни малейшего представления, сказал, что знает сто способов, как угнать машину, даже если она со спутниковой сигнализацией, но это туфта. Он больше не хочет кормить пауков. Он грабил своих работодателей и наводил на них братву. Но это же скучно. Его знают все шлюхи Таллина и Тарту. Он регулярно выезжает в Ригу поднять пару хат. Но сколько веревочка ни вейся… Он знает Питер как свои пять пальцев. Блевал по утрам в канал Грибоедова, а по ночам снимал шлюх на площади Пушкина. На Варшавском он увел чемодан. Мелочовка: янтарь, горный хрусталь, – но зато чисто и красиво сработал!

– Все деньги у эстонцев, – говорил он. – У всех каналов стоят они, с подсачиками, и тянут, тянут… Нам одна мелочь остается. Если не знаешь языка, ты как глухонемой. Ни одного документа не поймешь. Ничего не напишешь. А по переводчикам замаешься бегать. Скоро такие бабки будут брать за одну строку перевода! А за печать нотариуса я молчу. Надо учить язык, чтобы влезать в их структуры, чтобы своим быть в стане врага. И бомбить их. Их надо бомбить, но с умом…

Он сказал, что овладел эстонским для того, чтоб втираться в доверие. С гордостью поставил меня в известность, что теперь он – настоящий аферист с большой буквы.

– Времена кукол и щипачей миновали, – философствовал он, – с пистолетами и кастетом много денег не сделаешь. Эта гопота, которая мнит себя крышей, трясет чебуречников и киоскеров, просто шваль. Запугать зафоршмаченного бизнесмена – это все, что они могут. Разнести контору. Спалить машину. Обрушить дубинку на черепушку. На большее они не способны. Все они скоро сколются. Они передушат друг друга. А выживших пересажают за тех, кого они пережили. Надо шевелить извилиной, надо работать по-крупному, но с оглядкой. Без страховки нынче никак нельзя. Я лично ни к кому спиной не повернусь. Пока не буду уверен в человеке. Вот в тебе я уверен. В тебе на все сто уверен. Потому что я тебя с детства знаю. Как облупленного. Мне тебя проверять не надо. Я бы тебя взял в дело… – Посмотрел на меня и прибавил таинственно: – У меня тут кое-что созревает. Только так сразу и не расскажешь. Давно уже вынашиваю один планчик. Одному не потянуть. Человек нужен… надежный. – И снова в его глазах вспыхнул абсент магнетическим пламенем. Когда-то он поднимал дачи. Это смешно. Но если учесть, что он выносил антикварную мебель, которую потом – после реставрационных работ – толкали шведам за пятьдесят тысяч, то это довольно серьезно. Пусть он даже и крохи с нее имел, это все равно было дело, дело. – Это не по подвалам шастать. Не кастетом зубы выбивать. Не жечь машины. В воровском ремесле, – пояснил он, – не сколько выручка важна, а умение, развитие. Это как для артиста репертуар. Угнал фуру, толкнул – сел. Это бессмысленно. Сел на хвост ювелиру, грохнул, толкнул – сел на шестнадцать. Это, что ли, толк? Лучше помаленьку, тихой сапой делать свое дело. Масштабность приходит со временем, когда уже набил руку. Опыт и постоянство дохода… Постоянство дохода, – повторил он многозначительно.

Я не хотел ехать домой. Дома была мать, долги, кран, который течет, и бесконечный ремонт; дед со своими советами и сотней профессий, которыми он овладел; новости о том, что бабушка себя чувствует хуже; книги, кассеты, машинка, гора бумаг, от одного вида которой начинало воротить, – все то, что составляло мою жизнь, от которой внезапно мне захотелось бежать, бежать без оглядки. Я готов был залечь у Власа на годы.

Всю следующую неделю мы шатались по городу. Стреляли бабки и бухали. Пили пиво в грязных подвальных барах с какими-то чмырями, курили его дичку в парке, снова пили пиво, ссали на каждой улице, хохотали; в неровно нарезанных временных промежутках судорожно говорили о женщинах… Незаметно оказались в домике у моря с двумя усталыми шлюхами. Пили кофе с коньяком, Влас подмигивал, шептал, что у него здесь скидка, он – постоянный клиент, его знает хозяин.

– Я с ним накоротке. Два часа за мой счет – это мелочи. Сто пятьдесят крон за час – это копейки. Дери хоть до утра, почувствуй себя наконец мужиком!.. Не смотри, что рябая. Поставь ее раком, отойди на пару шагов, сядь на корточки и смотри. Такого и в Голливуде[63] не увидишь!

Привезли баланду. Посуда пластмассовая. Туристический набор. Молочко в картонной упаковке.

Похмельные, ехали в вонючем трамвае на Пятую линию в общагу обменять кое-что на травку. Влас ощупывал вещи в кешаре и рассказывал про своих баб. Основные критерии, по которым он отбирал себе телку, были: квартира – работа – машина.

– Не одно, так другое, – тараторил он. – Главное, чтоб хата была. На даче – как в изоляторе. Никаких условий… зимой надо тырить дровишки – еще та потеха! Можешь себе представить…

Он мечтал найти иностранку. Чтоб она его увезла куда-нибудь на Карибы. Однажды он познакомился с женщиной, которая была старше его лет на пятнадцать, и прожил у нее месяц.

– В автобусе цепанул. Собирался кошелек подрезать, отирался осторожно, намечая путь к ее сумочке, как вдруг заметил, что она пасет меня. Ну, думаю, раскусила. Отошел. Она продолжает пялиться. И тут до меня дошло… Она просто текла… Отвечаю! Ты не представляешь, какая она была мокрая. У нее мужика не было пять лет. Пять лет! Она так меня затрахала. Поэтому я ушел. Хотя она была в бизнесе. У нее был товар на рынке. Но я пренебрег этим. Поднял ее немного, тысяч на шесть или семь, не помню… Но как она текла тогда. Я даже возбудился прямо там, в автобусе, когда понял, что происходит…

Он не терял времени даром никогда. Не одно, так другое… Я вспомнил, как мы с ним сходили на концерт Валерия Леонтьева, нам было лет четырнадцать; Леонтьев только-только приехал из турне по Индии, судя по тем документальным фильмам, которые транслировали по ЦТ, там у него случился феноменальный успех… кажется, этого никто не ожидал, сам Леонтьев в последнюю очередь… Певца буквально на руках носили толпы охваченных диким восторгом поклонников, его пронесли так через все храмы, ему поклонялись, как Шиве, наряжали во всякие одежды, купали в меду, посыпали лепестками, обкуривали и облизывали, катали на слонах величиной с пароход; очень скоро манифестации повального фанатизма приняли угрожающий характер, Леонтьева пришлось срочно эвакуировать из Индии под предлогом какого-то заболевания; с напуганным лицом Игорь Кириллов сообщал об этом в программе «Время», как об эпидемии… и тут Леонтьев приезжает на Певческое поле… Это была фантастика! Я припомнил документальный фильм, в котором еще совсем безвестного певца показывали в однокомнатной питерской квартирке, которую он у кого-то снимал, потому что был лимитой; он сидел на табуретке и при очень тусклом свете шил себе штаны, с видом измученного черпака пришивал какие-то блестки и записывал свои жалкие напевы на «мыльницу», сгорбленный и запуганный, он штопал штаны, как голимый зэка, и напевал: Та-аммм, в октябре… Как же убого все это было! Как убого! Все было убого… Леонтьев, Пугачева, Антонов… особенно тяга смотреть финские каналы, эксперименты с антеннами в надежде уловить то, чего не бывает, фотографии звезд, вырезанные из журналов Bravo и Suosikki[64], ожидание «Ровесника», обмен кассетами и заговорщицким подмигиванием на Горке[65], переписывание пластов, привезенных из рейсов моряками… самопальные рисунки на майках… Мы жили как кроты! Морлоки! Совок – это был лепрозорий, самый настоящий инкубатор мутантов! И как легко все это пожрал экскаватор капитализма! Смял и развеял, как «Бульдозерную выставку». Как здорово весь этот народный компост подгнил и разложился в советском парнике! Как рьяно заблагоухал поносными всходами! Вся эта буржуазная мерзость так и поперла! Но Совок не исчез окончательно! Не ушел целиком! Он до сих пор есть, просматривается, выглядывает из разных щелей… Самым устойчивым паразитом оказалась пошлость, ее гомо советикус потянул за собой, как улитка свой домик; с младенчества привитую безвкусицу нипочем не вывести, никаким капитализмом, никакими свободами…

Родители купили нам билеты, чтобы мы не шлялись по дворам с порнографией, а сходили на культурное мероприятие. Влас тогда сильно возбудился и все время говорил: «Это отлично! На Певческом поле будет толпа! Я попробую стянуть кошелек!» Он разминал пальцы и с плотоядной улыбочкой повторял: «Пальчики мои разудалые! Кошелечки мои, кошельки!» Но ничего не вышло: толпы не было, людей пришло совсем мало – в Эстонии всем было плевать на Леонтьева, Влас ничего не стянул, зато познакомился с девками, которые были старше нас года на два… Не одно, так другое…

Трамвай гремел. За окном громыхали составы. Влас подмигивал мне, перебирал краденое в сумке и говорил:

– Деньги нужны, де-неж-ки! Деньжата! Здесь невозможно стать миллионером только на аферах. Это не та страна. Надо ехать за границу. Ты говоришь по-английски. Это круто. Мои идеи, твой язык – глядишь, и мы станем миллионерами. – Он заглядывал в сумку, взвешивая, за сколько продавать. – Главное, чтоб у кореша деньги были. Так он сразу все купит или травки даст, травки… Сразу несколько кораблей. Он все такое берет. Косметика, кассеты, очки, мелочь всякую. Главное, чтоб он был дома. И чтоб у него были деньги или трава. Стопудовый барыга, сразу возьмет. Главное, чтоб дома был и чтоб у него были бабки. Тогда сразу в Карусель… поставим на зеро – испытаем судьбу – авось выиграем! До казино не доехали – обкурились у моря, расплылись на траве, валялись под ветвями, ловили солнечные зайчики и хихикали; потом время встало, деревья, небо, море – все замерло, как на фотоснимке.

– Сейчас бы черным сверху вмазаться, – сказал Влас, разомлев, – ваще атас…

– Ага, – сказал я. – Не говори… Черным сверху, чтобы кони двинуть.

– Ты просто мечтаешь отъехать!

– На кой в этом гадюшнике валандаться? Что толку? О тебя всякие уроды ноги вытирают каждый день…

– Во-во, а я про что. Строили, строили и построили: здравствуй, бабушка! Короче, ты подумай, что я тебе говорю, ду-умай. Сторчаться всегда успеем. Главное – уйти красиво. Чтоб в окнах стекло задрожало. А тут – расклад лежит, никакой канители, золото под ногами – верное дельце. Раз в жизни. Дернем и уйдем вместе! Красиво как по-зеленому! Золотой шанс. Раз в жизни! Мы же не случайно встретились. Мы знаем друг друга. Один раз дернем куш и свалим за кордон. Сейчас границы открыты. Никакого риска. Паспорта лепят только в путь, были бы бабки. У меня куча знакомых. Латыши тебе запросто нарисуют. Визу поставят и билет на самолет с серебристым крылом до Америки в него вложат. Только нас и видели… Майами! Калифорния! Вива Лас-Вегас! Там можно будет начать новую человеческую жизнь. Забыть всю эту шантрапу, весь этот бедлам-бордель, караван-сарай. Пусть пауки пожирают пауков, а мертвецы хоронят мертвецов. Мы иного склада люди. Мы – поэты! – Зашептал, что уже давно пасет одного лоха, уже три года работает с ним. Втирается в доверие, услуги оказывает. – Два года этой суке булки брею. Два года! Как шнырь! Неразгибайспина! Пора кидать его на фиг!

– Что за чел? – спросил я с напускной серьезностью.

– Кент такой приблатненный. Дела проворачивает. Бандиты у него на прикормке. Менты на коротком поводке. Все щели замазал. Всех умаслил, кого только мог. Деньги делает, но не своими руками. Подставные лица. Фальшивые фирмы. Находит лохов, танкистов, открывает на их имена фирмы, перегоняет бабки. Нам бы из этого улья одну сотую выдернуть, и всё. Больше не надо. Надо только заставить его принять нас в дело. Я уже был у него в деле. Я доказал, что на меня положиться можно. Мне он доверяет. Только я теперь не могу больше номером один идти. Я уже засветился. В наложке мое имя сразу всплывет, и все налоги за прошлые дела припаяют. Кто-то нужен, а я директором с правом подписи пойду. Только никого надежного нету. Всё шантрапа одна вокруг. Никому доверить нельзя. Надо только, чтоб ты да я, понял?

– Что за дело-то?

– Детали потом. Если ты согласишься, можно будет его кинуть и уйти на Запад. Париж, Амстердам, Америка… Куда угодно! Начнем там новое дело. Свое. Понимаешь, никакого риска! У меня масса вариантов. Голодными не останемся. Всё будет легально, и будет у нас – всё! Вплоть до офиса на Уолл-стрит и театра на Бродвее, где ты будешь ставить пьесы про нас с тобой, как мы всю эту кодлу поимели. Ха-ха!

Нажал на звоночек. Вертухай явился где-то через десять минут. Заскребся. Открыл глазок. Рявкнул что-то. Открыл кормушку:

– В чем дело? Заветное слово «туалет».

– А… – закряхтел, – подожди…

Через пару минут. Отпер. Повели. Тюремщица шла впереди, всю дорогу косила на меня рыбьим глазом; она была похожа на стюардессу. Вертухай шел сзади, позвякивая ключами. Шмыгал носом.

Сотни дверей. Сотни слепых дверей.

Вавилон…

2

Изможденный бессонницей, я сидел на белой скамейке у фонтана в парке Шнелли, смотрел, как Влас уговаривает свой допотопный мобильный телефон, вдыхая в аккумулятор жизнь, – я тихо улыбался, полагая, что мое перерождение началось. Вышгородская стена нависала, будто подслушивая; вздыхала сирень, разводила руками береза; журчал фонтан, бормоча, как пьяный во сне. Когда-то Влас вылавливал из этого фонтана мелочь. Теперь он был занят своим телефоном, набирая заветный номер, чтобы выудить миллион. На соседней скамейке лизались. Дети кормили уток; чайки с воплями кружили над прудом. По травке бежал и падал ребенок. Студенты валялись с открытыми книгами. За спиной гудел ленивый поток машин. Люди, люди… Прогуливались, сидели, говорили… Я сидел и смотрел на всех с таким глубоким презрением, точно все вокруг были куколками в старой скрипучей шарманке, а сам парк был нарисован на гигантском куске фанеры. В животе щекотало, я ощущал, как закручивается дело: все это на самом деле – стучало в висках, – да-да – вертелось в голове, – на самом деле, а не игра… я чувствовал, что вхожу в водоворот.

– Ага! Вот… – оживился он. – Наконец-то! Да, кууле, я по делу, не-не, не денег просить, слушай, есть человек, очень надежный человек, кулет вя[66]?.. Да что за связь! Ты где? В Риге, что ли? Да связь, блин… Слышишь? Ну, ряяги[67]! Угу, угу… Ну, я же говорю, что надежный, друг детства, чего ты боишься?.. Сколько раз-де… угу, угу, пон-нял. Что? Да он лох полнейший. За копейки пойдет на это! – Влас подмигнул мне, сделал ладошкой, мол, так надо, все в порядке. – Яах, алкоголик и наркоман. Яах, «серый паспорт»… Ну да, ну да… Как обычно… Ну тогда смотри сам, хорошо, давай! – Выключил. Топнул ногой. – Я кину эту скотину! Клянусь! Ох, как я кину его!

Он размахивал телефоном в воздухе, как гранатой; он клялся снова и снова, что кинет эту скотину! кинет эту свинью! кинет эту суку! кинет! кинет! кинет! кинет на миллион, будь он проклят! На миллион и не меньше!

Убрал «кирпич» в портфель, приходя моментально в спокойствие, сел на скамейку рядом со мной, закурили. Откинулся, надвинул кепку на глаза, вытянул в бесконечность ноги, выпустил дым из ноздрей и холодно, даже как-то сонно сказал, что все улажено, встреча состоится завтра. Курили некоторое время молча, сидели так, глядя на пруд.

– А помнишь, как мы тут карпов тягали? – вдруг вспомнил он. – Как много их было! Теперь пруд цветет. Запустили, сволочи… Болото нах. Вся страна – сплошное болото. Никакой разницы, где жить: в Пяэскюла или на Тоомпеа, – болото!

Он встал одним порывистым движением, и решительно пошел, глядя вперед, точно пытаясь уйти поскорее от чего-то. Я едва поспевал за ним. Его длинные ноги мелькали, точно отрезая землю раз и навсегда, как ножницы бумагу.

Пожилой желтолицый субъект. Тучный, лысый, подозрительный. Он неохотно к нам приближался (гримаса болезненности или, скорей, одолжения). Плюхнулся, сгорбился. Маленький нос, брезгливые губы. Достал записную книжку, спросил между делом Власа:

– Почему трубку не берешь?.. Сколько можно?..

Влас оправдывался:

– Связь… аккумулятор…

– Купи новый! – капризно растягивая слова, сказал дряхлый урод.

– Откуда деньги взять?.. – скривился Влас.

– Укради, – сказал тот. – Ты вор или кто?.. Укради себе телефон! Не можешь?.. Какой же ты вор тогда, если телефон украсть не можешь?!

Говорил он с акцентом, не глядя на нас; все время что-то выискивал в записной книжке, приводя в действие все морщины в невероятное смятение. Если кто-то проходил мимо, он вскидывал брови, выпучивал глаза, его взгляд был чем-то вроде упреждающего выстрела. Он был сильно раздражен; его передергивало от любого звука; он пыхтел и бубнил под нос ругательства. Плохо выбритый, взъерошенный, мешки под глазами, он был похож на носовой платок, в который тысячу раз высморкались, а теперь завернули умирающего попугайчика.

Попросил Власа сказать мне, чтоб я вышел из кафе. Я подумал, что ослышался, но Влас сделал мне знак глазами, я встал и вышел, оставил их вдвоем. Меня это жутко взбесило, но я решил дотерпеть до конца. В этом чувствовалась интрига – в этом было гораздо больше смысла, чем во всей моей жизни! Чем абсурдней, тем лучше, думал я, чем абсурдней, тем лучше!

Я курил на улице и поглядывал на них через стекло. Пантомима меня развлекла. Влас был похож на поджарый ластик, который постоянно подтирал за тупым карандашом. Урод писал и писал, ронял крошки, Влас собирал их в ладонь, готов был съесть! Он что-то рассказывал, а старик пил кофе, жрал пирожок и снисходительно слушал; Влас сверкал улыбками, видно было, что шутил, а босс умышленно старался казаться вялым и ко всему безразличным. Перебил и что-то надиктовал Власу. Повторял, встряхивая головой (желтый хохолок вздрагивал), а Влас записывал на руке. Старый черт производил впечатление человека, который не сделает ни одного лишнего движения, ни слова на тебя не потратит, если не получит с тебя за это после. Часто поправлял пиджак. Тянул рукава, вытягивая из себя слова… Ему было жарко. Его все достало. Пора кончать. Ушел, так и не взглянув в мою сторону.

– Все уладилось. Старый хрыч берет нас в дело, – потирал ладони Влас, стряхивая с себя что-то. – Блин, перхоти, не поверишь, с него насыпалось… Епона мама! Для начала мы должны поработать у него в борделе. Он приглядится к тебе… Не все так сразу. Приглядится, привыкнет, со всеми познакомит, и, когда убедится, что все в ажуре, тогда можно будет начать.

Решили обмыть. Влас хлопал меня по плечу, повторял, что первый шаг к своему острову в Карибском море сделан. Поздравлял меня, выпили. Я последний раз спал в нашей квартире. Сквозь сон слышал, как мать мыла пол… Утром собрал вещи и ушел.

Бордель был у черта на куличках. Огромный особняк в три этажа. С подвалом, где, как сказал Влас, иной раз держали провинившегося (шлюху или должника).

– Все эти публички – просто копейки для него, – говорил Влас, – просто от не фиг делать. Когда у тебя столько недвижимости, ты уже не знаешь, что с ней делать, чтоб она была не в убыток! Через его подставные фирмы банкиры и нефтяные магнаты отмывают деньги, понимаешь?.. Вот это дело! Вот за эти услуги он получает по полной программе…

Банька, душ, камин, веранда, чердак (там и поселились), десяток комнат, пять шлюх и два шлюхана. Влас советовал ни на что не обращать внимание:

– Наше дело – ремонт, так что делай вид, что ты ни хера не рюхаешь… Делай, что скажу, и все…

С безразличным видом я изучал паркет, он был просто ужасно собран – в глазах рябило, ближе к плинтусам его не было вообще: голый цементный пол. Кое-где из стен торчала пакля, свисал какой-нибудь шнур или топорщилось стекловолокно. Мастера заметно спешили, не замазали трещины, плохо прибили карнизы, там и тут линолеум показывал язык, бледный след не доведенной до конца кисти… Все это Влас обещал поправить за смешные деньги.

– На всем экономит, – ухмылялся он. – Ничего не доделано. Даже старые вещи прежних хозяев не выкинули. Скупой платит дважды.

Мы бродили по комнатам, изображая усердие, стучали молоточками, устраивали совещание над каким-нибудь пустяком. Жирный педераст, который управлял делами в этом борделе, говорил, что самая главная проблема – это сквозняк.

– С ним совсем невозможно, – вздыхал он, – потому что жара, ребятки, непереносимая, а сквозняк бывает такой пронизывающий, что насморк, простуда, невралгия… Девочки и мальчики все жалуются, я тоже, примите к сведению, жалуюсь. Подумайте, ребятки, над этим!

Влас обещал решить проблему в считаные дни. Поменял петли на дверях, наглухо забил окна на чердаке. А потом мы снова плутали, путаясь в прожженных занавесках, переставляли горшки с паутинкой на зачахших кактусах. Истребляли химический запашок. Влас плевал на пол и усмехался:

– Сам ворочает миллионами, а порядка навести в доме не может.

Мы вытряхивали пепельницы, собирали грязные кружки. Влас говорил, что через эти «домики» проходят клиенты со всего света, они тут отдыхают, все те, кто молол муку на его ветряных мельницах…

– Махинатор с большой буквы, – шептал Влас, – у него подпольный бизнес, свои магазинчики. Бандитский мир его прикрывает. Менты тоже.

Выносили мусор, объедки, недопитые и пустые бутылки.

– Скоро планирует поехать в Америку, чтобы привезти экзотический материал: мулаток, негритянок, чикон, всякое такое…

Повсюду натыкались на предметы гигиены с закопченной кровью… уродливые ржавые инструменты… груды одежды… кроссворды, заполненные детской рукой проститутки… презервативы, шприцы…

Менеджер шлюх страдал не только от сквозняков, но и от жары, пил бесконечно джин, «швепс» и всякие лимонады, которые ему привозил оспой побитый чувак по кличке Костлявый. Педераста все звали Попик или Папик, кто как, – он все время вздыхал и громко рыгал, рыгал и вздыхал: «Ох-хо-хо…»; он прохаживался по дому, оглядывая наши деяния печальными потухшими глазами, говорил: «Вот так уже лучше… Молодцы, ребятки, это уже совсем другое дело… Теперь жить можно…» Его бульдожьи щеки вздрагивали, он жутко чавкал, – жрал постоянно: чипсы, гамбургеры, всякую дрянь… и снова пил джин. Из его вывернутых ноздрей торчали ржавые, как проволока, волоски; из карманов безразмерных штанов торчали тюбики и туалетная бумага; он со всеми был вежлив, даже с провинившейся шлюхой. Если кого-то надо было наказать, он говорил Костлявому: «Костенька, разберись, пожалуйста, с этой девицей-красавицей. Пожалуйста, объясни девушке, как себя нужно вести в нашем заведении». Костлявый был психопатом каких мало, любил выпить, нюхнуть, затащить шлюшку в баньку. У него было жутко серое лицо. По всему было видно, что печень уже не работала. Его рвало время от времени. Влас говорил, что у него тубик. «Скоро отъедет, урод, – шептал он, с ухмылкой, – тубик – долго не протянет». В Костлявом ощущалась жесткость умирающего зверя, который всем вокруг доказывает, что он еще порвет кого угодно перед тем, как сдохнуть. Молчаливость, выработанная в сырых стенах Батарейной тюрьмы, делала его похожим на тень. По сути, он ни с кем не говорил вообще; с нами он «работал», а так как мы были под его началом, то людей в нас не видел, так как готов был получить инструкции убрать кого угодно, нас в том числе. Говорил он, наклонив голову по-собачьи, глядя уголком одного глаза; от этого становилось страшно, потому что в той части лица, откуда он так косил, появлялась убийственная решимость тебя растерзать. Он был настоящим вместилищем болезней. Ему было лет сорок пять, но выглядел он гораздо старше. Жердь с сухими длинными руками. Сутулый, впалая грудь, широкие плечи. Черные редкие зубы. Брюки со стрелочками, тупоносые ботинки, белая рубашка, пиджак. Он был неуклюж и вечно стукался о что-нибудь. Возле глаз собралась мертвая кожа, отливала синим; случался тик: веко вдруг начинало дергаться, а за ним вся кожа вокруг глаза. Я часто пытался себе представить его мать, отца, его самого ребенком, но ничего не получалось. Он гонял, как чумной. Все соседи на него жаловались педерасту. Попик просил: «Костик, ты бы не мог немножко помедленней? Ну хотя бы тут, на нашей улице, а?» Костлявый рокотал в глубине своей глотки низкое «ладно», очень угрожающе. Как-то мы не кисло выпили, и Влас в разгаре пьянки мне сказал, что Костлявый, если напьется и выйдет из себя, может запросто всех нас тут перестрелять. Один раз уже было… палил без разбору… все попрятались, кто куда. «Попик всегда требует у него пистолет, когда наливает третью, – шептал Влас. – Пистолет запирает в сейф. Потому что Костлявый – маньяк, чокнутый, без крыши над головой».

* * *

Заковали, вывели, погрузили. Ехали минут пятнадцать. Под моросящим дождем отвели через двор к широким старым дверям. В кабинете ждал инспектор. Худосочный, лысенький, со слипшимися глазками, похожий на обмякший воздушный шарик. В лице – наивность, сонливость, кабинетность. Серая мышь! Он запросто мог бы быть компьютерным червем. Изобретателем игр или вирусов.

– То sekunder[68], – сказал он мне, прямо как врач пациенту, указал на стул.

Я сел. Выпустил воздух, вытянул затекшую ногу. Колено погладил. Возле него на стуле стоял рюкзачок; на кармашке – отражатель в виде листика; а за спиной на стене были постеры с экзотическими девушками, репродукция картины Гогена и детские рисунки.

Наконец он спросил, говорю ли я на каком-нибудь языке. Я сказал, что говорю по-английски.

– We are waiting for interpreter now, understand?[69] – сказал он, подумал и спросил: – Может быть, мы могли бы начать понемногу? Попробуем?

Я сказал, что можно попробовать. Он дал мне подписать бумагу с текстом о том, что я готов сотрудничать; доставал еще и еще бумаги, объяснял пункты; давал заполнить формы; я такие заполнял когда-то, когда мы с Хануманом окунулись в это болото три года назад…

«Может, я сейчас все это заполню и меня направят в Сундхольм? – подумал я. – Как тогда… Может, это все так, проверка?.. Восстановят, дадут "голубую карту", отправят на интервью повторно…»

Надежда заиграла в поджилках; я ринулся заполнять графы… Там были вопросы на трех языках. Я все обстоятельно написал. Он подкладывал и подкладывал бумаги, декларация, прошение, причины, обозначить, почему и при каких обстоятельствах…

Точно! Все как тогда! В моей голове зазвенело от счастья: сейчас заполню, и меня выпустят! Даже если что, в закрытый лагерь, но не домой… не в Эстонию! Они ни черта про меня не знают!

Написал те же фальшивые данные, что и три года назад:

имя: Евгений Сидоров

город: Аксу

страна: СССР

– Нет! – завопил инспектор и хлопнул ручкой по столу (я даже вздрогнул), все его лицо исказилось, передо мной сидел совершенно другой человек – холодный надзиратель, готовый отправить меня на электрический стул. Он орал: – Советского Союза нет, дорогой мой! Не существует он больше! Понимаешь? Не существует! Попрошу написать государство.

Я написал: Казахстан, – сказал, что у них должны быть мои данные, потому что я был в Красном Кресте.

