Лайвли Пенелопа

Жаркий сезон

1

Начало мая, середина дня, коттедж с поэтическим названием «Дали». Полина у себя в кабинете, глядит в окно — не на сочную зелень полей, уходящую к холодной голубизне неба, а на Терезу, которая стоит снаружи с Люком на руках и смотрит вдоль проселка на шоссе. Полина воспринимает Терезу двояко: во-первых, как свою дочь, которая держит на руках сына и ждет мужа; во-вторых, как архетипический образ молодой женщины с ребенком, матери с младенцем. Эта картина тянет за собой целый ворох ассоциаций. Мать и дитя, пшеничное поле, две разбитые колеи проселочной дороги — путь в неведомое. Через одну призму Тереза — героиня Гарди, уж наверняка обманутая и брошенная, трагическая фигура. Через другую — лирический образ молодости и обновления. А для Полины сквозь нее проступает целая череда личных ассоциаций, других версий Терезы, звеньев цепи, которой они обе неразрывно скреплены с прошлым. Сейчас майский день в «Далях» и вместе с тем — отрезок двух жизней. Даже трех, если считать Люковы год и три месяца.

Вообще-то Тереза стоит там не просто так. Она уже заметила солнечный блик на лобовом стекле Морисовой машины, когда та сворачивала с шоссе. А вот и сама машина: ползет, словно черный лоснящийся зверь средь зеленого колыхания. Люк тоже ее приметил, и малыш преисполнился предвкушением предстоящей встречи. Он поворачивает голову и указывает всей пятерней. «Па! — кричит Люк. — Па!» Это он объявляет: «Едет мой папа!»

Полина слышит его в открытое окно. Она тоже следит за подъезжающим автомобилем, видит, как он сворачивает с проселка к тому месту у дома, которое отведено для парковки. Морис открывает дверцу, вылезает наружу, целует Терезу, и они вместе идут на свою половину сдвоенного дома. Полина отворачивается от окна и смотрит на письменный стол. Берет карандаш, делает пометку в рукописи.

«Дали» сами по себе архетип — и, как таковой, обманчивы. Это серое каменное здание на склоне холма где-то в центральной части Англии. Холм за домом венчается купой деревьев, которые изящными силуэтами чернеют на фоне неба. Вид с дороги, если правильно его сфотографировать, может служить рекламой автопрома (чтобы сюда добраться, нужна машина), хлебопромышленности (здесь выращивают самую экологичную пшеницу), туриндустрии (приезжайте сюда, и вы сможете любоваться такими же красотами). Кажется, будто дом так и застыл в начале девятнадцатого столетия: двухэтажный коттедж на три семьи, сложенный из камня, добытого в карьере неподалеку, и крытый местным шифером. Дом уютно притулился среди полей, как будто возник тут сам по себе, вырос из каменного скелета здешней земли. Это эманация времени и места.

В реальности «Дали» зависли среди пасторальных холмов фантастической машиной времени — темпоральной капсулой, внутри которой негромко гудит техника: компьютеры, телефоны, факсы, микроволновки, холодильники, телевизоры, видеомагнитофоны. «Дали» тщательно замаскированы, словно командный бункер, оборудованный на случай ядерной войны и надежно укрытый дерном.

Здание полностью выпотрошено. Три жилища превращены в два, от старой конструкции остались оконные проемы, камины, несколько старых дубовых стропил и лестница. Парадная дверь левой части коттеджа, той, что побольше (в ней теперь живут Тереза и Морис), открывается прямо в просторную кухню-столовую. Дальше, в новой пристройке, гостиная, выходящая окнами на общий сад. Эргономичная винтовая лестница ведет из угла кухни в спальню и санузел на втором этаже. В мансарде у Мориса кабинет.

Та часть коттеджа, поменьше, где живет Полина, устроена совсем иначе. Кухня и столовая расположены симметрично по двум сторонам узкой прихожей, из которой по лестнице можно подняться на второй этаж. Лестница — та самая, что сохранилась от старой планировки, — невозможно крутая, с узкими высокими ступеньками. Полина поставила с обеих сторон перила и все равно опасается за гостей. По-хорошему лестницу надо было заменить при реконструкции, но тогда она казалась неотъемлемой частью дома, а сейчас нет сил снова затевать мороку с рабочими и грязью.

Разумеется, везде светло и тепло — всюду проведено электричество и центральное отопление. По всему дому установлена автоматика, на индикаторных панелях сменяются зеленые циферки. Телефоны несут круглосуточную вахту. Компьютеры и факсы стоят наготове в кабинетах Мориса и Полины. Оба могут войти в глобальную коммуникационную сеть, затребовать информацию из библиотек в другой части страны. «Дали» — волк в овечьей шкуре. Он укоренен во времени и пространстве не больше, чем кабина пилотов «Боинга-747».

«Дали»… Странное название для коттеджа. Полина пыталась выяснить, откуда оно взялось, с тех самых пор, как десять лет назад приобрела дом, и ничего не могла разузнать, пока Морис не пояснил: в прошлом веке модно было давать стоящим на отшибе коттеджам имена, в которых хозяевам чудилась экзотика: романтическая или чуть ироническая. «Дали». «Край земли». «Ботани-бей». «Тасмания». «Утопия». «Райские кущи». Морис сообщил это, стоя на проселке напротив дома, в свой первый приезд, еще до женитьбы, — сообщил небрежным тоном, будто повторяя общеизвестное.

Сейчас, сидя у себя за столом, Полина делает небольшую пометку в чужой рукописи, вновь смотрит на дорогу и как наяву видит Мориса, роняющего это замечание. В его взгляде, как всегда, когда он делится своими обширными знаниями, сквозит самоирония; Полине интересно и одновременно чуточку неприятно.

На миг в памяти возникает Тереза, она стоит в сторонке, пока Полина и Морис беседуют о коттедже, смотрит только на Мориса, целиком погруженная в свою любовь, растворившаяся в ней без остатка.

Тереза и сейчас, три года спустя, по-прежнему влюблена в Мориса. Это видно любому. И особенно Полине. Она увидела это и десять минут назад, когда Тереза ждала Мориса, в ее позе, в повороте головы, в том, как она бралась за ограду и тут же отдергивала руку. И, наблюдая все это, Полина в точности знала, что Тереза чувствует. Могла в любой миг поменяться с нею местами: стать не Полиной, а Терезой — только в другой день, в другое десятилетие, — проводящей время в таком же постоянном ожидании.

А вот и он — не подъезжает на машине, но быстро идет через толпу на вокзале Виктория. Полина видит его издали, однако не бежит навстречу, а стоит там, где стояла, потому что эти минуты — самые сладкие: легкий трепет узнавания, когда она замечает его среди других пассажиров, ни с чем не сравнимое ощущение полноты жизни, когда все чувства обострены до предела. Она будет длить это дивное предвкушение. Вот он уже в нескольких ярдах, улыбается, машет рукой. Вот заключает ее в объятия. Гарри. Она ощущает его кожей, чувствует его запах. И ничего лучше на свете нет.

Удивительно: сейчас, когда эти секунды возвращаются к ней в мыслях, ощущения куда отчетливее и ярче зрительных образов: платформы, лица пассажиров, Гарри. Сам Гарри — не более чем условный раздражитель, включающий воспоминания о пережитых чувствах.

Полина прочитывает еще страницу рукописи, которую сейчас редактирует. Исправляет орфографическую ошибку, тактично обращает внимание на повтор слова. Затем отодвигает рукопись на край стола, зевает, потягивается и несколько мгновений сидит неподвижно в подступающих майских сумерках. После серой холодной весны внезапно наступило тепло. Уже и впрямь верится, что будет лето. Сегодня она впервые работает с открытым окном. В другой половине дома окно, видимо, тоже открыто. Слышен голос Мориса — неразборчивый гул речи: вероятно, он говорит по телефону. Он часто говорит по телефону.

«Далям» примерно сто семьдесят лет. Полине пятьдесят пять. Терезе двадцать девять. Морису сорок четыре.

Полина купила коттедж на деньги от продажи родительского дома после смерти матери — та пережила отца всего на два года. Тогда Полина еще работала редактором в лондонском издательстве. Тереза училась в художественном колледже. Морис еще не возник в их жизни и поэтому в планах не учитывался. Вообще-то в то время он зарабатывал себе репутацию молодого писателя-бунтаря, автора книг о необычных аспектах истории человечества, льстящих читателю сплавом научной глубины и занимательности: искрометный рассказ о табачной индустрии, смелая книга о маркетинге в области продажи старинных поместий… Сейчас Морис занимается историей туризма — большой проект, в котором речь пойдет о том, как естественная и созданная человеком среда эксплуатируется в коммерческих целях. Идут переговоры с крупным продюсером: есть идея запустить серию телепрограмм по будущей книге. Естественно, это подогревает интерес издателя. Из занятного автора необычных книжек Морис превратился в потенциально выгодное коммерческое вложение.

Из-за этой самой книги Тереза и Морис перебрались в «Дали». Пока они не поженились, Полина сдавала большую часть коттеджа, а маленькую держала для собственных нужд. В нынешнем году Морис объявил, что они проведут в «Далях» все лето — ему нужно целиком сосредоточиться на книге, которая в черновике уже готова. Разумеется, он планирует наездами бывать в Лондоне, уточнять кое-какие детали, а его редактор, Джеймс Солташ, будет наведываться в «Дали» на выходные, чтобы вместе с ним работать над рукописью. Этим летом «Дали» станут редакторским отделом.

Полина уволилась из издательства пять лет назад и теперь работает дома внештатным редактором. Она нарасхват, поскольку известна в издательском мире как очень грамотный и ответственный специалист, и женщина загружена ровно настолько, насколько ей хочется, и проводит дни, спасая авторов от семантических грехов и избавляя от ляпсусов, допущенных в творческом порыве. Она прочесывает романы, следя за тем, чтобы глаза героини не превратились на середине книги из голубых в серые, весна не сменилась осенью, а за понедельником не наступило воскресенье. Помечает вопросительными знаками неудачные предложения, тактично напоминает, что тире и двоеточие не всегда взаимозаменяемы. Рукописи, над которыми работает Полина, усеяны ее бесстрастными, лаконичными комментариями: вопросами касательно смысла темных или переусложненных мест, указаниями на избитые обороты. Автор, разумеется, волен поступить, как его душе угодно. Многие, поупиравшись в той или иной степени, примут всю или почти всю правку; несгибаемое меньшинство будет отстаивать принцип авторской непогрешимости до последней запятой. Полине скорее нравятся эти споры, подкрепленные словарными статьями и литературными ссылками. И конечно, самой ей убиваться незачем: будь ее воля, книги так и предстали бы перед читателями во всем блеске своих стилистических уродств. Хозяин — барин. Она свое дело сделала, причем сделала с удовольствием, проводя за письменным столом долгие дни, лишь иногда поднимая взгляд к окну, чтобы отметить перемены в освещении раскинувшегося перед домом поля, да изредка вставая, чтобы взять справочник или сварить себе кофе.

Поле за окном она знает как родное — диапазон его настроений и цветов, то, как оно меняется в зависимости от времени года. Здесь посеяна озимая пшеница, так что сейчас, в мае, поле покрыто густым зеленым «подшерстком». Поле большое и в хороший год дает шестьдесят тонн зерна. Значит, изумрудное меховое одеяло, отливающее на ветру серебром, стоит примерно пять тысяч фунтов. Полина узнала эти факты от Чонди — фермера, у которого купила «Дали». Чонди не слишком дружелюбен, они с ним просто знакомые, не приятели, иногда встречаются на проселке и тогда из вежливости обмениваются несколькими словами. Во время одной из таких встреч Полина и вытянула у него сведения о поле.

— Подумываете заняться сельским хозяйством? — с ехидцей спросил Чонди.

— Нет, конечно. Просто я все время на него смотрю, вот и решила хотя бы что-то о нем узнать.

Чонди не заинтересовало любопытство Полины. Он отвечал нехотя. Площадь. Урожайность. Сама Полина его тоже не интересует, если на то пошло. Она — просто женщина, с которой он когда-то заключил сделку, поэтому теперь живет неподалеку, но к его кругу не принадлежит. У них нет повседневных общих дел. Она не работает на Чонди, не продает ему удобрения, не покупает его зерно, не разделяет его забот. Она вне его мира, если не считать соседства.

Чонди — крупный фермер. Сейчас мелких не бывает. У него земли здесь и в соседней долине. А еще кемпинг в десяти милях отсюда и плодовый сад, где приезжающие сами собирают фрукты, с магазином сельхозпродукции и рестораном. И птицефермы, где выращивают бройлерных кур. Чонди вряд ли сам ковыряется в земле. Он все больше разъезжает между своими хозяйствами на довольно новом, но уже видавшем виды «пежо» и раздает указания подчиненным. На Чонди работает целая куча народу, по большей части за очень маленькие деньги.

В левом дальнем углу поля, где начинается соседнее, из-за холма выползает ядовито-желтый треугольник масличного рапса. Полина не знает, каково ее отношение к рапсу. Эстеты разделились на два лагеря. Одни находят его жизнерадостным — яркий цветовой мазок. Пуристы — как всегда, более громогласные — считают его фальшивой нотой, нарушающей сдержанный колорит английского пейзажа. К рапсу относятся как к иноземной заразе — из-за сельскохозяйственной политики ЕЭС он стал коммерчески выгодной культурой и вдобавок к вызывающему цвету приобрел зловещие политические обертоны. Полина, глядя в окно на лимонно-желтый треугольник, испытывает смешанные чувства. Иногда он наводит ее на мысли о теплом юге, о подсолнухах и тогда впрямь кажется жизнерадостным. Иногда воспринимается как агрессивный всплеск на линии горизонта. В любом случае рапс не навсегда. К июню его уберут — еще одна перемена в череде бесконечных вариаций вида из окна.

Итак, сейчас майский вечер в «Далях», время, когда Полина прибирает на столе, выходит из кабинета и по старой опасной лестнице спускается в кухню — посмотреть, что есть в холодильнике на ужин.

И еще это Полина и Тереза, Морис, Люк. Мать, дочь, зять и внук. Соседи, родственники, настроенные приятно провести лето в работе и дружеском общении.

2

Десять часов следующего утра. Полина, Тереза, Морис и Люк в просторной кухне-столовой Терезиной части.

Тереза говорит с Люком — воркование матери с ребенком, поток малозначащих слов для взрослого уха, поразительное откровение для детского.

— Вот так, — говорит Тереза. — Теперь штанишки. Одна ножка… другая… Сегодня штанишки красные. Молодчина.

И Люк чувствует, что звуки, которые он слышит, таинственным образом соединены с вещами, которые он видит.

— Па! — говорит он. — Па!

А может, «ба» или «во». Его звуки еще ни к чему не привязаны, не только к предметам, но даже к гласным и согласным. Это просто звуки. Радио рассказывает про выборы в Италии, взрывается музыкальной заставкой, сообщает о резне в Руанде. Полина читает письмо. Она смотрит на Терезу и говорит:

— Джейн зовет в сентябре в Венецию. Может, съезжу на неделю.

— Поезжай, конечно, — отвечает Тереза. — Хочешь банан, Люк? М-м? Ням-ням?

Морис в телефон:

— Значит, жду вас обоих в эти выходные. Отлично. Да, Джеймс, ты не мог бы раздобыть для меня «Путешествие по всему острову Великобритания» Дефо? Спасибо.

В помещении целый ураган звуков — они бомбардируют Люка со всех сторон, проносятся через его голову, словно космические частицы. Его окружают впечатления: шум языка, сверкание зримого мира. Комната, да и весь день наполнены блеском открытий и новизны. Металлический бок чайника, в котором отражаются синие цветы в вазе, ножки стула, поскрипывающие, когда папа встает. Малыш еще ничего не знает и оттого всему дивится. Люк принадлежит другому уровню бытия, отличному от того, в котором живут Тереза, Полина и Морис; он видит то, чего они не видят, слышит то, что они не слышат. Из всех четверых только Люк постоянно открыт для восприятия. Он сидит на коленях у Терезы, гость из мира утраченных возможностей, и говорит: «Па!» И Тереза расплывается в улыбке.

— У него снова началась потница, — сообщает она Полине.

Теперь Морис у окна, пьет кофе. Поворачивается, отводит чашку от губ:

— В воскресенье надо будет куда-нибудь съездить, если погода не испортится. На выходные заглянут Джеймс и Кэрол. Джеймс хочет еще раз пройтись по шестой главе.

— Я сегодня поеду в Хэдбери в большой магазин, — отвечает Тереза. — Может, запеку баранью ногу.

Полина убирает письмо в карман, спрашивает:

— Кэрол?..

Морис уже взял газету, рассеянно просматривает первую страницу.

— Подруга Джеймса, — объясняет Тереза. — Кэрол… Морис, как ее фамилия? Впрочем, не важно. Они приедут в пятницу или в субботу, Морис?

— В субботу утром. — Морис откладывает газету, допивает кофе, идет к двери. — Итак, назад к станку. — Он глядит на Полину, улыбается одним уголком губ — его характерная, обезоруживающая улыбка. — А вы что сейчас шлифуете? Что-нибудь интересное?

— Не особенно, — отвечает Полина. В ее тоне звучит чуть заметное раздражение. Может быть, потому, что она распечатала следующее письмо и вытаскивает металлическую скобу, которой сшиты страницы, а это всегда нервирует.

Морис поднимается по лестнице. Обе женщины слышат, как закрывается дверь его кабинета. Полина успешно извлекла скрепку и теперь читает бурные объяснения автора, который в порыве чувств сшил страницы не по порядку. Она по-прежнему видит поверх текста лицо Мориса, словно Чеширского Кота, и думает о лицах — об их постоянном присутствии в мозгу. Лицо — образ такой же бесплотный, как интонации речи или походка. Лицо можно описать, но нельзя целиком передать словами.

У Мориса лицо треугольное. Лоб крупный, глаза широко расставленные, нос тонкий и острый. Плоские щеки сходятся к узкому подбородку. Волосы густые, каштановые, стоят шапкой. Слова дают представление о том, как Морис выглядит, и по ним можно составить фоторобот, но они не передают индивидуальности черт — того, благодаря чему каждый знающий Мориса может в любое мгновение вызвать в памяти его лицо, а Люк — узнать отца в толпе других людей и крикнуть: «Па!»

Лицо Люка — собрание ассоциаций. Полина видит Мориса в широко расставленных детских глазах. Видит нос Терезы и намек на ее изогнутые брови. Видит что-то от себя — то выражение, которое замечает в зеркале и временами в Люке, когда тот поворачивает голову и на нее смотрит. И еще — эхо своей матери и отблеск своего отца, а как-то раз поймала отзвук тетки, которую почти не знала, но запомнила ее своеобразную внешность по фотографии в семейном альбоме. Люк как будто примеряет эти черты и когда-нибудь со временем найдет им приемлемое сочетание.

У Терезы лицо овальное, кожа светлая, глаза темные, брови густые. Темно-каштановые волосы зачесаны назад и завязаны сзади лентой. Когда Полина глядит на дочь, то видит все это, а еще серьезное, чуть озабоченное выражение лица. Но одновременно она видит и другое, заметное только ей — призрачный отголосок себя, который каждый родитель ощущает в ребенке. Тереза и Полина непохожи: у Полины лицо шире, более плоское, рот крупнее, глаза — зеленовато-серые, волосы — медно-рыжие с проседью. И все равно этот отголосок есть — неуловимый, неформулирумый и в то же время неоспоримый. Вот она, думает Полина. Тереза. И в то же время я. И — никуда от этого не денешься — Гарри.

— Еще кофе? — спрашивает Тереза.

— Мм… Спасибо.

Тереза, Полина и Люк одни в кухне. Все слегка изменилось, как будто ветер задул с другой стороны. Женщины говорят с чуть иными интонациями. Некоторые обертоны исчезли, другие появились. Только Люк, поглощенный своими заботами, все тот же.

— Когда поедешь за покупками, можешь оставить Люка со мной, — предлагает Полина.

Тереза в сомнении:

— Ты работаешь.

— Я могу прерваться и наверстать вечером. Я теперь сама себе хозяйка.

— Тогда хорошо, — говорит Тереза. — Спасибо. Тебе что-нибудь купить?

— Нескафе, — отвечает Полина. — Натурального йогурта. Фруктов. Дай подумать.

— Ага.

Тереза составляет список. Замирает и смотрит на стол. Покусывает губу. Может быть, думает о покупках. Может быть, нет.

Полина глядит на Терезу:

— Что у них там с книгой? У Мориса и этого Джеймса… как его там?

— Солташа. Вроде как переходят ко второй редакции.

— Морис очень плотно работает с редактором.

— Он говорит, Джеймс толковый. Он общается с киношниками и должен проследить за тем, чтобы в книге все было как надо на случай, если с телесериалом все-таки получится.

— Ясно.

— Если я задержусь, Люку можно будет приготовить омлет.

— А Морису? Ему тоже сделать омлет?

— Морис не успеет так быстро проголодаться.

Очень будничный разговор. Впрочем, полезный — договоренности достигнуты, сведения переданы. Улавливаются отзвуки и отголоски — легкая рябь на поверхности. Обычные слова несут дополнительный смысл, в них эхо других событий, других разговоров, других воплощений Терезы и Полины. В каждой их интонации — некая сопричастность. Они говорят не только о списке покупок и ленче, но и о своей общей истории.

Когда Тереза молча смотрела в стол и покусывала губу, для Полины сквозь нее проступила на миг та, другая Тереза, глядящая в другой стол, стоящий на другой кухне совершенно другого дома.

Та Тереза внезапно поднимает глаза и объявляет:

— Я не иду сегодня встречаться с Доном.

— Решила его прокинуть? — спрашивает Полина.

Тереза немного смущена:

— Да нет, не совсем… Просто с ним стало как-то немного скучно… и я подумала, что лучше нам провести этот вечер по отдельности.

— Это называется «прокинуть парня», — наставительно говорит Полина. — Если ты тут все равно собираешься торчать и тебе нечем себя занять, сделай доброе дело, помешай вон в той кастрюле. Я через три часа жду двадцать человек.

Тереза краснеет до кончиков волос. Она сгорает от стыда. Тереза — добрая девочка, и это ее главная беда.

— Переживет, — говорит Полина. — Неделю пострадает и забудет.

— Спасибо, — чуть обиженно отвечает Тереза.

— Потому что он молод и здоров. — Полина внимательно смотрит на дочь. — А ты, значит, осталась на Новый год неприкаянная. Куда пойдешь?

— Буду справлять с тобой, — улыбается Тереза.

— Вот как? Ну тогда тем более тебе есть резон мне помочь. Вот это намажем вон на то и замешаем какой-нибудь пунш, — предлагает Полина.

— Кто придет? — спрашивает Тереза.

Одно эхо из многих, уже заглушённое внешней кутерьмой: Тереза собирает сумку, ищет ключи от машины, Полина берет хнычущего Люка на руки и выносит в сад, чтобы тот не видел, как мать уезжает.

Сад прямоугольником вдается в поле и состоит из трех длинных участков. Когда-то это были отдельные наделы, на которых три семьи выращивали овощи. И цветы — их потомки упорно всходят каждый год. В дальнем конце растут старые яблони, к концу лета на них созревают плохонькие неказистые яблочки. Теперь эти клочки земли, когда-то источник пропитания, объединены в один, заросший густой травой, которую ни у кого не доходят руки подстричь.

Окружающее поле маленькое и засажено не пшеницей, а молодой капустой — ровные ряды голубовато-зеленых кочанов постепенно сливаются в сплошную пастельную полосу. Дальше за живой изгородью начинается склон холма — еще один лоскут озими. Однако это не такой зеленый ковер, как тот, который виден из кабинета. Здесь его перерезает ограда, а за ней в пейзаж врывается фальшивая нота — кайма осеннего золота, жухлой травы, неожиданной среди буйного майского роста. Цвет тем более неприятен для глаза, что это не мягкие охристые тона осеннего увядания, а неестественно желтые, словно участок обработали гербицидами. Так и есть. Поле выведено из хозяйственного использования согласно программе сокращения посевных площадей. Правительство платит фермерам, чтобы те ничего не выращивали. Чонди получает несколько сот фунтов за то, что ничего на поле в этом году не сеял. Взошедшее самосевом опрыскали ядохимикатами, чтобы потом перепахать. Другие такие же безобразные пятна уродуют пейзаж, нарушая упорядоченное чередование пшеницы, овса, брюссельской капусты, порея, овец, коров и, разумеется, птицеферм, кемпингов и фруктовых садов самообслуживания. В этом есть горькая ирония: земля, на которой поколения фермеров работали не разгибаясь и все равно жили впроголодь, теперь стала чересчур урожайной. С урожаями не справляется промышленность, и землю приходится опустошать гербицидами.

Иногда Полина думает о прежних обитателях «Далей» — настоящих сельских жителях, никогда не отдыхающих. Она видит низкорослых людей, с кожей, черной от солнца и въевшейся земли. К пятидесяти пяти — ее возрасту — они по большей части были уже стариками и готовились лечь в ту самую землю, на которой горбатились всю жизнь. Они совсем иначе воспринимали и серебристый зимний иней на пашне или желтеющую августовскую ниву. Очень мило а-ля Мария-Антуанетта лечить усталую душу созерцанием природы. А когда-то тут все было не понарошку.

Люк направляется к яблоням, к высокой траве, еще мокрой от росы, — сейчас весь вымокнет. Догоняя внука, Полина на миг видит траву его глазами: манящий край новых ощущений, киберпространство света и тени, что-то, что колышется, вздрагивает и шуршит. Она подхватывает мальчика, разворачивается и видит, что Морис выходит из стеклянных дверей им навстречу.

В руке у него чашка кофе. Морис весь день накачивает себя кофеином.

— Привет, — говорит он. — А где Тереза?

— Уехала за продуктами. У вас же в субботу гости, не забыли? Надо купить еды.

Морис улыбается — как всегда, одним уголком губ. Эта улыбка как будто создана, чтобы сглаживать трудности, вроде той, на которую намекнула Полина. Он смотрит вниз на Люка, который обнимает отцовские колени и просится на руки. Гладит его по волосам. Морис не предложил посидеть с Люком, пока Тереза в магазине, потому что это не пришло ему в голову. Судя по всему, он вообще не подумал о том, что надо съездить за покупками.

— Как пишется «гезельшафт»? — спрашивает он.

Полина отвечает.

— Мне казалось, вы пишете про британский туризм?

— Да. Но надо же внести элемент культурного эклектизма.

Он подносит чашку к губам и смотрит на Полину тем проникновенным взглядом, который составляет существенную часть его обаяния. Те, на кого Морис так смотрит, чувствуют себя польщенными и тянутся к нему.

Однако на Полину, знающую этот взгляд, чары не действуют. Она видит Мориса, который глядит на нее поверх белой с синим рисунком чашки в саду «Далей», и он сменяется для нее другим Морисом. Тот Морис облокотился на каминную полку в лондонской квартире Полины, держит у рта бокал с вином и смотрит на полную комнату гостей.

— Так значит, это и есть ваша дочь? — спрашивает он. Красное вино в бокале мерцает, освещенное лампой, глаза Мориса внимательно сощурены.

Люк не отстает, и Морис неловко берет его на руки. Для человека с таким быстрым и гибким умом Морис на удивление неуклюж. Он все роняет и обо все спотыкается. Плохо водит машину. Не в состоянии привинтить розетку или поменять шину. Отчасти его нескладность объясняется легкой хромотой — следствием детской травмы. При ходьбе он немного припадает на одну ногу. Однако хромота не объясняет неловкости, особенно заметной сейчас, когда Морис никак не может пристроить Люка на руках. И разумеется, он очень поздно стал отцом. В сорок четыре трудно осваивать новые навыки.

Морис боится своего возраста, не хочет верить, что старость подкрадывается к нему так же, как к любому другому. Полина замечала эти приступы паники, его желание окружить себя молодежью, лихорадочный поиск свежих интересов, новых знакомств. И разумеется, молодящиеся мужчины часто предпочитают женщин много младше себя.

До того как Морис женился на Терезе, они с Полиной были шапочно знакомы года три. Его книги выходили в том же издательстве, где работала она. Они разговорились на каком-то мероприятии, потом встретились в гостях и проболтали целый вечер. Морис — очень интересный и приятный собеседник. Он позвонил Полине, чтобы уточнить название книги, которую она упомянула. Знакомство укрепилось. Теперь, завидев Полину на вечеринке, Морис сразу направлялся к ней. Раз или два они вместе ходили в кафе. Полина пригласила его на Новый год.

Людей из круга Мориса, знавших дальнейший сценарий, ошарашило известие о свадьбе. Пожить вместе — обычное дело. Но зачем жениться? Милая девочка, кто бы спорил. Однако связывать себя всерьез? Морис — и семейная жизнь?

Полина в этом смысле принадлежала к тому же кругу.

— Зачем? — в отчаянии спросила она Терезу. — Зачем жениться?

— Я его люблю, — гордо ответила Тереза, сияя от счастья.

— Подумай хоть чуть-чуть! — взмолилась Полина.

— Когда любишь, думать невозможно, — резонно возразила Тереза.

Нет ничего ужасного в том, чтобы выйти за человека на пятнадцать лет старше. Если влюблена и, к собственным изумлению и радости, видишь, что твое чувство взаимно, естественно ответить «да» на предложение.

Люк извивается — возможно, потому, что Морис держит его неуверенно. Морис опускает малыша на землю, и тот отправляется исследовать кустик травы. Что-то находит и сует в рот. Полина вмешивается, вытаскивает у Люка изо рта сучок. Морис наблюдает за ними с благодушным смирением. Он по-своему любит сына. Однако это не значит, что его чувства хоть отдаленно похожи на те, которые Полина испытывает к Терезе или Тереза — к Люку. Морис в общем-то рад, что Люк есть. С интересом за ним наблюдает. Если Люк серьезно заболеет, Морис будет искренне переживать; если умрет, для Мориса это станет тяжелым ударом. Однако по шкале Рихтера родительской привязанности Морис больше трех баллов не набирает.

Кое-кто сказал бы, что в этом ему крупно повезло.

— Вы бывали в замке Брэдли? — спрашивает Морис.

— Конечно нет, — отвечает Полина.

Замок Брэдли — поместье шестнадцатого века в десяти милях отсюда, недавно превращенное в тематический парк. Там предлагают «Прогулку с Робин Гудом», турниры, соколиную охоту и (по субботам) средневековые пиры.

— Думаю съездить туда на выходные.

Полина поднимает брови:

— Есть более удачные способы развлекать гостей.

— Я слишком отрываюсь от земли, — говорит Морис. — Надо все-таки посмотреть и на реальный туризм.

— А… ясно. Книга.

Значит, поездка нужна не для развлечения гостей, а для самого Мориса.

Его эгоизм не слишком бросается в глаза. Не то чтобы Морис заметно поглощен собственной персоной или много говорит о себе и о своих заботах. Наоборот, он старается понять других, спрашивает со своим обычным чуть ироничным выражением: «Почему вы так думаете?» или «Отчего вы так поступили?» Его эгоизм более тонкого свойства и заключается в несгибаемой целеустремленности. Только когда узнаешь Мориса поближе — когда получишь возможность наблюдать за ним некоторое время, — становится ясно, что он беспрестанно манипулирует людьми. Все вокруг Мориса делают то, что нужно Морису. Он проворачивает это блестяще.

— На меня можете не рассчитывать, — говорит Полина.

Морис смотрит на нее долгим лукавым взглядом:

— Вы нам нужны, Полина. И вдруг вам понравится? Заранее не угадать.

— Я решу ближе к делу.

Морис широко улыбается:

— До чего же вы независимая женщина! Вы всегда такой были?

Вопрос не случайный: Морису и впрямь интересно. Полина не станет отвечать, потому что ответить — значит раскрыться, а ей не хочется раскрываться перед Морисом. Вместо этого она поворачивается к Люку, учит его сдувать пух с одуванчика. Морис некоторое время смотрит на нее, потом допивает кофе и уходит в дом.

На вопрос, счастлива ли она, Полина, наверное, ответила бы «да». В целом счастлива. Однако мало кому хватило бы духу этот вопрос задать. Полина считается самодостаточной, энергичной женщиной, сочетающей здоровую уверенность в себе с разумной заботой об окружающих. Она из тех, от кого психотерапевты должны бежать как от огня. Или, по крайней мере, выглядит такой со стороны.

Она и впрямь независима, но за свою независимость ей дорого пришлось заплатить, поэтому она и не стала отвечать Морису. Полина одна с тех самых пор, как вырастила дочь. Вернее, не то чтобы совсем одна. У нее были мужчины, кто-то из них даже жил у нее в квартире. Но она одинока в принципе, свободна от всяких обязательств. У нее выработались собственные холостяцкие привычки: менять планы в зависимости от настроения, действовать по обстоятельствам. Это по большей части хорошая жизнь, полная тщательно культивируемых мелких радостей, когда имеешь возможность себя побаловать или отвертеться от того, что тебе не по душе. Когда ничем не связана, не должна ни к кому приноравливаться и никого терпеть. Жизнь, в которой что угодно может случиться и временами случается. И в которой одиночество иногда накатывает черной волной, а в серую предутреннюю пору постель обступают призраки.

В отличие от Мориса, Полина не ужасается тому, что стареет. Когда она думает о своем возрасте — когда вспоминает, что ей пятьдесят пять, — то скорее удивляется, чем негодует. Удивляется, что дожила до таких лет. Долгое, наполненное событиями время детства, чехарда юности, затем — неумолимый стремительный поток событий. И вот она здесь, в сегодняшнем дне, который не так уж плох, хотя кое в чем и не слишком хорош. У нее старческие веснушки на руках, и зубы, похоже, не доживут вместе с нею до старости. Либидо уже не то, хотя это, наверное, к лучшему. Однако мир по-прежнему свеж и полон обещаний.

Люку надоели одуванчики. Он бросает мячик, бежит следом, падает, встает, снова бросает мячик — осваивает новое умение. Полина, глядя на него, думает, что есть еще и такой феномен, как время Люка, процесс ускоренных перемен — кажется, будто Люк не привязан к обычному течению календарного года, но движется собственным блуждающим курсом, оставляя за собой стремительную череду Люков: розовый младенец с глазами-пуговками превратился в мини-бульдозер, ползающий по всему дому, и вот уже он топочет по траве за пластмассовым шариком. Люк — на скоростном пути, не синхронизированном с днями Полины или своих родителей.

Набежали облака. Погода снова портится — ясное утро сменил пасмурный день. С холмов ползет серая пелена, зелень полей, деревьев и живых изгородей становится ярче, насыщеннее. Падают первые капли дождя.

Полина берет Люка на руки и уносит в дом.

3

Полина помнит, как впервые увидела Терезу с Люком. Она идет по палате между двумя рядами ног, торчащих из халатов и ночных рубашек. Коричневых ног, черных, розовых. Гектары неприкрытого женского тела, ступней, коленей, грудей, к которым прижаты пушистые младенческие головки. Никакой стыдливости, всё нараспашку, как есть. Это мир, который вращается вокруг женского тела. И еще тут полно народу. Медсестры снуют туда-сюда, у каждой кровати толпятся мужья, друзья, родители, братья и сестры. Везде цветы, где-то откупоривают шампанское. Повсюду едят и пьют, будто это не больница, а муниципальный парк в выходной день.

Ладно, думает Полина, ладно. Она идет по аллее ног, мимо целых семей, мимо мельтешащих отпрысков и партнеров. «Посещение с 15:00 до 18:00, — гласит объявление в лифте. — Партнеры допускаются в любое время». Куда подевались мужья? Вымерли за ненадобностью. Ну и ладно.

Она наконец видит Терезу. Тереза одна. Одна с Люком. Полина подходит и замирает на мгновение, пока дочь ее не заметила. Тереза вне остального мира, она, в полноте переживаемых чувств, заключена в воздушном пузыре счастья. Она смотрит на Люка и не видит больше никого. А Люк, надо думать, не видит никого, кроме матери, — это его первое и главное открытие в жизни.

Теперь она знает, думает Полина. Вчера еще не знала, а сегодня знает все.

Она подходит к кровати. Говорит:

— Привет. Вот, значит, мы какие.

Они любуются Люком. Изучают его дюйм за дюймом: глаза, нос, рот, волосики, пальчики на руках и на ногах. Упиваются им.

— Как это было? — спрашивает Полина.

— Ужасно. Страшно. И потрясающе. Все сразу. Ты знаешь.

— Да, — с чувством отвечает Полина. — Знаю.

Конечно, она знает. Такое остается с тобой на всю жизнь.

Боль пронзает ее насквозь. Стискивает так, что из горла вырывается крик, потом отпускает. И снова, и снова, и снова. Она спрашивает, который час. Начало четвертого. Ночь, которая длится бесконечно.

Она одна с акушеркой в тесной спальне. Гарри в соседней комнате. Он иногда заглядывает в дверь, лицо встревоженное. Акушерка говорит, все хорошо, и гонит его прочь. Она на год старше Полины — они выяснили это, пока еще можно было беседовать. Теперь не до разговоров. Полина по лицу акушерки видит: что-то идет не так. Акушерка позвонила доктору. Боль и страх сливаются в одну ревущую черноту.

Она говорит акушерке, что не хочет умирать.

— Все будет хорошо, — отвечает та. В голосе не слышно уверенности.

Дальнейшее спрессовано в череду ощущений и образов. Ее тащат на носилках. Вой сирены «скорой помощи». Это происходит со мной, думает Полина. Со мной, не с кем-то другим. Она глядит в белый потолок, с которого свисает яркая лампа под зеленым колпаком. Сверху смотрят лица — бесстрастные, сосредоточенные. Люди подходят и отходят, слышны их шаги по линолеуму.

Она лежит все на том же столе, обессиленная, и по-прежнему смотрит в потолок. Люди ушли. Рядом каталка, на которую положили ребенка. Полина видит его личико и темные волосики на голове. Его? Ее, девочки. Она пытается думать о ребенке, о своей дочери, но от слабости ничего не выходит. Что-то неправильно. Полина как будто плывет. Она видит помещение: белый потолок, лампу под зеленым колпаком, спину медсестры, которая что-то моет в раковине, младенца на каталке, — однако не может ни думать, ни говорить. Понятно, что это неправильно, что надо позвать медсестру, она хочет открыть рот — не получается, поэтому просто лежит, уплывая все дальше и дальше.

Тут медсестра поворачивается, подходит, смотрит сверху вниз. Опять шаги по линолеуму, еще люди, гулкие голоса звучат откуда-то издалека.

Когда сегодняшняя Полина вспоминает роды, ее пробирает дрожь. Это она сама, но такая далекая, что от нее осталось одно эхо. Оно постоянно с ней, звенит в ушах, связывает ее с той призрачной молодой женщиной. Тени в сознании, далеко в прошлом и глубоко в памяти.

Ребенок застрял. Низкое поперечное стояние головки. Возникла угроза для матери и ребенка, с которой акушерка самостоятельно справиться не могла. В домашних условиях, общепринятых в то время, такие роды не принимают. Отсюда карета «скорой помощи», больничный доктор, спешно вызванный из ординаторской, где он пил утренний чай, суетящиеся медсестры. Щипцы. У Полины — той призрачной Полины — случился послеродовой шок. Пришлось делать переливание крови. По большому счету, ничего экстраординарного, и ни мать, ни ребенок не пострадали. Однако сухие медицинские пояснения кажутся никак не связанными с опытом чувств. Это было так, говорит Полина-тень, Полина-отголосок: боль, пронзающая все тело, шаги по линолеуму, лампа под зеленым колпаком.

И Гарри, который входит и смотрит на нее сверху вниз, говорит «Привет» и берет ее за руку. Полина глядит на него, и ей нечего ему сказать. Как будто она путешествовала так долго и так далеко, что разучилась говорить на одном с ним языке.

Сегодня, майским утром в «Далях», Полина получает письмо от Гарри. Он пишет примерно раз в год, иногда чаще, иногда реже. Она стоит у почтового фургона на проселке перед коттеджем и забирает письма у почтальона, который сидит за рулем, не выключая двигатель, и, как всегда, сообщает прогноз погоды на неделю. Сегодня, в пятницу, немного покапает, но к выходным прояснится. Она разбирает письма: эти Морису и Терезе, эти ей — и видит калифорнийскую марку на авиаконверте. Значит, от Гарри. Полина кладет свои письма в карман, остальные заносит в ту часть дома, где Тереза и Морис сидят за завтраком. Пересказывает им прогноз погоды.

— Отлично, — говорит Морис. — Значит, в замок Брэдли?

— Можешь не ехать, если не хочешь, мам, — говорит Тереза.

— Ничего подобного, — возражает Морис. — Полина нам нужна, и ей понравится.

— Вы тиран, Морис, — отвечает Полина. — И я решу ближе к делу.

— Конечно, — говорит Морис, направляясь к лестнице. — Совершенно правильно. Но хотя бы пообедайте с нами в субботу. К тому времени мы успеем друг другу до смерти надоесть.

В «Далях» заведено, что две семьи живут до определенной степени автономно. Разумеется, все постоянно ходят из одной части дома в другую, но вечера Полина проводит одна. Это негласная договоренность — тесное соседство можно выдержать, только если уважать право других на уединение и личную жизнь. Однако по такой же неписаной договоренности вечером в субботу все едят вместе. Иногда на Полину находит стих что-нибудь приготовить, иногда она ходит в гости к Терезе и Морису.

— Спасибо, — говорит она. — С удовольствием.

Морис уже на середине лестницы.

— Тереза, ты не могла бы через часок принести мне чашечку кофе?