Зазвонил телефон. Он легко оторвался. Переменился в лице. Словно из роли вышел. Заговорил с кем-то. И меня вдруг не стало. Я наблюдал сценку из жизни датского инспектора полиции, которому кто-то звонил. Я почувствовал себя зрителем перед экраном телевизора. Захотелось встать и уйти, глотнуть свежего воздуха. Пройтись, просто пройтись по улице в чьей угодно шкуре, лишь бы не видеть этот кабинет. Глянул в окошко: свинцовое небо, свинцовые крыши… Голубь перечеркнул серое облако. Инспектор положил трубку, вздохнул, сказал, что переводчик будет только в понедельник.

– Ну раз уж мы начали… – снова вздохнул и покрутил шариковую ручку, покивал себе и затараторил: – Ты находишься здесь, потому что находился нелегально на территории Датского Королевства, без документов, и, несмотря на то что ты подал прошение о предоставлении тебе убежища, не являлся на интервью три года! Три года! И все равно ты каким-то образом оставался в стране! Ты давно в розыске. Понимаешь? В розыске! Потому подождешь до понедельника… Недолго осталось, ведь скоро все выяснится, да? Ты тут все верно написал? Если все верно написал, так и нечего бояться. Чего бояться? Ты же не совершал никаких преступлений, а? Или все-таки совершал? Три года в Дании, и никто не знает, где ты был… За три года много преступлений совершил, наверное… Будем надеяться, что нет, не много… Будем проверять. Скоро все выяснится. Тебя надо зарегистрировать. Регистр, понимаешь? Ты был в Красном Кресте, мы все про тебя знаем, да, но на тебя подали в розыск, потому что ты не являлся на интервью! Видишь, ты в розыске! Reported disappeared![70] Понял? Непорядок. Так нельзя. Никто не рассматривает дела людей, которые не являются на интервью… Это нарушение. Должен быть в закрытом лагере. Пока посидишь в Вестре! Как только установим твою личность, тебя сразу переведут в Сундхольм, в лагерь, понимаешь? Там получишь одежду, одеяло, все, ложку, чайник, деньги на карманные расходы… А пока должен ждать. Мы свяжемся с твоим посольством… вот бумага, напиши здесь, можешь по-русски, для своих пишешь, как и почему ты оказался без визы и без паспорта на территории Дании… и имя свое, еще раз здесь и здесь… и с какой целью и когда ты въехал, через какую страну… молодец… тут поставь свою подпись, вот тут… молодец… Нужно будет проверить еще отпечатки пальцев… будем проверять. У нас столько дел… Теперь подпиши здесь, это разрешение на использование твоих отпечатков пальцев для поиска в Интерполе. Вот, подпиши, и целиком имя в графу, что ты разрешаешь использовать свои отпечатки пальцев с целью установления своей личности… молодец… Порядок! Спасибо…

Его рабочий день подошел к концу; инспектор отключался вместе с компьютером, он уже не был ментом, личина с него сползала, еще несколько секунд, и он станет простым смертным, он по инерции договаривал, медленней и медленней:

– В следующий раз придет переводчик… надеемся, что ты тут всю правду написал… Если нет, то ты сам подписал, что согласен с тем, что если будет установлено, что ты умышленно ввел в заблуждение следствие, то будешь уголовно наказан лишением свободы до установления личности… С законом лучше не играть в прятки! В понедельник в суд поедем… пока отдыхай… всего хорошего…

* * *

Фен привозил один угрюмый чувак в синем «талботе», – он был в сговоре с хозяином. Брать «разрешалось» товар только у него. Костлявый строго следил за движением возле дома.

Дверь в туалет в соответствии с правилами должна быть приоткрытой; неподвижная тюремщица все слышит, краем глаза видит меня с приспущенными штанами, слышит…

Шлюханы были из детского дома; чем-то походили друг на друга: одинаково тощие и диковатые; как братья, спали в одной постели и стонали под клиентами совершенно одинаково: «Давай! хювя, хювя! ой, апуа! ой-ой, саатала виитала! ой-ой! хюуува! давай-давай!»[71]. Слонялись, как коты, по домику и приставали с болтовней. Один постоянно говорил: «Сейчас бы дунуть, да? Неплохо бы было, да?»; другой говорил, что выпил бы чего-нибудь… Каждый день я слышал, как один говорил другому: «Круто было бы такой дом иметь, да?» Они были очень довольны – радовались всему, выходили на балкон и радовались. Они носили джинсы в обтяжку, играли в карты, тырили всякую мелочь, все, что плохо лежало. Один все время напевал:

А я бродяга, я бродяга-странник,

Небо мой, небо мой родимый дом.

Пальчики, пальчики… Вот откуда все беды. В последнем письме мать писала, что ее изводит по утрам какой-то котенок; просыпается по утрам – в пять утра – и слышит, как он мяукает где-то на улице. Мяу – и тишина секунд на десять; и опять – мяу. У нее кровью сердце обливается. Написала, что, когда слышит его, думает, что я там где-то вот так же: мяу – и тишина, мяу – и тишина… Nobody's fault but mine[72] Она так повернулась из-за всего, что со мной приключилось… Она не переживет… Небо мой, небо мой…

* * *

Хозяин был доволен нами – наконец сказал, что можно открывать свою фирму. «Это второй шаг к миллиону», – сказал Влас, насыпая дорожку. Надо было обтяпывать наши дела. Влас просил старого ханурика, чтоб выдал на карманные расходы, на парикмахерскую, белые рубашки и галстуки. Черствый урод в очередной раз проявил прижимистость. Заставил Костлявого с пидором переворошить все шкафы. Достали нам и рубашки, и галстуки, и ремни; шлюхи нагладили брюки. Костлявый с Попиком собирали нас, как нищие дед да бабка внучков в путь-дорогу, в большой город, в люди, в университеты. Впечатление складывалось такое, что вся болтовня Власа о миллионах, которыми вращал одутловатый субъект, просто фантазии. Не мог такой скупердяй ворочать миллионами и жаться с выморочным бельишком.

– Это он такой потому, что в детстве жил в нищете, – убеждал меня Влас. – Всю жизнь терпел. Ты что, думаешь, мы первые, кто пытается его за ниточку дернуть? Он всех баландеров насквозь видит. С ним макли строить смысла нет. Только обмишуришься! Кровь у него такая. Он на хуторе родился. У него отца не было. Мать штопала да коров доила. Что он видел? Колбасу раз в год, да и ту на соседском столе. Он же сидел… Сидел за скупку краденого… Барыжничал… А ты как думал? Еще б он не жался! За крону удавится. Он всю жизнь помнить будет, что одна крона – это червонец рублей, а червонец раньше был сам помнишь: ого-го! Еще б он не жался… У него теперь клиентура – нефтяные компании, чинуши и хозяева корпораций! Он для них из костей таких, как мы, построил свои ветряные мельницы и прокручивает, прокручивает их миллионы, состригая свои пети-мети… С миллионов за оборот десятки тысяч выходят! Что-то крыше, что-то нам, остальное в карман… Иногда крыше не платит. Он мне несколько раз так тихонько говаривал, мол, держи язык за зубами, перевода не было, не было, и мне вместо пятисот крон штуку сует, не было перевода… Чтоб крышакам не платить… Я все ему припомню! Все это ему боком выйдет! Сейчас уж как-нибудь да потерпим! Но день придет…

Чтобы открыть нашу шарашку, пришлось много бегать, просиживать штаны в душных фойе: бумаги, пыль! Мелькали люди с папками и мобильными телефонами. Все они казались мне аферистами. Всюду мокрые салфетки. Кому-то вызвали «скорую». Люди толпились у дверей, прохаживались по холлам, кому-то что-то доказывали в окошечко приемной, все поочередно хватались за телефоны и просили или даже умоляли кого-то подождать или обещали перезвонить. Мозги плавились. Шевелились дурные предчувствия, но я шел до конца, я летел навстречу смерти со скоростью света. Папки, влажные руки с манжетами, подписи… Влас подкашливал. Здесь и здесь. Старик желтел от удовольствия, становился мутным, как могильное дно, отправлял нас открывать счета в банках, давал денег на билет в Тарту, Пярну… В каждом городишке у него были публички; Влас был в курсе, везде проверил: нет ли там новых девочек… ему со скидкой или бесплатно… свои люди, сочтемся… Торопились на последний поезд; метались по городу в поисках киоска: телефонные карточки… мобильник умер… Пятидесятикроновые и стокроновые карточки Влас покупать не хотел: «Купим одну за тридцать крон – мобильник, может, еще оживет… В первую очередь фен и шлюхи, а потом все остальное!» Купив карточку, мы искали рабочий телефонный аппарат. Карточки быстро выходили на ноль, просто моментально. Потому что старый урод выговаривал Власу: почему не поднял трубку?., где ты был?., что с телефоном?.. Влас оправдывался: аккумулятор – зарядка – антенна… Аппараты стояли на обочинах; некоторые даже были на дорогах. Нас объезжали с ревом машины. Ничего нельзя было понять. Старик от нас требовал невероятного. Влас матерился. Бежали искать туалет, чтобы нюхнуть пару-тройку нитевидных дорожек, затем – киоск: купить воды, сигарет, карточку, украсть ручку или хотя бы выпросить спички на худой конец. И снова – туалет, аппарат, киоск, шлюхи. Я едва поспевал за Власом. В нем было столько змеиной энергии. Со скоростью портнихи резал своими ногами материю города: перебегал дорогу, не предупреждая, срезал углы там, где их не было. Мы не спали сутками. Жара подстегивала. Мы прыгали по улицам, как черти на сковородке. От одного банка к другому. Вечно не хватало каких-то бумаг. Условия усложнялись; не успели доехать от офиса до банка, как уже что-то изменилось! Влас матерился и выуживал какие-то формуляры. Стояли в очереди, сидели у окошечка, нам объясняли, терпеливо, напомаженные люди с белоснежными манжетами водили по пустым листам лупой, из-под которой козявками вылезали вновь народившиеся параграфы, артикли, скобки, в которых спаривались едва различимые блошки-буковки. Снова в путь, в очередь, звонить старику – карточка – киоск – телефон – доверенности, поручительства, справки…

Наконец, в один прекрасный день, все было готово. Я даже изумился. Неужели? Мы снова встретились со стариком. Влас передал ему бумаги, печать, все дела. Тот бросил на стол триста крон и ушел. Влас закатил глаза, зашипел:

– Скотина! Ты видел? Как псам бросил кость… Как псам… Шестеркам так не бросают… Шнырям так затрещину не дают… Не глядя, не предупреждая, раньше чем успели спросить… Чтоб не просили больше… Типично эстонское жмотство! Сколько раз мне за работу вот так же швыряли четвертак! Надо убираться отсюда, из этой страны… Потому что русским тут только и будут, что кидать кость, как собакам… Хуже! Хуже чем собакам!

Интересно, как долго они будут устанавливать мою личность… Теперь у них такие мощные компьютеры. Пять минут – и готово. Прогресс работает на ментов. В первую очередь.

Раз в неделю – не чаще – мы брали портфель с документами, Костлявый брал пистолет, и мы ехали в банк получать деньги. Влас меня так запугал всякими историями о бандитах, которые постоянно следят за банками, отслеживая жертву, что у меня тряслись поджилки. Особенно на отходняках. Как-то получали миллион… Старик в своей машине следил, пристроился к нам, медленно ехал… Влас хихикал:

– Параноик, старый параноик…

– Отсиди тестеру в Киргизии, посмотрю на тебя, параноик… – рявкнул Костлявый. – Беспредельщики на каждом углу. А мы без бригады на подстраховке. Хихикает он…

– С бригадой делиться надо, – ехидно заметил Влас, – тогда и будет подстраховка…

Костлявый косо посмотрел на него в зеркальце, цокнул языком и только. Припарковались. Я отнес дипломат старику.

– Ну как оно? – спросил он. – Страшно было?

– Нет, – ответил я гордо, хотя крыша ехала, аж асфальт под ногами плавился!

Он дал мне девятьсот крон. Мы с Власом сели на автобус и поехали на точку.

– Сотню зажал, – сквозь зубы цедил Влас, – сотню зажал…

* * *

Доставили на допрос. Там был и переводчик. Улыбнулся. Справился о здоровье, самочувствии. Я давно не слышал русскую речь, тем более такую официальную русскую речь. Говорить с инспектором было проще; врать на чужом языке всегда проще. Пронырливый переводчик закрадывался в самое нутро. Это делал его безупречный русский язык. Меня даже передернуло, когда услышал, как по-домашнему он управляется со сложными и редкими словами.

– Извольте, присаживайтесь! В ногах правды нет, как говорится. А нам она нужна: правда. Понимаешь, что говорю?

Я попытался пойти в атаку, выразить недовольство, потребовать, чтоб перевели в лагерь, но голубоглазый переводчик меня осадил:

– Оп-оп-оп! А ну-ка тихо! Ты думаешь, ты где? А? Ты в центральной полиции! Понимаешь? В полиции! Отвечать будешь, когда спрашивают. А сейчас тебя никто не спрашивает. Так что сиди и жди, когда инспектор спросит, понял? Ну вот и хорошо, если понял!

Инспектор не торопился, заварил кофе (и мне плеснули в пластмассовый стаканчик), пожаловался переводчику, что никак не войти в рабочий ритм после уикэнда. Компьютер тоже медленно заводился – дышал, пыхтел, пощелкивал. Мы тянули кофе. Они говорили о каких-то повседневных делах, о чем-то, что опять случилось на Нёрребро[73], и еще о каких-то могилах, от которых отмахнулся переводчик, поморщился, сказал, что ничего не хочет слышать об этих «мусульманских провокациях», и вслед пожаловался на легкое недомогание, трогал пальчиком пластырь на щеке, проверяя, не отлепился ли. Переводчик пробуждал во мне очень сложную гамму эмоций, которые мне не удавалось разобрать как следует (меня тошнит от него или я его ненавижу?); в нем чего-то недоставало, что-то в его образе проблескивало и гасло, как нерасслышанное слово, оттого казался он слишком искусственным. Его белое, как мукой посыпанное, лицо, вздутый прыщик под светло-коричневым пластырем, ямочки, маленький подбородок без единого волоска, мягкое образование второго подбородка (легкая сдоба сладкой жизни), шустрые презрительные глазки, длинная красная шея – все это делало его актером в моих глазах, даже прыщик, казалось, он выпустил и заклеил намеренно: произвести на меня это сложное впечатление. Ему было лет сорок пять. Как большинство копенгагенцев, он заботился о своей внешности, потому выглядел значительно моложе своих лет.

Начали допрос. Было много заковыристых фраз: просили назвать имена дальних родственников, учителей, преподавателей, друзей, станции в городе, ближайшую к дому трамвайную остановку… Вся легенда летела кувырком; они не верили ни одному моему слову; переводчик ухмылялся так ехидно, точно родился в Казахстане. Сил изворачиваться, убеждать их у меня не было. Хотелось сдохнуть у них на глазах, сделать им этакую гадость, а там пусть расхлебывают!

Переводчик сказал, что Красный Крест не станет рассматривать моего дела, пока мои паспортные данные и место рождения не будут подтверждены, пока достоверно не станет известно, кто я такой, пока что мои заявления не вызывали ни в ком доверия, – так он говорил, без единого слова инспектора, по собственной инициативе, и, видимо, поступал так не в первый раз, и делал он это с очевидным удовольствием, с запалом, с нервом в голосе, с жестокой обличительной ноткой… говорил, говорил, а потом сказал, что мы едем в суд… и мы поехали…

У судьи был самый настоящий парик и мантия, как у священника; он был такой старый и сухой, как деревянная маска, уже весь изъеденный тоской по загробному миру. Так стар он был, аж не верилось, что до такой старости можно дожить и еще что-то соображать. Он и молотком лупил, что все сотрясалось, даже стул подо мной. Пророкотал, как вулкан, стукнул молотком, и меня повели…

Переводчик забегал вперед, открывал двери, держал рукой и, поставив пятку к пятке, вытягивался по струнке, даже втягивал животик. Наверняка таким образом выражал свое ироничное отношение к моей персоне. А может, воображал кого-то другого на моем месте, похлопывал меня по плечу, представляя, что хлопает Путина по плечу… как знать… Возле машины, во дворе суда, возникла легкая заминка. Он предложил мне сигаретку, которую сам же дал прикурить, поднеся заботливо пламя зажигалки, и заговорил совершенно иначе, как бы неформально, почти по-товарищески:

– Жизнь в России сейчас такая трудная, так непросто там жить, – выражал он понимание. – Я понимаю, почему люди к нам едут в таком количестве, но не могу оправдать обман, воровство. Люди хотят получить красивую жизнь или легкие деньги. Но мы работали, чтобы лучше жить! Мы не строили коммунизм, мы работали ради среднего человека, понимаешь? В Дании есть такая поговорка: у нас богатых мало, а бедных еще меньше. Понимаешь, что я имею в виду? У нас есть все: демократия, социальные условия, забота о человеке, и мы еще принимаем беженцев. Но мы не можем принимать беженцев бесконечно и потому, что они не живут в своей стране так же хорошо, как мы в Дании. Это не причина. Если жизни угрожает опасность: война, преследование на религиозной основе – это причина, а не недостаток средств. Хорошая жизнь зависит от самих людей. В космос вы первыми запустили человека, и на ядерное оружие у вас там были средства, на многое были средства, гонка вооружений, шпионаж, ГУЛАГ, ВДНХ… Теперь тоже можно хороший мир построить. Это в руках граждан страны. Но они едут сюда… пляшут в кабаре стриптиз, в ночных клубах, занимаются проституцией…

– Кто? – изумился я.

Стеклянными глазами он смотрел перед собой, дым валил из его рта, как из трубы.

– Как это кто?! – очнулся. – Женщины из бывшего Советского Союза… Они все становятся этими – шлюхами… хотят купить хорошую жизнь, продавая свое тело… Они притворяются, чтобы получить от европейца то, чего они не могут получить от русского… Я их понимаю, в России ужасные проблемы: алкоголизм, СПИД, голод… мафия, война с Чечней… Поэтому они едут в публичные дома в Европу… Но Европа не резиновая, как это у вас по-русски говорится…

Я бросил сигарету.

* * *

Ушел в себя. Забил на прогулки. Чтоб никого и ничего не видеть. Ряды дверей – вот что было непереносимо. Сжав руками голову, я вспоминал, как мы с Дангуоле плыли по реке Оденсе на катамаране: ивы, мост, плеск, на встречном каноэ выплывает мальчик с видеокамерой, его отец гребет… блики, улыбки, капли с ветвей падают на лицо, и она смеется, влажные листья шуршат, капли в ее волосах… Забыться… растаять в этом смехе, с шапкой на глазах, и перенестись из этого склепа в замок… пройтись по коридору с метлой, пробежать по лестнице, задуть пламя свечи, услышать, как она смеется… Сколько раз, прижимая ее к себе, я думал: найти бы такое место, где все просто и доступно, где вечность, бесконечность, бессмертие так же понятны и неотделимы от существования, как голод, холод и страх… укрыться бы в таком месте, чтоб смерть, время, болезни всегда проходили мимо! Единственным таким местом был только замок в моем сердце. Мощные стены Вестре не могли сломить рыхлые стены замка! В моей душе, несмотря на свою дряблость, он был многократно крепче. Я лежал и улыбался: в моем сердце был замок Хускего и Дангуоле, она там жила, ходила, зажигала свечи, травила ядовитым раствором грибные наросты на стенах, шпателем орудовала под потолком, кистью водила по стенам, она там сворачивала джоинт и передавала его мне с зажигалкой взорвать… и ничто не могло ее оттуда изгнать, ничто не могло ей там повредить, никакая сила, никакие менты, никакие бандиты, никакие ужасы, страхи… нет, все было бессильно, там она была в полной сохранности, навсегда!

Увижу я еще раз ее или нет? Увижу или нет? Кто мог мне это сказать? Кто – конкретно кто – мог ответить на этот вопрос?

…каждый час в глазок заглядывал тюремщик; скоро я настолько вошел в ритм каменной жизни, что стал предугадывать, когда за дверью поскребутся и заглянет безымянный глаз.

* * *

Дорожка за дорожкой… Лезвие работает, как снегоуборочная машина. Кофе, коньяк, девочки… Крыша отдыхала по полной… Влас изливал желчь на каждом шагу, шипел мне в ухо на кухне:

– Ишь как фраерятся, костоломы! Мало того что коньяк хлещут, как водку, так им еще и кофе к нему подавай! Да что за бандиты пошли! Ну никакой воровской культуры! Сплошной гоп-стоп, беспредел. Просто какой-то День ВДВ в борделе устроили. Хорошо, не палят по бутылкам, ковбои херовы.

Субботник в домике: гогот и топот гопоты…

– Я три года занимаюсь этими скотами, – шептал Влас каждый день, – три года! Представь, сколько я вытерпел! Мы их так разведем, так разведем, по миллиону за год, как минимум! – Он повторял это по несколько раз в день…

Лезвием на телефонной карточке расчесал тонюсенькую дорожку, шмыгнул носом, прочистил ствол, вобрал, откинул голову, пальчиками пробежал по крыльям носа, шмыгнул еще два раза, так торопливо, точно ему разбили нос, и нервно сказал:

– Нужно подождать чуток, мда, нужно только дождаться момента, верного момента, хорошего перевода, хм, хорошего клиента. А время, черт возьми, уходит… Черт, наша фирма не может существовать слишком долго – начнутся проблемы с налоговой инспекцией, надо будет исчезать…

Быстро сделал мне дорожку. Я вобрал ее и тоже запрокинул голову. В глаза била кухонная лампа. С каждой понюшкой свет становился ярче. Под потолком плыла какая-то паутина. Голова кружилась. Как я устал ждать и терпеть! Как я устал!

– При первой же возможности тюхаем отсюда! Что тут делать, в этом болоте! Главное, не с пустыми руками. Возьмем миллион и тюхаем. У меня знакомые в Латвии. Они состряпают паспорта. Все, что хочешь. И хата будет, и девочки, и кайф. Деньги есть – документы найдутся! Только держи себя в руках, слышишь! Держи себя в руках до конца!

Я был на грани срыва – так я устал. Устал натыкаться на тампаксы и презервативы. Устал от шлюх, от их бесконечных жалоб и болтовни, у каждой были сотни, тысячи историй… каждый клиент – история!., и у каждого клиента, который оказывался в этом борделе, была тоже своя маленькая беда, которой он успевал поделиться с проституткой, а потом, наливая кофе или коньяк, я оказывался жертвой, в которую необходимо было все это перелить, – о, у клиентов было столько причин, чтобы искать утешения в борделе! Столько всяких неурядиц… болезней, долгов, обид, комплексов… понос души, геморроидные стоны! Мои бедные уши… Попик, Влас, барыга из «Талбота», с Пятой линии… истории, истории… Моя мать с четырех лет пичкала меня своими сказками, на что-нибудь жаловалась, что-нибудь вспоминала, а я слушал, мои дедушки и бабушки демонстрировали шрамы, живописали ужасы войны, сплетничали, шептали, тискали… мой дядя, Хануман, Потапов, Иванушка… у всех истории, которым конца и края нет и не будет! Если б я запоминал все, что мне рассказывали девочки, клиенты, беженцы (удивительно! в историях шлюх и беженцев было столько общего: у проституток были причины искать убежище в борделе, а у беженцев – в Дании, и причины эти были практически идентичными!), мой мозг разорвался бы! В середине лета в этом борделе стало нестерпимо душно. Устав от беспорядка, я часами лежал на чердаке с закрытыми глазами, спать я не мог, я не спал сутками, просто лежал и слушал: голоса… издалека доносились – девичьи, детские… пение птиц, лай… Проникнувшись пасторалью, запахами с огорода, поймав звук поливальной машинки, механической пилы, я воображал, что находился на даче или в пионерском лагере. Но стоило открыть глаза, как меня выворачивало наизнанку. Грязное белье, простыни, стаканы, шприцы, «гаражи», пакетики, обмывки, выборки, жженые ложки, пустые зажигалки, жевательные резинки, тампоны, опять презервативы… Вспыхивала ругань, шакалом крался шлюхан… Летела туфля… Меня трясло. Хотелось бежать. «Терпи! – говорил Влас, расчесывая дорожки. – Терпи! Я ж как-то вытерпел…» Фен, фен, фен… Дорожка за дорожкой, пакетик за пакетиком… «Опять этот на "талботе" приехал, – изумлялся Костлявый. – Вы что, ребята!..» Я стал скелетом. Одни глаза. И те на ниточках, болтались, как елочные игрушки, впитывая всю эту мразь двадцать четыре часа в сутки на триста шестьдесят градусов. Меня постоянно лихорадило, я твердил сквозь зубы: ненавижу… ненавижу… Но раз уж такой содом тут идет, то какая разница! ты в дерьме по-любому, сколько бы ни притворялся, ты в дерьме! если тут дерут, сосут, насилуют, держат в подвале должников с кляпом во рту и скотчем на глазах, какая разница: ты в этом домике и знаешь об этом и ничего не можешь сделать или ты в другом городе и ты опять же знаешь, что такое происходит в одном или в сотне подобных домиках где-то, и ничего не можешь сделать? какая разница? ты в говне по-любому! мы все в говне! все до одного в яме! Человек насилует человека, значит, человек – насильник. Я – человек, значит, я – насильник тоже.

Меня все чаще навещали дурные предчувствия. Иногда, после продолжительного разговора, если Влас вдруг выходил с кухни (ночами сидели на кухне), мне начинало мерещиться, что кто-то третий с нами был – мы были не вдвоем, а был еще кто-то, помимо него, кто-то третий, и он почему-то тоже вышел, или если не вышел, то продолжает присутствовать… Я это не придумал себе, а чувствовал: там всегда был свидетель, некто, кто был настолько близко, что мог даже мысли мои слышать. И когда я понимал, что никого, кроме нас с Власом, на кухне не было, меня охватывал мистический ужас. Даже кости хрустели от оцепенения. Страшно было помыслить: кто мог бы тем третьим быть, если был?

Ездили в Карусель. Собиралась целая банда разодетых бритоголовых гундявых ублюдков… Сутенеры и их вышибалы. Я смотрел на них с нескрываемым презрением. Влас меня тихонько одергивал, если я открывал рот («Зубов не досчитаешься», – шипел он мне в ухо.); он на каждом шагу меня перебивал, всех уговаривал пойти в казино, поставить на зеро, залихватски хлопал в ладоши: «А не поставить ли нам всем вместе на зеро?!» – и хохотал. Я передвигался за ними по инерции. Но меня уже как бы не было. Я смотрел на всех глазами мертвеца.

Попик шел на поводу у Власа, но ставил на красное, всегда на красное, пока шарик летел, он манерно поводил плечами от удовольствия, пританцовывал, жмурился, будто по его сальной потной спине бежала дрожь возбуждения. Шарик с треском летит, щекочет нервы; Попик потеет, рычит… Урррр… Пролетел… Он закудахтал от удовольствия: «Не везет!» И кому-то в сторону: «Ой, какие люди! Вот, вылез протрястись…» У него было много знакомых. Его встряхнула игра. Проигрывал. У него выделялся адреналин. Ему нравился гей-дилер. Он говорил, что ездит в Карусель только ради него. Каждый раз его приходилось вытаскивать чуть ли не за шкирку. Он настаивал поиграть с мальчиком в картишки. Влас говорил, что мальчик оберет его до нитки. «Пусть оберет, – сладострастно стонал Попик. – Я домой голый поеду. Мне все равно. Я буду с ним голый играть или посмотрю хотя бы, как мальчик обирает других. Поехали! В кои веки я вылез. У меня интерес, может, есть. Понимаешь? Интерес. Хочу посмотреть, как мальчик карты раскладывает. Ты не хочешь, ну и езжай…» «Костя, скажи ты ему, – обращался Влас за помощью к Костлявому. – Будем грузиться, шеф. Все, будем грузиться. Все, все, поехали…»

Синий «талбот». Синяя ночь. Сентябрь линяет. Дожди вьют веревки. Влас на своих циркулях через лужи вприпрыжку… Синяя тень в желтом свете фонаря. Мертвец с впалыми щеками и серым лицом дает ему пакетик. Триста крон в карман. Через лужи обратно. Намел четыре дорожки, вобрали по одной.

– Только что звонил старый пердун, – стучал зубами Влас. – Фирма закрывается, – шмыгнул носом. – Как-то быстро пролетело это дело, я и не заметил. Последний перевод будет маленьким. Надо брать! Слышь, надо брать! Потом и того не будет! Все! Лавочка закрывается, слышь?

Я сказал, что слышу, мне насрать.

– А мне нет! Мне не насрать… Я три года ждал этого дня! – Он шумно втянул дорожку, пальцами пробежался по крыльям носа. Причмокнул, сказал, что пол-лимона тоже деньги. – И такой суммой можно распорядиться с умом. – Налил мне коньяку, шепнул, что есть варианты. – С умом вложим в дело. В бизнес, а не в рулетку. Все уже продумано и налажено…

Я втянул дорожку, выпил коньяк и остекленел: щекотка в пупке, мерцание в глазах, даже начал похрустывать, как новая купюра.

Влас снова налил и, лезвием делая дорожки на карточке, шептал:

– Нельзя сдаваться, понимаешь? Жизнь такая штука, легко сломаться, слышь? Так бурлаком всю жизнь и проходишь! Таких уродов кинуть сам бог велел! Святое дело! Нельзя отступать! Нельзя сдаваться!

По голове бежали мурашки, все вокруг стало жидким, как от мескалина.

– А кто сказал, что я сдался?.. – услышал я свой голос. – Я и не собирался отступать… мне на деньги насрать, я вот что имел в виду, насрать на деньги, понимаешь?..

Утро…

– Ну, по дорожке и вперед?!

Влас режет ногами асфальт. Побрякивает ключами на пальце. В дипломате документы, печать, телефон. Бреду за ним. Шатает. У входа в банк, солнце лезет в душу.

– Да не стой ты так, как нищий на паперти. Что, сдурел, что ли? Встал перед дверьми банка, руки в брюки, бандит бандитом. Вон присядь в тени на скамейке что ли. Стоит, как медведь-шатун. Я фигею с тебя, ей-богу! Ей-богу!.. – Полный дипломат долларов. – Все на мази. Все как в аптеке. Вечером в Риге будем. Уже ждут. Сейчас машина подъедет. Паспорта начинают лепить. В пятницу в Амстердам двинем или в Париж.

От фонтана шла приятная волна прохлады. Журчание успокаивало. Мы тянули сигареты и переговаривались. Мечтали. Влас говорил, что все-таки предпочел бы Испанию, какой-нибудь остров, или еще что-нибудь такое, экзотическое. Я хотел только одного: чтобы судорога, которая меня держала все эти годы, отпустила, чтобы перестало биться сердце, как суматошная летучая мышь. И вдруг – отошло. Я вытянулся на скамейке, откинул голову, закрыл глаза. Париж…

Следак объявил мне, что я поднял сейф на сто тысяч. Были предъявлены документы, отпечатки пальцев были сняты с предметов, перечисленных в невообразимом количестве. Показания свидетелей (соседи-алкоголики), необыкновенно подробные описания… детали, детали… Следак хорохорился, распинался, игриво с ходу предложил пойти на сделку:

– Я все знаю, все знаю… Ты мне сейчас подробно рассказываешь об отмывке денег, а я тебя выпускаю. Но если ты не подпишешь признание, у меня нет к тебе претензий. Документ-то, если ты хоть чуть-чуть соображаешь, сфабрикован. Але, – пощелкал пальцами, – смотри мне в глаза, я с тобой говорю. Так вот, тут, при всей пестроте дела, нет никаких весомых фактов. Такое стыдно передавать в суд. Я не могу тебя задержать более чем на десять суток. И если ты не подписываешь, я тебя выпускаю. Как и предполагалось… Так и было задумано… Затем оно и сфабриковано, чтобы тебя всего только поймать. Тебя и твоего дружка, Власа. Где он сейчас, кстати? Кинул тебя и растворился? Это не первый случай. Найдем, никуда не денется. Вот пойми одну вещь. Нас использовали как обычных ищеек. Кинули нам дело – ищите! Дали на лапу, не без этого, а что делать? Попросили придумать дельце вместе с Попиком, чтобы мы, идиоты, тебя изловили… Он приходил, сидел тут, стонал, плакал – диабет, геморрой, сто тысяч из сейфа, все такое! Мы свое дело сделали, поймали тебя, зайчика, а там что будет дальше, это уже нас не касается, потому что держать мы тебя не можем. Тут не за что держать. Ты в отказ, нам предъявить нечего, прокурор нас на смех поднимет, а мы и довольны, руками развели, тебя выпустили, а там, на улице, тебя ждут. Понимаешь? – Молчу. Продолжает: – Для начала я просто хочу, чтоб ты оценил размеры проблемы, в которую ты вляпался, дорогой мой. Ты не понимаешь… Ты думаешь, ну там поиграли в игры, ну там пожили в публичке, открыли фирму, сняли бабло, ну дали промаху, ну мало ли… дадут там условно… Ан нет! Ты еще не понимаешь, что ты натворил, мальчик. Не понимаешь. Вы с Власом открыли фирму, через которую прошло около двадцати миллионов! Куда? Мне интересно, что ты скажешь о последнем, очень большом переводе, миллион сто тысяч? У? Да, миллион сто тысяч! Сто тысяч были сняты в Таллине, а миллион ушел в Ригу, где действительный директор фирмы, воспользовавшись правом подписи, получил его, имея при себе все необходимые документы, включая печать, получил и испарился, а? Что скажешь? Сюрприз, не так ли? Сколько ты получил? Сто тысяч? Пятьдесят? Ты думаешь, раз у тебя шишка на голове – тюкнули по башке, – так сразу не виновен? Отмажешься? Закосишь? Не выйдет! Будешь отвечать за весь миллион! Ты никогда не выплатишь этих денег. Ты даже десять тысяч в месяц заработать не мог! Ты же поэт. Фантазер. Фуфло! И вдруг такая реальность… Назови мне фирмы, компании и имена клиентов, делавших переводы на вашу фирму! Все! Подробно. По чьей инициативе была открыта фирма… С какой целью и так далее… Он включил диктофон…

…выключил. Осклабился, дал сигарету, сам закурил, сказал с грустью клоуна в голосе, что он – жалкий коррумпированный мент, такие цепи, как у него на шее, на зарплату себе не купишь; он рисовался – сказал, что использует пленку в своих собственных целях, потому что что-то законно тут сделать не представляется возможным, так как все – продажные свиньи и у старика все щели замазаны; сказал, что меня не должно волновать, в каких целях он использует пленку, мне не следует волноваться вообще; он сказал, что сейчас эта пленка для него и для меня станет оружием, меня эта пленка спасет, а его озолотит немного; по истечении десяти дней он меня выпустит, только тогда, когда он посчитает нужным, никто знать не будет, он берет на себя ответственность. С этого момента я для него ценный материал, который ему нужен живым. Это обычная сделка. Я предоставляю ему информацию – он мне возвращает жизнь. Все честно. Никто никому ничего не должен. Старик сам хвост прижмет. Когда следак поговорит с прокурором и комиссаром о том, что тот вытворяет и какие лица через его подставные фирмы отмывают бабло, хм, хм, хм, вот тогда посмотрим, кто начнет хвататься за соломинку.

– Тут уж не до тебя будет… Будь уверен, кое-кому придется раскошелиться… Все любят деньги, и комиссар, и прокурор, и такой маленький человек, как я… Понимаешь?

Он сказал, что, как только дойная машина придет в действие, старик полезет в закрома, начнет скрести по сусекам, частями носить, всем… Про меня и думать забудет. Мелкий паразит. Есть опасность покрупнее. Пленка. Мой труп будет усугублять содержимое пленки. Он придаст ей весомость. Нужны деньги. Неприкосновенность свидетеля. Закрыть дело. Все замазать, законопатить. За каждую услугу надо платить. Придется раскошелиться. Поговорить с комиссаром. Коньяк прокурору – и с розыска до суда снимут. Святых не бывает. Суда тоже не будет. Пока каша варится, можно унести ноги…

Перед тем как уехать, мать устроила настоящее кино: со шпиками, перебежками, маневрами, условными сигналами и пр. До последнего не давала паспорт, шипела, что сделает визу сама, клялась и торжественно прижимала паспорт к груди. «Брат ждет, – дышала она, одними губами шептала: – Бра-ат…» Он так участвует во всем этом. Во имя семьи! Она так думала. Про его живое участие. Непосильный взнос донора. Литр крови отлил во спасение племянничка. О да! Он переживал, спать не мог! Ему грезилось, что меня не оговорили, что меня не подставили – ни перед бандитами, ни перед ментами, – он наверняка был уверен, что я на самом деле в Эстонии украл миллион. Он начитался газет. Придумал себе схему, в которую я якобы был вовлечен; нарисовал сюжет, в который я лихо вписался. Так как не знал он меня. А когда не знаешь толком человека, запросто впишешь его в любую фигуру. Вот он и свинтил для меня детективчик. Наскоро, как они и лепятся на самом деле писаками всякими, которые и Эстонии-то толком не знают, у которых в романчиках по Старому городу гонки на «мерседесах» и «БМВ» с преследованием, ажурные мосты через незнамо какую реку в центре города, парки такие, что век гуляй, не обойдешь, – одним словом, брехня! От первого до последнего слова! И примитивные неправдоподобные фабулы! Из газет вырезанные грубыми ножницами трясущейся рукой алкоголика! Левый бензин, подставные фирмы, без уплаты налогов и акцизов, крыша, общак, ну и прочее, тому подобное… Все, чем питалось воображение моего дяди, как и в случае убогих романистов, были дурацкие газетенки, только он эти газеты подбирал в поездах. Сам он их даже не покупал – экономил! Подбирал их и читал, с запозданием. Этого было достаточно. Более чем! Еще бы, газеты, подобранные в поездах, могут так разбередить воображение, что сам себя по утру не узнаешь! Так с ним и было. Спать не мог. Все фантазировал, придумывал, делая вид, что за меня переживает. Ох, он переживал! Живо вылепил махинаторов, которые толкают серый бензин из Мажейкяйска; несколькими нажатиями слабосильной воли убедил себя в том, что так оно и было и никак иначе быть не могло, да, да, да, – в полусне накручивал себя и набрасывал нули к любой грандиозной сумме, какая бы ни всплыла в голове. Он надеялся, что я не все просадил и приеду не с пустыми руками. Ведь я ему даже звонил. Я ему звонил из телефонного автомата. Карточки, карточки… Он не давал мне рта открыть; он все время нес какую-то пургу, он говорили и говорил: «Я все знаю, уже все знаю, да, тебя ищут, да, пропала крупная сумма, я знаю, я знаю… – И шепотом: – Крупная сумма… Найдем тут применение…» Выдавал желаемое за действительное! Бредил! Хотел, чтоб у меня были деньги. Так мечтал об этом, что стал галлюцинировать! Он думал, что силой своего воображения сделает меня тем, кем я не был и не мог стать, но кого он бы хотел во мне видеть на тот момент, в силу обстоятельств, крайней нужды и безвыходности… Ведь он так нуждался… у него ничего не получалось, ему было одиноко и пусто, средств не было, работы были смешные, денег постоянно не хватало… Все время белкой в колесе судьбы. Стартовый капитал, чтобы встать на рельсы. Позарез! И чем больше, тем лучше! Происхождение капитала его не смущало. Тем более между нами, родственниками, какие могут быть разборки… Все свои, и всякие вещи случаются… Жизнь такая штука… Он готов понять и простить, осуждать не станет, и матери тоже поможем, и ее тоже из болота вытянем… Ну сколько можно мучиться!.. Он всем готов помочь, всех готов спасти… плевать, откуда деньги, главное, чтоб они были… да, да, да… де-де-де-деньги! С дрожью в голосе: «большая», – и со смакованием: «сумма»… О, куда там, переубедить, разубедить, разуверить! Проще мусульманина обратить в христианство! Нет, нет, что ты… Мой дядя уже не мог запахнуться в мыслях, его распирало… Он плохо меня помнил, поэтому ему было просто вымазать мой образ в дерьме, потому что никогда не обращал на меня внимания; я был блохой, выкидыш его задроченной растяпы-сестры… Сын алкоголика-мента, который носится по футбольному полю и сочиняет стихи… Это все, что он обо мне знал на определенный момент; потом была пропасть лет в десять, куда им, как экскаватором, ссыпалось все дерьмо перестроечного периода с питерским роком и «Тропиком рака», который он якобы мне подарил на день рождения, на который ни разу не пришел… Некоторое время после мы переписывались, он с самого начала взял менторский тон, его письма меня постоянно чему-нибудь учили, это были маленькие, тщательно процеженные строки, он старательно правил мои письма, иногда даже отсылал обратно с исправлениями, указывал на орфографические ошибки, как школьнику, разве что оценки не ставил. Как только ему позвонила мать, задушенным голосом сообщила, в его голове зазвонило: «Я так и знал! я так и знал… вот он какой… таким он и был… какие к черту стихи… бандит! он же всегда был настоящим бандитом!» Я просто уверен, что так он себе и сказал. Тут же выстроил совершенно новый и, как ему казалось, мой подлинный образ. Придумал себе человека в сером пальто и шляпе (черные перчатки, слепые очки, грязные тупые ботинки); спать не мог – так у него все чесалось: скорей, скорей, увидеться с племянничком! Я был в его сознании этакий Ален Делон со строго сжатыми губами, колючим взглядом эмиссара, с чемоданчиком, полным бабок. Он сказал, что займется моим устройством здесь. У него были соображения. Он давно об этом думал. Это был подходящий момент. Раз уж так вышло… Он хотел, чтоб я смылся как-нибудь через Латвию. Купил бы фальшивый паспорт… Его фантазия зашла слишком далеко. Она вываливалась из него, как прямая кишка! Он уже не в силах был справиться! Он даже придумал, что я стал убийцей, убил там кого-то – не все ли равно кого? – просто так искать не станут, большие деньги, большие деньги… Он так ждал меня, потирал руки, выскребал из ладоней соль! Так он потел. И все рисовал картины в уме: вот я приеду весь в золоте, ему слиток на стол: бац! Вот вам за труды и участие ваше, дядя! Не тут-то было! Голодранец с трясущимися пальцами. В моих глубоких, как карьеры, глазах плавали жмурики! В ушах стоны матери: «Мы – семья… Мы – семья! Одна семья!» Повторяла и повторяла. Она, вечный изгой в этой самой семье; она, кто всегда говорила, что нет никакой семьи, а есть одни тираны и деспоты, вурдалаки да вампиры, которые пьют кровь тех, кто послабее. Она, кого всегда били и давили. Теперь она мне говорила о семье. О семье… Какой семье? Откуда вдруг взялась семья? О чем ты, мама? Мне было больно на нее смотреть. Ее перекосило. Ей понадобилось это цементирующее понятие «семья». Она говорила это мне. Я постоянно видел, как ее мордовали, слушал ее рассказы о том, как над ней издевались родители, и должен был слушать, как она мне дышит в ухо про семью. Как все внезапно вывернуло! Она гримасничала. «Это нервное», – повторяла она. Из-за меня. Это все я. Она даже в церковь ходила. Жимолость и валерьянка, мать-и-мачеха, гвоздика… Она куталась в платок и оглядывалась по сторонам. Налетал и налетал вихрь, бросал охапками снег, точно сено. Зверский мороз схватил и держал улицы. Мать назначала встречи через бабку, у которой я кантовался, там меня никто не искал, – приходила и все оглядывалась по сторонам. Бабка по вечерам нервы пилила, говорила, что с матерью творилось что-то страшное, какие-то припадки, настоящая падучая, с упреком в глазах говорила, с цы-цы-цыканьем, с покачиванием головы… Ну да, конечно… Все из-за меня… Тут и Боженьку в инвалидной коляске подкатили, дали к Библии прикоснуться, чтоб очистился, вынес из души понос… Не тут-то было! Не надо мне говорить, что мать вот только сейчас перекосило! Она мне рассказывала, как над нею издевались родители. Потом папашка добавил свое… Эти жуткие порядки, она мне рассказывала… Люба то, Люба это… Чуть что не так, папашка ей в глаз… В синяках битая битой ходила… Жизни не видела… Завод, детский сад, в депо мыть электрички пошла, и по хозяйству вечером до поздней ночи, с надрывом, точно Вавилон строили! Давай! Нажимай! Поднимай! Стиснув зубы… Бурлаки по жизни… Огород, картошка, помидоры, кролики, свиньи… сгрести помет, потравить крыс, вывести муравьев, пересчитать кофейные зерна!!! Но я молчал. Я б мог многое сказать. Не было сил. Мать всегда была изгоем. Ее всегда ковыряли, заставляли пахать, погоняли как лошадь. Она покорно делала все, что ей скажут. Скотинка. Послушная лошадка. Я хотел ей сказать: «Мама, что ты несешь!? Какая семья?! Еще скажи – государство… Может, мне и ментам тоже поверить? В то, что они помогут… Они так помогут, дольше всех себя искать будешь! Так упрячут, никогда не найдешь!» Но я ничего не сказал. Не мог. Уже ничего не мог. Она сморкалась и говорила, что могла бы меня прятать в шкафу…

Я представил себе этот шкаф, в котором мы с ней от отца прятались, когда я был маленький, – он приходил пьяный, мы прятались, а потом уходили на чердак или в подвал… Внезапно я понял, что замок в Хускего, мой вагончик, в котором я жил последний год, – все это и был своеобразный шкаф, в котором я прятался! Я подумал, что «институт миролюбивых исканий» мистера Скоу был как раз для таких, как моя мать! Она бы там все стены облизала, в этих руинах. Вылизала б от подвала до трубы. Никакого сомнения! Она б там пахала как проклятая! Не покладая рук! Даже не вникая в теорию. Она бы просто всю энергию отдавала замку! Если бы кто-нибудь рассказал ей, что я отапливал храм, она встала бы перед тем человеком на колени, она стала бы молиться на него, она поползла бы за ним на край света! Она бы рыдала от счастья: ее сын отапливал храм! Да, она бы была на седьмом небе… Сын, ее сын, отапливал храм… Ее сын, может быть, да, но я уже не ее сын; уже четыре года как от меня осталась одна оболочка, из которой страх выжал весь состав духа; все то, что когда-то было ее сыном, страх из меня высосал, набив, как чучело, таблетками, дымом, грибами, всякой порошковой парашей, истерическим хохотом, припадочным криком, негодованием, желчью, липким потом, слюнями, слепотой. Это уже не ее сын. Это точно не ее розовенький, кудрявенький ребенок, а вонючее грязное животное, которое валяется в тряпках на нарах. Животное не может быть чьим-то сыном. Животное для того и существует, чтоб над ним издевались, унижали, допрашивали, били, давили, калечили. Животное обречено на пытки, цирк, зоопарк, бойню и т. п. Ничего лучше для него не придумано, потому что это не в интересах каннибалов; животные для того и нужны, чтоб жрать их плоть, пить их кровь, возить на них воду, открывать на них фирмы, а потом паровозом гнать в зоны, в лагеря…

* * *

В камеру вошли двое, я сразу все понял. Доставили к инспектору; довольный переводчик улыбнулся.

– Ну что, – потирая руки, как на празднике, сказал он, – вот мы тебя и вычислили!

– В каком смысле?

– Вот твое имя. Узнаешь свою фотографию? Ты, оказывается, из Эстонии!

Инспектор показал копию моих документов. Вот оно! Началось! Закрутилось, завертелось. Небо мой, небо мой…

– Разыскиваешься. Интерпол тебя ищет. Бандит. А что? Не так, скажешь?

– Не понимаю, о чем вы говорите.

– Ну все, хватит. Поехали, – лениво сказал инспектор.

– Мы едем в твое эстонское посольство, – объяснял переводчик. – Делаем тебе визу, отправляем тебя домой.

– Я требую убежища, – твердо сказал я по-датски.

Полицейский издал горловой звук. Я повторил еще раз, тверже и громче. Сказал, что имею право. У всех есть право просить убежища. Я прошу! Сейчас! Я хочу все рассказать! У меня есть причины, основания…

– Вы обязаны меня выслушать! – крикнул я. – Вы должны понять, выслушать, почему…

Переводчик с наслаждением наблюдал, как во мне растет истерика, как слезы вот-вот прорвутся… Он даже рот открыл от удовольствия.

– О'кей, о'кей, – отрезал инспектор. – Сперва едем в посольство, а потом в Сундхольм, в Сундхольме выслушают…

Через час, если не меньше, я был в Сундхольме.

3

Снаружи Сундхольм выглядел, как и раньше, – Хануман так много говорил о страшных изменениях, я их не приметил, все было как и раньше: зона, обнесенная толстой стеной с проволокой; камеры, тропинки, заборчики, зеркала на въезде; пропускной пункт с ментами внутри и снаружи, которые стояли так, словно охраняли новенький шлагбаум; постриженные кусты, выкрашенные дорожки; у Reception[74], который больше был похож на старую корчму, перестроенную в бургерный ресторанчик, стояли обрюзгшие охранники в отглаженной форме и тяжелых ботинках. Как они любят тяжелую обувь! Она, вероятно, у них в сознании что-то символизирует. Какую-нибудь основательность, закон, тяжелую солдатскую поступь, твердость, мощь, надежность или что-то вроде того… Стена все такая же желтая. Всё те же казармы, крытые затейливой черепицей. Я заметил обмотавшихся в тряпки женщин из Сомали, они стояли у автобуса, в который грузились люди (у каждого белый мешок с красным крестом). Мужики толклись у дверей, курили, жестикулировали, что-то кричали кому-то, кто уже был в автобусе… Тут ничего не изменилось!

Повели знакомыми клетками, через многочисленные ворота, из одного колена в другой. Наконец-то я вздохнул с облегчением: это не Вестре – тут не чувствовалось давления стен. Коридоры были короткие. Дверей было мало. Зато ощущалась летучесть времени. Сундхольм – это транзит. Пинок под зад. Раз, два… пошел! Выдали белье. Отвели в мою комнату. Захлопнули клетку. Остался один. С мешком моих старых вещей. Переоделся. Достал табак. Свернул. Проверил шкафчики, вешалки. Обшарил весь пол. Заглянул под матрас. Койка металлическая. Пружинная. Нашел зажигалку – выпала из наволочки. Закурил. Стол, рисунки на стене. Привезли баланду… поел, поболтал с курдами, неграми, помылся и уснул нечеловечески глубоким сном.

На следующий день – полицейское интервью. Как попал в Данию, что к чему, кто я такой и т. д. и т. п. Все сначала… Хлипкий полицейский в расползающемся свитере кашлял, сморкался, гора салфеток росла. Переводчица-полячка, женщина в летах, суетливая, как наседка на яйцах, часто меня переспрашивала, правильно ли она сказала то или это по-русски.

– Ни-ка-ко-го гражданства, – повторила за мной, – то ест лицо без гражданства… или без паспорту, хотели сказать?

– И без паспорта, и без гражданства! – с улыбкой уточнил я.

– Но гражданство ест? Паспорта нету, а гражданство должно быть?..

– Нет, – сказал я. – Нет гражданства!

Объяснил, что такое «серый паспорт». Нажал на то, что это одна из составляющих той политической причины… Но меня попросили в это не вдаваться. Это потом, сказал полицейский, все причины можно будет перечислить потом, и зашелся кашлем. Полячка старалась. Каждую букву выговаривала, и все равно нет-нет да проскальзывало польское словечко. Полицейский на меня даже не смотрел, с отсутствующим видом телеграфиста заносил каждое слово, зачитывал вопросы, кашлял, записывал ответы, просил, чтоб я говорил покороче, самое главное, суть, торопился… но перерыв устроил. Мы с полячкой пили кофе из пластмассовых стаканчиков на улице (угостила меня сигареткой). Она говорила о каких-то Млынках, где было так красиво, так тепло и так невозможно бедно; ее речь меня окутала и убаюкала. Быстро сбежались сумерки, облепили нас, обняв за плечи; мы стояли у фонаря… ни ментов, ни колючки, – елочки и кустики… где-то за стеной пробегал детский смех, громко шлепал мяч по луже, блуждал звонок велосипеда… закуток деревенской жизни! Я совершенно забылся…

В два приема довели дело до конца. Проверил, расписался, получил копию; отвели коридорами в другую клетку, впихнули в комнатку к сонному мужичку. Тот приподнялся. Я сразу понял, что калека… сидевший… урод уродом.

– Тяпа, – представился уркаган с вдавленным носом, шрамами на лице, недоразвитой культей руки (протянул левую, пожал). – Перестала расти, когда было семь, – пояснил он. Тут же сделал чифирь и дал табачку. – И мне скрути, – попросил он, – будь добр! А то у меня такие крутки выходят, что стыдно предлагать.

Он был из Каунаса.

– Только никому это не говори, что я литовец, – добавил он смущенно. – Я тут дурака валяю. Сук за нос вожу. Прикидываюсь, что из Белоруссии. Только они прочухали уже, что я не оттуда. Суки есть суки… У них свои методы, «зайчики», говорят, никакие не «зайчики»… А я откуда знаю, что не «зайчики»… Ляпнул-тяпнул, твою мать, знал бы что не «зайчики», а так что толку теперь, вот сижу, жду… И буду сидеть, пока не узнают, откуда я на самом деле. А как они узнают? Никак. Мне даже бабки предлагали… Мент говорит, давай я те сто баксов дам… Я ему «фак ю», понял?! Мне что, сижу и сижу, пусть устанавливают. Сто баксов, дурак…

Походка у него была «гуляй-нога».

– Упал на стройке в шахту лифта. Дом строился. Мы зашли выпить. Я отошел отлить. Ну и… железяка в ноге. Боли. Я изображаю боли. Мне таблетки дают. Я их измором, измором… Посмотрим, кто первый треснет…

Через пять минут после знакомства я уже знал, что первый срок ему дали за изнасилование.

– Шалава просто так сдала. Менты науськали. Мы там воровали понемножку, менты знали, что мы воровали, а материала на нас не было. Чисто работали, молодые были, трезвые… Не докопаешься. Нас воры научили. Наколки, наводки, туда-сюда, у-у-у время было! Хаты поднимали, склады бомбили! И ни одна сука не могла доказать, понял?! Головная боль! Посадить-то кого-то надо было. Преступления есть, никто не отвечает. Ну вот… Нашли шалаву, заставили на нас заяву написать, и сразу на пять лет. Никакого тебе адвоката, никакого протеста, никакого ничего. Ну, неплохо все это прошло; меня там знали, у меня там уже много товарищей сидело, встретили как надо. Мне инвалиду все ж легче, особое отношение. Но я не пользовался, я всегда как все был. И в баскетбол одной рукой играл, и в теннис. Рисовал… Я вон им тута тоже на стене нарисовал цветок. Потом увидишь, когда в следующий раз на допрос поведут, там слева на стене в ментовском коридоре пальма в кадке, это я им тут нарисовал. Они мне табак за это, то есть деньги на табак. На зоне тоже рисовал, в шахматы научился играть… В шахматы играешь? Отлично, поиграем, надо будет спросить эту соцработницу… Она за все тут отвечает. Ты кумекаешь на каком-нить? Отлично! Поможешь мне перевести кой-чего. У меня, вишь, нога болит, надо доктору все объяснить. Тут был пацанчик, переводил, а его потом того, депортировали. Мне теперь таблетки-то дают; только свою жалобу я не могу ни в устной, ни в письменной форме выразить. Ну никак. Наконец-то толмач есть. Во как мне повезло, да еще русский. Ваще круто устроился. Мне тут уже месяц не с кем словом обмолвиться. Прикинь, все с неграми да чучмеками… Да хер их знает, откель они, черные; мусульмане, одним словом. Тык-мык. Ничего сказать не могу. Ты женат?

Я сказал, что у меня подружка – литовка.