Тереза кивает.

Морис уходит в кабинет.

Он никогда не скажет «милая» или «дорогая». Только «Тереза». Впрочем, это ничего не значит, убеждает себя Полина. Ровным счетом ничего. Гарри так и сыпал ласковыми прозвищами: «любовь моя», «солнышко», «малыш».

— Мы с пяти на ногах, — объясняет Тереза. — Люк завел привычку вставать с птицами. Теперь, конечно, спит сном праведника. Я и не знала, что в деревне так шумно. Мы ведь не жили тут весной.

— Было хуже, когда у Чонди на большом поле ягнились овцы, — сообщает Полина. — Он уже некоторое время как с ними завязал. Наверное, спрос на баранину упал.

— Морис говорит, что за тишиной и покоем надо ехать назад в Кемден. Шутит, конечно.

— Морис, учитывая его теперешнюю сферу интересов, лучше других знает, что культ сельской неги — миф.

Полина вынуждена признать, что тут Морис прав. По весне треск газовых пушек, которым фермеры отпугивают птиц, будил женщину на заре и не давал ей расслабляться во время работы. Май — июнь относительно мирные, если не считать гомона птиц в разгар брачного сезона. А вот с середины июля начинается веселая жизнь. Вся округа наполняется ревом техники: ритмичным стуком сенокосилок, тяжелым гулом исполинских хлебоуборочных комбайнов, рычанием суетящихся на подхвате тракторов. По крайней мере, местность уже не пылает кострами — сжигать солому запрещено законом, — так что в августе — сентябре тут можно дышать. Однако деревенская тишина — типичная городская легенда. Смешно ждать тишины. Сельское хозяйство — индустрия. Если живешь в индустриальном районе — тем более по собственному выбору, — то уж терпи.

Тереза зевает:

— Пойду, наверное, вздремну, пока Люк не проснулся.

— Иди, конечно.

Полина уже направляется к двери, ее голова занята собственными планами на день. Сделать несколько телефонных звонков. Рукопись.

В кабинете она кладет письма на стол и оставляет их там лежать, поскольку убедилась, что ничего срочного нет. Смотрит на поле, и тут же на фоне зелени возникает зевающее лицо Терезы: здоровая розовая полость в обрамлении ровных белых зубов. У Терезы хорошие зубы, поскольку Полина всегда следила за правильным питанием. Думая об этом, она вспоминает другую Терезу, с короткой стрижкой и детским щербатым ртом, и других Терез — целую череду. В голове у Полины существует не одна Тереза, но последовательность ее преображений. А во сне она всегда видит Терезу маленькой — четырех-, шести-, девятилетней — и ничуть не удивляется. Принимает эти реинкарнации без вопросов и целиком уходит в сонную реальность материнских тревог или раздражения. Утром в первые секунды она чувствует легкую растерянность от того, что видит взрослую и чужую Терезу, одновременно и до мелочей знакомую, и в каком-то более глубоком смысле неведомую. Тереза — человек, которого Полина знает и лучше, и хуже всех: глубина незнания обусловлена самой интенсивностью знания.

Полина вновь замечает реальный мир за окном. Ветер колышет поле — волны тени бегут по молодой пшенице. Все вокруг — импрессионистский этюд. Деревья — зеленые факелы, старая живая изгородь в конце сада — целая палитра красок от бежевой через лимонно-желтую и салатовую к охристой, ржаво-бурой и малиновой. Каждый новый распустившийся лист расширяет общую гамму. Последние две недели весь мир лучится и переливается.

Весна в этом году запоздала. В апреле была еще зима, земля коченела от холода. Медленно, неохотно по изгородям поползла зеленая дымка, терновник окутался белой изморозью цветков. А к концу месяца температура резко пошла вверх. Полина ловит себя на том, что уже не может вспомнить, как выглядит зимний пейзаж. Не может вызвать его в памяти так, как вызывает прежние воплощения Терезы. Казалось бы, отсюда следует вывод, что земля эфемернее человека, а это, очевидно, не так. Полина думает о ложной неизменности «Далей», об их сгинувших обитателях.

Она берется за письмо, и тут звонит телефон.

— Это я, — произносит Хью в трубке. — Мешаю?

— Мешай на здоровье. Я все равно отлыниваю от работы.

— Не надоело тебе еще в деревне?

— Здесь весна, — отвечает Полина. — Кукушки, цветы. Все такое.

— У нас то же самое. Сегодня я проезжал на автобусе мимо Грин-парка, там очень симпатично. Когда собираешься в Лондон?

— Наверное, скоро. Надо иногда заглядывать в квартиру. Только не говори, что соскучился.

— Конечно соскучился, — возмущается Хью. — Ты никогда раньше не удирала на все лето.

— У меня работы выше головы. Приезжай ты на денек-другой.

— Мм… может быть.

— Хью, — говорит она, — что с тобой? Ты закоренелый горожанин. Пугаешься, если на шаг сойдешь с асфальта. Итак… что происходит?

Хью Фоллет — букинист. Он большой и неуклюжий седеющий брюнет с круглым розовым лицом, в толстых очках, которые всегда хочется с него снять и хорошенько протереть. Полина привязана к нему больше, чем к кому-либо из своих знакомых.

У Хью есть магазин и свое дело. Еще у него есть дом в Хенли, где он живет с женою, Элейн. У нее что-то с головой — какая-то психическая болезнь, превратившая ее в инвалида. У этой болезни нет названия. Элейн не бывает на людях и не принимает гостей. Не может путешествовать. Она почти не выходит из дома, где живет, укрывшись в коконе своего невроза.

Если кто-нибудь заглядывает к Хью — что случается крайне редко, — Элейн уходит к себе в спальню. Она не берет телефонную трубку. Когда Хью нет дома, включен автоответчик.

Когда и как это началось, Полина не знает. Порой она гадает, какая душевная травма довела несчастную женщину до то такого состояния. Уж конечно, это не мог быть какой-то поступок Хью. Доброго, порядочного, мягкосердечного Хью. И он никогда не говорит про жену, хранит по ее поводу полнейшее и, возможно, красноречивое молчание. Довольно и того, что он не уходит от Элейн, не жалуется и будет терпеть до конца. Хью почти всегда ночует дома, а если уезжает, то обязательно звонит, оставляет сообщение на упрямо молчащем автоответчике. Раз в сто лет Элейн перезванивает, в чем Полина имела возможность убедиться, и у них происходит короткий разговор о практических мелочах: бойлер плохо работает, кто-то пытался дозвониться до Хью…

Некоторое время назад у Полины и Хью был роман. В какой-то момент казалось даже, что после стольких лет героической самоотверженности Хью все-таки уйдет от Элейн. Однако этого не случилось. Они оба удержались от решительного и, возможно, безответственного шага, а роман как-то сам собою сошел на нет. Это с самого начала был уютный, безбурный секс — Полине думалось, что такой, наверное, бывает супружеская близость у давно женатых пар. Для Хью, насколько она поняла, постель была не слишком важна, так что они по молчаливому согласию отказались от этой стороны отношений — спокойно и без всяких взаимных обид. Между ними сохранилась теплая дружба с легким оттенком чего-то большего. Общие знакомые наверняка считают их любовниками. Как-то Полина, мучимая угрызениями совести, спросила, что почувствовала бы Элейн, если бы узнала о его ночевках у нее в Лондоне или (реже) в «Далях». Хью ответил без всякого выражения: «Элейн это совершенно не интересует», — и в его словах Полине послышалась глубокая безысходность.

Впрочем, у Хью есть своя жизнь, состоящая из работы и отдыха. Его рабочая жизнь целиком отдана чрезвычайно узкоспециализированному магазину (который хочется по старинке называть книжной лавкой), отпугивающему случайных посетителей минималистской витриной (один-два избранных раритета) и интимной атмосферой (ковры, деревянные шкафы со стеклами). Вся работа Хью так или иначе связана с этой лавкой, хотя времени в ней он проводит немного: там заправляет его давнишняя помощница Марджери, которая одинаково хорошо умеет одним взглядом отшить тех, кто заглянул просто так, и приветить давнишних клиентов Хью — их она всех помнит в лицо. Подав такому посетителю кофе и новый каталог, она тихонько отходит к телефону и вызывает Хью из дома или из клуба.

Клиенты приезжают отовсюду. Коллекционеры, перекупщики. Американцы, немцы, японцы. Хью тоже довольно много разъезжает по книжным делам. О своих поездках не распространяется, просто исчезает на время. Со временем Полина узнает, что он летал в Лос-Анджелес или на пару дней заскочил во Франкфурт. Раз или два она отвозила его в Хитроу. В заношенном плаще, с потертым старым портфелем, Хью вовсе не похож на серьезного бизнесмена. Из этого портфеля он иногда достает первоиздание Джойса или том Шекспира, выпущенный в тридцатых издательством «Нонсач пресс» тиражом в полторы тысячи экземпляров. Как-то вытащил завернутый в газету томик эротики восемнадцатого века с изящными картинками, на которых были изображены пары в немыслимых позах. Не совсем его область, смущенно объяснил Хью, но попалось на глаза, а он знает, кому это пристроить. Полина отметила роскошный переплет и великолепный гравированный фронтиспис.

— О да, — ответил Хью, — любители клубнички всегда предпочитали красивые книги.

Полина сильно огорчилась бы, если бы узнала, что у Хью есть женщина, хотя первая бы признала, что это нелепое собственническое чувство. Впрочем, скорее всего, у него никого нет. Полине хорошо известна его размеренная жизнь: обеды в клубах, поездки на провинциальные аукционы, встречи с клиентами. Разумеется, в Америке или во Франции может происходить все что угодно — в конце концов, он ничем ей не обязан. Как и она ему. Они дорожат друг другом, но еще больше дорожат своей независимостью, которой окружили себя, словно крепостной стеной.

— На прошлой неделе я был в Париже, — говорит Хью. — Нашел новое местечко, где замечательно кормят.

Он подробно рассказывает о двух ленчах и одном обеде. Полина терпеливо слушает. Она никогда не понимала гурманских наклонностей Хью. Иногда ей кажется, что он ищет в еде утешения, компенсации за то, чего недополучил в жизни. А может, изысканная кухня вызывает у него те же чувства, что и полиграфическое искусство. И его рассказы о съеденном не утомляют, в них есть даже что-то заразительное. Полина любит обедать с ним в хорошем ресторане, хотя и понимает, что не может разделить все тонкости ценительства, и Хью это известно.

— Сходил на замечательную выставку русских икон. Тебе бы понравилось.

— Не сомневаюсь. У нас тут только сельские ярмарки и распродажи из машин. Боюсь, мне предстоит все лето кататься по старым поместьям — Морис собирает материал для своей книги о туризме.

— Приезжай на выходные. Я попробую добыть билеты на «Парсифаля» в Национальную оперу.

— Мм… может быть, чуть позже. Я тут пока так хорошо акклиматизировалась.

— Вот что, дорогая. Если ты вздумала окончательно похоронить себя в глуши, я ничего поделать не могу. Придется как-нибудь заехать и вытащить тебя в приличный ресторан.

Полина смеется. Она слышит на заднем плане голос Марджери. Значит, Хью у себя в кабинете при магазинчике.

— Мне надо будет сейчас отойти, — говорит Хью.

Они болтают еще минуты две, потом она вешает трубку.

Хью был бы хорошим отцом, но у них с Элейн детей нет. Иногда, когда речь заходит о детях, Полина видит у него на лице странное выражение. Он любит молодежь, всегда интересуется, как дела у Терезы.

Без сомнения, Хью был бы Терезе хорошим отцом.

Первые годы после того, как они с Гарри расстались, Тереза время от времени спрашивала:

— А папа вернется?

— Нет, — отвечала Полина. — Боюсь, что нет.

И детское личико дочери грустнело.

Тереза давно перестала ждать отцовского возвращения, однако сохранила ту же опасную веру в лучшее. Она сама бесхитростна и никому не желает зла, поэтому ждет того же от других, а сталкиваясь с подлостью, только удивляется. Опыт ничему ее не учит. Ей по-прежнему невдомек, как можно поступать дурно. Она не видит рифы, когда они внезапно проступают из тьмы.

Тереза всегда плыла по течению. В детстве она двигалась как во сне, проживая день за днем в некоем подобии зачарованного транса. Полина изо всех сил пыталась ее расшевелить, настроить на более решительный лад. По контрасту с ней одноклассники Терезы выглядели целеустремленными и активными: они пробивались в университеты, осаждали рекрутинговые агентства. Тереза сказала, что хочет учиться в художественном колледже.

— Ну так сделай что-нибудь, — убеждала Полина. — Напиши заявление, заполни анкету. Шевелись. Сама знаешь, никто не пришлет за тобой машину с шофером.

Вид у Терезы становился несчастный.

И все же она не безвольна. Не лентяйка, которой хочется только лежать на диване. Беда в этой ее нелепой вере, что все будет хорошо.

У Терезы дизайнерский талант, который начался с детского увлечения красками и бумагой и вырос в умение творить поразительные вещи из самых неожиданных материалов. Их дом всегда был наполнен эффектными скульптурами из оберток и упаковок: сказочными птицами, фантастическими замками. В школе она почти все время проводила в кабинете рисования и лепки, и все в том же сосредоточенном трансе. Именно этим она собиралась заниматься в жизни — так из-за чего переживать?

Тереза все-таки поступила в художественный колледж и научилась приноравливать свои устремления к требованиям системы. Если хочешь зарабатывать тем, что тебе нравится, научись себя продавать. Она преодолела заполнение анкеты и собеседование, поступила в колледж и вышла оттуда с востребованной профессией, так что ко времени знакомства с Морисом успешно работала независимым дизайнером. Бралась за любые заказы — от оформления ресторанной витрины до театрального реквизита.

Теперь из-за Люка Тереза временно забросила карьеру и нисколько об этом не жалеет — пока. И возможно, думает Полина, они решатся родить второго. Возможно.

Когда Тереза сообщила, что выходит за Мориса, и добавила с абсолютной искренностью: «Я и не подозревала, что можно быть такой счастливой!», у Полины упало сердце. Не только из-за Мориса («Ты не так уж хорошо его знаешь, — сказала она себе, — может, он гораздо лучше, чем кажется. И пятнадцать лет — не настолько большая разница»), но именно из-за убежденности Терезы в собственных словах. Она говорила так, будто обрела шестое чувство, а Полина не видела ничего, кроме пугающей неприспособленности к жизни. Тереза, исполненная радужных надежд, вновь казалась ребенком — ребенком, не ждущим от жизни подлостей.

Внизу хлопает дверь. Из коттеджа выходит Морис. Идет к машине, усаживается за руль, включает двигатель, разворачивается, выезжает на проселок. Едет чересчур быстро. Куда это он собрался? Видимо, работа с утра не заладилась. А Морис всегда непоседлив. Вечно срывается куда-то, не предупредив.

— Я никогда не знаю, где он, — спокойно говорит Тереза.

Сейчас он, наверное, поехал в ближайший поселок за еще одной газетой или по какой-нибудь другой своей надобности. Полина выкидывает Мориса из головы и берется наконец за письма. Там счет за электричество, банковский баланс, чек за редактуру, две просьбы о пожертвованиях от благотворительных фондов и авиаконверт с калифорнийской маркой.

4

Метеопрогноз почтальона, как всегда, точен. С утра в субботу на небе ни облачка. Свежее майское утро переливается зеленью и голубизной. Полина, выйдя из дома после завтрака, решает наконец заняться садом — по весне на нее всегда накатывает цветоводческий раж, который к лету сходит на нет. В итоге две ее клумбы — целый лес бурьяна, в котором проглядывают длинная тощая лаванда, роза, которую давно надо обрезать, и лапчатка, наполовину задушенная сорняками. Полина смотрит на это все и чувствует сезонный прилив активности. Она надевает плотные штаны и свободный свитер, приносит садовый инструмент и деловито склоняется над клумбой. Солнце припекает спину, ветер треплет волосы…

Она все еще в трудах, когда на проселке появляется машина. Полина совершенно забыла, что у Мориса сегодня гости. Разумеется, это они. А вот и Тереза, выходит с Люком, приветственно машет рукой. Самого Мориса не видно — наверное, он у себя в кабинете.

— Это, должно быть, Кэрол и Джеймс, — говорит Тереза. — А ты молодец. Надо бы и мне заняться нашими клумбами. Если только ты…

Тереза тоже не особо рьяный цветовод.

— Хорошо, — отвечает Полина. — Если раньше не выдохнусь. У тебя там все равно ничего стоящего нет. Я могу все перекопать, а ты тогда купишь какую-нибудь рассаду.

Подъехала машина, гости выходят.

— Фу-у-ух! — говорит Джеймс Солташ. — Морис предупредил, что вы живете далеко от цивилизации, но не упомянул про полмили по грунтовке.

Он долговязый, лет тридцати пяти, с длинными темными волосами, которые все время норовят упасть на глаза. Спутница едва доходит ему до плеча. У нее прямые золотистые волосы и короткая, как у школьницы, челка. Ладная фигурка подчеркнута облегающей черной майкой, заправленной в длинную зеленую юбку. Сандалеты, голые ноги — слишком летний наряд для солнечного, но совсем не жаркого майского дня. Обычная ошибка горожан, думает Полина. Ей хочется вернуться к своим клумбам, однако вежливость требует немного постоять с гостями.

— Ну, не полмили, меньше, — шутливо упрекает Тереза. — Хотя по кочкам. Главное, вы нас нашли.

— Потрясающее место, — объявляет Кэрол. Она одаривает улыбкой Терезу, потом Мориса, который наконец-то вышел из коттеджа.

— Привет, Джеймс, привет, Кэрол, — говорит Морис. — Это Полина, мама Терезы.

— Здравствуйте, Полина. — Кэрол улыбается уже не так лучезарно. Похоже, ей неинтересны чужие матери.

— И Люк.

Кэрол треплет Люка по щеке. Дети ей, судя по всему, тоже неинтересны.

— У вас есть пластырь? — спрашивает Джеймс. — Кэрол пошла в кошмарный сортир на заправке и распорола себе ногу о ржавую трубу.

Кэрол приподнимает юбку и показывает засохшую кровь чуть выше щиколотки.

— Я проявила чудеса героизма, — говорит она.

— У меня аптечка в кухне, — отвечает Тереза. — Мам, подержишь пока Люка?

Они заходят в дом. Тереза отодвигает от стола стул, Кэрол садится.

Тереза роется в кухонном шкафу:

— Вот. Пластырь. Антисептик. Лучше сначала промыть.

Она подает миску с водой и вату.

Кэрол в центре внимания. Даже Люк отошел на второй план и опасливо поглядывает на чужаков. Кэрол положила ногу на другой стул; Джеймс, стоя на коленях, промывает рану. Кэрол повизгивает и хохочет:

— Ой! Джеймс! Больно! Ой!

Морис подходит, садится на корточки:

— Джеймс, извини, но ты все делаешь не так. Позволь…

В итоге Морис промывает Кэрол порез, смазывает антисептиком и заклеивает пластырем — на удивление ловко, если учесть его обычную косорукость. Джеймс нависает над Кэрол, озабоченно говорит что-то про столбняк.

— Джеймс, прекрати надо мной квохтать. — Кэрол, смеясь, смотрит на Терезу.

Морис закончил с пластырем. Он не смотрит на Кэрол, только ненадолго задерживает ладонь на ее колене, как будто успокаивает ребенка.

— Вот так-то лучше. Ты случаем не привез мне Дефо?

— Привез, конечно, — отвечает Джеймс. — И еще много чего полезного. Я пойду принесу все из машины, хорошо?

Мужчины выходят. Кэрол начинает рассказывать Терезе про удивительную колонну старых автомобилей, которую они с Джеймсом видели на шоссе, прерывается и кричит, чтобы Джеймс прихватил ее свитер с заднего сиденья, если не трудно, снова начинает говорить про автомобили… несколько десятков, может, у них тут поблизости гонки, занятно было бы посмотреть… Тереза натянуто улыбается, видно, что она не в своей тарелке. Интересно, насколько хорошо они с Кэрол знакомы? Люку надоело сидеть на руках. Полина усматривает возможность сбежать. Она спускает Люка на пол, смотрит на Терезу, приподняв бровь, и направляется к выходу.

— Ладно, тогда до вечера, — говорит Тереза, перебивая Кэрол, и тут же поясняет: — Мама придет к нам ужинать.

Кэрол поднимает глаза на Полину:

— А… хорошо.

Полина возвращается к своим клумбам. Джеймс Солташ на время прерывает разгрузку багажника и подходит сказать, что они вроде бы встречались, вот только где? Может, на Лондонской книжной ярмарке? Полина смутно припоминает, что их знакомили за коктейлем. Они болтают несколько минут, и Полина угадывает характер, который обычно сопутствует нескладной фигуре и лохматым темным волосам — обезоруживающее сочетание горячности и застенчивости. Джеймс похож на робкого дружелюбного пса. Приятный мальчик, думает Полина. Она не ожидала, что у Мориса могут быть такие друзья. Интересно, понимает он, что Морис за фрукт, или очарован им, как некоторые? Морису нравится окружать себя восторженными почитателями. И что за персонаж эта девица? С прической в стиле ар-деко?