– Ну так мы почти родня! Я как первый раз вышел, тоже сразу же женился, на русской. В доме только по-русски говорили. Я сам так сказал. И книги по-русски читал. Я даже торговал книгами. Ездил в Москву, Псков, Калининград, что ты! Ни одна сволочь не догадается, что не русский! Ну, дочь народил, а потом как-то запил опять ни с того ни с сего. Пять лет не пил, а тут… Все из-за водки… Вся фигня в жизни из-за нее и зелья… Ты как, лекарство по вене гоняешь? Ну и правильно, что нет! Это правильно… А выпить мы тут устроим, бражку, только сахар надо раздобыть или конфеты с хлебом, самое то…

И снова нырнул в прошлое, и понесло: развелся, жил в какой-то комнатушке, в общаге, свой угол, пенсию за день пропивал, резко бросил пить, нашел работу, опять запил, бросил, закодировался, связался с религиозными деятелями, продавал книги на духовную тематику среди русскоязычного населения, православные, кришнаиты бесплатно кормили, опять завязал, понял?., во как!., книги, книги, неплохой бизнес, бабуськи читали, да и молодняк тоже, Тяпа старался, с душой торговал, мог убедить любого, что без Библии нынче жить нельзя, а не прочесть Рериха – преступление, просто преступление против сердца! Понимать надо! Ездил поездом, читал да с образованными людьми общался, вникал, эрудитов слушал! Да только опять приключилась беда. Дружка его замели. Ну, собрались три друга, пошли к жене его, помочь, деньги то да се, а там «козел» у подъезда стоит, а как вошли в прихожую, там ментовское пальто на вешалке, – что за чертовщина! Откуда? Глядь, а за столом мент в рубахе серой сидит да суп наворачивает. Харя красная, сальная, сидит да посмеивается! Асту по жопе хлоп… Видел бы Казис! Ну, они повернулись, пошли да «козелок» его и угнали. По всему Каунасу гоняли; подъедут к ресторану, войдут: «Эй, что, не узнал, накрывай, менты жрать приехали», и так далее. Быстро подцепили на хвост ментовку, гоняли по городу, пьяные уже вдрызг, и с моста в реку прыг! Ну, вот, за угон, да за аварию и все прочее снова Тяпа пошел на зону…

– Совсем мало дали, – сказал он, дуя на чай, – хрен его знает почему! На прицепе я был… За рулем не был. Да и вести бы не смог. Отметелили так, что месяц одним легким дышал, а носом так на всю жизнь больше дышать не смогу! – Пошмыгал. – Вишь, ни хера не тянет. Но это мелочи! Я и так инвалид, мне не привыкать. А вот братки мои… Ой блин! Один так еще ни разу не попадался… Ему это было как гестапо для Плешнера! Мне полторашку дали, восемнадцать месяцев! Не успел зону обойти да с каждым поздоровкаться, как глядь – уж и звонок!

Вышел, еще больше пить стал; так пил, что хату спалил. Одни головешки! Идет Тяпа по улице, весь чумазый, пьяный, слезами умывается; тут «мерс» останавливается, и из него Кепке выходит… А Кепке, знаешь, как тогда поднялся? Он тогда уже город держал! На зоне у нас паханом был… Меня увидел, узнал… сердце сжалилось…

«Ты что, бродяга, голову потерял? С крыши, что ли, спрыгнул? Что с тобой приключилось, погорелец горев?» – «Хату спалил, негде жить, все спалил, денег нет, ума нет, все… иду топиться! Прощай!» – «Постой-постой, бедовый, иди сюда, на восемь штук тебе на ремонт, и чтоб потом на новоселье пригласил!»

– Восемь тысяч баксов! Вот так руку в карман запустил, из нее выгреб восемь штук, все, что в кармане было, дал и поехал, во как! Ну, а что я мог с теми деньгами сделать? Пропил опять – вот что я сделал. Ой, стыд, мама моя! Кепке меня нашел, в общажке, пьяного, Йесус Кристус!

Двумя пальцами Тяпу, чумазого, почти неразумного, за шкирку Кепке из пепла выудил, на ноги поставил, сказал: «Выметайси отседа, дурак, поживи с недельку у меня на даче, присмотри за собаками, мясо им бросай, да сам не суйся, дуралей, руку вторую отхватят. Понял?»

Тяпа присматривал за волкодавами своего благодетеля, а их там была вся бойцовая стая, все победители подпольных турниров, золотая дюжина Кепке! Смерть, а не псы! Просто смерть! Тихие, внимательные, на первый взгляд равнодушные. «Да только не смотри, что тихие, если что – в горло и амба!» – Тяпа отхлебнул два раза. Он в те дни ни капли не выпил; страх его брал пить. «Тут надо быть трезвым, – говорил он. – С такими зверями, что ты! Тут надо следить за собой, и за этими тварями глаз да глаз нужен!» Ходил, замки на вольерах проверял. «Заброшу мясо, крови в сток налью, чтоб натекла в миску, посмотрю, как глаза наливаются кровью, замки проверю сто раз, но спать не могу… Какой тут спать?..»

Боялся, потому как, если засыпал, все ему глаза их кровавые снились, мерещилось, что псы из вольера вылезли и к нему подкрадываются. За неделю поседел на треть головы, а еще на треть облысел, и вся его шишковатость стала еще очевидней. Наконец приехал Кепке, посадил его в свой «мерс», повез на пепелище. Зашел дурак к себе, а там – храм-хоромы! Чудеса да и только! Шик модерн евростандарт!

– Идешь по коридору общаги, ну грязь грязью, бомжатник, клоповник, дверь открываешь и входишь в квартиру Майкла Джексона! – и божился Тяпа, крестился… в ноги хозяину бросился: «Кепке, ты… ты… мне… отец родной! Спаситель!» Кепке не стал слушать, повернулся, пошел, а через пару месяцев его грохнули.

– Пошел дела свои решать, да не на тех нарвался. Схватился за калаш, да шмальнуть не успел… и кранты. С тех пор не стало порядку в городе, повалила шваль на улицы, лохотрон, обувалы, беспредельщики, черти короче, понял?.. А менты совсем оборзели… Стоят смотрят, демоны, как средь бела дня кооператоров грабят, и посмеиваются…

Задумался Тяпа, вроде за ум взялся, пить бросил, в завязку ушел. Но опять началось. Вышел дружок его, бедовый, вышел – и понеслась! Однажды забрели они на стройку с друзьями, начали распивать, друзья пошли за второй, а он пошел отлить. Дело было в высотном доме, и почему-то их занесло на пятый этаж. Дом был недостроенный, дверей не было, были проемы; он шагнул в проем – и в шахту лифта… сломал ногу, еле собрали, хорошо, жив остался.

А потом друг у него объявился, трезвенник, надоумил Тяпу за границу податься, историю для него придумал; сказал: «Ты, брат, тут, в этом гадюшнике, совсем сопьешься и сдохнешь, на тебя жалко смотреть; поезжай, брат, в Данию. Я туда людей вожу и тебя, брат, провезу, и еще денег дам; у меня рейс будет через неделю, тебя тоже возьму, паспорт свой у меня оставь, приедешь, пойдешь в Сундхольм, я нарисую и напишу, куда да как. Скажешь, что русский с Белоруссии, что преследуют, убить хотят, мафия. Вон, покалечили уже, убить хотели, менты не помогают и не могут, потому как все коррумпированы, понял? Так, мол, и так, пешка в большой игре, убрать хотели – выжил, теперь спасения и заступничества ищу за границей, так как свои не могут помочь, понял?»

– Ну, поехали… Вот так, получается, – говорил Тяпа, передвигая фигуру, – что я тут по своему желанию сижу; вот нелепо-то как! Раньше меня насильно сажали, а теперь могу сказать, и кто, и откуда, еще мне ведь денег предлагали: сто долларов дадим, если сознаешься! Представляешь? Сто долларов мент на стол положил передо мной и говорит: говори, кто ты есть и откуда, и они твои! Идет? Я подумал и говорю: давайте, мол, тогда уж тыщу! Мент щеки давай раздувать, хохотать мне в лицо! Где это видано, чтобы мент такому пройдохе, как я, предлагал деньги?! Это же бред! Я такого придумать бы не смог! Сон какой-то! Мент мне деньги предлагает, чтобы я из тюрьмы же вышел! Бери, говорит, деньги, иди на сознанку, кто ты есть, и мы тебя спокойно со дня из тюрьмы выпишем и домой бесплатно отправим. Во как! Я его спрашиваю – сто долларов? Он – да, сто долларов. Фак ю! Я ему говорю – фак ю тебя в жопу, понял?! Сижу! Добровольно! И буду сидеть до упору! Вот сюда, – поставил он коня, – и теперь думай, не торопись, смотри внимательно, сейчас смотри внимательно, потому что дело серьезное…

И умолкал, давал мне подумать, начинал пить чай, кипятить новый, перебирать пакетики чайные или щупал пачку, взвешивая, сколько табаку еще оставалось, бормоча:

– Теперь нас двое, а? Курева маловато… Ты перед сном накрути мне круток семь-восемь на ночь, я спать не могу. Колобродить буду да ментам спать не давать, так что ты мне накрутишь, добро?

– Добро, вот сюда…

– Да не торопись ты, подумай лучше второй раз.

– Хорошо, лучше подумаю…

– Ну добре… Думай, думай…

В шахматы с ним играть было бессмысленно. Я так у него ни разу и не выиграл, так здорово он играл. Бывало, убирал свою ладью – и без ладьи все равно выигрывал; убирал своего ферзя – и все равно ставил мне мат! Пока играли, наслушался историй о каунасской мафии, о том же Кепке, об истории литовского государства… Рисовал он тоже неплохо – и все грезил какими-то патриотическими бреднями: графически доказывал, что Каунас – центр Европы, и все в таком духе… Наизусть знал не только имена всех главарей банд, которые заправляли в Литве, но также всех литовских князей, о заправилах литовского теневого бизнеса и политиках он говорил с не меньшим трепетом в голосе, что и о князьях; помнил все войны, все великие битвы, дни великих разборок, когда кого отравили, когда какой город сдали, когда какую головку посадили, в какой тюряге когда самую длительную голодовку объявили и закончили; говорить обо всем этом мог часами безостановочно, пока не приспичит в туалет, и всегда возвращался к тому, как в первый раз он заинтересовался историей своей Литвы. Это было в поезде. В одно из его путешествий в Москву; ехал он с одной русской учительницей, которую турнули из школы, и пошла она продавать книги. Она ему тогда и рассказала про Грюнвальдскую битву, про ту роль, которую литовский народ сыграл в распаде немецкого ордена храмовников, и как защитил он при этом Балтику да Россию.

– Во так, а я – литовец – не знал ничего, а мне она – русская – глаза открыла. И почувствовал я, с одной стороны, гордость за нас, литовцев, что немцам под зад ногой дали, но и стыд, что я, литовец, не знал этого, а она – русская – знала, ну и стал это дело изучать…

Соседом нашим был индус, которого никак не могли выслать, но и выпускать тоже по какой-то причине не хотели; у него была жена в Германии, немка, и, чтобы зажить с ней вволю, он должен был поехать на родину и прожить там полгода, но он зачем-то поехал в Данию… Я не первый раз такое слышал; я ему сказал, что он был не первый такой… Я знал в Фарсетрупе одного непальца по имени Сом, у него была такая же история, но ему сделали визу, и он спокойно уехал в Германию… «В том-то и дело, – взорвался индус, – что я не первый! Таких случаев сотни! Все индусы и непальцы, тайцы, китайцы женятся в Германии, а потом едут куда-нибудь, им делают визу, и они спокойно едут к своей жене… Но меня они почему-то закрыли! За что? Они не объясняют! Они…» Он хлопал дверью и начинал психовать; было слышно, как он бушует у себя в комнате… Меня попросили охранники не доставать его разговорами… он потом сам пришел ко мне, извинялся, просил больше не начинать с ним разговоры… «Потому что они меня уже психопатом в этой тюряге сделали! – взревел он. – Я просто уже схожу с ума! Поэтому лучше со мной не разговаривать вообще!» Опять хлопнул дверью и ушел. Я больше его не беспокоил; да он и так все время молчал, запирался и работал: забивал чопики в решеточки, как и все. Жил он один, у него были телевизор, магнитофон, куча всего, книги… Он смотрел телевизор, курил, не вынимая сигарету изо рта, и работал, работал, работал безостановочно! Был алжирец, который невыносимо ловко играл в пинг-понг и все облизывался сквозь клетку на уборщиц. Были негры, которые ни с кем не хотели общаться. Все они были транзитные ребята. Им делали документ беженца, допрашивали и выпускали дальше, в открытый лагерь. А вот индус был постоянным жильцом Сундхольма. Он сидел уже больше года.

– Я пришел, – сказал Тяпа, – а он уже обжился!

Мы, как и все, работали. Чоп-чоп… Тяп-ляп… В три руки… Чоп, чоп, чоп… Ловко у него выходило. Раз-два – готово! Забивал он чопики одной рукой ловчее меня. Историю мне какую-нибудь всегда рассказывал. С сигареткой да чифирем вприглядку. Целыми днями чопики в решеточки забивали, решеточки складывали в коробочки, коробочки – в короб. Чух, чух! Тихой сапой, незаметно, день за днем, за ночью ночь. С чаем да табачком, от одной коробки к другой, за одной историей другая. В конце недели сдавали эти коробки, расписывались, а в понедельник получали деньги. Нас выпускали в общий коридор, там мы могли отовариться в киоске; я сразу же купил себе вполне легальные одноразовые станки (Big Gillette, самые дешевые), скоренько разобрал один, лезвие припрятал, – и как же у меня стало весело на сердце! Крутили табак, слушали радио, заваривали чифирь и принимались за чопики. Чух, чух! Эта рутина мне была по душе. Я даже забыл, что мой кейс должны были рассматривать. Выключился.

* * *

Социальная работница моментально пропиталась ко мне симпатией, вздыхала, цокала языком, качала головой и говорила, что у меня великолепный английский, – это было ответом на все мои вопросы: «Такой великолепный английский!» Я ей: мне никак нельзя возвращаться, и никто этого не понимает… Она кивает, вздыхает… Я ей: в Вестре сидел в нечеловеческих условиях… Она вздыхает и цокает… Я ей: спать не могу, мне бы в отдельную камеру и снотворного побольше… Она: да-да, посмотрим, что можно сделать… охранники тоже жалуются… ваш сосед никому спать не дает… у вас такой великолепный английский!

Несколько раз приглашала к себе в кабинет на собеседование, попили чай с пирожными. Ей не давал покоя «наш инвалид». Я тоже жаловался ей на него. Говорил, что спать невозможно из-за его стонов – у него боли в ноге, – я извелся! Добавлял: «Могу прямо у вас в кабинете сейчас лечь и уснуть мертвым сном…» Она качала головой, гладила меня по плечу, говорила: «Бедный ты, бедный…» Она очень хотела найти способ примирения с Тяпой – так он их всех достал. Они уже не знали, что делать. Он изводил начальство жалобами. Что-то поджигал регулярно в коридоре – расческу или картонку, – воняло круглый год, комиссия была недовольна. «Нас ведь тоже контролируют и проверяют… Вы бы ему объяснили – у вас такой великолепный английский, переведите ему! Мы ему только добра желаем…»

Тяпа хихикал; ерзал от удовольствия. «Давай их поджарим! Напишем еще парочку жалоб!» Я писал за него письма во все инстанции – соцработница стала совсем не своя. Вызывала меня и спрашивала: как это он так быстро выучил английский?., так ловко письма пишет! Столько неприятностей от этих писем! Я пожимал плечами. Пил чай и говорил, что это он со словарем.

У Тяпы был громадный словарь. «Пацанчика депортировали… от него наследство осталось!» Он его пустил на самокрутки в «голодный месяц», в остальное время использовал как подставку, когда чопики набивал в решетки: «Охренительное подспорье! Как удобно! Смотри! Без словаря ничего бы не вышло!» Он был прав – одной рукой ничего бы не вышло; я двумя-то едва-едва: решетки мелкие, чопики гладкие, сквозь пальцы, как рыбки, проскальзывают. «Не суетись, паря, – учил Тяпа, – тут не скорость нужна, а деликатность!» Хвалился: вот какой он изобретательный, такой хороший способ придумал чопики набивать! И съезжал на старую тему: инвалид с детства, но никогда не отставал ни в чем ни от кого, и в баскетбол одной рукой играл, и в пинг-понг… делал новый виток: «Бог отнял у меня одну руку, как испытание мне придумал такое. Зато дал такую левую, что получше иной правой. Ею я и рисую, как многие не умеют, и всякое такое…» Своей культей за Бога цеплялся, для крепости святых поминал и тут же устраивал демонстрацию: садился на койку, распахивал словарь, высыпал в него массу чопиков, брал культей решеточку, прижимал ее к страницам и здоровой рукой гнал, как с горочки, по словарю чопики, запихивая их в решетку. Так дела у нас продвигались. Скоро и я намастырился, набил руку, вошел в ритм, мы почти поспевали за индусом. Тот сам заметил, когда однажды мы принесли к решетке свои коробки и подле его трех поставили. Он глянул на нас и сказал снисходительно: «…well, well, well… doing good, as far as I can see…»[75]

Мы ждали новую порцию чопиков, пили чифирь и сочиняли жалобы, придумывали, на что бы такое пожаловаться. Расстройства и паника, которую я наблюдал при каждой встрече с соцработницей, его вдохновляли; он весь сиял, гулял по коридору, переваливаясь, стонал, требовал таблеток, используя фразу, которой я его научил (Гимми пилз!.. Гимми пэйнкиллерз!..), а потом вновь садился за чай, чесался и придумывал: «Чё-то спина, шея побаливают…», – и я немедленно это записывал! Социальная работница недоумевала: как он мог написать все те жалобы? Им звонили из Директората, спрашивали, что это там у них творится, кого они там так довели, кто это там такой грозит голодовкой, кто это у них там такой завелся, кто это там с ума сходил?

– Никто не желает ему плохого, – говорила мне соцработница, хлопая ресницами и машинально перебирая бумаги на своем столе. – Почему он ругается?

Я пожимал плечами, прихлебывал горький кофе, хрустел сухим рулетом, вздыхал и высказывал робкие предположения: возможно, то жуткое происшествие, которое его так обезобразило…

– Ну ведь он инвалид с детства! – вскрикивала она.

Я соглашался, но…

– …видите ли, рука у него такая с детства, это же травма психическая на всю жизнь, а все остальное: лицо в лепешку, нога в щепки – это жизнь постаралась, мир, люди… и, несомненно, является следствием врожденного увечья, непременно!

– Да, как вы правы! Как вы все умеете объяснить! Какой английский! Как вы так хорошо по-английски научились говорить?!

Я пожимал плечами: я ж с ним в одной камере живу… я его каждый день слушаю… еще бы я не понимал!..

– Если человек обезображен, – рассуждал я, – разве не ощущает он несправедливости?.. Того, что он обделен?..

Всплеснув руками, она восклицала:

– Конечно, конечно! – И тут же пускалась в свои рассуждения: – Но разве мы в этом виноваты?.. Разве мы ему ноги ломали?.. Видите, за чужие злодеяния приходится расплачиваться совсем другим людям… все ему только добра желают… а он нам что?..

Просила помочь решить эту проблему – на нее со всех сторон давили, давили…

– У меня тоже есть начальство, – говорила она. – Они требуют, чтоб был порядок, чтоб я наладила с ним отношения, решила его проблемы… Договориться с ним никак не получается. Притворяется, что не понимает! Такие письма шикарные пишет! Такие открытки рисует! А говорить не желает! Невозможный он человек! Чуть что, скандалит, рычит, кричит…

Тяпа спуску не давал – старый уркаган устраивал настоящие истерики: топал здоровой ногой, ноздри раздувал и жутко бранился. Соцработница хотела, чтоб я посодействовал как-то… Вопросительно заглядывала в глаза, печенье пододвигала. Я хмурился, понимал, что меня норовят использовать, а мне толку от того не будет никакого! Они все такие: им бы только человеком манипулировать, чтоб свою работу не делать. Сама не могла договориться с Тяпой, не хотела мозгами шевелить: табачку ему купить, шоколадку принести, – меня припахать решила. Вот такие они! Находят более-менее вменяемого в толпе идиотов и на его совесть давят, чтоб он за них порядок для них же устраивал… Так было в лагерях, так у них обстояло дело и в тюрьмах, так в Европе, Азии, Африке, на Востоке, везде! Во всем мире!

Пообещал, что поговорю с ним, но предупредил: повлиять на него невозможно… кто я такой, чтобы влиять на него?., он же – авторитет, а я – это так, мальчишка…

– Вряд ли он меня послушает…

Она кивала. Втягивала с шумом воздух. Затем всплескивала руками и переходила на ультразвук:

– Так неужели ничего сделать нельзя?

Я обещал попробовать… шел докладывать Тяпе: жалобы попали в цель, болото зашевелилось… Рассказывал в деталях. Тот шлепал себя по колену здоровой рукой, смеялся, приседал, пританцовывал, входил в раж, еще раз заставлял пересказывать ее слова. Я говорил: «мы хотим ему только добра», «почему он про нас так плохо пишет, что нам звонят из Директората и выговор делают», «говорят, скоро комиссию пришлют»…

– Во-во, – захлебывался Тяпа. – Пусть комиссию пришлют! Пусть комиссия разберется! Человек больше года в закрытом лагере… а индус ваще уже полтора! Пусть посмотрят на нас! Пусть увидят: инвалид!., с детства!., рука не работает… нога болит… спать не могу…

И так далее… всю пластинку от А до Я, по пунктам, не пропуская, не сбиваясь: мафия – долги навесили – чуть не убили – покалечили – сам сирота – штырь в ноге – ходить не могу – боли – спина-шея ааааа!

Пускался в пляс, выкрикивая:

– Ну, курва! Ну, стерва! В печенки влез я им, в самые печенки, Йесус Мария!

Тут же просил свернуть ему крутку, заваривал чифирь, приговаривая, что он им еще покажет, что они плохо знают литовского уркагана:

– Ой, хлебнут они со мной горюшка! Ой мама, не знают они, с кем связались, святы отцы! Мы им еще кровушку попортим! Будут знать, как нашу пить!

Соцработница не знала, как умерить его пыл, как угодить ему. Приходила и пыталась с ним говорить. Тот ругался. Гнал ее. Говорил, что будет голодать. И слушать ее не хотел! Она спрашивала меня, чего бы такого придумать. Я пожимал плечами. Говорил, может, музыка поможет, музыка – хорошая терапия… Принесли магнитофон, за ним телевизор. Придумала нам с Тяпой дополнительную работу, чтоб мы могли подзаработать чуть больше на курево да шоколад: покрасили коридор в песочный цвет. В какой-то миг в моем пасмурном уме забрезжили проблески возможного побега. Пока мы красили, все двери, выходившие на двор, держали открытыми. Я красил и думал: где взобраться на крышу, откуда перепрыгнуть; решал про себя: даже если перепрыгну, успею ли скрыться в леске. Тяпа убеждал меня, что успею:

– Там такой лес… Никто искать не станет. Там даже учения проводили, сам слышал. Танки, бронемашины, люди в противогазах… Такая грязь, ни одна сука не полезет! Чистюли…

Он был уверен, что, если б мне удалось по стене на крышу взобраться, за мной никто не полез бы.

– Они же ленивые, – усмехался он. – Они не будут бегать. Сообщат постам, сто раз убежать успеешь. Такой уже был случай. Армянин убежал. Перепрыгнул и убежал. Только его и видели!

Мы начали планировать, но что-то нас остановило… возникла неуверенность… Тяпа сам сказал:

– Не… не прокатит… Мотоциклист снаружи, видел? Не, не прокатит… Если мотоциклист дежурит… Лучше не дергаться, к тому же камеры, тебя с крыши снимут или не дадут спрыгнуть… Я вспомнил: армянин убежал ночью, он ночью во двор вылез как-то…

Я почему-то подумал, что Тяпа все это придумал: ему требовался кто-то, кто писал бы его проклятые жалобы. Я садился и писал. После одной жалобы его стали мыть. Я написал, что Тяпа боится запаршиветь: так как одной – левой – рукой себя он мыть не мог, а на родине его, дескать, мыли, он требовал сделать ему одолжение и найти кого-нибудь, кто мог бы ему потереть спинку хотя бы, поскольку, если появятся вши у него, не ровен час вся тюрьма зачешется! И это подействовало: его стали мыть! Раз в неделю приходила молодая сестра, уводила его в душевую комнату, где натирала ему спину!

Но мы не останавливались на достигнутом: писали и писали… вошли во вкус, кураж поймали, писали и хихикали, как те запорожцы репинские.

В очередной раз соцработница пригласила меня к себе на чай. В ее кабинете за компьютером сидел индус. Он спокойно, как у себя дома, писал электронное письмо. Соцработница заметила мое изумление и сказала, что это вообще-то запрещено, но она ему разрешает, добавив, что индусу многое разрешают, даже поговорить по телефону со своей женой иногда… парень на особом счету, туманно объясняла она.

– Он уже тут больше года, и у него не политическое дело… Мы проявляем гибкость в некоторых случаях… От того, что он напишет своей жене письмо, ничего не изменится. Бюрократия, – вздохнула она, – тут уж ничего не поделаешь… Все это знают и ничего поделать не могут.

Индус действительно пользовался особым положением. Он так давно сидел, что уже понимал по-датски, но не говорил. Он с ними говорил либо по-немецки, либо по-английски. Говорил он с ними надменно. Войдя в ритм тюремной жизни, он пользовался всеми возможными привилегиями: и на кухне подрабатывал, и в атлетический зал ходил регулярно, и с охранниками у него чуть ли не семейные отношения сложились (они ему всякую ерунду носили, он что-нибудь им иногда чинил, а они ему давали сигареты); раз в два месяца его навещала жена, они два дня жили вместе в комнатке для встреч. Потом она уезжала, а он запирался в своей комнатке, курил, варил чай, работал.

– Он с ней переписывается по электронной почте, – сказала соцработница, – чтобы экономить на конвертах, так как ему деньги нужны на адвокатов, которых он меняет каждый третий месяц.

Я тоже попросил чиркнуть письмецо. Меня подпустили к компьютеру. Написал Дангуоле, обрисовал ей обстановку, в двух словах изложил суть дела. Буквально три минуты заняло, не больше: изловили, заперли как нелегала, продержали бог весть сколько в тюрьме, идентифицировали, хотят депортировать, нахожусь в закрытом лагере для беженцев, Сундхольм называется, прошу убежища, точка.

Как только написал, меня тут же пробил озноб. Мысли забегали. Теперь я кого-то еще втянул в это дело. Будто обнажился на ветру. Заерзали сомнения внутри: лучше б я этого не делал… надо было исчезнуть и не появляться… так я бы для нее и остался загадкой… был человек, а потом его не стало… исчез, как мираж…

Но я напрасно гонял, она и так, оказывается, знала, что меня забрали. Клаус видел, все понял… Он ей сказал. Она просто не знала, что и где. Связалась с Полом. Тот задергался; стали узнавать, звонить. Им ничего, конечно, не сказали. Нет такого и все тут. И вот я написал. На следующий день ко мне пришла соцработница и сама сказала, что ей уже насчет меня звонили, там какие-то люди про меня спрашивали, беспокоились. Она им сказала, что у меня все в порядке, что здоров, дела так, мол, и так, спрашивали насчет встречи, свидания. Какая-то девушка, сказала она, меня хотела бы повидать. У меня зашевелились волосы. Мы тут же пошли к ней в кабинет, проверили почту. Дангуоле ответила, написала, что все уже знает, «меры приняты», «будем тебя спасать», «скоро увидимся», «подали прошение на свидание»…

Напиши суть дела! Тысяча поцелуев. Аш тавя милю[76]. Твоя Д.

Я занервничал. Какую суть дела мог я ей написать? Нигилист от скуки придумал себе маленькое приключение?..

Она писала, что ей и адвокату, которого для меня подыскал ирландец, нужны были детали… Так, так… Дальше, кажется, диктовал Пол: «…чтобы адвокат смог изучить дело и решить – браться или нет, необходимо все подробно расписать на бумаге, послать письмом (желательно по-английски)..» и так далее…

Я начал ходить по коридору: до решетки и обратно, до тупика. Как же я ей напишу суть моего дела? Какое дело? Бордель – отмывка денег – казино – наркота… Какое тут дело? Это мыло, веревка, лыжи! Недолга, а не делега! Если я им тут выложу настоящую «суть дела», меня менты, когда посылкой получат, сами удавят и бандитам кусочка не оставят.

Тяпа ходил за мной, ковылял, ножку подволакивал, сопел, успокаивал:

– Да ты не переживай так сильно. Все обойдется, все устроится. Бывает, думаешь, все хреново, хуже нельзя, а на самом деле все давно развеялось и такое пуковое дело выясняется потом, что смешно, зачем так нервничал. Мы вон тоже ментовский «пакет» угнали, накуролесили, нам всего лишь звездюлей навешали и полтора года, бабах – всего ничего! Не волнуйся. А то нервов и табаку столько уйдет, что… Все получится. Вон и девка твоя уже на свиданку рвется, посылку небось передаст…

Передачка. Кешарок Табачок. Мелочный урод… Он же не голодал. Его хорошо кормили! Добра ему желали… И табаку вроде хватало. Или он по инерции по посылочке грустит? Пусть казенный хавчик нормальный, но это ж положняк. А положняк не сахар. Да и табачок всегда пригодится, он же не портится! Авось, шоколад перепадет. Сладкое любит… и открытки детские рисует – с фантиков, тьфу!