Джеймс уходит в коттедж. Полина снова берется за розовый куст. Он больше чем наполовину засох, и она самозабвенно щелкает секатором, думая почему-то о Гарри, что странно. А впрочем, ничего странного, ведь вчера от него пришло письмо. Кстати, надо будет сказать Терезе.

Когда Полина думает о Гарри, он всегда представляется ей тогдашним, а не теперешним. Теперешний Гарри — невообразимый и недосягаемый — живет в параллельном мире и Полине в целом безразличен. Где-то на западном побережье Соединенных Штатов Гарри ходит и разговаривает, пленяет калифорнийских студентов своей британской вальяжностью, подъезжает на шикарном автомобиле к просторному белому бунгало, ложится в постель с новой женой по имени Надия, которой тридцать девять лет и которая преподает писательское мастерство. Полина не может представить себе этого Гарри. Да и не хочет. Он ей неинтересен. Тереза навещала его в Калифорнии — побывала в параллельном мире, жила в просторном белом бунгало. Позже она тактично скармливала Полине отвлекающие крохи информации: в Калифорнии повсюду цветы, при каждом доме бассейн, Гарри ходит в цветастых бермудах — и при этом внимательно наблюдала за ее лицом, боясь, что мама огорчится. Вспомнит о прошлом. Начнет ревновать.

А Полину заботливость Терезы трогала больше, чем любые упоминания Гарри. Больше всего ей хотелось сказать: успокойся, все давно отгорело. Меня не волнует Гарри. Не волнует его новая жена. Я не ревную. И ты не можешь напомнить мне о том, что никогда не кончалось. Что происходит снова и снова, когда мне худо. А ревновать я разучилась — я, съевшая собаку на ревности, знавшая каждый ее оттенок, каждый изгиб и завитушку всего, что хоть как-то связано с ревностью. Однако Полина не в состоянии это сказать, потому что никогда не вела с дочерью таких разговоров. Поэтому она заинтересованно выспрашивала про пляжи, про магазины, про климат, а Тереза радовалась, что опасной темы удалось избежать.

Сегодня голос Гарри, его почерк на конверте и калифорнийская марка не вызывают у Полины ничего, кроме раздражения. Он больше для нее не мужчина и не имеет над ней ровно никакой власти. Видимо, Гарри это чувствует, и ему обидно. Он пытается завязать контакт хотя бы через переписку. Полина отлично видит, чего Гарри добивается — этакого позднего флирта с легким оттенком ностальгии. Она слышит приглашение в его голосе, читает между строк писем и ощущает даже не злость, а досаду. О нет, только не это. Гарри для нее — капризный ребенок, утомительный в своей назойливости. Он не более чем призрак, Гарри из плоти и крови существует лишь в воспоминаниях. Тот Гарри, который по-прежнему способен ее волновать, навеки поселился в каком-то закутке сознания и выглядывает в самые неподходящие моменты, выбивая Полину из колеи. Он глядит через накрытый к завтраку стол и произносит: «Хм. Вот так подарочек». Нависает над ней ночью, смотрит невидящими глазами. Отворачивается от распахнутого окна и говорит: «Извини, Полина. Это жизнь. Тут ничего не поделаешь». Гарри ушел давным-давно, но он всегда рядом.

Роза наконец приобрела приличный вид. Полина распрямляется, удовлетворенно оглядывает свой садик и уходит в дом. Позже она вскопает клумбы Терезы. У дочери в эти выходные и без того забот выше крыши.

День близится к середине. Полина работает. В какой-то момент она выглядывает из окна спальни и видит Терезу с Кэрол в саду. Тереза занимается Люком. Кэрол сидит на коврике с газетой в руках, подставив лицо солнцу. Морис с Джеймсом, надо думать, в кабинете обсуждают книгу.

Вечером Тереза подает запеченную баранину, потом фруктовый салат. Едят в кухне. «Дали» гудят и мигают — вся бытовая техника исправно трудится. Снаружи тихо, только ветер шумит в живых изгородях, и, если прислушаться, можно различить шум машин на шоссе. К тому времени как Тереза ставит на стол сырную тарелку, Морис откупоривает третью бутылку вина.

Тереза в той же одежде, в какой проходила весь день (на плече пятна от еды — следы Люка). Мужчины тоже не переодевались. Полина сменила свитер. Кэрол сейчас в бежевых шелковых брюках и свободной блузе персикового цвета, в ушах серьги — большие серебряные диски. Лицо ярко-розовое. Джеймс смотрит на нее влюбленными глазами и говорит:

— А ты поджарилась.

— Я нарочно загорала. Для этого ведь мы и приезжаем в деревню?

— У вас чудесный дом, — говорит Джеймс Полине. — Давно вы тут?

Полина рассказывает, как купила «Дали» десять лет назад. До сих пор говорили только о будущей книге. Морис рассказывал о некоторых затронутых темах, интригующе намекал на безжалостный критический анализ современной музейной стратегии. Бурно обсуждали, как назвать книгу. Пока остановились на рабочем названии «Проценты с прошлого».

— Я мечтаю о чем-нибудь таком, — говорит Джеймс. — Когда круглый год живешь в Лондоне, не замечаешь, зима сейчас или лето.

— Хм. Любопытно. — Морис задумчиво смотрит на Джеймса. — Так в деревне ты чувствуешь себя лучше?

— Разумеется.

— А почему?

— Свежий воздух, — отвечает Джеймс. — Простор. Все такое.

— Ближе к природе?

Джеймс уже немного насторожился:

— Можно сказать и так. Ведь большинство людей это в большей или меньшей степени ощущают?

— Еще бы, — говорит Морис. — Мы все это ощущаем. Промывание мозгов. Многовековая рекламная кампания от Чосера до Вордсворта.

Кэрол одобрительно смеется. Джеймс несколько обескуражен. Он подливает себе вина, говорит:

— Что ж, я рад, что не один купился на эту рекламную кампанию. И все равно буду подыскивать что-нибудь в таком роде.

— Природа скучна, — заявляет Морис. — Вечное повторение. Крайняя степень консерватизма.

Полина видит, что он немного пьян. Ничего удивительного, Морис пьет много и часто.

Кэрол опять смеется:

— Какой оригинальный взгляд!

Она тоже слегка захмелела. По крайней мере, ей явно весело.

— Нет, — возражает Полина. — Так уже говорили, и не раз. Обычный антиромантизм.

— Ты прожженный циник, Морис, — дружелюбно произносит Джеймс.

Тереза, ставящая тарелки в раковину, поворачивается к гостям:

— Имейте в виду, что Морис вас дурачит. Сегодня утром он меня разбудил, чтобы я послушала кукушку.

В голосе Терезы звучит нехарактерная резкость, различимая только для Мориса и Полины. Морис пропускает ее мимо ушей. Полина отмечает это про себя.

— Ой, Морис, ну ты и жулик! — восклицает Кэрол.

Морис ухмыляется, ни капельки не смущенный. Отпивает еще вина, оглядывает сидящих за столом:

— Все готовы ехать завтра в замок Брэдли?

— Конечно! — отвечает Кэрол. — Там должно быть потрясающе. А мы сможем попасть на средневековый пир?

— Нет, он только вечером по субботам. Придется довольствоваться «Прогулкой с Робин Гудом». Выезжаем в десять, Полина?

— Нет, спасибо. — Полина встает. — Прошу меня извинить, но я наметила на завтра другие дела. А сейчас я пойду спать. Всем спокойной ночи.

За дверью она на мгновение останавливается. Ночь ясная, над холмом висит молодой месяц — невесомый, словно клочок бумаги. Небо иссиня-черное, только кое-где оранжевое зарево на горизонте отмечает ближайшие населенные пункты. «Дали» стоят посреди черной массы полей, из их окон льется уютный свет. Полина уходит в дом и запирает дверь.

Когда она приезжала сюда на выходные и праздники, то немного боялась оставаться одна в безлюдном месте. Однако за все время воры забрались в «Дали» только однажды, и то когда Полины не было дома, — стащили газонокосилку из сарая. Возможно, грабителей отпугивает установленная на виду сигнализация, связывающая «Дали» с полицейским участком. Полицейские сказали, что газонокосилку наверняка умыкнули местные подростки. Сарай теперь стоит на замке.

Сигнализация часто удивляет гостей, приехавших из большого города. «Как, здесь?» — недоумевают они, оглядывая буколический пейзаж. Все почему-то уверены, что тишина, царящая в этой местности, отражает низкий уровень криминальной активности, и худшее преступление в здешних краях — кража яблок с дерева, которую расследует увалень-полицейский на велосипеде. Для них сельская местность по-прежнему существует во временном коконе — блаженная нирвана вечного лета, где отдыхающие в шортах перекусывают у стога под синим небом и пухлыми белыми облачками с рекламного плаката «Шелл».

Морис, разумеется, ехидно высмеивает такие ностальгические фантазии. Впрочем, они интересны ему как пример мифологии, насаждаемой в коммерческих целях. Полину занимает разница между воображаемым и действительным — может быть, больше заметная для тех, кто сам перебрался сюда, поддавшись подобным ошибочным представлениям. В сельской местности испокон веков творятся жестокости: птиц и зверей убивают из ружей, травят собаками, выкапывают из нор, рвут в клочья. Сельская местность верна традициям, и охота — древнейшая из них. Можно, конечно, радоваться, что бродяги теперь не умирают в канавах, а внебрачных младенцев не подбрасывают к церковным дверям. Бесчеловечность по-прежнему процветает, но, по крайней мере, самые вопиющие ее проявления несколько смягчены. Даже у несчастных лис и барсуков есть свои защитники в парламенте.

Субботними вечерами местная молодежь отправляется дебоширить в уютный исторический центр Хэдбери («Дом № 14 по Хай-стрит, ныне помещение "Беркли-банка", выстроен в середине восемнадцатого столетия, с очаровательным портиком; "Корабельный паб" конца семнадцатого века со старинными оконными переплетами и лепниной…» (Н. Певзнер, «Описание английских зданий в 46 томах»)). Обычно они швыряют банки из-под пива в витрины и бьют окна в машинах. В прошлом месяце компания юнцов принялась крушить молотком фасад супермаркета, и шестидесятиоднолетний горожанин попытался их остановить. Его избили до полусмерти, и он до сих пор в больнице с проломленным черепом и множественными тяжелыми травмами.

Полина читает подобные сообщения в местной газете, где они соседствуют с заметками о школьных утренниках и обсуждением планируемой застройки. Рядом с фотографией улыбающейся малышни в бассейне-лягушатнике, подаренном городу клубом «Ротари», другой снимок: груды покореженного металла после очередного массового ДТП на шоссе, идущем через долину — через ту самую долину пшеничных полей и живописных холмов, где стоят «Дали». Шоссе старое, двухполосное, слишком узкое для нынешнего оживленного движения. По нему идет поток машин из Бирмингема и Ковентри. Местные фермеры вроде Чонди разъезжают по своим хозяйствам, Полина ездит в Хэдбери за покупками. Проплывают туристические автобусы в Стратфорд. Пассажиры, дышащие кондиционированным воздухом за тонированными стеклами, смотрят с высоты своих сидений — что они видят? Сельские красоты? Или просто чужой и необычный пейзаж? Что привлекает их взгляд — здания, поля, названия на указателях или логотипы сети фастфудов на развязках?

Полине случалось жить в самых разных местах, и ни одно из них она не считает своим. В отличие от большинства местных жителей, у нее нет характерного выговора, по которому узнают уроженцев тех или иных графств. Она выросла на южном побережье, в Уэртинге, где у ее отца была медицинская практика, а дальше начались бесконечные переезды. Университет на севере. Работа в Манчестере. Потом появился Гарри, и они вместе снова перебрались на юг, в исторический городок, гордящийся своим кафедральным собором. Там как раз открылся новый университет, в котором Гарри был восходящей звездой. Гарри выбрал нужную профессию в нужное время. Университетский преподаватель был теперь не респектабельный и невыносимо скучный педант, а блистательный молодой ученый, любимец СМИ, герой телевизионных дискуссий и автор смелых статей в воскресных газетах. Модно стало учиться, а не просто отбывать время за студенческой скамьей. И Гарри использовал новые возможности сполна. Он был нарасхват. Его курс популярной истории оказался созвучен духу времени. О нем прослышали американцы, и его пригласили на семестр в Гарвард, потом на конференцию в Калифорнию. Он жонглировал приглашениями и стремительно взбирался по карьерной лестнице. Лектор, доцент, профессор в тридцать восемь лет.

И всякий раз Полине приходилось паковать вещи и срываться с насиженного места, менять зеленое предместье на городской центр или наоборот. Одни дома она любила больше других, но не прикипала душой к цементу и кирпичам. Теперь она живет то в «Далях», то в лондонской квартире; ей одинаково хорошо работается и там и там.

Она думает обо всем этом, лежа на кровати в ожидании сна, немного взвинченная вином и разговорами. Думает о той архаичной скорлупе, в которой заключена, о каменных стенах, переходящих из века в век, о людях, которые вот так же лежали в этой комнате, приманивая сон, или, скорее, проваливались в него после целого дня тяжелой работы. Полночь, мысли никак не улягутся, они заняты уже не местом и людьми, но какой-то безотчетной тревогой. Полина зажигает ночник, и его теплый приглушенный свет наполняет спальню. Включает радио: диктор говорит о событиях в Индии, в Соединенных Штатах, на Филиппинах. Здесь, в «Далях», весь мир перед ней как на ладони. Полина ощущает его — огромные темные пространства и светлые пятнышки городов, и все они говорят, говорят, говорят…

Когда-то, в прошлой жизни, они с Гарри проехали все Соединенные Штаты от побережья до побережья. По тогдашним впечатлениям это длилось несколько недель, теперь сжато до противоречивых ощущений физической близости и необозримости простора. Бескрайний горизонт и нескончаемая дорога, которая исчезала под капотом машины и вновь возникала в зеркале заднего вида. Сама машина — дутой формы, с «плавниками» на задних крыльях — экзотическое чудовище. Леса Новой Англии, поля размером с английское графство, каньоны, горы. Лица и голоса людей в мотелях и на заправках. Радио в машине было единственной ниточкой, связывающей Гарри и Полину с удивительной и загадочной страной, через которую они ехали. Оно час за часом пело и разговаривало разными голосами, несуразными, чужими, далекими. Им обоим казалось, что они попали на другую планету. Полине было двадцать два, Гарри — на год больше. Он работал над диссертацией, готовясь к новым свершениям и победам. Каждую ночь они падали на постель в грязном мотеле и занимались сексом как сумасшедшие. Полина просыпалась с душным рассветом на влажных, сбитых простынях и слушала птичий гомон за окном. Как-то в Колорадо Гарри сказал:

— Ну что, осенью поженимся? — Он курил посткоитальную сигарету, его рука дружески лежала на Полинином лобке. — Я влюблен в эту страну, — продолжал он. — Когда-нибудь обязательно переберусь сюда навсегда.

Полина выключает новости на «Радио-4» и отрезает себя от мира. Теперь с нею только ночные звуки — гул самолетов, шелест ветра в старых яблонях. Она препоручает Гарри еще одной ночи в Колорадо, более тридцати лет назад. В соседней части коттеджа хлопает дверь — кому-то еще не спится.

5

— «Прогулка с Робин Гудом» оказалась полнейшей ерундой, — говорит Тереза. — Идешь по лесу, а из-за деревьев выскакивают ряженые и стреляют друг в друга из луков.

— Попадают?

— Нет. И вообще стрелы не настоящие. Джеймс поднял одну — у нее оказался резиновый наконечник. И еще там лошади. Люк был от них в восторге. Морису, конечно, понравилось.

— Надо думать, с чисто исследовательской точки зрения?

— Само собой. Он пишет целый раздел о таких навороченных тематических парках.

Полина с Терезой едут в Хэдбери. Терезе нужна панамка для Люка и что-то хозяйственное. У Полины кончилась бумага для факса. Еще она хочет заменить треснувшую стеклянную полку в ванной и купить новый тостер. В Хэдбери это все должно быть. Люк очень удачно заснул в автомобильном креслице и проспал все время, пока они выезжали с проселка на шоссе, пока ехали вдоль пшеничного поля, и рапса, и бурой, выжженной гербицидами травы, мимо деревень, бензоколонок и фастфудов к лабиринту дорог и указателей на подступах к городу.

Хэдбери стиснут кольцом объездных шоссе и промзон. В середине этой дорогостоящей инфраструктуры развязок и бескрайних автостоянок примостился сам городок: ярмарочная площадь, две церкви и улица, застроенная солидными особняками восемнадцатого века, теперь по большей части занятыми банками или строительными фирмами. Старую часть города совершенно затмевает периферическая империя торговых центров и гипермаркетов; их названия, написанные над стрелками на каждой развязке, хранят память о давно исчезнувших предместьях и сельских улочках. Такое чувство, что исторический Хэдбери окружен санитарным кордоном коммерции и сохраняется как диковинка с давно вышедшим сроком годности.

В этот-то непрестижный центр и направляется Полина, избежав зова бетонной саванны. Она находит, где припарковаться. Пересадив Люка из машины в прогулочную коляску, она берет курс на перестроенные торговые ряды, где теперь разместились фирменные магазины. Утро понедельника, но Хэдбери живет бурной жизнью. Пешеходная часть в центре города заполнена народом, по большей части это женщины, преимущественно молодые, многие с колясками.

Полина и Тереза отлично вписываются в общую картину: молодая бабушка и мать с ребенком идут за покупками. Повсюду дети: спят в колясках и слингах, царственно взирают с кружевных подушек, семенят по мостовой.

— А нас уверяют, что рождаемость падает, — говорит Полина.

Тереза соглашается, что в Хэдбери, похоже, демографической проблемы нет.

— Может быть, в сельской местности все иначе.

— А… — говорит Полина, — снова все беды от городской жизни?

Потому что впечатление такое, что люди разучились размножаться. Численность сперматозоидов у европейских мужчин значительно снизилась. Девушки уже не беременеют от первого же ласкового взгляда. Терезины подруги, которым сейчас под тридцать, в панике. Их детородные годы уходят, и вот теперь, когда они наконец морально готовы к материнству, ничего не получается. Месяц за месяцем им не удается забеременеть. Говорят, это все из-за таблеток. Те самые спасительные таблетки, что столько лет облегчали им жизнь, обернулись проклятием.

«Послушайте, — говорит Полина Терезе и ее подружкам, — нашли из-за чего переживать! Представляете, каково было нам? Мы постоянно боялись залететь. Проверяли трусы каждые полчаса, если случалась задержка хотя бы на день. А когда появилась таблетка, пошли разговоры, что от нее тромбы и, если ее пить, не доживешь до сорока. Так что выбирай: дети или ранняя смерть. Некоторые из нас вообще не предохранялись таблетками».

Молодые женщины смотрят на нее и не понимают. Атмосфера тревоги так же непостоянна, как мода на одежду. Им неоткуда знать, каким страшным было тогда это слово — «беременность». Шепотом рассказать подруге. Признаться родителям. Ложиться в клинику и делать чистку. Теперешняя женщина объявляет о своей беременности свободно и без стеснения. Это состояние тела, а не ума.

Она говорит Гарри:

— Я беременна.

Он смотрит на нее, и на его лице невозможно прочесть никаких чувств. Как будто Полина сказала, что вернулась из магазина.

— Ты беременна? — переспрашивает Гарри. — Ну, ну, ну… С чего бы?

К тому времени они были женаты без малого год.

— В каком смысле «с чего бы»?

— Ты ведь пользовалась диафрагмой?

Полина смотрит на него и сознает, что говорит об одном, а он — о другом.

— Они иногда подводят. Надежность восемьдесят процентов.

— Хм… Вот так подарочек.

Гарри берет кофейник, наливает себе кофе, вопросительно смотрит на ее чашку.

Через минуту она говорит:

— У меня будет ребенок, Гарри. Ребенок.

Тереза закатывает коляску в магазин детских товаров. Они идут через лес крохотных одежек: ползунков в крупную спортивную полоску, комбинезончиков, кроссовок, по виду рассчитанных на кукол. Сегодняшнее младенчество — дело серьезное. Дальше целая чаща кроваток, колясок, детских стульчиков и манежей.

— И еще, — говорит Полина. — Куда девались абортмахеры? Целая профессия исчезла. А ведь были на каждом шагу.

Тереза остановилась перед стойкой с панамками. Она бросает на Полину укоризненный взгляд. Из-за вешалки с миниатюрными анораками на них смотрит местная бабуля.

Полина немного приглушает голос:

— Они были двух видов. Дешевые подпольные — к ним надо было ехать на окраину или за город. Но это уже совсем на крайний случай или для тех, кому не дорога жизнь. Все, кто мог хоть как-то наскрести сто фунтов или больше, шел к доктору — среди них были такие, которые этим занимались. Клиника в Вест-энде, медная табличка на двери. Сто фунтов были по тем временам бешеной суммой. Куча людей бегала по знакомым в попытках назанимать сотку. Мелкими купюрами, в конверте. Отдаешь регистраторше.

Тереза поднимает голову от джинсовой панамки:

— Господи… Мам, откуда ты все это знаешь?

— Все знали, — отвечает Полина. — Не наденешь же ты на Люка это кошмарище?

Они находят правильную панамку. И еще две футболки без медведей и логотипов спортивных клубов.

Расплачиваются и направляются дальше по торговым рядам.

В «Бизнеслайне» Полина покупает все, что у нее в списке. Люк раскапризничался. Они успокаивают его бутылкой с соком и садятся передохнуть на лавочку.

— Забыла тебе сказать. Пришло письмо от Гарри.

Они давно называют его так. «Твой отец» звучало бы не то обвиняюще, не то слишком официально, а «папа» Тереза не говорит уже много лет.

Тереза вытирает Люку нос. Лицо у нее настороженное.

— Да?

— Он приедет летом. Проведет в Лондоне недели две. Хочет с тобою увидеться. Обещает позвонить, когда утрясет расписание.

Тереза легонько хмурится:

— Мы будем здесь, не в Лондоне.

Полина не упомянула, что Гарри закидывает удочки и в ее сторону. Исподволь, ненавязчиво. Может, пообедаем где-нибудь? Она, разумеется, оставит эти намеки без внимания, как оставляла прежние. Гарри ничему не учится. А может, по-прежнему верит в свою неотразимость.

— Для Мориса это лето очень важно, — говорит Тереза. — Если он закончит все набело, проверит источники, напишет введение и библиографию, осенью можно будет отдать в печать. Так что лето предстоит напряженное.

— Хм… Это всего лишь книга.

Тереза в ужасе:

— Ну знаешь… Уж от кого другого, а от тебя я не ожидала…

— Совсем наоборот. У меня нет уважения к печатному слову. Я знаю, откуда оно берется.

Тереза смотрит недоверчиво, и Полина смеется:

— Не бойся, милая, я буду держать свои еретические взгляды при себе. На выходные ваши гости снова приедут?

— Точно не знаю. Наверное, только через неделю.

— Вот и хорошо. Не хватало тебе возиться с ними постоянно.

Тереза защищается:

— Я не против. Они милые. А иначе Морису придется ехать в Лондон. Когда они здесь, это экономнее в смысле времязатрат.

— Ты нахваталась чудовищного жаргона, — ворчит Полина.

Наверное, от Джеймса — от симпатичного Джеймса. Морис бы до такого не унизился. Он избегает всего модного и таким образом выработал собственный неординарный стиль, резко контрастирующий с общепринятым.

— Смотри, не скажи так при Морисе, — добавляет Полина.

Однако Тереза устала от этого разговора. Она вновь пристегивает Люка к коляске и предлагает двигаться дальше.

Тереза никогда не говорит с матерью о Морисе, кроме как в самом практическом смысле: что он сделал или собирается сделать. Полину это радует: кому нужна пресловутая женская солидарность? Наверняка сейчас по всему Хэдбери молодые женщины жалуются на своих мужчин старшим, а те поддакивают и подзуживают. Она вспоминает, что тоже не говорила со своей матерью о Гарри. Исключая один-единственный раз.

И разумеется, Тереза любит Мориса. Всякий раз, видя очередное подтверждение, Полина внутренне ежится. Ощущение такое, будто она стоит на берегу и видит, как Тереза бьется в волнах. Полина знает все, что происходит сейчас с Терезой, все ее чувства, как знает и другое: дочь не променяла бы свое теперешнее состояние ни на что на свете. Она счастлива, безумно счастлива. Разумеется, они не могут обсуждать Мориса. Он как климат, который бессмысленно обсуждать или ругать.

— …замороженный йогурт? — спрашивает Тереза.

— А?

— Я спрашивала, ты пробовала замороженный йогурт? Вместо мороженого.

Они обмениваются несколькими фразами про замороженный йогурт. Люк извелся, ему надоело сидеть в коляске, он хнычет, потом ударяется в рев. Можно подумать, он не просто устал, а терпит невыносимые муки. Полина с удивлением думает об этом забытом водовороте чувств. Вот Люк в одной с ними череде дней, но в собственном мире обостренного восприятия, где упоенный восторг мгновенно сменяется терзаниями. Как можно выдержать эти стремительные зигзаги чувств? Или это просто суровая подготовка к жизни? Ускоренная версия того, что ждет его впереди?

Полина вспоминает, что не плакала много лет. Может быть, несколько раз роняла сентиментальную слезинку. Но не плакала надрывно, безудержно. Не рыдала до изнеможения, не видела свое лицо красным и опухшим, не ощущала на языке соленый вкус горя. Уже много лет. Значит ли это, что она постоянно счастлива? Или что вошла в возраст эмоциональной глухоты? Нет, конечно. Огонь еще не потух. Просто, очевидно, чем старше, тем реже плачешь.

А теперь Люк внезапно уснул. Перешел от возмущения к забытью, обмяк в коляске. Полина и Тереза могут относительно спокойно сделать последние покупки и ехать домой.

Подъезжая, они видят перед коттеджем Мориса. Он говорит по радиотелефону. Проселок зарос высокой травой, что шуршит по дну машины со звуком плещущей воды. Они минуют поле и прибывают на остров, в тихую гавань, над которой заливается незримый жаворонок. Полина выключает двигатель, и остается только жаворонок со своей песней.

И Морис, который говорит:

— Ну что, девочки, хорошо развлеклись?

Он в хорошем настроении и потому над ними подтрунивает. Ни Тереза, ни Полина не отвечают на подколку. Тереза смотрит на телефон:

— Кто-то звонил?

— Люди всегда звонят, — отвечает Морис. — Когда они не звонят?

Он стоит, излучая благодушие, пока Тереза не просит занести покупки в дом. Морис — сама услужливость — тут же приходит в движение. Он кладет телефонную трубку на садовую скамейку и улыбается Терезе. Его обезоруживающий взгляд, полный раскаяния и нежности, действует безотказно. Тереза размякает всем телом. Полина стоит у нее за спиной и не видит лица, но знает, как теплеет его выражение, как глаза раскрываются шире, вбирая улыбку Мориса.

Полина забирает из машины свои покупки, уходит в дом и закрывает дверь. Кладет пакеты на кухонный стол и рассеянно замирает, будто к чему-то прислушиваясь. Она словно бы и не в «Далях». Некая рука ухватила ее и перенесла в другое место, и от того, что она видит и слышит, лоб собирается складками.

Она стоит в тихом гуле мирных кухонных звуков, и вот уже мгновение прошло, она снова здесь, распаковывает новый тостер, убирает продукты в холодильник. Электронные часы на передней панели плиты отсчитали несколько секунд, вот и все. Ничего не было, кроме хода времени и для Полины — некоего отзвука прошлого.

Рабочие, которые перестраивали дом, находили разные вещицы и приносили ей для осмотра. Чашечку от глиняной трубки, осколки сервиза викторианского фарфора, металлические пуговицы. Теперь это все пылится в буфете. У Полины не поднимется рука их выкинуть — а ведь у кого-то поднялась. Ненужные и выброшенные, они бережно сложены в итальянскую майоликовую миску и хранятся на средней полке Полининого соснового буфета.

Буфет куплен у человека, который разъезжает по Ирландии, за бесценок скупая у сельских жителей старую мебель, реставрирует ее и продает. Буфет разобрали на доски, вымочили их в каком-то агрессивном химическом растворе, собрали обратно и привинтили новые бронзовые ручки. Вещь удобная и красивая, однако она не вызывает у Полины никаких особых чувств, кроме воспоминаний о немалой цене и о том, как трудно было затащить массивный буфет в кухню. Иное дело — майоликовая миска. Они вместе почти сорок лет.

Когда Полине исполнилось восемнадцать, они с подругой перед началом учебы в университете поехали отдыхать в Италию. Обе впервые оказались за границей без родителей. Полина была единственным ребенком в семье и росла под неусыпным надзором неработающей матери, которая к жизни относилась настороженно и все силы клала на то, чтобы предупредить любые мыслимые неприятности. По возможности никуда не ездить, чтобы не попасть в аварию. Постоянно глотать профилактические лекарства. Близких знакомств не заводить, потому что неизвестно, с кем свяжешься. В восемь Полина от этого бесилась, к восемнадцати ей стало плевать. «Почему мне нельзя? — кричала она все детство. — Почему?» Она безостановочно боролась, чтобы обойти материнские запреты и жить полной жизнью, а не прятаться от нее.

Поездке в Италию предшествовали долгие споры. В конце концов мать сдалась, вытянув несколько клятвенных обещаний. Никаких поездок автостопом. Деньги и документы носить под одеждой. Все время держаться вместе.

Чем дальше на юг, тем больше девушек распирало от веселья. Ближе к Неаполю, веселые и загорелые, они все чаще ловили на себе восхищенные взгляды молодых людей; дешевое вино и гормоны бурлили в крови. Подруга Полины, которая в школе считалась не по годам развитой, сказала: «Я не могу думать ни о чем, кроме секса», и Полина кивнула. Больше девушки это не обсуждали, а перешли к действиям. Они начали кадриться с ребятами: сперва робко, потом все смелее и смелее. В Помпеях познакомились с двумя немецкими студентами, но довольно скоро решили, что те недостаточно симпатичные. А потом, на пляже, встретили двух итальянцев. Обворожительных. Галантных. И совершенно неотразимых. Два дня все четверо флиртовали и дурачились в море, в прибрежных кафе, на ступенях дешевой гостиницы, где остановились девушки. На третий вечер по молчаливому уговору разбились на пары.

Полина была девственницей. Подруга думала, что тоже, хотя и немного сомневалась. Потом они не стали обмениваться впечатлениями, но до конца поездки со страхом ждали месячных. Когда подруга вылетела из туалета миланской электрички и объявила: «У меня все о'кей!», Полина ее чуть не возненавидела.

Первый сексуальный опыт, как водится, оказался так себе, однако наводил на мысль, что следующий раз ей понравится больше. Она разрывалась между этими новообретенными перспективами и паникой, что могла залететь. Месячные пришли в первый день после возвращения, как раз когда Полина ставила на туалетный столик майоликовую миску, купленную на память молодым итальянцем, чье лицо уже стерлось из ее памяти.

Каким-то образом эта миска так и путешествует с нею из дома в дом — раньше там лежали резинки и скрепки, теперь хранятся археологические пустячки — и связана в памяти не столько с молодым итальянцем, ставшим ее первым мужчиной, сколько с невероятным облегчением от мысли, что она не беременна, что все благополучно сошло с рук и не придется делать аборт. Из Италии она вернулась вся на нервах и почти не могла говорить с матерью, которая так и ела ее глазами, предчувствуя что-то нехорошее. На следующий день Полина уже бурлила радостью, предвкушая новую, фантастически увлекательную жизнь. Интересно, догадалась ли мать, что произошло?

Теперь Полина понимает ее чувства. Она поняла их в тот день, когда взяла на руки собственную дочь и с пронзительной ясностью ощутила, что у любви есть целое, неведомое прежде измерение. Это не сблизило ее с матерью — между ними лежала непроходимая пропасть из-за разницы в интересах и жизненных целях. Но, по крайней мере, Полина теперь знала, отчего мать так себя вела, почему вечно терзалась страхами. Итальянские каникулы могли дорого Полине обойтись, да и наверняка мать догадывалась, что худший ее кошмар сбылся. Впрочем, ладно, не худший. Есть катастрофы пострашнее, чем утрата девственности.

Сегодня в «Далях» майоликовая миска не то эхо, которое выбивает Полину из колеи, а скорее неумолкающий тихий гул материального предмета, дожившего от того времени до нынешнего. Полина отмечает про себя этот гул, когда отодвигает миску в поисках ключа от оконной рамы, который должен быть где-то здесь, на средней полке… Ну да, вот он, спрятался за открыткой, которую Хью прислал в начале года из Сан-Франциско, куда ездил по книжным делам. Полина отпирает кухонное окно, и в кухню врывается песня жаворонка. И еще — загробный вой полицейской сирены и тарахтение трактора за холмом. Кухня полна звуками из прошлого и настоящего. Полина готовит себе ленч — моет в раковине латук, режет помидор, думая не о майоликовой миске и не о тракторе, а о рукописи на столе, над которой она сегодня будет работать.

6

— Странно видеть Мориса отцом семейства, — говорит Джеймс.

— Если его можно так назвать, — отвечает Полина.

Они едут в Уоршем. Компания разделилась, потому что в одну машину все не влезут. Полина не очень-то туда рвалась. Она бывала в Уоршеме и запомнила его как скопление туристов — разумеется, по этой причине Морис их туда и тащит. Однако она безвылазно просидела в «Далях» почти всю неделю, день выдался погожий, а Морис всячески ее уговаривал. Ему нужна свита. Он любит общество, и чем оно многолюднее, тем лучше. Пока они топтались возле машин, усаживая Люка в автомобильное креслице и решая, как распределиться, Морис постановил, что с Джеймсом сядет Полина, поскольку она знает дорогу.

— В общем, да, один ребенок еще не семейство, — соглашается Джеймс.

Полина имела в виду другое, однако оставляет свои соображения при себе.

— Вообще я начинаю понимать, что есть смысл завести детей, — говорит Джеймс. — Может быть, не прямо сейчас, но со временем.

«О боже! — думает Полина. — В таком случае тебе надо сменить подругу. Со временем».

Ей все больше по душе Джеймс, и она с горечью подозревает, что он — чистая душа, а значит, ему придется худо в бизнесе, который с каждым годом становится все более циничным. Джеймс заведует редакцией в одном из издательских монстров.

— Торопиться некуда, — говорит Джеймс. — Конечно, для Мориса все немного иначе. Ему как-никак сорок четыре.

— Насколько я понимаю, мужчины сохраняют репродуктивную способность лет до восьмидесяти.

Джеймс искоса смотрит на нее, не понимая, как это расценивать.

— Тем не менее большинство из нас предпочитает не тянуть с детьми до этого возраста.

Машин на дороге много, как всегда летом в воскресенье, и они потеряли из виду автомобиль Мориса, который где-то далеко впереди. Куча народу едет куда-то в поисках новых впечатлений. И повсюду растяжки и щиты, зазывающие посетить сельские ярмарки, тиры, клубничные плантации самообслуживания. Очевидно, половина населения кормится тем, что развлекает другую половину. Полина делится этой мыслью с Джеймсом, и тот увлеченно подхватывает тему:

— Точно подмечено. Поэтому книга Мориса очень ко времени. Следующей осенью она будет одним из главных наших хитов, если, конечно, мы успеем запустить ее в производство. А если еще и телевизионщики подключатся, успех обеспечен. Вот почему я не отстаю от Мориса. Слежу, чтобы он не разбрасывался. У Мориса есть такое свойство — переключаться на новые интересы.

— Я заметила, — говорит Полина.

— И это, конечно, восхищает — его способность увлечься самыми неожиданными вещами и написать о них умную книжку. У нас есть предчувствие, что он далеко пойдет.

Джеймс явно очарован Морисом. Полина спрашивает, давно ли они знакомы.

— Он пришел к нам поговорить три года назад, когда только формулировал основную идею, и мы, конечно, сразу за нее ухватились. Работать с Морисом — огромное для меня везение.

— Направо, — перебивает Полина. — Почти приехали.

Джеймс поворачивает и вливается в новый поток машин:

— В Штатах книгу выпускает «Харпер-Коллинз». Американский раздел очень мощный. Морис основательно прошелся по тематическим историческим паркам. Очень умно, очень по-морисовски. Книга будет по-настоящему сильная. Мне уже не терпится ее выпустить.

Книги, книги, думает Полина. Бумажная отрава.

— Я как-то раз начала жечь книгу, — говорит она. — Машинописный экземпляр.

Джеймс бросает на нее ошарашенный взгляд.

— Никому ни слова, иначе моей карьере конец.

— Буду нем как могила. А почему только начали?

— Дальше не смогла. Издержки воспитания.

— А чья была книга?

— Моего мужа. Бывшего мужа.

— А… — Джеймс явно разочарован. — Я думал, кого-нибудь из ваших авторов.

— Сейчас лучше повернуть налево. Там вроде бы парковка.

Они приехали в Уоршем и теперь должны думать, как отделиться от машины и стать пешеходами, а не транспортом. Джеймс не узнает, как она жгла книгу.

— Вот и остальные, — говорит он. — Они тоже сюда свернули.

Книгу жечь трудно. Полина берет верхний лист — первую страницу первой главы — и сминает в комок. Кладет на решетку маленького викторианского камина — чисто декоративного, поскольку дом в историческом городке, гордящемся кафедральным собором, давным-давно перестроен и снабжен центральным отоплением. Чиркает спичкой и подносит ее к комку. Тот вспыхивает. Мельчайшие кусочки обугленной бумаги медленно опускаются на ковер. Полина подходит к столу, берет второй лист, комкает его, кладет на решетку, снова чиркает спичкой…

Всякий раз, возвращаясь к этой сцене, Полина видит голландскую жанровую картину и разглядывает ее с отрешенным любопытством. Тихая комната, на полу лежит треугольник солнечного света из открытой двери, дальше можно увидеть детскую коляску в саду, в ней спит младенец. Молодая женщина склонилась перед камином, что-то делает с бумагой и спичками…

Именно такую картину видит Гарри, входя в комнату. Только Полина уже сидит за столом.

Гарри замирает, чувствуя: что-то не так.

— Чем ты занималась? — спрашивает он.

— Жгла твою книгу, — отвечает Полина.

И тут он бледнеет у нее на глазах. Полина никогда прежде такого не видела. В лице у Гарри ни кровинки. Он не может говорить. Просто стоит, глядя на решетку, на горку пепла, на клочки обугленной бумаги рядом с камином. Затем переводит взгляд на стол и замечает стопку машинописных листов под газетой. Протягивает руку.

— Не бойся, — говорит Полина. — Я не смогла. Меня слишком хорошо воспитали.

Гарри лихорадочно хватает рукопись, видит, что недостает только двух первых листов. Краска возвращается к его лицу.

— Но я начала. Дух был бодр, меня подвела плоть.

Теперь Гарри смотрит не на рукопись, а на нее:

— Почему? Бога ради, почему?

Она глядит на него в упор и отвечает:

— Ты знаешь.

Уоршем оправдал все ожидания Мориса: народ тут так и кишит. Мощеная центральная улица заполнена толпой, которая медленно движется мимо антикварных лавок, картинных галерей и пабов с ящиками цветов на фасадах. Морис ушел в информационный центр за буклетами — их у него уже коллекция национального значения. Кэрол отправилась с ним. Тереза дает Люку сок.

— О чем была книга вашего мужа? — спрашивает Джеймс.

Возможно, он рассудил, что тактичней задать этот вопрос, чем поинтересоваться, отчего она хотела сжечь рукопись.

А может, им движет чисто профессиональное любопытство.

Они стоят перед сувенирным магазином и праздно разглядывают дорогую керамику и детские игрушки из полированного тиса.

— Анализ демографических тенденций семнадцатого века.

— А… — говорит Джеймс.

— Да. Вообще-то хорошая книга. В авангарде тогдашней научной моды.

Морис вернулся с пачкой буклетов:

— Итак. Пункт первый: макет деревни.

— Какой именно? — спрашивает Джеймс.

— Деревни вообще. Апокрифической идеальной деревни. Все в миниатюре, говорится здесь, дома в половину человеческого роста. Можно через окно разглядывать тщательно воссозданные интерьеры девятнадцатого века.

— А нам обязательно туда идти? — спрашивает Тереза. — Там огромная очередь. Я ее видела, пока шла сюда.

— Думаю, тебе и Люку можно не ходить. — Морис по-хозяйски кладет ей руку на плечо. — Пойдите купите себе мороженого.

— Я тоже остаюсь, — говорит Полина.

Джеймс и Кэрол вызываются идти с Морисом. Все трое отправляются искать очередь, а Тереза с Полиной идут дальше по главной улице.

— Никакого мороженого, — объявляет Полина. — Чашечку чаю. В приличном заведении со скатертями и чайными ситечками.

Уоршем успешно делает деньги. Судя по всему, гребет их лопатой. Каждый приезжающий купит хотя бы открытку и стакан сока. Кое-кто соблазнится на баночку якобы домашнего томатного соуса, композицию из сушеных цветов в рамке или лоскутную наволочку. В конце концов, люди ездят, чтобы приобретать — приобретать новые впечатления, подкрепленные чем-нибудь более осязаемым. А за плечами уоршемцев много столетий успешной коммерции. Город всегда был центром торговли, хотя продавали тут кое-что посущественнее сушеных цветов. Что ж, по крайней мере, это демонстрирует похвальную экономическую гибкость вкупе с умением монетизировать свое достояние. Каменные дома на центральной улице выглядят чистенькими и ухоженными, нигде не воткнуто ничего современного. Уоршемцы хорошо знают, что продают.