– Пока интервью не было, – скрипел Тяпа, – и гадать нечего. У них тут это расписано, как автобус. Это ж процедура такая. У некоторых канитель годами тянется. Вон посмотри: индус за стенкой… Два года сидит! Выслать не могут! Они сами все время говорят: лотерея, все это лотерея… Сам же переводил мне, индус сказал, что нас так много, что им некогда решать и проверять. А он знает – он всю систему эту знает. У него семь адвокатов было. Семь! Он деньги заработает и наймет. Каждый адвокат подает апелляцию или просит пересмотреть дело… Мне пацанчик тут объяснил. Индус уже по всем инстанциям прошелся и теперь в Страсбургский суд пошел писать. В очереди ждет. Некоторые годами рассмотра ждут! А ему что, он и так уже годы ждет… Еще подождет, пока там рассмотрят. А иной из Совка приедет, наврет с три короба, ему – получай позитив, социал, инвалидность и весь блат! Никто не знает, какая карта выпадет… Сегодня красное, завтра черное… Жизнь, сам знаешь, полосами идет: белая полоса, черная… Авось и тебе…

– Что – мне?

– Позитив…

Я ухмыльнулся. Он продолжал меня успокаивать, плавно переходя к уговорам написать очередную жалобу…

* * *

Пригласили на интервью. Рассказал все. От А до Я. Весь расклад, откровенно. Какая разница?.. Камнем на дно и баста! Разошелся. Потряхивало. Озноб бил. Руки тряслись. Кофе, кофе… сидел, потел, курил, голос дрожал… внутренним взором глянул на себя со стороны: бледный, нервный, тощий, – сам себе понравился. Ни слова лжи. Как на исповеди. Одна правда. А какая разница? Все равно бессмысленно. Так напоследок пусть хотя бы послушают. Быстро скис, заметил, что интереса моя история не вызывает, и скис. У всех в кабинете – три работника Красного Креста – был решительно скучающий вид; они словно задались целью испытать свой иммунитет на прочность, проймет их или нет мое выступление; они были похожи на людей из киностудии, которые просматривают номера приглашенных на кастинг, они упражнялись на мне, шлифовали чешую бесчувственности и беспристрастности. Я решил нажать на детали: авось, какая щелочка в панцире да найдется. Но меня остановили: больше деталей не требовалось. Главной в комиссии была женщина, изящная, холеная, каменная, голубоглазая, светлая, строгая; тонкие-тонкие черты лица, что-то хирургическое в уголках губ; короткая стрижка, волосы набок, пиджачок теплый, из плотного материала, мелкая черная клетка по серебру, золотой ниткой прошитые рукава и острый воротничок. Она задавала свои вопросы механическим голосом, и никакого выражения на ее лице не возникало совсем. Следак и переводчик хотя бы кривились и надменничали, а эта была до жути непроницаема. Она даже не поверила в то, что меня разыскивала полиция! Она стала спрашивать, как я мог это доказать. Меня начал душить обморочный смех. Да вы что! Меня же к вам в Сундхольм из Вестре доставили! Как, вы думаете, они установили мою личность?! Она сказала, что не имеет представления. Я напомнил про пальчики. Про Интерпол. Она сказала, что никакого Интерпола не было. Я опешил.

– Мне же ваши датские полицейские бумаги показывали: разыскиваюсь – Интерпол!

Она лаконично сказала, что это к делу не имеет отношения.

– Все это под большим вопросом, – сказала она, – это надо доказать. Нам никто ничего не сообщал. У вас есть какие-то доказательства? Мы вас первый раз видим.

Я проглотил изумление: так я теперь должен им доказывать, что их менты пробили меня по пальчикам через Интерпол?!

– И к кому мне теперь обратиться за помощью? – спросил я с иронией в голосе. – К моему датскому следователю, который меня к вам сюда привез? Я должен его попросить выдать мне справку, что мою личность он установил через компьютер? Попросить его выдать мне документ о том, что меня разыскивает Интерпол?

– Понятие не имею, это ваше дело, – сказала она. – Если найдете какие-то документы, присовокупите к делу, мы дополним, у вас есть две недели. Что-нибудь еще?

Я улыбнулся. Они вообще ничего рассматривать не собирались. Все, что я им тут наговорил, было пустым сотрясением воздуха. Меня там кокнут, это мое дело – мафиозные структуры вне юрисдикции Красного Креста. Ни единой бумаги, а значит, слова, слова, слова… то, что меня там покоцают, это как-то… сам виноват… ну, конечно… Эстония – правовое демократическое государство (Дания вслед за Исландией признала), эстонская полиция может и хочет помогать и т. д. и т. п. Они не то чтобы не верили ни единому моему слову – им незачем было верить, потому что мое дело было вне их профориентации, они были не те люди, к которым мне следовало обращаться; как это бывает, когда у тебя что-то болит в животе, и ты идешь к гастроэнтерологу, а он, хорошенько прозондировав тебя, говорит, что это не язва, не желудок, а, скорей всего, сердце, а может, ребро сломано, поэтому идите обратно к своему семейному врачу (т. е. поезжай в Эстонию), семейный врач направит на рентген, к кардиологу, вам сделают сонографию, наверняка положат в больницу (т. е. тюрьму), назначат обследование (т. е. суд), и т. д. и т. п. Я просто ошибся дверью; я – ошибся, читай: сам виноват, – мне в этом кабинете никто не поможет. Но, верные букве закона (настоящие профессионалы и гуманисты), они проследили, чтобы формальность была соблюдена – великая видимость того, что они ничего не упустили и рассмотрели мое дело: чиновники постучали по клавишам компьютера, задали вопросы, зафиксировали ответы… Могли бы прислать какого-нибудь музыканта с небольшим клавесином; я бы рассказывал, а он – играл, – было бы то же самое. Маленькая сюита до минор на тему прав человека. Каждый член квартета сыграл свою партию. Можно закругляться. Принтер выплевывал вопросы и ответы. Не читая, я подписал, а про себя лихорадочно подумал:

У меня есть лезвие!

Под стелькой в кроссовке лежит лезвие!

Я успею порезать струны.

И успокоился.

* * *

Буквально три дня спустя пришла девушка из организации, которая именовалась «Flygtningehjælp»[77], и тоже взяла у меня интервью. Это было сделано как-то неряшливо, по-любительски… Не было ни компьютера, ни переводчика. Ей сказали, что я говорю и по-датски, и по-английски, поэтому она не стала приглашать переводчика. Точность тут уже не имела никакого значения. Опять формальность. Соблюдение правил. Где-то должно было быть отмечено, что в рассмотрении моего дела поучаствовал и «Flygtningehjælp»… To есть сделали все возможное. Мне помогали. Мне объясняли. Дело рассматривалось сквозь стереоскопический телескоп со всех сторон. С трех сторон, как оказалось!

Мы сидели с ней в маленькой комнатке, за маленьким столом, сдавленные стенами, с чаем, как на свидании в каком-нибудь кафе; я рассказывал, она писала в тетрадку. Как студентка. Может, и была студентка. Поправляла очки. Снимала. Смотрела в мои глаза не моргая, как курочка, которая, кроме тетрадок, компьютеров и пирожных на Рождество, ничего не видала. Пустоголовая девчушка с хорошим образованием; прилежная ученица, пропитанная благими намерениями и любовью к людям и всему живому; несомненно, ее дипломы стояли в рамочках на полках, там же, где фотографии с мамой и папой в Испании, Италии, Франции. Может, у нее были родственники на Юлланде. Может, сама из Хольстебро. Может, где-нибудь под Фарсетрупом есть коровник, где доили и месили навоз ее прапрадеды… Она бы неплохо смотрелась и с вилами, и с доильным аппаратом, и с ведром молока, и с пучком каких-нибудь трав где-нибудь в картофельном поле, с кроликами на лужайке… Коричневая прямая юбка, вязаная кофта, рубашка… асексуальность и конопатые толстые руки… Мне сразу все про нее стало ясно, как только я увидел, как она поправляет очки, прикусывая губку. Никакой личной жизни: все занимали этикет и заученные фразы. Все силы ушли на улыбочки, манеры, жесты, на повторение одних и тех же заклинаний. Я был просто уверен, что она ходила слушать джаз в какой-нибудь клуб. Она не докуривала сигареты, клала в пачку, чтоб докурить после. В церковь тоже ходила. Крестик на кожаном шнурке. Попросила рассказывать всё… Я очень коротко рассказал… Она выслушала, что-то записала, что-то пропустила, сказала, что мне действительно откажут. Я и без нее знал, что мне откажут. Глубокомысленно сказала, что пока не видит, как ее организация могла бы мне помочь… Меня это уже не волновало. Серьезно кивая, посоветовала воспользоваться услугами хорошего адвоката: «Потому что ваше дело наверняка будет отторгнуто после первого рассмотрения. Почти все, кто приехал не из горячих точек, после первого рассмотрения получают отказ, а вот второе рассмотрение уже более детальное. И третье включает в себя рассмотрение с точки зрения гуманитарной позиции…» Я сказал, что все это знаю, это знает каждый, спросил, может ли она добавить что-то еще?.. Она задумалась, думала старательно, напрягалась, а потом покачала головой, вздохнула, выпустила неловкую улыбку и сказала, что даже не знает, что бы она могла такое мне посоветовать сверх выше сказанного… Я зевнул и попросился в клетку.

Тем же вечером написал небольшое, но очень четкое письмо, и побрился.

Через несколько дней вместе с мистером Винтерскоу приехала Дангуоле. Нам дали два часа. Она сказала, что в ее паспорт даже не заглянули, зато рюкзак переворошили. Мы страстно сплелись…

Распались, полежали…

У меня кружилась голова.

Покурили. Меня затошнило от ментоловых сигарет. Она сказала, что я отощал и выгляжу как покойник. «Оброс, кудлюс»[78], – погладила мои волосы. Засмеялась и сказала, что, даже если меня прикончат, она найдет способ меня реанимировать.

– Я тебя и на том свете достану! От меня никуда не денешься.

После второго захода мне стало совсем тяжко, еле дышал… Она положила мою голову себе на колени, ее каштановые вьющиеся волосы щекотали лицо, она целовала меня, поила вином, кормила кусочками сыра и давала инструкции… Письмо, которое я ей послал, произвело на всех впечатление… Весь Хускего оживился… Все вышли в центр деревушки, зажгли большой ритуальный костер и долго стояли, взявшись за руки, молились… Даже старик там с ними стоял, что было неслыханно само по себе… Пол с Лайлой нашли мне адвоката, который недавно выиграл дело каких-то русских из Литвы, они здесь получили убежище… Дело было похоже на мое: отмывка денег – насилие – преследование – мафия – коррумпированные менты…

– Вот, возьми еще ментоловых сигарет, чтобы курить гашиш… лучше кури с ментоловым табаком – не почуют, и еще лучше – кури в душе, включай воду и в душе кури… есть у вас душ?

– Есть, конечно…

– Обязательно покури, не ешь его, тут мало, а покури – каннабис снимает напряжение, а то ты такой напряженный… ты просто измочален! На тебя страшно смотреть!

– У тебя тоже глаза запали…

– Еще бы! Я больше не сплю…

– Как с деньгами? Осталось еще что-то?

– Кончаются, но я работаю, и Лайла пообещала, что подыщет мне кое-что… На адвоката добавит старик Скоу. Поговори с ним хорошо, все объясни ему правильно, как ты умеешь… Надо цепляться за соломинку…

Ее деловитость меня обнадежила. С такой не пропадешь, мелькнуло в голове, все как будто встало на место. Она дала мне кучу шоколада… черного, белого, с арахисом, с изюмом… У Тяпы сердце подпрыгнуло, когда он увидел его… Он онемел от счастья.

– Только не набрасывайся, – сказал я.

– Нет, что ты! У меня ж две ходки было, я знаю, как скажешь… Брат, я столько шоколада в жизни не видел! Она что, на шоколадной фабрике тут работает?

– Да, – сказал я, – вот тебе плитка… а мне надо кое с кем еще побазарить… Постой! – опомнился я, стянул кофту. – Отлепи гаш со спины! Спрячь!

Мистер Винтерскоу мял руки и жевал губы, показывал какие-то статьи из газеты, просил назвать имена, дать телефонные номера; спросил, с кем и как связаться, потребовал, чтоб я все с самого начала рассказал, как можно короче, самое главное, суть; я рассказал; он сказал: «Так, так, так… ну и дела… мда…», попросил, чтоб я все это написал и послал ему, дал мне конверт с маркой и написанным на конверте адресом. Сказал, что сделает все возможное. Он записался к адвокату. Мне было стыдно. Никогда прежде в жизни мне не было так совестно, как тогда. Мне очень сильно захотелось умереть; стать мучеником; умереть ради него, всех, чтоб мученической смертью искупить этот позор. Иначе было не отмыться.

Старик ушел, волоча свои боты. Ему вслед охранники смотрели и перемигивались. Меня пронзила жалость к нему, к себе, ко всем нам. Он был так же бессилен что-либо изменить в моем положении, как и в своем замке. Все было бессмысленно. Он только напрасно терял время.

Ночью покурили в окно гашиш. Спали как убитые. Утром охранники были довольные.

* * *

Вместе с шоколадом Дангуоле привезла мне десять конвертов с уже наклеенными марками. Надо было все подробно написать…

Я лежал и думал о ней. Как же мне было писать ей о том, что со мной было?

«В деталях», – говорила она.

Лучше ей сразу меня забыть… не зная деталей. Она ненавидела всю эту грязь. Простая девчонка – дитя асфальта и поющей революции. Она ненавидела шлюх из Белоруссии и Украины, которые толклись на железнодорожном вокзале в Вильнюсе. Она ненавидела тяжелые наркотики. Она курила траву и ела грибы. У нее был парень, байкер. Она заставляла его мыться и стричь на ногах ногти, которыми он царапал в постели ей ноги. Однажды она узнала, что он ей неверен, и сама изменила ему. Но ей было противно. Она бросила его, как только узнала, что он связался с бандитами.

Дангуоле хотела знать все про меня, все, что со мной случилось. Все про моих родителей. Кто они, где они, и вообще, все… Все!

Сел писать…

Писал всю ночь… У Тяпы бумаги было запасено на год вперед. Он готовился завалить Красный Крест жалобами, потопить его в стонах. Я исписал половину. Ограничился основными пунктами: бордель – отмывка денег – казино – кокс – подстава – больница – поимка – КПЗ – переговоры – игра в прятки – взятка и т. д.

«Обязательно ставь даты, – говорила она, – чтобы было ясно, когда что произошло! Для адвоката! Адвокату необходимо будет составить официальный документ, апелляцию…»

Я ставил даты очень приблизительно… Выходило совсем сухо. Очень канцелярно. Такого-то числа устроились работать в бордель… такого-то числа со счета были сняты деньги… Выглядело ужасно – черствый аферист, да и только! И пусть! Все к черту! Никаких объяснений! Что было, то было. Еще я буду оправдываться… Перед кем? Плевать на всех! Теперь-то точно плевать! Все. Хватит. Точка. Разбираться нет сил. Мысль сжалась, как от судороги; она стала такой же убогой, как Тяпина культя. Какая разница, все равно разгребать мне, а не кому-то. Так какая разница, что будут о том думать другие?

К утру я был синий, насквозь пропитанный кислым от чифиря рассветом. В конце добавил, что нам лучше расстаться, потому что… сама видишь… Там были аргументы, всякие слова… уже не помню… бормотание… самое главное, что я искренне написал, что ей лучше обо мне забыть… или хотя бы взвесить еще раз: нужен ли ей такой невесть кто, – дело свое я считал решенным, надежды не было никакой, выбираться из этой мышеловки не видел смысла. Если бежать, рассуждал я, куда?., где прятаться?., опять таиться годами нелегально? Зачем ей это? Кажется, так и написал. Не помню; просто хотел как-то все это оборвать, вообще все обрезать, раз и навсегда.

Когда Тяпа проснулся перекурить, он схватился за голову:

– Ты по весу не сможешь в одном конверте послать!

– У меня десять конвертов, – ответил я, – на каждом марка, по ним и рассую, подруга позаботилась, по три листика в каждый…

Он примолк, закурил.

– О чем писал-то, если не секрет?..

– Теперь не секрет. О деле. Рассказал ей, как все было…

– Ой, напрасно ты это. Бабам нельзя знать правды. Даже той правды, что была там когда-то. Они ничего не должны знать. Не ихнего это ума дело. Ой, напрасно… – причитал Тяпа, вздыхал, качал головой и приговаривал: – Нет, твое дело. Конечно, твоя голова – твое дело, тебе решать. Просто я из своего опыту говорю: бабам ничего говорить о своих делах нельзя. Им не надо знать этого. Это их портит. Они начинают думать, как бы они поступили, и тут забывают о том, что они – бабы, они себя ставить на наше место не могут, но они делают это, начинают просчитывать по-своему, по-бабьи, как бы они поступили, будь мужиками в штанах, и думают они так же, как в сериалах, они наши поступки про себя продумывают, как кино, а потом обязательно приходят к одному выводу, все бабы приходят в конце концов к одному выводу: они умнее нас, мол, все мужики – дураки! Ну и всё!

– Всё так всё. Я за юбку не держусь. Я уже ей сказал, что, может, не увидимся больше…

– А, ну тогда другое дело… Просто, может, пока мы тут сидим, она бы прислала нам посылочку?

Я на него так посмотрел, что он сразу заткнулся. Погулял по коридору. Неожиданно почувствовал, какой я вонючий. Пока писал, сто потов вышло. Воз души переворошил. Взял полотенце, пошел. Голый, на кафельных плитках я внезапно понял, что от намерения полоснуть себе по венам не отступлюсь, даже если все сложится волшебно, я все равно это проделаю. Я гладил свое влажное тощее тело, трогал вены, понимая, что отказаться от задуманного я уже не в силах. Захотелось это сделать немедленно. Так захотелось, аж внутри зазудело.

4

Наконец известили, что мне отказано в убежище. Довольно мало времени им потребовалось для принятия решения. Даже смешно было допускать, что какая-то комиссия там рассмотрела что-то. Да за это время и прочесть бы никто ничего из моего дела не успел!

Меня вызвали в кабинет. Там за столом сидел мент, в компьютере рылся. Жирный, старый, щетинистый, носатый, бровастый. Как из трактора вынутый. Но воротничок был острый, наглаженный, порезаться было можно! Складки подпирал! Рядом на стульчике сидела переводчица (с сербскохорватского, но никак не русского). Маленькая, тощенькая, черненькая, замызганная, затурканная, ножка к ножке, ручки сложила, сумочка на коленках, будто не меня, а ее вот-вот должны были депортировать! Такого вида скорбного. И платочек держала наготове, бедненькая… Он зачитывал по бумажке, она переводила, несла настоящий бред: «…о прошении на убещище по беженству… отказать по не удовлетворетным причине… требований… власти могут и хочут рассматривать и желать помочь решать проблему на месте жительства… нет оснований по прощению о беженстве… сотрудничал и помогал мафия в обманывании стиральных денег… власти республика Эстония будят рассматривать и помогать… рещать этот проблема…»

– Меня сразу на самолет, прямо сейчас? – спросил я, прерывая спектакль.

– Сейчас пятница, – сказал лениво полицейский, с трудом двигая своими щеками. – Конец дня. Сам понимаешь. В субботу никто не полетит… В понедельник теперь уж. – И наклонил голову, посмотрел на меня и с сочувствием и усталостью (мол, войдите в наше положение тоже: кто ж по пятницам такими вещами занимается?).

– В понедельник так в понедельник, – расписался и пошел.

– Тяпа, у меня депорт. В понедельник отправляют! – Как! – Грузят как мебель и адиос! Буду вскрываться. – Да ты что! Хотя твое дело… Можно было бы его съесть… – Кого? – Лезвие. У нас на зоне хавал один – шамк и на больничку. Говорил, что переварится. – Тут таких лезвий нет. Тут жилетты, а их не пожуешь. – Это точно. Ну, тогда ложку или якорек… – Ложка, якорек… Дело хлопотное… Время не терпит. Вскрываться надо! – Как скажешь… – Нечего ждать, надо действовать. Ночью пойду в душ, вскроюсь. Ты пойдешь через полчаса, увидишь меня, подымешь крик… – Ясно… Покурим? – Давай. – Сверни мне тоже, а то все твои крутки я скурил, пока тебя там водили… – Ага, сверну побольше, а ты чифирь поставь… чтобы кровь разогнать… – Во-во, чтоб фонтаном пошла! Может, в шахматишки перекинемся? – Ну, расставляй… Время скоротать… – А что, тебе так и сказали? Депорт? – Да, билет на самолет с серебристым крылом… Сюда… – Ага… В понедельник? – Да… Сюда… – Может, в воскресенье тогда уж? – Нет, я не хочу ждать. – Ну да, как скажешь… – Вот сюда. – А что сегодня сразу не отправили? Рейса нету? – Не знаю. Сказали, что по пятницам-субботам менты не летают. Всем лень. – Так-так-так… Сюда. А менты что, тоже летят? – С кем летят, а с кем не летят… Вот так. – Хм. Ты у нас особняк, с тобой и менты полетят… – Не полетят…

* * *

Кнуллерёд, настоящий психиатрический приемный покой, придуманный каким-то изощренным садистом. Общий холл, куда выводили больных, был круглым: стены не имели углов, они плавно закруглялись. Потолок был стеклянный, пирамидальной формы. Проходной двор. Каждый день кого-нибудь привозили, в полном дерьме, вносили как макет, с топотом и гомоном; по ночам вваливались; спать было невозможно даже под капельницей; постоянно мелькали ноги, руки, порхали бумаги… ругань, сутолока… идиотские вопросы… Ко мне была приставлена санитарка, у нее было очень запуганное лицо, она сидела на стульчике в моей палате, и, несмотря на то что я был прикован ремнями к койке, она была в ужасе, сжавшись сидела в самом дальнем углу, одной ногой наружу, и тряслась… За мной следили днем и ночью, кололи всякую дрянь… Я хотел написать, чтоб прекратили, но у меня из рук вырвали карандаш и записали, что я пытался себе выколоть глаз. Идиоты… Так как спроектирована больница была извращенцем, я никогда не мог толком ничего рассмотреть из своей палаты; если меня привязывали к койке (они решили и капельницу с лекарством прицепить!), в поле моего зрения попадали только какие-то фрагменты: грязная одежда, которую волокли по полу, мешки с экскрементами, чьи-нибудь ноги на носилках или блюющие рты.

В ремнях долго лежать было невозможно – начинало ломать, тело стонало, мышцы сводило судорогой. Просил, чтоб распаковали. Развязывали, а через некоторое время давали таблетки, засыпал – и снова просыпался завязанным. Каждый раз долго не мог прийти в себя. Руки, спина, плечи, шея, ноги… Все было мертвым. Обживал каждый орган заново, просыпаясь сначала то в ноге, потом в руке, – в самом конце включалась голова… но не до конца… что-то там внутри уже переключилось, не все лампочки зажигались, было тускло, как в общественном туалете на копенгагенском центральном вокзале.

Привезли телефонный аппарат на колесиках с удлинителем, поставили передо мной. Я не понимал, что происходит. Настоящий телефонный аппарат. Какие бывают на улице. Только на колесиках. Что за цирк?! Он зазвонил. Сняли трубку, с кем-то поговорили, передали трубку мне. И тут я услышал голос Дангуоле: «Привет, легонюс!»[79] Она сказала, что мое дело отложено ввиду серьезных обстоятельств, связанных с моим здоровьем. Адвокат работал, все шло своим чередом… «А то, что ты там понаписал, это, конечно, кошмар, ужас, мог бы не так подробно…»

В инвалидном кресле меня выкатывали из палаты в зал; привязывали ремнями к креслу, вывозили и ставили в холле; часами смотрел телевизор. Показывали Милошевича… какого-то главаря бандидос, убитого возле его дома… люди толпами несли цветы, сотни бандидос на «харлеях» в кожаных куртках ехали по стране, грозясь отомстить… кажется, устроили рок-фестиваль, провожали с музыкой… с ними смешалась антифашистская демонстрация на каком-то крохотном островке, где поселились шведские нацисты и печатали свои пакостные листовки… во всех новостях прокрутили группировки армян, которые устроили голливудскую перестрелку в заброшенном заповеднике на Юлланде, за ними, скованные одной цепью, на самолет топали ребятки из балтийских республик… нерадивые грабители ювелирных и цветочных магазинов, почтовых отделений и киосков, сосисочных фургончиков и магазинчиков бытовой техники… Изо дня в день показывали кадры, сделанные охранными видеокамерами: стахановец с коричневым бумажным пакетом на голове молотом долбает витрину; парень с девушкой в натянутых на голову чулках ножами угрожают продавщице женского белья… и т. д. и т. п. Очумели! Устроили беспредел… Еще не все! Вот новые с руками за спиной: в фас и профиль… эти угоняли машины, а потом, подъехав к витрине, сдавали задом и гребли цацки лопатой!., идиоты!., даже убили кого-то за сто двадцать крон… Вопиющая история! Громкое дело! Вот из-за таких имбецилов все и валится из рук…

Пил таблетки, чтобы забыться, просил побольше, в прострации рассматривал блуждающих персонажей пирамиды – никак не удавалось сфокусировать взгляд: все плавилось, как воск; дали покурить – покурил.

Раздражала уборщица. У нее было несколько тряпок. Все были красивые, ровно нарезанные. Все разных цветов. В нежных тонах: розовая, голубая, желтая. Тряпка пристегивалась к особой швабре. Мелькала там и тут, бесшумно, рябило в глазах.

Посередине зала в большой кадке росло уродливое дерево; оно было такое высокое, что утыкалось в створки окон в стеклянном потолке, оттуда сверху иной раз падали листья, долго, непредсказуемо паря, и мягко ложились подле кадки. Иногда там появлялись голуби. Они зачем-то садились на краешек окна, заглядывали внутрь, гадили – дерьмо смачно шлепалось; уборщица подтирала…

Позвонил Пол, он был пьян, и тоже в истерике:

– Мне рассказала твоя девушка, как с тобой обращались! Свиньи! – Он был в ярости. – Звонить, выпрашивать разрешения сходить помочиться! Свиньи! Ты им нужен, чтобы работать, понимаешь? Без тебя этот поезд не поедет. У них не будет работы, если тебя не будет. Таких, как ты. Ты их хлеб. А они – свиньи! Так обращаться… Никаких прав в правовом государстве! Почему ты должен нажимать на проклятый звонок и ждать десять – пятнадцать минут, пока дежурный урод дотащится до твоей камеры? Зачем тебя по судам и инспекторам возить, если все равно они ничего не решают, а просто изводят бензин и бумагу? Поэкономили бы! За нефть идут войны, а они тут бензин на такого лодыря, как ты, понапрасну жгут! Скоты зажравшиеся… Они играют в игры! Терпи, парень, терпи! Им нужно проявить свою цивилизованность, им нужно блюсти закон, конституцию, декларацию… Они хотят все сделать, как надо, буква за буквой! Пройти все параграфы, чтоб никто не сказал, что что-то упустили, что-то нарушили; педанты, все должно быть по правилам… Jo, jo! Den Europæiske Menneskerettighedskonvention! – кричал он на меня, кажется не соображая, с кем говорит; Пол вошел в раж, полагая, что кричит на какого-то бюрократа. – Jo! Тысяча девятьсот пятидесятый год! Konvention til beskyttelse af Menneskerettigheder og grundlæggende Frihedsrettigheder![80] Тысяча девятьсот пятьдесят третий год! По пунктам! Стежок за стежком, так шьется дело. Засадили парня в тюрьму! Как насчет статьи семь? A? Nulla poena sine lege![81] No penalty without law, motherfuckers![82]

Приехала Дангуоле; она была измождена, синева под глазами, похудела за две недели невероятно; серость в лице, не человек, а тень. Сказала, что два раза упала в обморок в Копене, пролежала на скамейке без сознания минут десять, остановился какой-то мужик, спросил, как она себя чувствует, не вызвать ли «скорую», но она его успокоила. Привезла мне красивую зажигалку, прозрачную, с блестящими наклейками. Мы рассматривали ее, как обезьянки. Радовались, как дети. Вывалила мне на стол гору тетрадок, высыпала шариковые ручки. «Будешь писать мне письма! – говорила она, оптимистично улыбаясь. – Вот тебе конверты и марки! Займись делом! Не раскисать, легонюс!»[83] Табак, бумажки, книги… «Лайла пообещала мне работу, – сказала она, – скоплю денег на адвоката или куплю всех судей в вашей Эстонии!» Она пожила некоторое время у Пола. Лангеланд, сказала она, просто райский уголок. Она ходила по холмам, забиралась на них и думала обо мне. О том, что я тоже лазил по этим холмам, смотрел с них на море. Она пыталась увидеть все вокруг моими глазами. Она читала мою писанину. Ничего не поняла, но все равно она была счастлива. «Ты обязательно закончишь, – говорила она: голос дрожал, в глазах слезы. – Получится настоящий шедевр. Это наш билет в бесконечность! Мы всем утрем нос! Улетим в Мексику! Будем выращивать кактусы и грибы. А потом прыгнем в бездну, взявшись за руки, и растворимся. Все будет хорошо, легонюкас[84]! Пиши! Я буду звонить каждый день! А ты все равно пиши! Займись чем-нибудь! Ни о чем не думай! Каждый день буду звонить тебе ровно в семь вечера!»