— Отвратительное место, — говорит Тереза, усаживая Люка в высокий деревянный стульчик, сделанный, как и все в чайной, под старину. — Уж лучше жить в Брикстоне.

— Тсс… — отвечает Полина. — Потише, не то нас отсюда вышвырнут. Ну что, гульнем по-крупному: возьмем бутерброд с анчоусами и домашнюю коврижку? Вообще-то, — продолжает она, — боюсь, ты прекрасно вписываешься в местный антураж.

На Терезе платье из темно-красного шелка: до середины икры, с рукавами и завышенной талией, — которое она сама сшила из двух занавесок, купленных в благотворительном магазине. Вместе с волосами, перехваченными сзади резинкой, оно придает ей условно-викторианский вид, резко отличающий Терезу от девушек на улице — они по большей части в летних юбках или джинсах с футболками. На Кэрол бежевые льняные шорты с заглаженной стрелкой и жилетка из того же материала поверх белой рубашки. Тереза не носит модных вещей и предпочитает то, что сама сшила или отыскала после долгого хождения по барахолкам. Это не столько бережливость, сколько отвращение к шаблону: лучше уж потратить время на поиски, но зато обрести что-то по-настоящему самобытное. Занавески были из чистого шелка-сырца, тем ее и пленили.

Замечание Полины огорчило Терезу. Она смотрит на свое отражение в окне чайной, потом на улицу: девушка с рисунков Кэйт Гринуэй на фоне домиков из сказки Беатрис Поттер.

Полина раскаивается в своих словах:

— Чисто внешняя ассоциация. Зря я так сказала. Теперь ты не будешь носить платье, а оно мне очень нравится.

Им приносят чай. Люк распробовал бутерброд с анчоусами и целиком погружен в новые вкусовые ощущения.

Женщины могут поговорить без помех. Полина высказывает мысль, что Тереза могла бы что-нибудь продавать в здешних сувенирных магазинчиках. Тереза кривится. Полина говорит, что не обязательно делать такие же пошлые вещи.

— Люди купят всё, что увидят в витрине. Почему надо ограничивать их выбор прихватками и расписными кружками? Им просто хочется чего-нибудь ненужного. А ты когда-то мастерила очень симпатичные вещицы. Помнишь птиц из папье-маше для витрины «Селфриджа»?

— На них ушла уйма времени, — говорит Тереза. — А с Люком и часа в день не выкроишь.

Полина признает, что с Люком и впрямь не особо поработаешь.

— И вообще, осенью мы снова будем в Лондоне, — добавляет Тереза.

— Ладно, забудь. Просто в голову пришло. Меня так заразила здешняя атмосфера, что захотелось поучаствовать.

— Вообще-то я думаю вернуться к заказам, как только Люк немного подрастет и его можно будет отдать в детский сад. По крайней мере, полдня я смогу работать. Если не рожу второго.

Полина смотрит на дочь внимательно и кивает, никак не выражая своих чувств.

— Мне кажется, два лучше, чем один, — говорит Тереза.

Полина соглашается, что два ребенка — дело хорошее.

Тереза глядит на нее чуть настороженно и, видимо, хочет задать вопрос. Возможно, хотела задать его и раньше.

— А ты когда-нибудь… — начинает Тереза.

— Ой! — вскрикивает Полина.

Люк уронил свой кусок бутерброда и орет как резаный.

Его утешают, суют ему другой кусок. Вопрос остается незаданным.

Пора идти встречаться с остальными. Женщины встают. Люка усаживают в коляску, чем он крайне недоволен. У него, видимо, другие планы, и, пока Тереза застегивает ремешки, Люк отчаянно вырывается. Они подходят к условленному месту встречи перед магазином резных деревянных изделий и несколько минут ждут. Наконец появляются Морис, Джеймс и Кэрол. Все трое широко улыбаются.

— Совершеннейший кич! — объявляет Кэрол. — Мне понравилось. Словно кукольный дом — хочется забраться внутрь и там жить. Крохотные керосиновые лампы, гладильная доска, а на ней простыня, и маленькое корыто. Рай!

— Именно то, что ты должна была почувствовать, — говорит Морис. — Совершенно согласен — смотреть приятно. Идеальный пример миниатюризации прошлого для привлечения туристов. В данном случае — буквальной.

Кэрол хихикает.

— Во всяком случае, меня это очень даже привлекло. Там был крикетный матч, — говорит она Полине с Терезой. — Крохотные шезлонги для зрителей и фигурки в белых фланелевых костюмчиках.

— Не забудь про четырехдюймовые биты, — вставляет Джеймс. — И мяч. И настоящую траву.

— Где Люк? — резко спрашивает Полина.

Коляска пуста. Они встали в кружок и разговаривали. Тереза держала коляску одной рукой, глядя в другую сторону. Мимо только что прошла группа французских школьников. Тротуар в обе стороны запружен народом.

Тереза на миг замирает, потом начинает метаться. Полина тоже. Она слышит крик Мориса:

— Мы поищем в другой стороне!

Полина смотрит на пустую коляску, видит болтающиеся ремешки и вспоминает, как упирался Люк, когда его усаживали. Видимо, Тереза не защелкнула пряжку до конца, она расстегнулась, и Люк вылез.

Проходит целая минута, прежде чем они его видят. Целая долгая минута. Он между двумя припаркованными машинами, держится для устойчивости за бампер. В то самое мгновение, когда они его замечают, рука Люка соскальзывает с бампера, он падает на коленки, встает и делает шаг на проезжую часть, где сплошным потоком идут машины.

До него ярдов пятнадцать. В итоге не Тереза и не Полина, а пожилой прохожий срывается с тротуара и за руку оттаскивает Люка от проносящейся машины. Когда они подбегают, Люк уже у него на руках и орет в голос. Спаситель первым делом говорит: «Извините», по-видимому имея в виду детские вопли.

Тереза забирает у него Люка. Ее трясет так, что она не может говорить, и все положенные слова произносит Полина. Незнакомец смущенно пожимает плечами. Ему неловко выслушивать благодарности. Он бормочет: «Все хорошо, что хорошо кончается» — и пропадает в толпе.

Они бегом возвращаются на прежнее место. Полина видит спину Мориса, зовет его. Морис оборачивается и подходит к ним. Откуда-то возникают Кэрол и Джеймс.

— Как хорошо, что вы его нашли! — кричит Кэрол.

Морис здорово напуган. Вернее, был здорово напуган, но теперь, видя, что все в порядке, быстро приходит в себя.

— Как такое могло случиться? — спрашивает он Терезу. — Только не говори мне, что Люк научился расстегивать ремешки.

Тереза молчит. Она стоит, прижимая Люка к груди, и внезапно начинает плакать. В глазах блестят слезы, рот кривится.

Морис гладит ее по плечу:

— Не надо. Все хорошо. Ничего не случилось.

Слезы текут у Терезы по щекам.

Джеймс и Кэрол смотрят на нее. Им неловко. Во всяком случае, Джеймсу. Он отводит глаза, убирает волосы со лба, играет ключами, делает вид, будто не видит, как Тереза плачет. Кэрол просто наблюдает. Ей не столько неловко, сколько любопытно. Она не понимает, из-за чего весь сыр-бор. В ее взгляде нет и тени сочувствия. Кэрол невдомек, что Тереза испытывает сейчас и что пережила за последние четыре минуты. Она видит только женщину, которая плачет из-за того, что на самом деле даже и не случилось.

— По-моему, мы уже все тут посмотрели, — резко говорит Полина. — Предлагаю ехать домой.

Никто не возражает. Они возвращаются к парковке. Тереза молча толкает коляску с Люком, потом мало-помалу начинает реагировать на слова Джеймса, который усиленно пытается втянуть ее в разговор. Полина идет рядом, подбадривает Джеймса, поглядывает на Терезу. Морис и Кэрол идут чуть впереди. До Полины долетают обрывки их разговора — пустые, ничего не значащие слова.

У входа на парковку они разделяются. Кэрол садится на скамейку поправить сандалеты. Джеймс по-прежнему рассказывает Терезе забавную историю, стараясь ее отвлечь. Тереза слушает, даже улыбается, но глядит только на Люка.

Морис стоит рядом и вроде бы просто ждет. Полина замечает, что он смотрит на Кэрол, по-прежнему занятую ремешками сандалет. Смотрит с пристальной сосредоточенностью, которую Полина видела прежде. В глазах Мориса над бокалом красного вина. И еще раньше в глазах другого человека в другое время. Она разом видит этот взгляд и ощущает его как знобкую тень.

— Морис, вы повезете Терезу. Я поеду с Джеймсом и Кэрол, — говорит Полина громко, так, чтобы слышали все.

Звук ее голоса выводит Мориса из задумчивости.

— Хорошо, — отвечает тот. Улыбается сперва Терезе, потом Полине.

Кэрол встает:

— Вообще-то я думала… Ладно, хорошо.

Они едут в «Дали», вместе и порознь. На Полину накатывает слабость. Она совершенно обессилена, раздавлена, как и Тереза, тем, что на самом деле не случилось. Она сидит в машине, почти не слыша, о чем говорят Кэрол и Джеймс, и видит только Люка, идущего под колеса, и лицо счастливо подвернувшегося незнакомца, который произносит: «Все хорошо, что хорошо кончается». Кэрол и Джеймс говорят, потому что невежливо молчать во время поездки в машине, и Полина изредка вставляет «да-да» или «конечно». Кэрол рассказывает о квартире, которую они с Джеймсом думают купить. Они вместе, как поняла Полина, год с небольшим, но дело идет к более прочным отношениям. Еще Кэрол рассказывает о своей работе. Она какая-то мелкая сошка в издательстве. Полина хорошо знает Кэрол — не эту конкретную женщину, а ту человеческую разновидность, к которой она принадлежит. Кэрол — окололитературная девица из тех, что ходят по рукам в писательских компаниях. Для нее изданные книги и литературная слава сексуально притягательны. Полина работала с несколькими Кэрол. Они надолго в редакциях не задерживаются, поскольку не обладают ни талантом, ни трудолюбием, и мысль у них одна — кого бы заарканить? Они хотят ложиться в постель не с книжкой, а с тем, кто ее написал.

— А что вы сейчас редактируете? — спрашивает Кэрол.

Ее отношение к Полине изменилось. Раньше это было безразличие (пожилая тетка, чья-то мать), теперь — легкая неприязнь в сочетании с осторожностью. Кэрол подозревает, что Полина пользуется влиянием в издательских кругах, и ссориться с нею неразумно.

Полина вкратце рассказывает о рукописи, которая у нее в работе. Книга довольно странная — роман в средневековом антураже с элементами литературной сказки, причудливый сплав мифа и реализма.

— Хорошая книга? — осведомляется Кэрол тоном профессионала.

— Не знаю, — отвечает Полина, и это правда.

— Вам нравится? — спрашивает Джеймс.

Полина с минуту размышляет.

— Мне нравится замысел. Иногда у меня возникают сомнения по поводу языка. Автор очень молодой.

Кэрол уже утратила интерес и делает другой заход — переводит разговор на Терезу. Слава богу, что с малышом ничего не случилось. Кто бы мог подумать, что они такие шустрые. Он ведь успел выбежать на проезжую часть, да? Кэрол говорит о Люке как о занятной зверушке. У моей сестры тоже есть ребенок, добавляет она. Кажется, чуть старше, и он такой же. В смысле, за ним нужен глаз да глаз. Я бы не смогла. Совершенно точно не смогла бы.

— Жизнь заставит, — говорит Полина.

— Ну, может быть. Вообще-то, — голос Кэрол становится доверительным, — я один раз забеременела, года два назад. Джеймс знает, это было еще до нашего знакомства, я тогда жила с другим. Но я… у меня случился выкидыш.

— Сочувствую, — говорит Полина.

— По правде сказать, и к лучшему, хотя, конечно, опыт не из приятных. Но я просто была не готова. Во всяком случае, тогда. Дальше будет видно. Ну, в общем, так получилось.

Так получилось, думает Полина. Легко пришло — легко ушло. Очень здоровое отношение к жизни. Большая ошибка — переживать из-за такого.

Большая ошибка.

Она идет по зеленой улочке в северной части Лондона и чувствует, как к горлу подступает тошнота. Вокруг неистовствует весна — буйная, неукротимая. В садах поют дрозды, деревья стоят в белой пене цветов. Полина идет по адресу, который записан у нее на бумажке, и каждые несколько минут проверяет в сумочке конверт, плотно набитый пятифунтовыми купюрами. Она сделала то, чего лучше было не делать, и теперь должна платить. Плата — сто фунтов. И это только начало.

Процент по долгам придется платить позже. То чаще, то реже в предутренние часы из темноты рядом с кроватью возникает призрачное дитя; его нельзя прогнать и невозможно вернуть. Нерожденный ребенок, который растет не как обычные дети, а как вечное отсутствие. Который долгие годы стоял за плечами у Терезы, неведомо для нее, но ведомо для Полины — первый, старший ребенок, чьи черты неожиданно проглядывают в других детях; он был бы сейчас примерно таким.

А сегодня он неожиданно проглянул в Люке — Люк, которого никогда не будет. Полина ежится. Этот привычный озноб не слабеет с годами, и о нем никому нельзя рассказать. И вот уже мгновение позади, призрачное дитя растаяло. Полина берет себя в руки и отвечает на вопрос Джеймса.

— Да, — говорит она. — Сейчас направо, потом первый поворот налево.

7

— Крис Роджерс?

— Это я.

— Полина Картер. Ваш редактор.

— Ой… хорошо. Подождите минутку, пожалуйста.

В трубке слышны детские голоса, шум льющейся из крана воды, радио. Часть звуков стихает, и Крис Роджерс возвращается к телефону. Полина знает о нем совсем мало: он живет в центральной части Уэльса, и книга у него первая. Она говорит, что дошла до середины рукописи и сейчас хорошо бы прояснить несколько моментов. Спрашивает, есть ли у него факс.

— Нет, — отвечает Крис Роджерс таким тоном, будто она спросила, есть ли у него дома автомат Калашникова.

— Не важно. Я отправлю курьерской почтой.

— Она сюда, наверное, доберется.

— Вы живете в чудесном месте, — ободряюще говорит Полина. Его поселок нашелся в дорожном атласе — точка где-то в середине Поуиса.

— Главное, оно дешевое. — Крис Роджерс объясняет, что они с женой снимают коттедж, на который не нашлось других желающих, в полумиле от поселка по плохой дороге. — Дешевле не бывает.

В его голосе слышится что-то вроде гордости.

— И живописное в придачу, — добавляет Полина.

— Без живописности мы бы запросто обошлись, — говорит Крис. — Больше всего я хотел бы жить в пригороде Манчестера, да едва ли это скоро получится. Сейчас мы мечтаем о Суонси — тоже Уэльс, но хотя бы город. Книга ведь не принесет мне миллионы?

Полина знает, что не принесет. Она начинает неопределенно:

— Ну, разумеется, трудно заранее…

— Можете не объяснять. В любом случае, я уже потратил полсотни на дрова для следующей зимы. Давайте лучше о деле. Как вам книга? В ней есть какой-нибудь смысл? Очень много грамматических ошибок?

Полина задает некоторые вопросы.

— Но все это будет в заметках, которые я вам отправлю. У меня были некоторые затруднения с именами героев. Талуза, например.

— Я их все выдумал.

— Да, я догадалась. Но иногда вы пишете ее через одно «эль», а иногда через два.

— А вам как больше нравится?

Звуки, на время притихшие, уже переросли в оглушительный гвалт.

— Подождите минутку, я пойду убью своего ребенка, — говорит Крис.

— Не трудитесь. Я сегодня вам все отправлю, а в конце недели поговорим еще раз, подробнее.

Полина кладет трубку, отключая коттедж в Поуисе вместе с его звуками. Складывает заметки в большой конверт. Сегодня почтальон уже заезжал, значит, надо ехать в поселок.

Полина фломастером большими буквами пишет на конверте: «ПОУИС» — и глядит в окно на свой личный участок пейзажа, изумляясь относительности расстояний. Незнакомый молодой человек с его шумным коттеджем одновременно рядом и за сотни миль.

Пока они говорили, крики играющих детей заглушали тарахтение трактора на проселочной дороге перед «Далями». И в голове у Полины возник образ маленькой Терезы среди разбросанных по линолеуму игрушек. Тереза сидит на корточках и смотрит, как Гарри у окна говорит, прижимая к уху черную телефонную трубку.

Трактор остановился чуть дальше по проселку, тракторист разговаривает с Чонди, который объезжает свои владения на видавшем виды «пежо». Трактор — флагман его флота, сверкающее красное чудище. Водительская кабина тонированного стекла расположена высоко и полностью изолирована от мира, так что тракторист плывет над полями, словно космонавт в гермокапсуле. По слухам, в некоторых таких машинах есть даже телевизор, но у Полины не было случая проверить. Чонди заканчивает давать указания и садится в «пежо», тракторист забирается в свою капсулу, и трактор, рыча, движется в сторону шоссе. Чонди медленно едет мимо «Далей» — вероятно, на птицеферму за холмом. Все работающие люди в пределах видимости из окна перемещаются исключительно на колесах. Ходят тут только чужие, против которых Чонди ведет войну: ставит заборы из колючей проволоки, утверждая, что на его территории общественных троп нет.

Полина садится в машину и едет в поселок. Иногда она ходит пешком, но это далеко, а идти приходится по шоссе; живописной сельской дороги тут не предусмотрено. Она паркуется рядом с магазином «Мейс», где теперь почта. Число заведений в деревне стремительно убывает. Школа закрылась несколько лет назад. «Мейсу» грозит та же участь — он не выдерживает конкуренции с гипермаркетами в Хэдбери. Только паб еще держится — правда, исключительно за счет того, что попал в путеводители. Теперь тут подают граавилохи, кускус и гаспачо. Его фасад украшают фуксии, лобелии и петуньи, раскормленные удобрениями до исполинских размеров.

Полина проводит в «Мейсе» довольно много времени: надо взвесить конверт, купить марки, а заодно и кое-что из еды, чтобы не ездить лишний раз в Хэдбери.

Выходя на улицу, она видит Мориса, который только что показался из телефонной будки напротив магазина.

В первый миг ее берет оторопь. Она не видела его машину — наверное, он подъехал, пока она была в «Мейсе». И зачем ему было звонить из автомата?

Если их телефон неисправен, всегда можно позвонить с ее.

— Привет! — говорит Морис. — Мы могли бы друг друга подбросить.

— У вас телефон сломался?

— Нет, нет. Я поехал за марками и внезапно вспомнил, что не сделал деловой звонок. Давайте выпьем кофе. — И он указывает на паб.

Они садятся на открытой веранде. Утро чудесное — значит, днем будет по-настоящему жарко.

— А знаете что? — говорит Морис. — Лето угрожает быть хорошим в смысле погоды.

— Похоже на то.

— Британскому туристическому бизнесу это принесет несколько миллиардов. А из-за обычного эффекта запаздывания ложные представления об английском климате приведут к тому, что на следующий год приток туристов еще увеличится.

— Возможно.

Морис заметил, что Полина отвечает рассеянно. Он вообще чуток к чужим настроениям, хотя смена темы не обязательно вызвана реакцией собеседницы. Сейчас он предпринимает маневр, который сразу заставляет Полину насторожиться.

— Где вы жили, когда Терезе было столько, сколько сейчас Люку?

По странному совпадению это ровно то, о чем она думала минуту назад, — отсюда и настороженность. Полина называет город, где жила с Гарри, когда тот стремительно делал карьеру. Город, где она пыталась сжечь книгу… хотя об этом Морису знать незачем.

— А что?

— Мне интересно, в городе или в деревне. Тереза сегодня утром уверяла, что никогда не жила в деревне.

— Она и не жила, если не считать летних каникул. Я тоже. Да и тут мы не живем — только гостим.

— Согласен. — Однако Морис явно подбирается к чему-то другому. — Как вы думаете, материнство вас изменило?

Полина пристально смотрит ему в лицо. Чувствуется, что для Мориса это вопрос не праздный.

— Мне ли судить?

— Тереза изменилась.

— В каком смысле?

— Она более… сосредоточенна, — говорит Морис. — Меньше… распыляется.

— Вы говорите о ней так, будто она — химический опыт.

Морис улыбается:

— Вы поняли, о чем я. Занятный процесс — наблюдать, как человек, которого очень хорошо знаешь, претерпевает изменения. Вы помните, как это происходило с вами? В пяти минутах ходьбы от соборной площади… Вы когда-нибудь жили в пяти минутах ходьбы от соборной площади?

— Нет, — говорит Полина. Не совсем понятно, на какой вопрос она отвечает. И вообще, отвечает или дает понять, что тема закрыта.

Морис видит, что ничего не добьется. Он смотрит на Полину — добродушно, хитровато, словно говоря: «Разумеется, вы вправе отмалчиваться, но я отметил вашу скрытность и нашел ее любопытной». Полина испытывает досаду и одновременно смутное чувство, что Морис ее переиграл. Он начинает описывать новый туристический объект, который посетил на прошлой неделе — воссозданный городок времен промышленной революции под Бирмингемом. Он блестящий рассказчик, и Полина, несмотря на внутреннее сопротивление, слушает с интересом. Морис изо всех сил старается доставить ей удовольствие, и ему, опять-таки вопреки ее воле, это удается. Солнце приятно припекает, они сидят перед пабом, допивают кофе рядом со старой деревянной тачкой, уставленной цветами в горшках, и телегой, в которой буйно цветут бархатцы и лобелии.

— Ладно, — говорит Морис. — Надо сходить за марками, пока я не забыл, зачем приехал.

Он уходит в магазин, Полина садится в машину и еще раз смотрит на телефонную будку. Потом едет назад в «Дали».

Она редко вспоминает тот город, а когда вспоминает, он распадается в ее памяти на два почти не связанных между собой места. Одно — тихие улочки, где молодые мамы вроде нее гуляют с колясками. Великолепный собор, связывающий прошлое и настоящее. Университет, где преподает Гарри, кампус на окраине города, выстроенный по проекту модного архитектора: снаружи кирпич и бетон, внутри — светлая шведская мебель, льняные шторы редкого плетения, жизнерадостные студенты, рядом с которыми Полина в свои двадцать семь чувствует себя старой. Викторианский дом с садиком, тихие комнаты, где она занимается Терезой и ждет Мориса с работы. Ничем не примечательное место. По-своему трогательное. Несколько лет назад Полина оказалась неподалеку и нарочно сделала крюк, чтобы проехать через город. Там все по-прежнему — улочки с магазинами, внушительная громада собора. И есть другое место, которое всегда с нею, хотя давно в прошлом. Место, где она подносит спичку к смятому машинописному листу и где Гарри стоит у окна, прижимая к уху телефонную трубку. Когда Полина входит, Гарри поворачивается к ней.

И сразу кладет трубку на аппарат.

— Кто звонил? — спрашивает она.

— Ошиблись номером.

— Но ты разговаривал.

— Разумеется. Объяснял этому человеку, что он ошибся номером.

Мгновение они смотрят друг на друга: Полина пристально, Гарри — чуть озадаченно.

— Что случилось, милая? — спрашивает он.

— Ничего, — отвечает наконец Полина, берет Терезу на руки и уносит ее на кухню — кормить обедом. Ее подташнивает, хотя она вроде бы не беременна.

Гарри нечасто с ними в коттедже. Он там, тут, повсюду, но очень редко дома. Он в университете, захваченный водоворотом семинаров, лекций и коллоквиумов. В Лондоне, где надо выступить на Би-би-си, поработать в Британском музее или в Национальном архиве (необходимо все время писать статьи и книги, все время публиковаться, чтобы сохранить место в авангарде). Он вечно на конференциях, а когда приходит домой, часто притаскивает гостей — коллег, которые блещут остроумием и интеллектом, студентов, которые сидят на полу по-турецки, — и Полина должна варить им огромные кастрюли спагетти. Иногда они курят травку; Гарри не против, иногда он и сам может выкурить с ними косячок. Студенты его обожают. Считают неординарным, интересным, ярким. Многие из них мечтают стать таким, как Гарри. Это знак времени: десять лет назад студенты не рвались в преподаватели. Они хотели работать в журналистике, в кино или в рекламе (именно в нее и уйдет большая часть выпускников).

Полина существует на периферии университетской жизни. Иногда, если удается найти бебиситтера, она ходит с Гарри на вечеринки, где очень по-демократически смешаны студенты и профессура и где она сама чувствует себя лишней, поскольку слишком стара для одних и слишком молода для других. Многие преподавательские жены в том же положении; они частенько сбиваются в кучку и говорят о детях. Разумеется, все они читали книгу Боулби о привязанности и убеждены, что нанесут детям непоправимую психологическую травму, если отойдут от них больше чем на пять минут. Еще они читали Спока, который учит, что ребенок всегда прав, поэтому живут в постоянной тревоге и неуверенности. Их молодость сейчас в самом разгаре, но они не чувствуют себя юными. В отличие от своих мужей и студентов, которые как будто захвачены одним нескончаемым праздником и убеждены, что мир принадлежит им. Когда Полина идет по улице, везя в коляске Терезу, она видит, что женщины вроде нее вытолкнуты на обочину жизни, в точности как пенсионеры, ковыляющие от булочной до бакалеи.

Впрочем, она не чувствует себя обделенной, хотя со временем почувствует. Общественное мнение еще не провозгласило, что ей положено нечто большее, и к тому же она счастлива. У нее есть горячо любимый муж и желанный ребенок. Да, временами ей скучно. Она хотела бы много такого, чего сейчас не может — спокойно почитать книжку, сходить в кино, съездить в другой город, сорваться с места, потому что ей пришла такая прихоть, — однако это не такие уж большие потери. У нее есть Тереза — весь день, каждый день. И Гарри — время от времени.

Одна студентка сказала как-то: «Господи, до чего же вам повезло выйти замуж за Гарри!» Нахальная девица. Как будто Гарри из множества претенденток по какой-то необъяснимой причине выбрал ее, Полину. На самом же деле она отнюдь не страдала от недостатка ухажеров. До Гарри у нее был американец, аспирант (эта история будет аукаться ей до конца жизни). Были и другие. Последний из них познакомил ее с Гарри, который сперва показался Полине наглым и неприятным. И тут Гарри повел на нее целенаправленную атаку. Теперь он был не наглый, а яркий и необычный. Старый приятель по контрасту с ним выглядел скучным. Гарри объявил, что намерен летом проехать на машине через Соединенные Штаты, и позвал ее с собой. Приказным тоном. Она подчинилась.

Тот город с соборной площадью для нее навсегда законсервирован в определенном отрезке времени, и Полина была неприятно поражена, когда увидела на главной улице филиалы лондонских магазинов — книжного «Уотерстоунса» и канцелярского «Райманса». В этих новшествах был оттенок предательства, как будто город обязан сохраняться неизменным, чтобы она могла спокойно оставить его в прошлом, как оставила в прошлом годы замужества. Теперь они не более чем период тяжелой болезни, выпавший из жизни промежуток, когда она страдала загадочным недугом — любовью к Гарри. Любовью? Нет, думает Полина, сравнивая тогдашнее свое чувство с тем, что испытывает к Терезе, к Люку. Нет, это была не любовь. Страшная всепоглощающая потребность. Иррациональная одержимость. Рабство.

Подъезжая к «Далям», Полина видит Терезу с Люком на проселочной дороге. Тут большая грязная лужа, которую Люк обожает. Он собирает палочки и бросает их в воду. Тереза следит за ним и одновременно за дорогой. Она подходит к машине:

— Морис уехал сто лет назад. А ему всего-то надо было в поселок за марками.

— Мы встретились и выпили по чашке кофе. Сейчас он, наверное, едет домой.

На лице Терезы явственно проступает облегчение. Она уже вообразила автомобильную катастрофу. Полина знает, что это так, поскольку сама много раз мысленно рисовала подобные картины. Теперь Тереза вновь счастлива. Жизнь прекрасна. Тереза умиротворенно смотрит на мать и начинает рассказывать, что тракторист сажал Люка к себе в кабину — наверняка малышу было страшно интересно. Они обсуждают цветок, который растет на обочине. Обе не знают, как он называется. Мышиный горошек, говорит Полина. Львиный зев, предполагает Тереза.

И Полина, глядя на Терезу, вспоминает слова Мориса о том, что она изменилась. Для Полины новая Тереза настолько привычна, что изменения почти не ощутимы. В ней появились некая глубина, некий внутренний покой и устойчивость. Не сказать что Тереза стала намного старше — скорее она обрела зрелость, словно яблоко, которое наливается летним румянцем.

Они стоят на припеке рядом с «Далями», как, вероятно, стояли многие женщины до них, ненадолго оторвавшись от хозяйственных дел. А рядом, в отдельной темпоральной капсуле, Люк целиком поглощен лужей, постигает разницу между мокрым и сухим, мягким и твердым, исследует плавучесть, силу тяжести, отражение и пористость. И еще боль, потому что спотыкается и ушибает коленку о камень. Люк орет, с изгороди взлетают вспугнутые птицы. Тереза берет его на руки и говорит:

— Смотри! Смотри, кто едет!

Средь зеленого моря пшеницы как раз показался автомобиль Мориса. Люк перестает плакать и неуверенно улыбается. Тереза сияет.

8

Пятнадцатое июня. Середина года, середина недели, середина утра. «Дали» утопают в буйной растительности. Обочины проселочной дороги расцветились дикой гвоздикой, васильками, белыми сугробами сныти. Живые изгороди усыпаны зонтиками бузины. В воздухе разлито ощущение завершенности: стремительный майский рост достиг своей нынешней полноты и замер. Только пшеница еще растет. Зеленая шерстка превратилась в глубокое море, волнующееся под порывами ветра. Полина наблюдает за всем этим из окна. Пейзаж преображается каждый день, следуя собственной неумолимой логике и метаморфозам погоды. Чаще всего Полина любуется небом. Сияющие кучевые громады сменяются млечной перистой рябью или предзакатной лимонной желтизной, переходящей в зеленоватую синь. Погода — спектакль, за которым с интересом следишь всегда — переворачивая машинописную страницу, открывая книгу или беря телефонную трубку.

Полине думается, что она, наверное, первая из здешних обитателей воспринимает погоду как эстетическое развлечение. Те, кто жил тут раньше, глядя в окно, думали, предстоит ли им вымокнуть до нитки, замерзнуть до костей или вспотеть от жары. Возможно, кто-то из них все равно примечал сияющее облако или светлую волну, пробегающую по молодой пшенице, но по большей части погода была для этих людей жестоким и своевольным диктатором. Для Полины дождь или солнце определяют только одно: возникнет ли у нее соблазн прогуляться по дороге до тропинки, ведущей на гребень холма, захочет ли она посидеть после ленча в саду или посвятит работе весь день? Впрочем, последние недели погода изумляет ее своей непредсказуемостью, почти не ощутимой в городе. И еще изумляет время. В «Далях» оно раздваивается. Есть смирное, измеряемое время мигающих зеленых циферок на кухонных приборах, на панели факса или на страницах Полининого дневника. И есть время, которое происходит за окном и проявляется в цветах и листьях, в зеленых стеблях пшеницы и растущей температуре. Время, не окультуренное Гринвичем и григорианским календарем.

И внезапно оказывается, что уже середина июня и Полина шесть недель не была в Лондоне. Ей надо проведать квартиру. Сделать кое-какие деловые визиты. Сходить к парикмахеру, повидаться с друзьями, в частности с Хью. Полина снимает телефонную трубку и условливается о нескольких встречах.

Когда позже она говорит дочери, что на следующей неделе планирует дня два провести в Лондоне, та отвечает:

— Хорошо. К твоему отъезду Морис как раз успеет вернуться.

— Морис уезжает?

— Ему тоже надо в Лондон. Забрать кое-какие книжки и взять интервью у одного человека в Совете по туризму.

— А ты почему с ним не едешь? — спрашивает Полина после недолгого молчания.

— Незачем огород городить. Морис будет все время в делах, с тем же успехом я могу оставаться здесь. — Судя по голосу, Тереза ничуть не огорчена. Она пересаживает Люка на другое бедро и продолжает: — И вообще, пока погода такая замечательная, за городом лучше.

— В общем, да, — соглашается Полина.

И впрямь, солнце светит день за днем, иногда с ясного неба, иногда через легкую дымку.

Оно светит и на следующий день, когда Морис уезжает в Лондон. Из вещей с ним только потертый кожаный саквояж, купленный, надо полагать, в антикварной лавке. Очень характерная для Мориса вещь, демонстрирующая презрительный отказ от всеобщего консьюмеризма. Черный дипломат или компактная сумка через плечо — не для него. На самом деле саквояж весит тонну и наверняка чудовищно неудобен. Полина приметила его еще в самом начале их — в ту пору приятного — знакомства. Морис чуть не забыл саквояж в кафе, и Полина, подняв его за ручку, воскликнула изумленно: «Что у вас там?» «Книга, — ответил Морис. — И, может быть, газета». Он улыбнулся, признавая непрактичность саквояжа и одновременно немного им похваляясь.

Саквояж отправляется в багажник автомобиля — темно-синего «воксхолл-астра». Полина знает название, поскольку недавно выяснилось, что Морис не в курсе, какой марки его машина: он заполнял какой-то бланк и вынужден был обратиться за помощью к Терезе. Это пренебрежение тем, чем заняты мысли большинства людей, тоже очень типично для Мориса. Почти все питают собственнический интерес к своим машинам, значит, Морису это безразлично.

Морис целует Терезу. Целует Люка, который смотрит на него ошарашенно, словно видит в первый раз. Вероятно, Люк не здесь, а на каком-то своем, непостижимом уровне восприятия. Морис заводит машину, машет рукой, автомобиль медленно трогается с места, едет по дороге и пропадает в высокой пшенице. Тереза провожает его глазами. Полина, глядя в окно, думает про зятя, и ей приходит в голову, что он необратимо отделен от того Мориса, которого она когда-то знала и который задним числом представляется малозначительным персонажем: да, милый и занятный человек, ничего больше. Новый Морис совершенно иной: любое его слово или поступок чрезвычайно весомы.

Полина начала это осознавать во время свадьбы. Морис с Терезой расписывались в ратуше. Из гостей были только двое свидетелей и Полина. Мать Мориса, семидесятилетняя вдова, живущая в Карлайле, сказала, что ей тяжело так далеко ехать. Их маленькая компания довольно жалко смотрелась на фоне других свадеб: разодетых женихов и невест с многочисленными подружками в шифоновых платьях. Морис был в полном восторге. Он сидел в зале ожидания и разглагольствовал о социологических аспектах происходящего, указывая, что ярче и дороже всех наряжены африканцы и азиаты, а чем ближе к среднему классу, тем скромнее одеты участники и тем меньше их число, как будто они стесняются предстоящей церемонии. Сам Морис был в том же, что надел бы в любой другой день, Тереза — в вечернем платье двадцатых годов, купленном на аукционной распродаже, и выглядела она так, будто сошла со сцены, на которой играют пьесу Ноэля Кауарда.

Прием был многолюдный. Гости заполнили все три этажа большого дома на Онслоу-сквер, который снимали какие-то богатые друзья Мориса. Они высыпали в сад и веселились под проливным дождем. Пили шампанское, сидя на ступенях лестницы. Полина, слегка напуганная, протискивалась через толпу в поиске немногих знакомых лиц. Впечатление было такое, будто здесь вся прежняя неведомая жизнь Мориса; немногочисленные друзья Терезы жались кучкой в углу, очень юные по контрасту. В какой-то момент Полина оказалась напротив хозяйки дома, которая, прислонясь к мраморной каминной полке, снисходительно обозревала собравшихся.

— Надо же! — проговорила она. — Кто бы мог подумать, что наш Морис женится!

Полину представили, и хозяйка любезно улыбнулась.

— Ваша дочь? Поздравляю! Очень милая девочка.

Позже муж хозяйки, основательно захмелев, разоткровенничался:

— Ну, разумеется, Морис — старая любовь Шерли, еще до того, как мы с ней поженились.

Он рассмеялся — мол, мало ли что у кого с кем было, — и Полина взглянула на Мориса новыми глазами. Тереза стояла подле него, счастливая и растерянная. Это сделала я, подумала Полина. Я не хотела, но так получилось.

Тереза с Люком идет к дому и, подняв глаза, видит Полину в окне. Она машет рукой и спрашивает:

— Кофе?

Полина кивает.

У Терезы на кухонном столе — конверт с калифорнийской маркой.

— Ты была права. Гарри приглашает встретиться, когда будет здесь. Наверное, мне придется съездить в Лондон. Но это только в августе.

Она смотрит на мать. Когда речь заходит о Гарри, Тереза — сама деликатность. Как будто чувствует себя косвенно виновной в том, что было между ее родителями.

— Обязательно поезжай, — строго говорит Полина. — Ему непременно надо увидеть Люка.

На самом деле Гарри не в восторге от того, что стал дедушкой. Новая возрастная роль застигла его врасплох. Естественно, он рад, что Люк есть, но к этому чувству примешивается некоторая растерянность. Именно поэтому Полина из вредности не упускает случая напомнить ему о существовании внука.

Гарри выразил желание приехать на свадьбу, но Тереза твердо сказала «нет», за что Полина была ей очень благодарна. Его единственную встречу с Морисом (в ресторане, за ленчем) Тереза позже описала как «натянутую», а на дальнейшие расспросы матери отвечала уклончиво и невнятно. Они не то чтобы не нашли общий язык, скорее нашли, и им это оказалось не по душе.

— Не могу объяснить точно, — сказала она, закрывая тему. — Но я не хотела бы повторять эксперимент, и Морис, думаю, тоже.

Полина все поняла: увидела их троих за столиком, словно в луче прожектора. Тереза между двумя мужчинами, которые смотрят друг на друга и видят собственное нелестное отражение.

Гарри на двенадцать лет старше Мориса, но выглядит потасканным. Наверняка Морис различил в нем напоминание, что и сам уже не мальчик, что принадлежит скорее к поколению Гарри, чем к поколению Терезы. Скорее всего, на него накатил приступ паники, отсюда желание дистанцироваться от тестя, убрать неприятный факт с глаз долой. Полина таких чувств у него не вызывает, поскольку она женщина и к тому же старая знакомая. Почему-то возраст Полины куда менее значим. Чтобы скрыть смятение, Морис наверняка говорил без умолку.

А Гарри, глядя на Мориса через стол, вероятно, видел себя самого, остающегося в прошлом: Гарри, в котором по-прежнему горит искра юности, Гарри — ниспровергателя основ, бросающего вызов старшим.

И, прячась от безжалостного напоминания, что скоро так или иначе станет дедом, он, подобно Морису, наверняка искал спасения в разговоре. Легко представить, что тут они спелись, поскольку оба — блестящие и внимательные собеседники. Между ними возник резонанс. Тесть и зять ощутили свое сходство, и оно их напугало.

— Через два месяца, — спокойно говорит Тереза. — В августе. Я не могу сейчас думать о том, что будет только в августе. Все лето впереди.

На третий день Морис возвращается: выпрыгивает из машины, сияя улыбкой, целует Терезу, выбежавшую навстречу, тащит в дом заметно потяжелевший саквояж. А двумя днями позже Полина садится в свою машину и выруливает на проселочную дорогу.

Дорога от «Далей» до центра Лондона занимает примерно два часа. Полина проделывала ее столько раз, что уже не удивляется стремительной перемене. Наоборот, она, как всякий путешественник конца двадцатого века, досадует на задержки — дорожные работы в самом неподходящем месте, томительное стояние в пробках. Проселочная дорога выводит на шоссе, шоссе — на объездную Хэдбери, дальше развязка и, наконец, автострада, по которой долго катишь без помех. Потом застройка по сторонам дороги становится гуще, движение вновь замедляется, еще чуть-чуть — и ты в Лондоне.

Однажды в кабинете у Хью Полина взяла дорожный атлас Огильви и увидела тот же путь, каким изобразил его картограф семнадцатого века: отрезки дороги на витках стилизованного свитка, и вдоль каждого — схематические приметы местности: выразительные полудюймовые церковки, условные деревья и холмы, обозначающие леса и возвышенности, миниатюрные мосты и речки. В этих символах художник упрятал время и пространство: из-за стилизованных обозначений деревушки или гряды холмов проглядывали разбитые дороги, опасные безлюдные пустоши, пыль, грязь и дождь.

Сегодня дождя нет, наоборот, от солнца в машине жарко и душно. Полина направляет на себя струю холодного воздуха и открывает верхний люк. Она перебирает каналы радиоприемника и, не найдя ничего хорошего, ставит кассету. Салон наполняется Моцартом. В коконе музыки Полина едет мимо пшеничных полей и сенокосов, мимо далеких коров и овец, похожих на фигурки из детского игрушечного набора, мимо заправок, украшенных пластиковыми флажками, через лес дорожных указателей. Сейчас она — часть иной стихии, бесконечной конвейерной ленты машин, внутри которой вынуждена взаимодействовать вот с этим автомобилем или вон с тем грузовиком, обгонять, притормаживать, ускоряться. Зеленый и голубой простор вокруг не имеет ровно никакого значения — важны только дорога и другие водители.