Пришел дядя. Он был напряжен и дико ненатурален. Лицо его так окаменело, что усы казались приклеенными. Он был смертельно бледен. Сел передо мной за стол, принес табак, тетрадь и конверты, яблоко, апельсин, банан; закашлялся и очень странно прогнулся, поставил локти на стол, повел головой, огляделся и заговорил. Говорил он тоже странно. У него была нелепая интонация, и голос был чужим, с двойным дном. Но больше всего поразила его интонация! Он рассуждал, что вот моя жизнь проходит в дурке, а могла бы и не в дурке, а в какой-нибудь конурке или вовсе на лужайке у реки, а его жизнь, дескать, годами смывается в унитазы, которые он изо дня в день моет, моет, щетками, тряпками, губками, но они все равно остаются грязными. Да, вот так: он, дескать, тоже страдает, и не меньше моего. Мол, это же так просто – взял да и завалился в дурку, – а вот поди попробуй повозись с унитазами, как он – годами! Десятками лет! Ха! Уголком рта шепнул, что у него есть соображения. Я понял, что он маскируется; он верил, что нашу беседу могли записывать! Он – шифровался! Выложил бумаги на столе – текст на датском, жуткий бред, но правдоподобный.

– Перепиши и разошли эти письма, – сказал он.

– Это не поможет, – сказал я, рисуясь, забросил ногу на ногу. – Бессмысленно…

– Я знаю, – спокойно сказал он, – все мы непременно когда-нибудь… а значит, так и так все бессмысленно, но ты все равно пиши! Я связался с твоей девушкой. Она просила меня, чтобы я тебе это сказал, именно это, чтоб ты писал. Пиши что угодно, хоть к черту их посылай, омбудсменов и секретарей Директората, они заслужили, главное – займи себя чем-нибудь, а не сиди просто так, а то неровен час с катушек тут съедешь окончательно. И ты в первую очередь о себе думай и ни о ком больше. Так надо. Я знаю. А то мозги скиснут. А они тебе еще понадобятся, помни об этом. Все только начинается, настоящий хардкор впереди. Что-нибудь придумаем. (Подмигнул.) Понял? Пока все идет как по маслу, как надо, я бы сказал так: лучше и придумать невозможно. Ха! Теперь они призадумаются. Так себя изувечить… Такие шедевры на руках… Тебя можно снимать в кино! У меня есть один знакомый адвокат, американец, который очень-очень не любит датчан, именно он, по сути, и сделал мне позитив. Я ему очень благодарен, и человеку, который мне его посоветовал, тоже. Я платил ему большие деньги, да, но потом я платил ему просто за то, чтоб беседовать. Приходил и слушал. Даже не говорил ни слова. Только слушал, как он говорит. Этого было достаточно. Несказанное удовольствие! Если б ты слышал, как красиво этот американец умеет опускать датчан! Особенно адвокатов… Ох! Как он их расписывает! Такие портреты. Мда… Нет, ему бы книги писать. Вот ему, – с ударением сказал дядя, – следовало бы писать книги… Это такая речь, с этим можно только родиться. Кому-то дано… А кто-то моет унитазы или валяется в дурке… Все-таки несправедливо устроена жизнь…

Дангуоле звонила каждый день; мистер Винтерскоу ей разрешил, а потом приехал опять – ехал по своим делам, но не мог не зайти! Показывал газеты с карикатурами на Flygtningehjælp[85] члены этой организации были изображены спящими за круглым столом, в то время как беженцы сидели за решеткой. Старик с воодушевлением сообщил, что списался с каким-то батюшкой в Сибири, тот принимал людей с темным прошлым, если те хотели встать на ноги, завязать с наркотиками или преступной деятельностью; батюшка уже знал мою историю и готов был меня принять. Оставалось дело за малым – переправить меня из этого бедлама в Сибирь. Старик поинтересовался насчет документов, он хотел ехать в российское посольство сотрясать там воздух; он хотел, чтоб Россия меня приняла, потому что я – русский. Под диктовку старика я написал ходатайство об аудиенции с послом.

– Я отнесу это в полицию, – сказал старик, заботливо складывая бумагу, – приложу мое объяснение, попрошу, может быть, они разрешат… Будем надеяться…

В полиции некоторое время думали. Потом пошли мне навстречу. Им, наверное, было интересно; решили попробовать отвезти меня в российское посольство, чтобы посмотреть на реакцию русских. Они сами обо всем договорились. Все тот же переводчик сам пообещал по телефону. «Вот, так, да, все будет, как надо… Устроим. Сделаем на высшем уровне», – проговорил он. Я просто видел его на том конце. Он облизывался и потирал ладони. Ему не терпелось съездить посмотреть на посла. Ему хотелось везде побывать, все увидеть.

Через день он пришел за мной весь напудренный. С зачуханным ментом. Переводчик сказал мне:

– Ну что, готов? Как денди лондонский одет?

Был ослепительно красивый день. Кусты дрожали, пугливые воробьи сквозь них проносились с визгом. Деревья сеяли панику, царапали воздух, чертили сигналы, как глухонемые! Порывы ветра подхватывали и несли на крыльях всякую дрянь. Убегала за угол дорожка, а там: кусты, парк, забор… Рвануть бы сейчас… Но я сделал шаг и оказался в машине.

Меня повезли в посольство; заместитель посла выкроил пять минут. Постояли возле ворот. Полицейский звонил. Долго не отвечали. Затем спросили что-то. Переводчик в микрофончик четко произнес: «У нас назначена аудиенция… По поводу…» – и произнес мое имя. Некоторое время не открывали. Все-таки вышли. Усталая и раздраженная женщина.

– Мы уже закрываемся, – скрипнула с раздражением.

Переводчик с настойчивостью сказал, что нам назначили это время! Она нервно впустила. Под ногой захрустел щебень.

Датчане цокали языками, меж собой говорили:

– Пришли вовремя!

– Так русские же, что ты хотел?

– Все равно поразительно!

– Так всегда у русских…

– Как так можно жить?

На каждой ступеньке они обменивались саркастическими ремарками:

– И на хрена такой роскошный особняк посольству?..

– Россия – большая страна…

– А, понимаю: большой стране нужен большой особняк даже в маленькой стране.

– Чтоб все чувствовали руку Кремля.

– Хи-хи-хи…

– У русских все так.

– Мавзолей с мумией Ленина…

– И парады круглый год…

– О да, парады оловянных солдатиков…

– Хи-хи-хи…

– Вот на что они тратят деньги…

– А народ к нам бежит…

– О да!

Мы вошли в просторную залу. Но оказалось, что это прихожая. Длинная малиновая дорожка и длинный до блеска натертый стол с дюжиной стульев. В стенах громадные зеркала, которые меня сделали маленьким и жалким. Была приоткрытая дверь в еще более просторные покои – просто царские, – туда нас не впустили. Заместитель посла к нам вышел в сопровождении молчаливого субъекта с руками за спиной и плотно сжатыми губами и тенью на веках. Переводчик начал было пляску слов, но заместитель посла, не дав ему возможности распушить перья, поздоровался со мной, сел передо мной, указал мне на стул, раскрыл папку, погрузился в бумаги – наверное, инструкции. Попросил меня назвать имя, адрес, причины и прочее… Я заговорил… Он слушал, уронив голову на руки, локти стояли на столе, отгораживая бумаги ото всех. Я почувствовал, что он засасывает меня, отгораживает от датчан, вокруг меня словно возник ореол, или козырек, я даже не слышал, как датчане подле меня сели, стали посматривать на стены, потолок, шептаться. Я их не видел. Они вдруг стали таять. Мне это понравилось. Я вдруг подумал, что он мог бы меня принять под свое крылышко, хотя бы чтоб поиграть в шахматы, выпить и поболтать о том и о сем. Глупости, очень скоро я понял, что он просто ничего не хотел делать, говорить с этим дурнем-переводчиком ему было столь же утомительно, как и пить со мной водку или играть в шахматы. Он ничего не хотел делать совсем. Он был выжат как лимон. Серая личность в коричневом пиджаке. Донельзя неприметная внешность. Матовая кожа. Посредственные черты. Легкая седина. Редеющий волос. Челка, перекинутая с одной стороны узкого черепа на другую. Две морщины на лбу. Ничего не выражающий нос. Прямой, как линейка. Перед ним можно было поставить равно как чертежную доску, так и корову подвести для прослушивания. С такой внешностью он мог бы быть кем угодно. Электриком, монтером, учителем химии, предпринимателем, писателем, капитаном корабля или милиции – кем угодно вообще! Универсальный человек. Он подходил на любую должность, мог перевоплотиться в кого угодно. В нем было все. И в каждой роли он был бы идеальной посредственностью. Безупречным бездельником. В любом кабинете, в газетном ларьке, часовой мастерской, библиотеке, в провинциальном театре. Узенькие глазки, узенькие плечики, впалая грудь, словно втянувшая дыхание. От кончиков ногтей был заместителем. Кого угодно! Сам был тенью и из тени произрастал. Как водоросль из пруда вынутая, омут в нем ощущался: холод, мрак… Если такой тип тебя встретил, можно разворачиваться и идти вешаться! Это был дохлый номер, который ему велели отбыть. Это был человек, который отказывает. Он бросил в меня бездушный взгляд своих бесцветных глаз, запустил руку в мою душу, ничего не нашарил, никаких документов, на основании которых можно было бы сделать для меня визу в Россию…

– К тому же уголовное дело, – перебирая пальчиками, как муха, сказал он, понизив голос и опустив уголки рта, с каким-то упреком на меня глядя, наклонив голову. – К тому же, – прочистил он снова горло, повысив тональность, – почему, собственно, сейчас опомнился-то? Позвольте-ка полюбопытствовать! Все русские в Эстонии имели свой шанс получить российское подданство… до какого там числа? – спросил он в сторону и, незамедлительно получив из пустоты (как по незримому телеграфу) сообщение, назвал дату… – А вы? Зачем-то сделали этот более чем странный выбор. Паспорт иностранца, сомнительный документик… К тому же даже его у вас нет на руках. Ну и что же, по-вашему, мы можем сделать? Чем мы вам можем помочь? Вы-то хоть сами-то хоть сколько-то представляете? – Он картинно развел руками, поднял острые плечи, стал похож на попугая. Опять сказал: – Нет документов, никаких документов… – Помолчал и заговорил снова: – Вот если б хоть какие-то документы у вас были… На основании которых можно было бы визу худо-бедно справить… А так… Даже не знаю… Вы просите о гражданстве… Вы ведь об этом просите, или как? Вот тут вы пишете, что вас преследуют… Но чтобы вам что-то сделать, вам надо ехать в Эстонию, подавать там в наше консульство заявление на гражданство, там, со всеми документами, а не тут в Дании…

– Вы понимаете, что я не могу ехать в Эстонию?

– А вы понимаете, чего вы от нас хотите? Я, конечно, могу послать ваши документы в МИД, но на это уйдет время… И потом, документов-то нету. Мне и в МИД посылать как бы нечего… Тут уж, извините, не получается… Все, что можно сделать, это послать запрос о том, чтоб наши представители проследили за тем, как будет проходить следствие и в какие вас поместят условия…

…и т. д. и т. п.

– …можем проследить за тем, чтоб ваши права не нарушались по прибытии в Эстонию… мы можем проконтролировать, чтоб ничего с вами там не случилось… Можем сделать запрос, предупреждение… Можем проявить интерес, и та угроза, о которой вы пишете… Мы проследим, чтоб вам ничего не угрожало и все шло без нарушения прав человека… ваших прав… Можем намекнуть… шепнуть… подмигнуть… заслать кота, который прыснет где-надо… зашлем мух и облака…

…и т. д. и т. п.

Мне казалось, будто он говорит с лошадью о ее правах лошади тащить не сто пудов, а девяносто восемь. Поблагодарил его, но твердо отказался от помощи и участия в моей судьбе. Лучше не надо… Нет, правда, лучше не надо… чтоб кто-то по его сигналу озаботился и стал проявлять интерес к моей персоне… нет-нет… если этот махнет рукой, меня точно изжарят!

* * *

– Теперь ты в надежных руках, – шипел в трубку Пол. – Эти люди профессионалы. И у тебя есть адвокат! Пусть пока государственный, но лучше, чем ничего! Ты уже обязан себя чувствовать человеком! Обязан! Адвокат есть. И мы тебе тоже одного подыскали. Но он еще не вошел в дело, пока знакомится с твоими бумагами. Пусть пока будет государственный. Самое главное, что они вспомнили о том, что ты – человек и у тебя, как у каждого нормального человека, есть права и должен быть адвокат. Это самое главное! Сейчас они пока играют в права человека. Даже в посольство России возили. Смотри какие! Потом в игру вступит наш толковый парень в очках. Он им навяжет наши правила игры. Они заиграют всерьез, никуда не денутся! В конце концов всегда можно обжаловать. Если тебя депортируют, мы продолжим борьбу за тебя здесь! Адвокат подаст апелляцию и, если проигнорируют, напишет в Страсбург! European Court of Human Rights!!![86] Об этом нельзя забывать. Протокол номер семь, статья первая! – Дальше он зачитывал, как стихи, нараспев, практически под музыку: – Депортация не применяется к следующим категориям иностранных граждан и лиц без гражданства (а ты – без гражданства!..) …получивших отказ в признании беженцами либо в предоставлении убежища, утративших статус беженца или лишенных статуса беженца, и которые не могут быть высланы против их воли на территорию государства, где их жизни или свободе угрожает опасность преследований по признакам расы, религии, гражданства, принадлежности к определенной социальной группе или политических убеждений… Прямо про тебя! Держись, парень! Пусть только попробуют, и мы их поимеем. – Он, кажется, мечтал, чтоб меня кончили, чтоб тогда он всех «поимел». О, тогда он наверняка и песню про меня напишет! Весь мир услышит! – А пока отдыхай! Ты свое дело сделал. Молодец! Теперь расслабляйся! – сопел он в трубку. – Мы сделаем все, что нужно. Мы скоро приедем. Уже собираемся. Навестить тебя. Жди нас! Не делай глупостей! Принимай лекарство! Позволь врачам позаботиться о тебе. Запомни, эти люди специалисты. Доверься им! Этим можно довериться. Почаще ходи в душ. Стой под душем, подставляй шею и плечи. Это снимает стресс!

Несколько раз повторил: «Душ, душ и еще раз душ! Пять раз в день!» Расписал, как надо поливать себя струями, какую часть подставлять под напор, сколько минут, в какие часы… В его словах слышалась зависть. Я мог бесплатно мыться в душе! В любой момент вошел в кабинку и – помылся! Благодать! Дангуоле заметила, что у них там опять ничто не работает. Полный развал. Даже стена, которую я выстроил в гараже, рухнула… а дверь вообще едва болталась на одной петле! Они там так ничего и не починили. Белки бесятся на чердаке. Сквозь дыры в крыше летают ласточки, на стенах мох, по полу стелется вьюн. Не то что душ, воды в кранах не стало. Дангуоле сказала, что трубы забило и унитаз прекратил работать, дерьмо поднималось и поднималось, заливая весь туалет, приходилось черпать. Они ездили к соседу; пили кофе, чай, Пол пил пиво, а потом хитро спрашивал: «Has everybody played bagpipes yet?»[87], – если все успевали сходить в туалет, они уезжали. Соседу не говорили, зачем они приезжали, он оставался в неведении. Пол с ним говорил о Милошевиче, о Северной Корее, голоде в Африке… Он умел говорить о голоде, как никто другой, с воодушевлением; наверняка лучше ирландцев о таких вещах никто не умеет говорить. О ванной и разных душевых кабинках он тоже отлично говорил, о том, какое благотворное воздействие имеют струи на психику человека, чувствовалось, что скучал он по цивилизации: подставить свои плечи под струи, отмыть свою гриву… или хотя бы представить, как это делаю я. Он буквально толкал меня в душ.

– Сейчас я вешаю трубку, а ты прямо иди и прими душ! Да, и еще… Чуть не забыл. Много не кури. Курение не помогает. Наоборот, ухудшает сердечную деятельность, и тебе становится только хуже. И перестань голодать! Ешь, в конце концов! Ты уже месяц не ел! Можешь начинать! А теперь я вешаю трубку, а ты – идешь в душ!

Пол и Лайла привезли с собой Дангуоле – шоколад, бумага, конверты… Лайла сказала, что теперь уже все точно будет хорошо. У них возникла великолепная идея: мы с Дангуоле должны были немедленно пожениться.

– Муж по закону может последовать за женой, – объяснила она, – как за семьей. Они не могут отрывать тебя от семьи! А она – твоя семья, ведь так? – Все кивали, я тоже кивал: Дангуоле – моя единственная семья, куда она, туда и я. – Ты мог бы поехать в Литву. Хотя бы временно. Сделал бы там документы, а потом вернешься назад, в Хускего, и будете там жить!

Оставалось только немедленно пожениться. Они написала письмо, которое я должен был подписать.

– Оно пойдет в секретариат королевы, – сказала Лайла, – в отдел, который рассматривает брачные и бракоразводные дела и тому подобные вещи, просьбы. Иногда они способствуют ускорению судопроизводственных дел… и т. д. и т. п.

Пол снова начал нахваливать найденного ими адвоката. Он сказал, что даже адвокат был изумлен суровостью обращения со мной. Пол кричал:

– То, как с тобой обошлись там, в тюрьме, это хуже, чем в фильме In the name of father[88], но ты же не террорист! Даже не по подозрению! Даже не вор! А просто человек без документов!

Да, не вор… без документов, сипло стонал я. Пол тряс волосами от возмущения, обещал поговорить с людьми в Amnisty International. Лайла сказала, что все это для меня являлось своеобразным чистилищем, мне даже можно было позавидовать. Я изумился: чему? чему тут завидовать?

– Уникальному опыту, – пояснил Пол. – Ты этого пока не понимаешь, но… Дружище, это же испытание духа! осознание своей смертности! Этот страх – очищающий! Теперь ты будешь ценить свободу! Теперь ты осознаешь, что такое жизнь! Теперь ты – совсем другой человек! Ты – адепт! Когда все это кончится, вы будете вспоминать этот кошмар и ценить жизнь, на все смотреть другими глазами! Глазами просветленных!

– А теперь надо оставить их вдвоем! – сказала Лайла, и они ушли.

…наскоро за шкафчиком; дверцу шкафчика приоткрыли и сплелись у стены…

Пол привез из Копена журналиста, чтобы тот взял у меня интервью.

– Свой человек… русский! – Ирландец трясся с похмелья. – Иногда статьи помогали. Пресса все-таки…

Я почувствовал себя неловко. У журналюги был осуждающий взгляд из-под очков, сухой рот, широкий черный галстук. Он много рассуждал о том, что часто вот такие истории, как моя, придумывались, что, в общем-то, ничего нового в моем рассказе нет. Вряд ли стоит возлагать надежды на его газету. «Прошли те времена, когда статья могла повернуть ход бюрократической машины вспять», – сказал он с сожалением. Попросил показать шрамы, руки произвели впечатление; он смотрел как зачарованный, сделал несколько снимков, пообещал что-нибудь узнать через свои каналы… Статья вышла уже после Пасхи – написано там было немного, зато три фотографии моих изуродованных рук! Шедевр членовредительства! Я как увидел, сразу подумал, что Сюзи эти снимки привели бы в бешенство! Она бы кричала: «Такое в газете печатать нельзя! Газету может открыть ребенок! Это может травмировать психику!»

…но все было напрасно: никакого резонанса!

Затем журналист сообщил Полу, что предпринял частное расследование и даже с кем-то в Эстонии связался, вступил в переписку, узнал, кто ведет дело… даже переговорил с моим новым следаком! Ищейка сразу вцепился в журналюгу и стал его допрашивать, задыхаясь от нетерпения… перво-наперво он хотел узнать, сколько я дал тому, старому следаку, чтоб он меня снял с розыска!.. Ему не терпелось, хотел поскорее начать раскопки… меня начнут по частям резать, а этот к ножке стула моего спасителя веревочки привязывать будет, чтобы дернуть как следует! чтоб наверняка!

Нахлынула новая волна… Опять закружило, затошнило; вспомнил, как меня выпустили, как забирала мать, как мы с ней шифровались. Она говорила, что надо непременно избавляться от квартиры. Все было на мне. Я должен был переписать хату на ее имя. «Если что, у тебя ничего нет, – шипела она. – Надо все продавать сразу. У нас нет ничего. Продавать и бежать в Данию. Брат, поможет брат, брат…» Она захлебывалась. «Надо что-то собрать следователю, – шипела она, – они все взяточники. Но это хорошо! В данном случае это большой плюс! Единственная надежда!» Пленка с моим голосом уже где-то, возможно, кому-то рассказывала о воздушных мельницах старого желтолицего махинатора. Какая-то вошь еще кусала в трусах. Дед посоветовал бензином или скипидаром. Обрил лобок, помазал… Обрили и голову. Как на войну. Мать собрала денег – вся семья наскребла, спасают мальчишку, ножом по сердцу, последняя рубаха, дед выложил, что от похоронных осталось: пять тысяч! Какие деньги! Развел руками: больше дать не могу. Следак изобразил скорбное понимание. Это было на рынке. Кругом крутились попрошайки. Мы встали в стороне от продавцов котят и щенков. Народ бродил. Голова шла кругом. Я был уверен, что он все подстроил. Ловушка. Сейчас к нам подойдут, меня уведут. Мать всплеснет руками, и все. Никто ничего не вспомнит. Все разом забудут, кто я такой. Как не было! Следак принял деньги без комментариев. Повел меня в бар, в глаза не смотрел, заказал мясо с картошкой, полил табаско, – сказал, чтоб теперь я лег на дно и не высовывался; он снимает меня с розыска до суда – я исчезаю… Все строго!

– Запомни, – сказал он, – теперь твое настоящее имя нигде не должно всплыть. Во всяком случае, следующие пять лет. Веди счет до минуты! Помни о том, что твои пальчики в системе. Тебя подадут в Интерпол. Помни об этом. Если хочешь исчезнуть, не тяни. Исчезай. И так, чтоб потом тебя не увидели в кино или библиотеке. Со всеми знакомыми и друзьями придется завязать. А то побежит информация по Сети. Думаешь, до нас не дойдет? Еще как! Один звонок. А если до нас дойдет, то до бандитов и подавно. Понимаешь? Это серьезное дело. Оно будет годами разрабатываться. Будут версии, будут люди, которые будут этим заниматься. Не те, так другие. И если ты начнешь слать письма маме или звонить друзьям, алле, Петя, это я, думаешь, это не дойдет до кого надо?.. Полиция и криминальная система – это два сообщающихся сосуда. Мы не можем без них, они – без нас. Мы зависимы друг от друга. Если у нас есть какая-то информация, мы не медля ее толкаем. Вот эта цепь у меня на шее, думаешь, на мою зарплату я мог бы купить такое? Подарок. А за что? Вот. И от этого у нас так плохи дела с мафией. Потому что нам государство плохо платит. А бандиты платят лучше. Поэтому мы работаем с бандитами. Понимаешь? И даже если нам начни платить, мы уже не сможем завязать. И не потому, что мы так испорчены, а потому, что так тесны связи. Но это уже отмирает. Все эти криминальные структуры отмирают. Великолукские уже треснули. Более напыщенных похорон я не видел. В Печорском монастыре. Подумать только! Ты думаешь, что мафия в Эстонии возникла сама по себе? Все идет из России. Все наши местные шакалы, крышаки так называемые, все они собирают дань и отправляют с курьерами в Россию. Думаешь, сами они допетрили бы до таких дел? Ничего этого не было бы без поддержки и организации русских ребят. Думаешь, менты стали бы разговаривать с какими-то дурачками местными? Думаешь, мы с местными работаем? Или этот ваш, Лоллипеа[89]… Кто он? Что он такое? Для кого все это делается? У нас тут нет такого объема колоритных фигур, чтобы так дрожать, как наши комиссары иной раз, страшно смотреть, в штаны делают… Чуть ли не руки целуют… А почему? Почему? Но и это скоро прекратится. Комиссары уходят на пенсию. Твой отец вон тоже рано вышел на пенсию. Читал его досье. Ничего себе послужной список. Если б ты знал, кого он брал. В те годы страшнее дела не придумаешь…

– Это когда там один взорвал газовый баллон в доме? – вякнул я.

– Помнишь, значит…

Конечно, я помнил: он две недели пил не просыхая, пил и рычал: кровь и мозги, кровь и мозги…

– Это ж сдуреть можно! Что там было! Двоих в лепешку, какие были похороны! Героический у тебя отец. То, что он спился, это понятно. Все равно герой. А ты так вляпался. Противно даже подумать. И все из-за шлюх да наркоты. Сдуреть можно, какая грязь! Куда мир катится?! И это представитель интеллигенции! Про твоего отца легенды ходили по отделам. Оторванный, псих, командос. А ты… Ладно. По-моему, так всегда было и будет. Это закон природы такой. Мы тут сами по уши в дерьме. Все в дерьме, все… Такое время сейчас, такое время… Пойми самое главное – ты вляпался по самый не балуй в такое дерьмо, что свечку должен мне ставить до конца своей срамной жизни! Потому что за кидалово кончают. Кидалу кончают или на органы, в Чечню или Южную Америку, кокаин везти в Европу с гандоном в брюхе… не повезешь? Повезешь как миленький! Или на органы… Продержись пять лет, носа не высовывай! И о тебе не только менты, но и бандиты забудут. Через пять лет все изменится. Это я тебе говорю. Не доживут ни те, ни другие. Старые комиссары выйдут на пенсию, вместо них в кабинеты вселятся молодые эстонцы. Они не будут брать взяток. Я имею в виду такую мелочь, как дают за тебя и тебе подобных дурачков. Да и никто больше не станет предлагать, потому что каналы перекроют. Всех папиков постреляют киллеры, а киллеров – другие киллеры, а тех пересажают или сами друг друга покоцают, а те на себя руки наложат. И все устаканится. Пять-шесть лет, и это будет совсем другая страна… я хочу, чтоб ты до конца дней помнил, что мне ты жизнью обязан… должен мне свечку ставить… молиться на меня… и т. д. и т. п.

* * *

Опять в суд! На этот раз с адвокатом. Старая развалина. Таких поискать. Дряхлый младенец! Меня пробила жалость к нему. У него тряслись руки, как с похмелья: дымок сигары вился мелким бесом, в другой руке лупа рожала пуговицу. Он шагнул из «Дядюшкиного сна»: клацал вставной челюстью, все пружинки повизгивали, порошок из задницы сыпался. Его бы запеленать и в больничную койку, но он притащился работать, ему дали мое дело… Государство подняло его из могилы. Толстые линзы, хрустящий, ватой подбитый пиджак. Никак не мог вспомнить моего имени. Искал его с лупой, водил по бумагам, старался изловчиться и поймать таракана… где он?., как его?.. Все зря! Ничего не видел. Только шамкал губами в полной озадаченности. Как же так?.. Ему не сообщили, как зовут подзащитного… Сопереживал. Мне. Я хотел ему сказать, чтоб отправлялся домой, прилег бы в кроватку, в самом деле, чего время на таких дурачков, как я, тратить… Ну их всех к черту! Без вас выпутаемся, берегите себя, в конце концов, я сам во всем виноват… нечего из-за меня на слои распадаться… Домой! На такси или поездом! Выпить снотворное, накрыться газеткой – милое дело: лежать, посапывая под Berlingske[90], а может wjyllands Posten[91] – такой замшелый, мог быть и с Юлланда… Перебравшись в Копен, они еще пятьдесят лет выписывают эту провинциальную газетенку. Но у него, наверное, были долги, кредиты, или – как и те в китайском ресторанчике Хольстебро – он хотел быть в строю, чувствовал, что еще рано отдавать концы. Старался. Вливался всем существом в дело. Становился моим помощником. Излучал надежду. Перебирал бумаги, жевал свою сигару. Сбивался на немецкий. Возвращался к английскому через родной датский. Бедолага! Буксовал, сам себя выталкивал из ямы; смазывал языком палец, листы не давались: он даже с бумагой не мог совладать! Извозил слюнями все мое дело. Авторитетно показывал мне свод законов (толстая пачка!), с оптимизмом сказал: «Вот в этой книге оговорены ваши права как беженца!» Говорил, что нужно говорить правду, и только правду; говорил, на что я имел право, а на что не имел и т. д. и т. п. Все то же самое… Все как всегда… Спасибо, дедушка! Да, да, конечно… Правду, и только правду. Он не только меня не слышал, он вообще не соображал, в чем дело, что-то бубнил свое… он все еще считал, что я – Евгений Сидоров! Вот это да! Я сказал, что я – не Сидоров, я не из Казахстана и т. д. Старик озадачился, он не понял, забормотал себе под нос, что, возможно, перепутал два дела либо ему что-то напутали, что-то не то всучили, рассыпался в извинениях, пообещал, что обязательно, непременно, вне всякого сомнения, он поплотнее ознакомится с делом, добавил, что дело необычное… О, да, необычное, согласился я. Посочувствовал… Поблагодарил за участие. Он разомлел. Мне удалось растопить сердце старика. Почти под ручку мы отправились в машину. Пока мы ехали, он шипел мне в ухо: «Мы едем в центральное здание суда. Где заслушивают самые громкие дела! Правда, не в главный зал, и все же…» Нас торжественно ввели. Старик растрогался до слез. Снова объявили, что будут держать под стражей двадцать с чем-то дней… Прежде чем ударить молоточком, судья сказал, что принимается во внимание мое здоровье, которое будет тщательно проверено врачами, и не просто врачами, а специалистами местной тюремной клиники под особым наблюдением! Бах-бах, и я снова в Вестре. На этот раз в больничном отделении. Над столиком лампочка! Телевизор, магнитофон, большое окно (с обычным стеклом: грех не воспользоваться!), камера с рукомойником. Просторно. Светло. Постель шикарная. Старый докторишка, похожий на большую седую крысу, с первой же встречи пропитался ко мне любовью, погладил руку и прошептал, что все будет хорошо, загадочно добавил: «А вы тут не один». «Да?» – я был уверен, что камера одиночная, но на всякий случай огляделся – никого! «У вас есть тут знакомый, в соседней камере, он передает вам записку».

Это был Тяпа. Его наконец-то положили на обследование. Доктор попросил, чтоб я помог ему наладить с ним отношения: перевести и унять пациента – Тяпа снова скандалил. Я даже не успел вытянуться на койке как следует, а меня уже тянули к нему в камеру. Два часа на визит – каждый день! Хотел отказаться. Насильно втолкнули со словами: ваш друг… поговорите с вашим другом… а то он кричит от одиночества! Вам вместе хорошо будет!

Тяпа попросил, чтобы я ему накрутил самокруток, рассказал, как довел всех до ручки в Сундхольме, как они там взвыли, в конце концов не вытерпели, когда он начал орать и ломать все вокруг, закрыли в карцере и держали там, пока не перевели сюда. Я так и не понял, что он таким образом выгадал, но спрашивать не стал. У Тяпы был уже записан в голове монолог, он работал, как настоящий магнитофон, бобины крутились, рот открывался, закрывался, слова летели:

– Значит, жалобы на ногу все-таки приняли всерьез. Во как! На рентген возили, снимок ноги делали. Еще бы! Я ж с пятого этажа упал в проем лифта, прикинь! Инвалид с детства…

…и т. д., и т. п., все то же, по кругу…

Слава богу, меня быстро избавили от друга. Пришел бледный доктор и сказал, что самое страшное подтвердилось. Я обмер. Доктор сел на мою кушетку. Снял шапочку.

– Вы должны понять, что я вам сейчас скажу, молодой человек, – сказал старичок, – потому что есть вещи, которые… надо принять, потому что их еще можно поправить…

– Что такое? – спросил я.

– Только не нервничайте…

Я покрылся испариной.

– …у вашего друга серьезное положение с ногой… он справедливо жаловался на боли, и мы несправедливо ему не верили. Штифт в бедре сместился на три сантиметра! Как он вообще все это выносит? Ужасно. И почему этот штифт ему не удалили? Не понимаю… Его надо было убрать еще два года назад! О чем врачи думали?..

Доктор попросил меня все это мягко перевести Тяпе.

– Только не нервируйте его, потому что ему предстоит серьезная, очень серьезная операция, – говорил старик.

– Ему отнимут ногу? – спросил я.

– Нет-нет, что вы! Будут вынимать штифт, отвезут в центральную больницу… Но ведь это – операция, молодой человек!

Тяпу увезли: попросил накрутить ему побольше на дорожку, – два часа крутил, весь табак, что был у него накоплен, весь пустил на самокрутки!

Стало тихо. Ходил на прогулки. Ни с кем не говорил. Была возможность сблизиться со шлюхами (за пачку «Мальборо» отсасывали прямо в коридоре у киоска), но воздержался. Собирал успокоительное, накопил огромное количество; не мог спать… накручивал себя: пальчики, пальчики… проваливался ненадолго под утро, видел мои пальчики: они были солдатами в странной форме, маршировали вокруг меня, а я отдавал им приказы, из меня тянулись трубки, солдаты-пальчики маршировали, что-то пели…

Передали письмо от Дангуоле: очередной пересмотр дела закончился неудачно, остается единственное: надежда на гуманитарный позитив (недомогание или еще какая-нибудь чушь). Той же ночью выдавил стекло из окна. Сперва замазку ложкой снял; долго ковырялся, полночи, тишина стояла мертвая, каждый звук, как по нервам; выдавил стекло подушкой. Съел все сонники. Выбрал осколок поострее… Сел на пол, долго держал в руке, и, когда начало смаривать, собрался и резко: раз-раз!.. Чуть подождал и раз! И еще! Вошел в раж. Еще! Одну руку, другую…

Приемный покой, уколы, швы, ремни, уколы, изолятор… таблетки… serenese, rivotril, clozapine, zyprexa[92]… сон… растолкали, обматерили, заковали, погрузили, отвезли в Гнуструп.

5

Психушка для отпетых криминалов. Для самых обезбашенных. Так называемая подводная лодка, – «ubad[93]», – по форме постройки: длинный коридор с круглым окном с одной стороны и точно таким же окном с другой стороны, круглым, как иллюминатор.

Маленький Томас был первым, с кем меня познакомили. Я его спросил: «Почему тебя прозвали „маленький“?» Он был отнюдь не щуплый парень и не дохлый. Лилле Томас заикаясь объяснил: «По-отому „маленький“, что есть Бо-ольшой Томас. Вернее, длинный, Ллланг. Он тут давно… Бывший ба-ба-ба… ба-аскетболл-боллист!.. А потом пришел я, и… тоже Томас. Стали пу-пу-путать! Чтобы не путать, решили меня назвать „ма-аленьким“, а другой так и остался „Ланг“. Всех устраивает. – Прошептал: – Поку-курить хошь?» Зажмурившись, красиво, без запинок, пропел:

There must be some kind of way out of here Said the joker to the thief[94].

У него в комнате была огромная красная коробка, на которой большими белыми буквами было написано: WOODSTOCK[95]; он зарядил бонг, сделанный из литровой пластмассовой бутылки кока-колы, мы затянулись, и понеслась…

Дангуоле наконец-то получила работу. Перебралась туда же, где и работала. Красила по десять часов в сутки какие-то ангары. Было страшно читать ее письма. И все это было ради меня… Я стонал от ненависти к себе!

Маленький Томас был ясновидящий: во время своих припадков он видел странные вещи… «Я видел Антихриста», – сказал он как-то. Антихрист был младенцем величиной с Луну; он сидел в санях и летел по небу, его везли тощие, как борзые, женщины, их волосы горели; у Антихриста было лицо старичка, и оно затмевало солнце; у него была плеть из тысячи молний, ею он хлестал женщин, снопы искр летели во все стороны, – ужас охватывал Томаса. Он кричал по ночам; ему давали лекарство, – clozapine, zyprexa, – но оно не помогало. «Херня, – говорил он, – не помогает!» Поэтому он ходил в город (ему разрешалось выходить), покупал гашиш… Гашиш помогал. Мы курили и слушали: Cream, Jimi Hendrix, Jefferson Airplane… Потом всех созывали пить таблетки. С лекарством в Гнуструпе было строго. Медбрат ревел «medicin tid!»[96], обритая толпа топала по коридору к кормушке, в очереди перешучивались: «пэ-пэ-пилла!..» – «яа, яа!..» – «пас-по-политие-пилла!..»[97]. Мы возвращались в его комнатку, он набивал бонг и включал музыку… Ravi Shankar, Grateful Dead, Janis Joplin[98]… Он не любил выходить за рамки фестиваля, предпочитал придерживаться канонического расписания. Его коробка имела четыре отдела: Friday, August 15; Saturday, August 16; Sunday, August 17; Monday, August 18[99]. Так он и слушал… изо дня в день – отдел за отделом… Woodstock forever, man! – говорил он. – Forever indeed! – отвечал я.[100]

Дангуоле приезжала ко мне раз в неделю, нам разрешали запираться; мы валялись на койке два часа, забавляясь, времени на то, чтобы планировать мой побег, почти не оставалось, минут пять в самом конце встречи лихорадочно что-нибудь говорили… она проверяла, нельзя ли вылезти через окошечко… я говорил, что можно убежать через садик, во время прогулки, но там клетка высокая, а наверху – колючка под наклонным углом, очень неудобно… Она хотела привезти ножницы по металлу, сделать дыру в заборе; я говорил, что так перелезу; но ей непременно хотелось испробовать ножницы, она хотела, чтоб все было как в кино, с максимальным количеством сподручных средств! Я отговорил (но она после призналась, что все равно попробовала: перекусила ими проволоку, толстую, почти с палец толщиной, – она была уверена, что запросто справилась бы с сеткой на заборе).

Мы валялись, курили гашиш, пили лимонад, я рассуждал: убежать из этой «подводной лодки» не так сложно; сложней скрываться после этого.

– Куда бежать? – говорил я. – Куда двигать потом? В Хускего? Придут опять, нагрянут внезапно, или кто-нибудь донесет…

– Нет, – взволнованно сказала Дангуоле, – в Хускего никто не донесет, ты что!

– Запросто кто-нибудь… Вся коммуна у ментов на крючке… Им не просто так разрешают двадцать пять растений конопли на голову… их каждый год контролируют, менты по садам ходят, считают… Вертолет летает, фотоснимки всей местности, думаешь, просто так? Нет! Все там у ментов на крючке, все! Только пригрозят, и они мать родную сдадут!

– Напрасно ты так думаешь, – сдвинула брови Дангуоле. – Они готовы тебя в лесу прятать, а ты про них так говоришь…

– Ну даже если и в Хускего, то как добираться? Допустим, сигану я завтра через этот забор, куда бежать? Улицами? Дворами? В тапках по перрону, до первого светофора, welcome back![101] Я не знаю местности!

– Я тебе карту привезу, – гладила она меня, щекотала своими волосами, – сама нарисую, все объясню, это так просто… и денег на поезд тебе оставлю… и обувь привезу…

– У них тут сигнализация, – продолжал я, жмурясь от удовольствия, – чуть что – сирена… они прыг на велосипеды, мопеды, машины, сообщают местным ментам… у них все под контролем… Все предусмотрено! Det er Denmark, du![102]

– Это кажется, что все под контролем, – возражала она. – Они все ленивые. Им наплевать. Я все узнаю… продумаю каждую мелочь!

Добавила, что знает, куда бежать: в Норвегию – норвежцы по старинке принимают беженцев… Она уже и туда написала и получила ответ: приезжайте – рассмотрим и подпись: Norsk Røde Kors[103]. Я пытался ее отговорить от этой бредовой затеи, но она была уверена, что с таким кейсом меня примут, что мы сможем легализоваться… В ее словах чувствовалась чья-то тень – это был дядя, это он ей нашептал… Он с самого начала мечтал меня сплавить в Норвегию!

* * *

По утрам я пил кофе с Длинным Томасом; мне нравились его манеры, его спокойствие, длинные волосы, собранные в косичку. У него был ясный взгляд. Он улыбался мне, приветствовал, мы садились и закуривали, пили кофе, слушали музыку, вели беседы – все это имело для меня огромное значение, потому что, как правило, по утрам меня трясло, как алкаша, из-за таблеток, и еще мне казалось (с утра до пяти вечера), что за мной могут приехать: приедут, закуют, затолкают в машину и повезут в аэропорт, – этот ужас отступал после пяти, к шести вечера я расслаблялся, потому что знал: рабочий день окончился, никто за мной не приедет, до утра можно расслабиться, – и шел курить с Маленьким Томасом. Утром меня колбасило так сильно, что только кофе, сигарета и беседа с Длинным Томасом под какой-нибудь блюз меня и успокаивали, после второй самокрутки меня потихоньку отпускало. – Меня трясти начинает с пяти утра, – признавался он, – я начинаю ходить, пить чай, курить, а потом иду в душ и тогда успокаиваюсь.

Я не знал, от чего его трясет, спрашивать не решался… Наверное, лекарства… Мы с ним играли две-три партии в шахматы, смотрели футбол, баскетбол, ругали бюрократов. Я ему рассказал суть моего дела, обрисовал ситуацию, вкратце: адвокат подал апелляцию – Директорат ответил, что они приняли ее к рассмотрению…

– А потом они прислали еще одно письмо, в котором написали: «подтверждаем, что апелляция принята к рассмотрению», – рассказывал я, – но ведь до того они уже отвечали, что приняли апелляцию к рассмотрению! Как это понимать?

Длинный Томас хрюкнул:

– И чему ты удивляешься? Чего ты не понимаешь? Тут все совершенно ясно. В Дании жуткая бюрократия. Сперва они получают бумажку и, даже не читая, отвечают, что приняли к рассмотрению. Потом один клерк ее прочитал и сказал своему менеджеру: тут пришла бумага от адвоката по такому-то поводу… Тот ему сказал ответь, что мы приняли это к сведению и будем ее рассматривать. Они пишут «подтверждаем»… Потом они ее ставят в очередь на рассмотрение, хотя есть вероятность, что они ничего рассматривать не будут, а только создают видимость работы над документом, но они пишут, что бумага стоит в очереди и ты должен ждать… Они вызывают специалиста с увеличительным стеклом или очень сильными очками, который читает, читает… и, если все в порядке, все буквы на месте, хотя мы не знаем, что это значит, утверждает твою апелляцию на рассмотрение с микроскопом, и через месяц ты получаешь ответ: «…рассмотрели подробно с микроскопом, но таких-то бумаг не хватает»… после «рассмотрения с микроскопом» твою апелляцию будут облучать рентгеном, потом взвесят, потом попробуют на вкус, каждому по кусочку, потом подрочат на нее и так далее… Чертовы бюрократы! Они на каждом шагу! Кругом! И все требуют какие-то бумаги! Справки! Они шлют свои писульки по пятницам! А потом ты сидишь все выходные, не можешь прийти в себя, не можешь ни ответить, ни позвонить, чтобы уточнить, посылаешь в понедельник им письмо, ждешь две недели на нервах… Они отвечают, что чего-то не хватает… Все вроде бы так, но все-таки чего там не хватает… Ты чешешь репу, гадая: чего бы такого там могло не хватать? Пишешь в другой отдел, спрашиваешь: те сказали, что в моем письме чего-то не хватает, не могли бы вы мне помочь разобраться и посоветовать, чего такого в моем письме не хватает? И ждешь ответа, те пишут тебе: нужен словарь специальных терминов, объясняющих специальные термины, тогда, может быть, мы вам сможем помочь… Ты записываешься в очередь к словисту со словарем для специальных терминов, хотя пока не знаешь, каких именно, но надеешься, что этот специалист тебе подскажет или укажет, какой другой специалист мог бы подсказать, заверить, поставить печать, получаешь направление, идешь, он тебя принимает, обещает, что тебе пришлют другое направление, знаками дает понять, что тебя когда-нибудь вызовут, а кто неважно, иди домой и жди, ты сидишь дома, трясешься и ждешь, уже не понимая чего, прошло уже десять лет, ты стал стариком, ты уже не можешь вспомнить, ради чего начал это хождение. Это касается не только моей спины. Так живет каждый в Дании. Каждый! Вся страна облеплена паутиной департаментов и отделов! Все работают только затем, чтобы кормить эту паутину!

Длинный Томас ждал разрешения на обследование спины год. В Дании начались парламентские слушания.

– Ну вот они все в сборе, – злорадно смотрел он на экран, с пеной на губах. – У них слушания… Им не до моей спины! Поэтому мое заявление не рассмотрели? Слушания!

Слушания транслировали по телевизору каждый день; я часами смотрел заседания… по семь-восемь часов кряду – это было лучше любого кино.

Длинный смотрел на меня и усмехался:

– Как ты можешь смотреть это дерьмо?

Я разводил руками:

– Это лучшая в мире комедия…

– Я тебя не понимаю, – качал он головой, – меня выворачивает, когда я вижу наш парламент…

* * *

Дангуоле встретилась с моим дядей в Копене; она сказала мне, что сразу узнала его и что в любом случае узнала бы, – мы с ним якобы чудовищно похожи. Дядя предварительно подробно себя ей описал. Я прямо видел, как он говорил, слегка рисуясь и нервничая: «Я невысок. Буду одет простенько. Как обычный датчанин. В руке у меня будет свернутая газета „Аргументы и факты“. Надеюсь, ты меня легко узнаешь… У меня еще такие усы… Такие тонкие…» Она сказала, что будет в черной кепке с большими желтыми буквами NY, что у нее будет рюкзак, черный, кожаный, джинсы, оранжевая футболка и серебристая куртка с черными полосами по рукаву, а на глазах – розовые очки! Узнали друг друга без проблем; они бы узнали друг друга, и не оговаривая деталей. Он отвез ее к себе домой, где они долго все обсуждали, планировали, планировали… Не столько побег, сколько то, что должно последовать за побегом.

– Потому что потом, – говорил он, – после рывка, обсуждать времени не будет. Поэтому план вашего перемещения в Норвегию является частью самого побега.

Да, дядя настаивал на Норвегии; она не спорила, даже наоборот: она грезила туда уехать. Ей так надоела чертова Дания. Она обожала горы и водопады… Дядя развернул свой огромный план, она – свой (клочок тетрадного листа). Оба сверили рисунки; они оказались идентичны. Дядя предложил свой алгоритм.

– Вот тут, – ткнул он карандашом в карту, – можно поставить машину, мою машину. Это место как раз там, где у них закуток с клеткой. Единственное место, где он может перелезть.

– Да, если сможет перелезть, – вставила она строго. – Клетка-то высоченная, и с колючей проволокой!

– Ничего, захочет на свободу, перелезет, – твердо сказал мой дядя. – Так вот, я поставлю машину здесь, – еще раз ткнул он карандашом в карту. – Недалеко от этой дороги. Он перелезет тут, прыгнет в машину. И мы тут же уедем, вот по этой дороге, которая ведет к…

– А если машину заметят? И номера? Там же корпус закрытого криминального отделения для психопатов?! Почему машина стоит?

– Там много всяких машин. Никто не спросит. Там домики вокруг. Обычные домики, в которых живут обычные люди. А неподалеку – вот тут, метрах в двухстах, не больше, идет строительство, рабочие приезжают на машинах, ставят их где попало, и, мало ли, какой-нибудь прораб поставил машину, мало ли кто да чего?

– Во-первых, это может быть воскресенье, и никакого строительства не будет, – аргументировала Дангуоле. – Во-вторых, все-таки, если номера какой-нибудь параноик на всякий случай запомнит, мало ли что? Они же тут все доносчики! Вы рискуете…

– Да ничем я не рискую, – вспылил дядя, бросив карандаш в свой рисунок. – Чем я рискую? Унитазами, которые мою, в то время как сын моей сестры сидит в дурке с бандитами, убийцами и наркоманами? Я спать не могу, думая о нем, о сестре… Нет, я не рискую. Я ничем не рискую. Он – да, а я – нет. Я продумал уже этот вопрос. Я надену на номера пластик, черный пластик, мало ли, машина ремонтируется, или что-то еще, кто знает? Мой сосед постоянно держит свою машину в пластике, и номера, и стекла, иногда всю машину в пластик закатывает, так что?., теперь на него в суд подавать? Моя машина – налепил пластик, это мое дело. Это моя машина, и я отвечаю за то, как я на ней езжу, с пластиком на номерах или нет. Да и мало ли, чья это машина! Может, я вообще тайный агент полиции, а? Никто ж не знает… И потом, это займет не больше получаса. За это время никто ничего не сообразит. Все пройдет нормально.

Дядя сильно сомневался в том, что я смогу решиться на побег, именно решиться.

– Физически, – считал он, – перелезть через этот забор нетрудно. Я имею в виду не себя, а его. Он сможет перелезть. Он парень спортивный. В нормальной обстановке, шутки ради, даже я перелез бы. Но когда ты под надзором, когда за тобой наблюдают, следят за каждым движением… Нет, не физически это трудно сделать, но – психологически! Это совсем другое. Тут решимость нужна. Тут надо отважиться! Вот я о чем говорю! Потому что именно на это нужна сила, на это первое движение, как бывает в драке… Побеждает тот, кто наглее. А не тот, кто сильнее. Вот.

Кажется, он действительно понимал, о чем говорил; откуда-то мой робкий на вид дяденька знал об этих вещах! Он видел меня в Гнуструпе… Я и не говорил с ним почти… Я был в таком жалком состоянии – и все эти месяцы я дряхлел, жирел, – он видел, что мои глаза вновь скованы ужасом, как тогда, когда я приехал в Копенгаген, – он имел право сомневаться.

* * *

Вдоль корпуса, мимо кустов с одной стороны и газона – с другой, ровно была выложена плиточная дорожка; плитки были серые, местами в стыках проросла травка, веселая, свежая; дорожка утыкалась в тупичок, дальше был газон, три шага по траве и – забор. Тупичок был самым подходящим местом для побега; случалось, люди бежали, и бежали они именно в этом месте, поэтому забор обтянули колючкой с наклоном внутрь, чтоб перелезть было труднее. Когда я прошелся по этой дорожке в свою первую прогулку, санитар, заподозрив неладное, меня сопровождал; пристроился, курил свою трубку и рассказывал мне какую-то рыбацкую историю, шел рядом, хромал в ногу со мной, что-то плел про блесны, трал, еще что-то. Я делал вид, что сильно хромаю, совсем идти не могу, жаловался на колено, делал вид, что да-да, слушаю, бурчал «угу, угу». Того мои «угу» возбуждали. Ему только вот и надо было, чтоб кто-нибудь ему вот так поугукал. Распалился, стал говорить, что вытаскивал треску по семь кило! Вот такую! Я пожаловался на руку: я б такую не вытянул – у меня рука – даже пальцы сжать не могу – перерезал сухожилие – кранты…

Каждый день прогуливался по дорожке или стоял на плитках, грелся на солнышке, ввел себе в привычку ходить там, и всех вокруг приучил, что это мой обычный моцион. Прекратил курить гашиш. Маленький Томас должен был освободиться: ждал какие-то бумаги, они где-то уже легли на стол какого-то чиновника. У него все еще случались припадки, его переводили лечиться в нормальных условиях, потому что срок заключения за ту пустяковину, которую он украл в магазине в наркотическом опьянении, истек.

– Я больше не преступник, – сказал он, и улыбнулся с грустью, в лице его была подлинная грусть, он тосковал по тому, что он больше не преступник, он даже ни с кем не разговаривал, мы прекратили курить гашиш и слушать музыку.

Тем лучше, думал я.

Несколько раз в день я закрывался в комнатке и делал разминку: тянул ноги, отжимался. Без тренировок эту клетку на одном кураже мне было не осилить; такая клетка… такой куст перепрыгнуть, – тут нужны ловкость, уверенность, холодная голова. Чтоб не успели сцапать. Взмыть сразу на самый верх. Перебросить ноги через проклятую колючку. Три ряда колючки! Приседал и думал: клетка – колючка – прыжок; готовился… Приседал… Прохаживался и незаметно поглядывал на забор. Смотрел и продумывал последовательность движений. Рассчитывал, как баскетболист перед тем, как ринуться на приступ корзины. Просчитывал шажки до травы. Вот три плитки останется до травы и надо будет ускорить шаг, и шаг будет шире, ши-ире, еще ши-и-ире. Затем – раз, впиться в клетку, и руками, руками, ногами вверх. Какую ногу первой перекинуть? Как прыгать? Постараться не зацепиться за колючку. Покалечиться можно. Не покалечит – так порвет. Застрянешь, как дурилка. Вновь и вновь бросал украдкой взгляды. Как на штрафную стенку перед тем, как пробить по воротам. Забор казался высоким. Колючка стояла под уклоном. Очень неудобно. Как перелезать? Как прыгать? Можно и на кусты залететь. Ничего, ничего… Наверху будет видно, думал я. У страха глаза велики. Главное – решиться, взмыть, а там видно будет. Одним махом. Одним махом. Не думая. Раз – и там.

Нашел способ срыгивать таблетки. Очень просто: выпиваешь натощак три стакана воды, никакой еды, глотаешь таблетку, прохаживаешься минуты три, а потом идешь в туалет, пальцы в рот, – очень просто. Стал меньше курить. Заходил в зал; садился за тренажер, висел на турнике. Не подтягивался, а просто висел, как мешок, чтоб не вызывать в санитарах подозрения; висел, якобы спину вытягивал, похрустывал. В руках появилась уверенность – мне много не требовалось: на один рывок. И снова прогуливался по тропинке. Доходил до конца, давал себе минутный отдых, стоял там, обрывая листики с кустика, как перед возлюбленной, поэтом смотрел на березки, которые росли возле забора, смотрел на клумбу, срывал листок с куста, подносил к носу, нюхал, разворачивался и шел обратно. Так раз семь или восемь в день: пройдусь, постою, посмотрю, улыбнусь, представляя, как шагну на эту траву, сделаю шаг, другой к клетке, полезу вверх по ней… сердце колотилось быстрей, быстрей! Я жмурился, меня охватывал сумасшедший восторг.

* * *

Дангуоле приезжала и спрашивала, как идут дела. Я шутливо показывал бицепс, докладывал, что от меня отстали, уже не следят, я их приучил. Она хихикала и рассказывала про работу… Это был адский труд: она влезала на трех-, четырехметровые лестницы под самую крышу огромных ангаров, красила шершавые доски. На ее одежде эта краска была повсюду. Толстая кисть дубела, рука отнималась, ныли шея, спина, плечи, ломило поясницу от неудобного положения на проклятой лестнице – и еще потому, что на ремне болталось ведерко. Краска не впитывалась, шипела от жары, кружилась голова…

Все ради меня – я был обязан сбежать!

Приходил хозяин, брат Лайлы, и ей, и Лайле выговаривал, что краска не должна капать, что нельзя, чтобы краска была на камешках возле ангара, на земле, на траве… все вокруг должно было быть таким, каким оно было до покраски! Вечером Лайла говорила: «Мой родной брат, вот, родной брат…» Лайла много и часто работала у него; шила бесконечные гардины для парников, постригала и подвязывала растения в оранжереях… работы было навалом!

Дангуоле перетаскивала кисти и краски, красила ангар за ангаром, которые, как в кошмарном сне, были раскиданы по полям и холмам, на огромном расстоянии друг от друга; шагала по два километра в обход полей и загонов бычков, коров и страусов, от одного ангара до другого, курила на солнцепеке в ожидании, когда подвезут ее лестницу. Кисть за кистью, слой за слоем, ведро за ведром, ангар за ангаром, за одним полем другое… По вечером пила колу, курила крутку за круткой, снова пила колу и мысленно подсчитывала, сколько она заработала.

– Лучше думать о деньгах, – говорила она мне, когда навещала. – Лучше сидеть и как дура считать, сколько часов проработала. А потом умножать часы на кроны. Чтобы не думать… Не бояться… – говорила она сквозь слезы. – Понятно, что все рано или поздно кончается, все проходит, но ведь можно же прожить какое-то время круто, весело, с таким праздником, как в детстве, когда день бесконечен, когда азарт игры, когда радость и солнечные зайчики в глазах, и сердце, полное музыки, и кажется, что можешь все, можешь допрыгнуть до неба! Правда?

– Да! – соглашался я.

* * *

С отрешенным видом шахматиста я прогуливался по дорожке в саду. Погода стояла чудная. Психи каждый день кидали колечки на крючки. Увлеклись. Делали ставки. Спорили на сигареты. Санитарка с двумя другими придурками играла в шары. Длинный Томас кидал мяч в кольцо и жаловался на боли в спине. Все бывали увлечены настолько, что можно было спокойно дойти до самого конца тропинки и давать деру. Но я хотел, чтоб все было разыграно, как по нотам, безупречно.

Наконец-то Длинному Томасу прислали разрешение на обследование спины. Он отреагировал очень странно: сказал, что он в бешенстве, потому что ему пришлось так долго ждать. Очень спокойно произнес: «Я в бешенстве. Я на самом деле в бешенстве», – и, несмотря на то что это было сказано тихим ровным голосом, всем было совершенно очевидно, что Томас Ланг был в бешенстве, и я заметил, что все занервничали, напряглись, точно моряки в предчувствии шквала. Длинный Томас стал ходить; он стал весь белый. Даже желтый от ярости. На него было страшно смотреть. Его успокаивали. Выражали понимание. Давали дополнительное успокоительное. Он пил его, деловито, с таким видом, как пьют лекарство, от которого ждут, по-настоящему ждут улучшения, и хотят улучшения, и по Томасу было видно, что он хотел успокоиться, но уже не мог, никак не мог больше держать себя в руках, потому что он полтора года мучился со спиной, спал на полу, не мог нагнуться за мячом, каждый раз страдал, нагибаясь, а потом страдал при каждом броске, а ведь он – баскетболист, он был профессионалом, для него это главное удовольствие в жизни, а не шахматы, или все они думают, что он подсел на шахматы и ему в кайф со мной играть в шахматы, да он потому со мной играл в шахматы, что в баскетбол ему не поиграть было! Компьютерный баскетбол к черту! К черту NBA! Ему пытались объяснить, что всем приходится долго ждать, что это нормальная процедура, всякая процедура – особенно бюрократическая – занимает время, всем всегда приходится ждать… тем более он дождался! зачем нервничать, если теперь назначили осмотр и будут спину лечить? теперь-то, когда он дождался, чего было изводить себя и других? Он понимал, понимал – он так и говорил: «Я понимаю, понимаю… но черт возьми!», вращал он глазами и заводился с новой силой; умом он понимал, но рассудок его не внимал; из него рвалось все то, что он копил эти полтора года, – теперь, когда он дождался и больше незачем было держаться, его рвало изнутри! Он ходил и трясущимися губами гневно говорил, что всех засудит за эту задержку. Это пытка! Настоящая пытка! Меня целый год мучили! Надо мной издевались проклятые бюрократы! Он говорил, что передушит на обследовании врачей и весь медперсонал, что они заплатят ему за время ожидания. Чем больше его успокаивали, тем сильнее он психовал. И это еще были цветочки, так говорили другие, они от него и не такое видали, это было еще так, ерунда… Я понял, что он был настоящий психопат. Как я этого раньше не понял?! В нем не осталось ничего от прежнего человека. Шиза его перекрутила, и он даже в лице стал другим. Лилле Томас с грустью сказал, что вот, мол, у Томаса Ланга опять шиза началась, недели на две в лучшем случае, хорошо, если не закроют на месяц в боксе… а то и вовсе о-обследование сорвется… тогда о-опять ему жи-жидать год, другой… спина… жалобы, бумаги, ожидание, срыв…

Скоро Томас Ланг и меня нашел в чем упрекнуть. Стал корчить рожи мне и говорить, чтобы я помылся. От меня, возможно, и вправду шмонило. Потому что я не мылся там. Я занимался спортом в своей комнатке – и не мылся. Меня тошнило от душевой. Хороший был душ, чистенький, плитка, веселенькие эмалированные трубки, никакой ржавчины, никакой грязи и нароста у слива. Даже волосков не было. Все убирала старательная уборщица. Душ можно было назвать образцовым. Но я не мог! Встать под него для меня было непереносимо! Меня тошнило даже от закрытой корзины с грязной одеждой. Там постоянно вертелся Шамаль, извращенец с ножом в кармане («Мое имя – Шамаль, а не Джамаль, понимаешь? Я – не пакистанец, я – датчанин. Мое имя – Шамаль, а не Джамаль, понял?»). Лужа воды, оставшаяся от того, кто только что там помылся, могла вызвать у меня рвоту. Томас Ланг требовал, чтобы я шел в душ, но я его не слушал. Он белел от ярости и шел прочь от меня.

Когда за ним приехали, чтобы везти на обследование, он швырнул кружку в стеклянную стену медицинского пункта, где нам выдавали лекарство. Прочное стекло посыпалось, как дождь из тысячи капель! Это было так внезапно красиво… что у меня, наверное, остановилось сердце! Я такого еще никогда не видел!

Вязкость момента была нарушена, хаос вошел в «подводную лодку». Шкатулка замерла. Все куколки застыли на несколько мгновений… вздохнули и задвигались опять. Длинного Томаса увели в комнатку для расслабления, в так называемый бокс, изолятор, дали седативное… Когда Томас шел в бокс – он шел совершенно добровольно, он даже сам просился, чтоб ему дали лекарство и закрыли, – он шел и нам бросал ядовитые замечания, ругательства, искривленными губами он смеялся над нами, изливая на нас свое презрение, и тут же извинялся за сказанное… в глазах его дрожали слезы – ярости и страха.

Как по команде, вслед за этим взрывом, у другого Томаса начались припадки; он падал на пол и не понимал, что с ним, где он, кто он и кто все такие вокруг… Его каждый раз волокли в процедурную, кололи чем-то, относили в комнату, и оттуда были слышны его крики: «Йельп!!! Йельп!!!»[104]

Другие тоже как-то затихли, как будто каждый впал в ожидание, когда и у него начнется свой приступ, но больше никто не сбрендил. Как только оба Томаса пришли в себя, – почти одновременно, как механические, – все встало на прежние рельсы. В два дня все вернулось к прежней рутине: карты, бильярд, анекдоты, дурацкие шуточки, рисовая каша – радость наша, пинок тому, кто «по-видимому, пустил газы»; по вечерам все курили гашиш, собирались в телевизионной комнате и смотрели все подряд: передачу «Виновен» (нервно узнавали знакомых на экране, обсуждали «крутые дела» и «длинные сроки», условия в тюрьмах и т. д.), полуфиналы Лиги Чемпионов (болели за испанцев, заказывали пиццу и колу), Евровидение (поздравляли с победой, – я послал их подальше, – мне сказали: «Ты не патриот своей страны!» – «Срать я хотел на ваш патриотизм!»), финал Лиги Чемпионов (пицца, кола, «вива Валенсия!»)…

Запирался в комнатке и упражнялся, упражнялся… ходил на прогулки… Томас Ланг с прежней болью в лице бросал мяч в кольцо. В его шагах возникла деловитость, точно он хотел что-то доказать кому-то, бросал мяч, что-то шептал, что-то кому-то доказывал, с кем-то вел какую-то свою беседу.

Зарядили дожди. Перестали выпускать. Я испугался, что в эти дни как раз решится мое дело, придут, закуют, отвезут… они могли нагрянуть когда угодно, переводчик сказал бы: «Ну все, собирайся, голубчик», – и повезли бы в аэропорт. Но не приехали. Показалось солнце. Я вышел на дорожку. На ней было так много опилок! Солнечно-золотыми опилками посыпали землю на клумбах и кустах. Я собрал в горсть. Понюхал. Вкусно пахло, душисто… И травку постригли! За пару дней до того приехали парень с девушкой из какой-то службы окучивания; возле берез они сделали клумбы, посадили какие-то цветы. Пока лил дождь, они работали в дождевиках, не спеша, даже с большей осторожностью и вниманием, чем в солнечные дни. Опилки золотили тропинку. Я ходил по травке, привыкая к приятному пружинному ощущению легкости под стопой. Во мне нарастала уверенность. Дангуоле сказала, что каждую субботу, если не с одиннадцати до двух, то уж с полудня до часу, дядина машина обязательно будет поблизости. Сквозь кусты и решетку я заметил кучу опилок, о которой обмолвилась Дангуоле («Возле нее и будет стоять машина», – сказала она). Эта куча манила мое воображение: заваливаясь в кровать, представлял, как закапываюсь в нее; заворачивался в одеяло, представляя, как я зарываюсь в опилки (даже слышал во сне изумленные голоса санитаров, которые искали меня), улыбался и засыпал…

* * *

Привезли солдата. Ему было сорок, крепкий, лысый, серьезный. Профессионал. Ему шили убийство. Он говорил, что не убивал. Писал письма жене и адвокату, а ребенку рисовал картинки. Грустил, подолгу стоял у окна, тыкался лбом в стекло, спрашивал, кто сколько уже тут сидит. Один сказал – семь, другой – шесть; солдат потускнел, перестал спрашивать. Вздыхал. Говорил, что хотел бы на прогулку, но ему не разрешили; возле его имени на доске стояла красная жирная точка – «прогулки запрещены». Я сразу поинтересовался почему. Он ухмыльнулся:

– Я под следствием. Да по такому делу… Они думают, что я сразу убегу… Я же тренированный парень, – усмехнулся он.

Да, у него были тугие мышцы и бритый лоб. Настоящий борец. Этот забор – тьфу для такого, как он! Я согласился. Он сказал, что это все глупо: бежать ему некуда, бежать не имеет смысла… Где прятаться? У него семья.

– Я хочу быть с ними, – ударил тихонько кулачищем в стену и сказал, что в его положении остается только один выход: доказать свою невиновность. – Иначе засадят… Может, даже сюда…

Солдат рассказал, как он попал в Гнуструп. Он был в Вестре, в одиночке, в предварительном заключении. Я улыбнулся: «Знакомая ситуация!» Его достали охранники и убогость камерной обстановки, кошмарные условия, с которыми никакими способами невозможно было бороться. Один на один со своими мыслями, месяц за месяцем, неопределенность дела в суде, процесс, следствие, допросы, а потом пустота, гудящая тишина камеры, липкий желтоватый свет тусклой лампочки, крики чаек, тоска. Я кивал, кивал, кивал… А он продолжал. Он устал отжиматься и приседать, устал боксировать с тенью, устал от книг и газет. Особенно это касалось газет – они его страшно раздражали. Газеты сообщали о происходившем, и оно никак его не затрагивало. Там у них что-то постоянно происходило. Он раньше и не замечал, что в мире столько событий… Раньше это все шло само-собой! А тут… Его бесило, что он был вырван из жизни. Как будто умер. У них там все двигалось, но без него. Колонки объявлений выводили его из себя. Он начал психовать, кричать на охранников, биться головой о стены. Его попытались скрутить, потом перевели в больничное отделение. Затем вызвали на собеседование с начальством тюрьмы и медперсонала. Он заявил, что не может тут, что у него суицидальные настроения, клаустрофобия и прочее. Сделал заявление, письменное: «Я убью себя! Я больше не могу!», – и его привезли в Гнуструп.

– Здесь намного лучше, – сказал он мне. – Здесь даже спортивный зал есть!

Кажется, он был доволен. Спортивный зал – как мало ему было надо! У него сияли глаза. В тот момент его можно было б снять для рекламного ролика!

– Можно грушу бить, – расписывал он условия в Гнуструпе, говорил о нем, как об отеле. – Играть в пинг-понг и пул! Все есть, и телевизор, и книги, и еда приличная. Прогулялся по коридору, поговорил, снял стресс, отвлекся… Постель нормальная, еда тоже! Жаль, конечно, что нет разрешения на выход в садик, но это пустяки, обойдусь без свежего воздуха. Тут жить можно! – шлепнул он ладонью по софе. – И жить нужно, чтобы продолжать бороться за свободу. Я докажу, что невиновен… Если согласиться с ними и остаться вот тут, вот как сейчас, можно угробить себя. Надо бороться, бороться…

Я сказал, что тут легко загнуться. В Вестре легко загнуться, а тут можно незаметно загнуться. Сперва бросил ходить в зал, потом стал дольше валяться перед телевизором, потом перестал гулять, читать, говорить, и – конец!

– Таблетки-то – не шутка, – сказал я.

– Да-да, – кивнул он. – Я это уже почувствовал.

– И это только начало. Тебя еще не диагностировали, а так – успокаивают…

– Именно – успокаивают.

– Вообрази, чем они тебя будут пичкать, если им окажется выгодно диагностировать у тебя шизофрению!

– Понимаю, понимаю… Точно, я вот докажу, что невиновен, и выйду, а тут сейчас – ну так, пока суд идет…

Потом он сказал, что у него в Вестре приключились галлюцинации. Он сказал, что видел там крокодила! В камере! В Вестре… Я сказал, что видел медузу, огромную медузу, которая плавала под потолком, высасывая из меня мысли. Он покачал головой.

– Вот поэтому мы здесь, черт побери! Вот такое вот оно – Вестре, – сказал он со вздохом, мотая головой. – Вестре – это самое страшное место, в каком я был! Я был в Судане и в Косово… В Сербской Крайне, понимаешь? Я видел, как убивают, своими глазами видел, как пуля разрывает грудную клетку и вылетает через пупок, с намотанными на нее кишками! Я видел лужи, реки крови… Но Вестре – это что-то… Это хуже всего! Почему так ужасно в этой тюрьме, Вестре? Ведь двадцать первый век! Могли бы там что-то поменять!

– Зачем что-то менять в тюрьме, если она так отменно работает? – удивился я. – Сто лет работает, как часы! Зачем что-то менять?

* * *

Заработав денег, Дангуоле на время переехала в Копен, к какому-то другу Пола, датчанину. Чтобы не мотаться на Фюн и обратно. Чтобы навещать меня постоянно. Чтобы встретиться с моим дядей… Чтобы быть ближе ко мне… Чтобы все устроить. Она жила в Копене. Так устроил Пол. Позвонил своему приятелю и устроил. Это было чудесно и благородно с его стороны. Thank you very much, mate![105]

Жила она у этого копенгагенского музыканта в комнатке для гостей, и гостей там была куча! У парня того был целый чердак недалеко от Кристиании, на Принцес-стэдэ, что ли, и жил он в каком-то большом доме, с такими красивыми большими окнами в крыше, с выходом наружу, с большой террасой, с белыми пластмассовыми стульями и столами на смолистой кровле, с парасолями, цветами, игрушечными машинками, которые сами вдруг оживали под ногами. Она всегда мечтала вот так жить! Там она отдохнула от бесконечных ангаров, валялась в шезлонгах, курила, загорала, пила пиво, глядя сквозь свои розовые очки, как ломается крышами Копенгаген, как ползет солнце, то прячась, то выглядывая, выстреливая зайчиками оконных стекол, как поблескивает вода в канале, как тянутся ленивые тени безразличных облаков…

Это был не просто чердак, а целая квартира, огромная, не обойти за день – столько в ней было комнат! И бар со стойкой, и каминный зал, и зал с игральным аппаратом, в котором летал шарик, выбивая со звоном очки, студия со звуковой изоляцией, инструменты – все что угодно… Из комнат по утрам появлялись взлохмаченные люди, о присутствии которых она не подозревала; они по-хозяйски заваривали себе кофе, говорили ей «хэлло, лав!»[106], курили с ней; все были разных национальностей и самого странного вида; все были как-то неряшливо одеты или почти не одеты, и не стеснялись этого. В обстановке чувствовалась какая-то размагниченность; с ней шептались, сплетничали, и ее пьянило это немножко. В ней начинало играть то же ощущение, что и в Хускего, – ощущение свободы, потери чувства времени, некая экзотическая карнавальность. Она сказала мне, что это, скорей всего, к удаче и у нас все получится, должно получиться, не может не получиться! Я поддакивал: конечно-конечно, все получится, сделаю этот забор как нефиг-нафиг! Она целовала меня, продолжала говорить, быстро-быстро, она говорила все подряд, слова летели кувырком, она уже не обращала внимания на то, что получается каша, время истекало, она торопилась… этот парень только что вернулся из путешествия по Кубе… устроил вечеринку… крутил видео и слайды… водопады и гроты… уличные музыканты, парадиз… два сильно обкуренных актера в блестящей одежде долго спорили… один утверждал, что Дания – фермерская страна, другой говорил, что Дания давно стала промышленной, – представляешь? Что их интересует? О чем они говорят? Оба приставали к ней с вопросами. «Вот ты была на Юлланде, ты видела там коров? Ведь там коровы повсюду, не так ли?» – спрашивал один. «Да-да, конечно, видела!» – отвечала она. «Я же тебе говорил! – заорал он на другого. – Дания – это фермерская страна!» «Это ничего не доказывает! – кричал его приятель. – Есть коровы или нет, какая разница? Что с того? Коровы могут быть, конечно, могут, но это еще не значит, что Дания – фермерская страна. Могут быть и коровы. Где их нет? В Америке коровы, в Германии полно коров, но Германия не фермерская страна!» – «Да где ты в Германии коров видел? В Германии нет коров вообще!» – «В Германии очень много и коров, и овец, и свиней…»

Она устала от них всех и ушла гулять по городу… до самого утра гуляла.

На всякий случай я с ней попрощался. Как советовал дядя по телефону: «Попрощайтесь как следует… на всякий случай», – и мы попрощались.

* * *

На следующий день. Я курил тоненькую самокрутку и ждал, когда позовут на прогулку… Зашел солдат. Он побрился, надушился, пригладил свои коротко стриженные волосы. Когда входил в комнату, морщинил зачем-то лоб, как будто входил в очень низкий проем. Был он напряжен, скован. Все время сцеплял и расцеплял руки, то перед собой, то забрасывая их за голову, показывая огромные бицепсы, которые сворачивались под майкой, как сытые змеи. Сказал, что плохо спал. Его томили думы, он не мог найти себе место, сказать толком тоже ничего не мог, скрипел в суставах, и моя кушетка, на которую он присел, под ним тоже заскрипела. Он зачем-то стал читать мне свое незаконченное письмо жене. Вдруг ляпнул, что ему уже сорок. Посмотрел мне в глаза. У него был ребенок. Я это уже знал, видел и рисуночки. Я никак не мог понять, чего он хочет. Меня потряхивало. На миг мне показалось, что его ко мне приставили, чтоб он мне помешал. Меня как будто осенило… Но тут же прошло. Он так неподдельно волновался. Такой мозоль набил на кулаке… Мне хотелось ему что-нибудь сказать, чтобы он оттаял… Но он продолжал скрипеть и переваливаться с одной ягодицы на другую. Его мучила изоляция. Его жизнь сжалась до размеров этой «подлодки». Из солдата он превратился в «матроса». Криво улыбнулся: «Может, на ближайшие семь-восемь лет буду приписан служить на подлодке „Гнуструп“! Какая честь!»

В комнату вошел санитар, поднял очки на лоб, достал трубку, табак и выкрикнул заветное слово: «Прогулка!»

Посмотрел на нас, хихикнул, напялил очки и вразвалку двинулся наружу, неспешно набивая трубку. «Прогулка!» – гаркнул еще раз. Солдат пошел за ним, я за солдатом… по коридору, не закрыв за собой дверь… Было слышно, как уже шлепает мяч. Солдату было все равно. Он так и сказал: «Мне все равно нельзя наружу…» Встал у окна в коридоре, скрестил руки на груди и сказал ядовито, что погода не такая уж и хорошая, как кажется; я, напротив, утвердительно кивнул несколько раз: «Jo, jo, det er rigtig fint!»[107] – и пошел к дверям. Солдат пошел за мной, как каменная тень. У выхода в сад он печально уселся на стульчик, раздвинув широко в стороны свои огромные ноги. Мимо шли пациенты. Бряцали сандалии, хлюпали шлёпки. Выходили, вставали у кромки газона, с колечками в линию выстраивались, толкались и спорили, кто будет бросать первым. Повеяло сладковатым табаком санитара. Он шутливо выразил желание бросить пару колец. Ему уступили, продолжая спорить, кто именно уступает санитару право на первый бросок и кто будет бросать следующим…

Я протянул солдату руку; сказал, что желаю ему удачи и верю в его невиновность. Он, не понимая торжественности моего настроения, посмотрел снизу вверх, как инвалид, нашедший сострадание, растрогался и сказал: «Спасибо…»

Вышел. Ослепило солнце. Небо было везде. Оно лежало на блестящей траве, грелось на скамейках, впивалось в деревья и асфальт; небо было готово вместить в себя весь мир и даже больше.

Вращая полосками, подкатился мяч. Поднял. Бросил. Промазал. Мяч отлетел от кольца далеко в сторону, поскакал прочь, к самым клумбам, на мгновение – заметил я – мяч приковал к себе внимание каждого, все впились в него глазами, смотрели, как он сперва прыгал, а затем, упав на траву, шурша, катился. Я ощутил свободу; никто меня не видел, никто не обращал на меня внимания; с притворной ленцой я побрел в сторону по тропинке, вдоль кустов, вдоль кустов, по опилкам, опилкам… Воровато оглянулся, охватив всех сразу: Томас Ланг нагибается за мячом, санитар протягивает руку – он тоже хочет бросить разок, у кромки газона толкотня, солдат у дверей, как пес, тоскливо смотрит наружу… Наши взгляды встретились. Я подмигнул ему.

Через несколько секунд я перепрыгнул через забор и исчез из его жизни навсегда.

Примечания

1

Сверх сказанного нечего добавить, точка (англ.).

2

И так далее и так далее (лат.).

3

Уважаемый сэр (англ. с хинди).

4

Премьер-министр Пакистана.

5

Датский городок, где в девяностые годы находился транзитный лагерь для беженцев.

6

Русские и ирландцы – братья навсегда (англ.).

7

Экстрабладет – датский таблоид.

8

Провинция Швеции, которая до XVII века была частью Дании.

9

«Семья Бергманов» (швед.) – скандинавское течение хиппи, которое отличается радикальным аскетизмом и добровольным отшельничеством, во многом напоминает монашество; зародилось в Лапландии в середине шестидесятых годов XX века.

10

Либо умерли, либо свихнулись! Мертвые или сумасшедшие! (англ.)

11

Черт побери! (дат.)

12

Сеть датских супермаркетов с богатым выбором товаров.

13

– Переезжаешь, мой друг?

– Не переезд! Дом! Дом!

– Дом? Депорт?

– Нет! К черту депорт! Проживание в доме! Как всякий нормальный человек.

– Позитив, мой друг?

– Пока нет!

14

Замечательно (дат.).

15

Административно-территориальная единица в некоторых странах Северной Европы, в том числе Дании; округ.

16

Для одной ночи это слишком! Это чертовски слишком! Кончится это когда-нибудь вообще? (англ.)

17

Какая жопа! (нем.)

18

Всё разваливается (англ.).

19

Две самые крупные в Скандинавии криминальные группировки.

20

Мастер на все руки (англ.).

21

Ирландское рагу (ирл.).

22

Кельтские настроения (англ.).

23

Что касается женщин (англ.).

24

С тобою все в порядке? (англ.)

25

Со мной все в порядке (англ.).

26

Я слышал, как она сказала, что у нее все в порядке, и затем шторм оборвал провода, но я знаю, да, я знаю, что с нею все в порядке (англ.).

27

Ирландский свисток, разновидность народной кельтской флейты (англ.).

28

Популярность доставляет удовлетворение и кучу дерьма!

29

Istedgade – улица в Копенгагене, где можно снять проститутку или купить тяжелые наркотики.

30

Всё пошло прахом (англ.).

31

Меня не колышет (англ.).

32

«Eight Weeks in the Conquered City» – имеется в виду книга анонимного автора, полное название которой «A Woman In Berlin. Eight Weeks in the Conquered City» («Женщина в Берлине. Восемь недель в покоренном городе»). «The Rape of Berlin» – книга Говарда Бэйкера «Изнасилование Берлина».

33

Кажется, нам не хватает средств (англ.).

34

Русская проститутка (дат.).

35

Номер, с которого начинался личный код беженца из бывших республик СНГ; «сто двадцатыми» в датских лагерях (в 1990-х гг.) коротко называли русскоговорящих.

36

Управление по делам миграции и беженцев (дат.).

37

Улица в Таллине.

38

Кинотеатр возле Балтийского вокзала.

39

Это же Дания! Все в порядке! (дат.)

40

Дом коммуны, предназначенный для общественных мероприятий (дат.).

41

Альгис Раманаускас Греитай – литовский шоумен, телеведущий, политический и общественный деятель.

42

Две литовские группировки, которые просуществовали недолго в семидесятые – восьмидесятые годы в Литве. Шитонки – Сатанисты, Монтаны – отличались тем, что носили брюки фирмы «Монтана».

43

Песня Альгиса Раманаускаса Греитай.

44

Сто католических священников (лит.) – песня Альгиса Греитай.

45

Куплет из той же песни: Сегодня они возводят церкви. Завтра – концентрационные лагеря. Чтобы все время без конца запугивать. Скоро будет слишком поздно (лит.).

46

Управление по делам миграции и беженцев (дат.).

47

Трубочист (англ.).

48

«Жулик», от датского слова fusk – обман, подделка, халтура.

49

Слишком хорошо, чтобы быть правдой (англ.); жулик (франц.).

50

Разменная монета в Скандинавии.

51

О, охренеть, какой длиннющий кайф! (англ.)

52

Закрытый лагерь (англ.).

53

Давай, мужик! (англ.)

54

Норвегия звучит для меня как Нигде (англ.).

55

Воображаемый мир (англ.).

56

Увидимся (дат.).

57

К сожалению, нет (дат.).

58

Судорога (от дат.).

59

Вестре – главная тюрьма Копенгагена, которая преимущественно служит следственным изолятором. Действует с 1895 года.

60

Копенгагенская тюрьма (дат.).

61

Местечко под Ольборгом (Дания).

62

Район поселкового типа под Таллином.

63

Таллинский ночной клуб.

64

Немецкий и финский журналы.

65

Место в Старом городе Таллина, где встречались любители альтернативной музыки.

66

Слышишь? (эст.)

67

Говори (эст.).

68

Две секунды (дат.).

69

Мы ждем переводчика, понимаешь? (англ.)

70

Значится как пропавший (англ.).

71

Давай! хорошо! ой, помогите! ой-ой, черт подери! ой-ой! хорошо! (фин.)

72

Только моя ошибка (англ.).

73

Район Копенгагена, где проживает много иностранцев.

74

Приемный пункт (англ.).

75

Ну, ну… дела идут хорошо, насколько я вижу… (англ.).

76

Я тебя люблю (лит.).

77

Помощь беженцам (дат.).

78

Волосач (лит.).

79

Легонюс – больной (лит.).

80

Европейская конвенция о защите прав человека и основных свобод (дат.).

81

Нет наказания без закона (лат.).

82

Нет наказания без закона, ублюдки! (англ.)

83

Больной (лит.).

84

Уменьшительно-ласкательная форма слова «легонюс» (больненький).

85

Помощь беженцам – датская гуманитарная организация (дат.).

86

Европейский суд по правам человека (англ.).

87

Все поиграли на волынке? (англ.)

88

Во имя отца (англ.).

89

Дурья башка (эст.).

90

Старейшая копенгагенская газета.

91

Датская газета, которая выходит на полуострове Ютландия.

92

Антипсихотические препараты.

93

Субмарина (дат.).

94

Первые строки песни Боба Дилана «All Along the Watchtower».

95

Знаменитый рок-фестиваль, который проходил 15–18 августа 1969 года.

96

Время приема лекарства!

97

Берегись – полиции – таблетка (дат.).

98

Одни из участников фестиваля в Вудстоке 1969 года.

99

Пятница, 15 августа; суббота, 16 августа; воскресенье, 17 августа; понедельник, 18 августа (англ.), – даты, в которые проходил фестиваль Вудсток.

100

Вудсток навсегда. – На самом деле навсегда (англ.).

101

Добро пожаловать обратно! (англ.)

102

Это ж Дания! (дат.)

103

Норвежский Красный Крест (нор.).

104

Помогите! (дат.)

105

Спасибо большое, приятель! (англ.)

106

Привет, дорогуша! (англ.)

107

Да напротив, отличная!

Content

Андрей Иванов
Бизар

Часть первая

1

2

3

4

5

Часть вторая

1

2

3

4

Часть третья

1

2

3

4

5

Примечания