Так она постепенно перемещается из сельской местности в городскую, поглощенная только движением машин и переходом от моцартовского концерта для гобоя к квартету Равеля. Вот наконец и Лондон, а вот и поздневикторианский дом, верхнюю половину которого занимает ее квартира. Теперь Полина в городе, где живут иначе, хотя не всегда это очевидно.

Десять лет назад, когда перепланировка «Далей» была закончена, она наняла фургон с водителем и рабочим, чтобы перевезти кое-какую мебель. Водитель заблудился и вынужден был спросить дорогу в поселке. Позже, добравшись наконец до цели, и он, и его напарник долго не могли отсмеяться. Они сидели посреди кухни на упаковочных ящиках, пили чай из кружек и с хохотом рассказывали, как в деревенском магазине не поняли их лондонский говор. Им пришлось несколько раз повторить вопрос, прежде чем до местных дошло. Полине история казалась крайне неправдоподобной, но оба так радовались туповатости и отсталости селян, что жестоко было бы портить им удовольствие. Они сидели в грубых спецовках, чрезвычайно гордые собой, и снисходительно посмеивались, а снаружи ездил по полю тракторист Чонди, с виду почти неотличимый от этих двух кокни, но для них, надо полагать, обитатель другого полюса.

Полина отпирает парадную дверь и поднимается по лестнице, на ходу приспосабливаясь к городу, натягивая его на себя, как новую кожу. Квартира встречает ее ворохом рекламных листков на коврике: заказ пиццы на дом, индийская еда на вынос… Внутри жарко. Пылинки пляшут в солнечном свете. Полина распахивает окна, сметает с кухонного стола мертвых насекомых, сует рекламные листовки в мусорное ведро, быстро обходит комнаты, смотрит на часы. Она переключилась в другой режим без всяких усилий и почти не заметив, как это произошло. Ее новый курс определяется списками и строчками в ежедневнике. «Дали» отодвинуты в сторону, они где-то там, в двух часах езды по автостраде, временно выброшенные из памяти.

В этом ресторане они уже обедали, но не настолько часто, чтобы поход туда был до скучного предсказуем. У Хью есть несколько избранных заведений, и он посещает их по очереди. Полина ласково глядит на него через стол и думает, что встречаться с ним — все равно что надевать привычную любимую одежду, в которой тебе сразу становится удобно и уютно. Это чувство начисто лишено сексуальной составляющей, хотя как-то связано с тем, что Хью — мужчина. Она почти не может вспомнить его в постели, только общее ощущение нежности и покоя. Именно потому, что это ощущение никак не ассоциируется с Гарри, Полина способна вот так по-дружески смотреть сейчас на Хью. Их близость лишена сексуального напряжения и оттого не может исчезнуть.

— Что ты думаешь о концепции романтической любви? — спрашивает Полина. — Неугасимой любви до гроба.

Хью поднимает глаза от меню:

— Секундочку. — Он дочитывает меню, кладет его на стол и снимает очки: — Как у Элоизы и Абеляра? Ромео и Джульетты? Дидоны? Ты о таком?

— Да.

— Надеюсь, ты ею не заразилась. Говорят, она вредна для здоровья. Ты ведь не влюблена?

— Я редактирую книгу про романтическую любовь.

— Слава богу, а то мне пришлось бы думать, как тебя вылечить. Теперь ведь с такой проблемой принято идти к психотерапевту?

— Нечего зубоскалить, — говорит Полина. — Любовь — дело серьезное. Поэтому о ней и пишут книги, вот как мой автор.

Хью вздыхает:

— Ты наверняка права. Мне и раньше говорили, что у меня низкая эмоциональная температура. Наверное, поэтому я так люблю есть. Кстати. Что закажем? Может, соблазнишься на семгу? И тут есть что-то этакое из голубиной грудки, чего я прежде не встречал. Наверное, попробую.

Они делают заказ.

Хью в благостном настроении. Он снова надевает очки и внимательно смотрит на Полину:

— Должен сказать, что ты замечательно выглядишь. Тебе очень идет этот светло-кофейный загар в мелкую крапинку. Он похож на цвет старинной бумаги.

— Спасибо. Так ты не признаешь идею романтической любви?

— Я такого не говорил. Я не принадлежу ни к одному религиозному объединению, но отсюда не следует, что я отвергаю саму идею религии. Это слишком категорично. А хороший роман?

— Точно не знаю. Действие происходит в условно средневековом антураже. Герои — дама и рыцарь, но он ее предает. Уезжает, она ищет его и в конце книги накладывает на себя руки. Еще там есть драконы, единороги и вервольфы.

— Подозреваю, что это не моя книга, — говорит Хью.

— И не моя совершенно. По счастью, от меня не требуется выносить вердикт. Я только правлю ошибки. Однако она затягивает. И по-настоящему грустная. Я плакала, честное слово. Вообще-то я над машинописными страницами не плачу — когда ползешь от слова к слову, не до того.

Хью задумывается. Одна из привлекательных его черт — он человек серьезный и внимателен к собеседнику, особенно если этот собеседник Полина. Сейчас он вникает в ее слова и одновременно — в салат из морепродуктов, который ест. Наконец Хью говорит, что не вправе судить, поскольку никогда не имел дела с машинописными текстами, однако склонен предполагать, что художественная сила слов, если она есть, должна проявляться независимо от материального носителя — нет никаких причин, по которым машинописный шрифт действовал бы хуже типографского. Спрашивает Полину, как ее крабовый террин.

— Очень вкусный. Но типографский шрифт убедительнее. В нем есть завершенность. Про машинопись знаешь, что ее еще можно перекурочить. И моя работа — курочить чужие тексты.

— Понятно. А мне можно попробовать? Я про террин.

Полина придвигает ему тарелку. Хью берет на вилку кусочек террина, отправляет себе в рот:

— Мм. Очень хорошо. Мне надо было взять его. Морепродукты какие-то уж очень обыкновенные. А как Тереза?

— У Терезы все отлично, — отвечает Полина.

Хью смотрит на нее пристально, как будто не вполне удовлетворен ответом:

— У вас там точно все хорошо?

— Точно-точно. Погода великолепная. По выходным мы посещаем различные туристические объекты. С научной целью. Это нужно Морису для его книги.

— Какой ужас, — говорит Хью. — Думаю, тебе нужно срочно перебираться в Лондон.

Полина мотает головой. Нет, она останется там. По нескольким причинам. И лето действительно выдалось на редкость хорошее.

— Определенно на тебя что-то нашло, — замечает Хью. — Ты никогда раньше не говорила о погоде.

Полина смеется:

— Тогда тебе стоит привнести в беседу интеллектуальную нотку и рассказать, что ты поделывал в последнее время.

Хью навещал заокеанских клиентов. Он рассказывает Полине о поездке в Йель и Торонто, где договаривался о продаже книг в крупнейшие библиотеки, и в Нью-Йорк, где действовал в качестве агента некоего коллекционера, собирающего современные первоиздания.

— Я сумел заполнить главный пробел в его книжном шкафу, — говорит Хью. — «Улисс» в идеальной сохранности.

— Он их читает?

— Нет, конечно, у него книги не для того.

— Я все-таки не понимаю библиофилов, — говорит Полина.

— Их никто не понимает. По счастью, такие люди встречаются довольно часто, иначе я бы остался без работы. Просто ты имеешь дело с человеком, у которого в голове тараканы. Во всем остальном они совершенно нормальны. Тот, что в Нью-Йорке, биржевик. Неприлично богатый и жутко скучный. Он угощает меня в лучших ресторанах, так что еда выше всяких похвал, но разговор как-то не клеится.

Полина воображает Хью в этих поездках, как он ходит по американским городам с заношенным плащом, перекинутым через руку, и таинственным сокровищем в портфеле. Ведет переговоры в светлых просторных офисах, ест в специально выбранных ресторанах. Ложится спать в гостиничных номерах.

— А где ты останавливаешься? Например, в Нью-Йорке.

Хью вздрагивает, потом вид у него становится немного пристыженный.

— Вообще-то в Нью-Йорке я останавливаюсь у женщины, которой верен… э… лет, наверное, десять, если не больше…

Полина смотрит на него, не веря своим ушам.

— Дело в том, — продолжает Хью, — что она потрясающе готовит завтраки. Она итальянка, у нее кулинария в Вест-сайде и домашний пансион для избранных постояльцев. Ее вафли — мечта.

— Хью, я тебя обожаю, — говорит Полина.

— И я тебя. Как семга, заслуживает доброго слова? То, что они учудили с голубиной грудкой, безусловно, любопытно.

Полина наносит визиты вежливости в несколько издательств, с которыми сотрудничает. Болтает с бывшей коллегой в редакции, где когда-то сидела от звонка до звонка, спрашивает себя, скучает ли по работе в коллективе, и приходит к выводу, что нисколько.

— Как там наш Морис? — интересуется коллега.

— В добром здравии, насколько я знаю.

— А как продвигается его великий труд?

— Вроде бы вполне благополучно.

— Джеймс Солташ говорит, что книга о туризме наделает много шуму. Что она разоблачает заблуждения и срывает маски.

— Не сомневаюсь.

— Занятный тип, этот Морис, — говорит коллега после недолгой паузы, затем внимательно смотрит на Полину и меняет тему: — Так вы окопались в деревне до конца лета?

— Да. Смотрю, как растет пшеница на поле.

— Идеальная жизнь, наверное. Не то что у нас тут… — Коллега начинает с удовольствием рассказывать о забавных происшествиях в издательском мире, возможно, желая показать Полине, сколько та потеряла. — А по работе что делаете? — ласково спрашивает она.

— Расставляю запятые в романе про единорогов, — отвечает Полина, вставая.

Нет, думает она, спускаясь на лифте. Нет, спасибо. Вечная спешка, вечная нервотрепка. Да, посудачить бывало приятно, этого мне недостает. Зарплата надежнее, чем отдельные мелкие заказы. И все равно нет, спасибо.

Она выходит на улицу, радуясь своей свободе. Работы запасено надолго. После единорогов будет исполинских размеров труд про добычу нефти в Северном море и заметки о путешествии на Кавказ.

Почти двадцать лет назад Полина вошла в это издательство и впервые стала наемным работником. Должность у нее была самая скромная, а издательство, в ту пору еще маленькое и независимое, ютилось в обычном доме на западе Лондона. С тех пор его поглотила корпорация-монстр, редакция переехала в стеклянный небоскреб с огромным, застланным коврами холлом, и люди тут по большей части сидят новые. Однако тогда Полина шла на работу, чувствуя, что наконец-то обрела свободу. Она не знала, чего ждать, не знала, справится ли, но твердо сознавала одно: этот день — огромное событие. Конец зависимости, во всех смыслах этого слова. Она вступала на новую территорию, оставив Гарри позади.

Он уехал в Калифорнию, а Полина устроилась на работу. Оказалось, что справляется она очень неплохо и даже лучше большинства других. Ее перевели со скромной должности на более ответственную. Она быстро росла. Годы замужества отодвинулись в какое-то другое измерение, где по-прежнему существовали как повесть, в которой многие подробности забыты и лишь некоторые навсегда засели в памяти, откуда их никакими силами не вытравить.

Проснувшись сегодня ночью в своей квартире, Полина в первый миг ничего не может понять. Снаружи какой-то шум, которого быть не должно. Наконец она соображает, что находится не в «Далях», а в городе, который не умолкает ни на минуту. На улице что-то кричат пронзительными истерическими голосами, снова и снова. Слов не разобрать. Полина подходит к окну. На улице стайка девчонок — видимо, школьниц. Они орут друг на дружку и то собираются в кучку, то снова расходятся. Час ночи. Полина, внутренне сжимаясь, слушает грязную брань и дикие выкрики. Пьяные они, что ли? Или обкуренные? Наконец девицы скрываются за углом, их возгласы постепенно затихают. Полина возвращается в постель. Сна ни в одном глазу, на сердце смутное беспокойство. Очумелые подростки разбередили ее собственную безотчетную тревогу, так что наутро Полина чувствует необъяснимое желание позвонить Терезе, хотя уже завтра возвращается в «Дали».

— Привет. Сделай одолжение, проверь, не выключила ли я автоответчик? — говорит она и добавляет: — У вас все хорошо?

— Все замечательно, — отвечает Тереза чуть удивленно: она уловила тревогу в голосе матери. — А у тебя как?

— У меня отлично. Завтра приеду.

9

Полина стоит у окна в «Далях» и держит на руках Люка. Тот указывает на улицу — величественно — всей пятерней, и сообщает: «Па!» Это значит: вон мой папа. Он и вправду там, разговаривает с Кэрол на залитой солнцем дороге. Морис шевелит траву носком ботинка и жестикулирует. Видно, что он в ударе: произносит длинную и, возможно, интересную речь. Кэрол задумчиво жует колосок, сорванный на поле Чонди (пшеница там как раз достигла молочной спелости). Солнце блестит на гладком золотом шлеме ее волос. Она запрокидывает голову и хохочет.

На первый взгляд ничем не примечательная сцена. А вот появляется Джеймс и — еще через минуту — Тереза.

Все четверо недолгое время стоят под вечерним солнцем, затем идут к машинам. Они едут в паб. Полина вызвалась искупать и уложить Люка, поскольку ей это в удовольствие, а ехать со всеми она не хочет.

Она смотрит в окно, как компания усаживается в машину: Джеймс за рулем, Морис и Кэрол на заднем сиденье. Автомобиль трогается с места. Морис, видимо, продолжает говорить. Его лицо повернуто к Кэрол, рука лежит на спинке ее кресла.

Полина несет Люка в ванную и приступает к купанью. Она делает все, что положено: включает воду и раздевает малыша, безостановочно комментируя каждое действие, чтобы он не заскучал и не раскапризничался. Люк сидит в ванне и стучит по бортику пластиковыми стаканчиками. Полина стоит коленями на резиновом коврике и демонстрирует Люку физические свойства воды — ее способность литься, журчать и булькать, — а сама думает о другом ребенке в другом времени.

В городке, гордящемся кафедральным собором, ванна у них была чугунная, на львиных лапах. «Лев» — одно из первых слов, которые сказала Тереза. Оно означало ванну. Часть стала целым. Допотопная ванна. Сейчас такие снова выпускают и продают в магазинах для богатых. Тогда иметь такую ванну было позором. Успешные молодые пары мечтали о салатовой сантехнике.

Полина не мечтала о салатовой сантехнике. В викторианском доме с ванной на львиных ногах у нее хватало других забот.

Она наклоняется над неудобной высокой ванной и намыливает Терезе спину, чувствуя сперва острые крылышки лопаток, затем тонкие ребра. Полина знает каждый дюйм Терезиного тела, каждую впадинку и складку. Любой непорядок — царапина, синяк, сыпь — мгновенно отзывается паникой. Как будто Тереза — наиболее уязвимый отросток ее собственного тела, требующий постоянной защиты от внешних сил, которые самой Полине уже давно не страшны.

Она видит царапину у Терезы на руке — тонкую розовую линию — и тут же отмечает, что царапина пустяковая. Видит и отмечает бессознательно, поскольку не может думать ни о чем из-за сосущей пустоты под ложечкой и слов, которые крутятся и крутятся в голове.

— Тебе кое-что следовало бы знать, — сообщает Луиза Беннет, жена Тома Беннета, одного из коллег Гарри. — Насчет твоего мужа. Дело в том… Том говорит, все на кафедре уже заметили… в общем, дело в том, что он постоянно с Мирой Сэмс. Ну, знаешь, Мира Сэмс с факультета международных отношений. Том говорит, она все время торчит у него в кабинете. И в столовую они ходят вместе. Может, ты уже и в курсе…

Полине нравится Луиза. По крайней мере, нравилась три минуты назад. Теперь не нравится. И Том Беннет тоже. И вообще вся кафедра. Полина сейчас может думать лишь о том, насколько ей противна Луиза. Остальное придет позже…

— Да, — отвечает Полина. Совершенно спокойным и естественным тоном. — Ничего удивительного. Она помогает ему с книгой. Гарри говорил мне позавчера. Она много знает о демографии семнадцатого века во Франции, Гарри у нее консультируется.

— А… ясно, — говорит Луиза. — Ясно.

Она отводит взгляд и торопливо заводит разговор о чем-то другом. А Полина не слышит ни единого ее слова. Ровным счетом ничего. Потому что думает только о них. О нем и о ней. О ней и о нем. Как они говорят о книге. Улыбаются друг другу. Смеются. И все остальное.

Мира Сэмс. Первая. По крайней мере, в глазах Полины. Прародительница, зачинательница, прототип. Та, чье имя впервые пробудило сосущий холодок под ложечкой.

И где теперь Мира Сэмс? Исчезла с концами, сгинула. Ее нет — она существует только у Полины в голове.

Мира Сэмс — пустой звук. И уж точно не им вызван отголосок прошлого сейчас, когда Полина наклоняется над ванной, чтобы поставить Люка на ноги. Отзвук, эхо, фантомная зубная боль.

— Ну, вставай, — говорит Полина Люку. — Вставай на ножки. Молодец. А теперь вылезаем. Вот так.

Она вынимает его из ванны. Заворачивает в полотенце. Болтает, напевает песенку. Нет, думает она. Нет, нет, нет. Только не это.

Она смотрит на Гарри через стол и говорит:

— Я жгла твою книгу.

— Почему? Зачем?!

— Ты знаешь, — отвечает она.

Ах, книги, книги, говорит она Люку. Ничего от них хорошего, одни беды. Не пиши книжек, малыш. Займись торговлей. Или кардиохирургией. Или проектированием нефтяных вышек.

Полина укладывает Люка в кроватку. Люк протестует. Она приносит ему бутылочку. Он лежит, сосет, младенчески чмокая губами. Веки мало-помалу слипаются.

Полина на цыпочках идет к двери. Люк тут же открывает глаза, роняет бутылочку и ударяется в рев. Полина идет назад, вкладывает бутылочку ему в руки, выходит из комнаты и едва успевает добраться до кухни, как ей вдогонку снова несутся детские вопли.

Так повторяется еще несколько раз. Наконец Люк затих.

Полина включает аудионяню и устраивается в гостиной. Перебирает стопку книг на столе и, не найдя ничего интересного, берет газету. Читает некоторое время, потом отвлекается и начинает оглядывать комнату, хранящую следы тех, кто был здесь недавно. Соломенная шляпка Терезы на спинке стула. На каминной полке чьи-то солнечные очки — зеркальные, в золоченой оправе. Наверное, Кэрол. Бежевый свитер грубой вязки на подлокотнике дивана, скорее всего, принадлежит Джеймсу — для Мориса это чересчур стильная вещь. А вот холщовый пиджак с прорехой на рукаве — точно Мориса.

Полина ждет их возвращения. Она знает комнату как свои пять пальцев, и сегодня тут что-то не так. Чувствуется какой-то гадкий запашок, он же отголосок иных времени и мест, постоянно живущих в мозгу. Здесь и там неприятно смешались. Сейчас другая Полина в другой комнате ждет Гарри, который неизвестно, где находится, и неизвестно, что делает. Может, ведет семинар или консультирует студентов, может, пьет с коллегами в баре. А может, занимается тем, о чем ей думать не хочется, но что она ежеминутно воображает во всех подробностях, и каждый новый образ для нее пытка.

Она представляет их за столиком в кафе: глаза в глаза, его рука на ее ладони. В постели, голых. А чаще всего — как неделю назад на вечеринке, когда они просто разговаривали в дальнем конце комнаты. Гарри стоит спиной, но Полина смотрит на него глазами Миры Сэмс и точно знает, что та видит. Знает, что Гарри улыбается одной половиной рта и смотрит чуть искоса, склонив голову набок. Этот взгляд предназначается тем, кого Гарри удостоил особым вниманием. Взгляд, который когда-то был направлен на нее — в ресторанах, в автомобиле по пути через Америку, в постели. Полина ощущает этот взгляд, и все у нее внутри холодеет.

Полина, Тереза, Морис, Джеймс и Кэрол на парковке перед усадьбой восемнадцатого века. Полина помогает Терезе усадить Люка в коляску.

— Так как вы считаете, Полина? — спрашивает Морис. — Рассудите нас. Зачем люди посещают старинные усадьбы? Мы разошлись во мнениях. Джеймс говорит, это просто преклонение перед богатыми.

— Не совсем так, — возражает Джеймс. — Я сказал, что истоки — в потребности фантазировать: «Я бы мог тут жить» — и все такое. Мне лично это противно. Я точно знаю, где бы жил в то время. В лачуге. Мой прадед был крестьянином.

Кэрол надевает солнечные очки в золоченой оправе. Лицо у нее маленькое, очки большие, так что прячут его чуть ли не наполовину.

— Вот как? Ты мне не рассказывал. Мне кажется, вы оба чересчур напираете на идеологию. На самом деле людям просто нравятся красивые вещи. Бархатная мебель, стены в картинах. Можно гулять по таким домам, говорить, что здорово, наверное, спать на такой кровати, и глянь, какая лестница, и есть ли здесь привидения. Это не зависть, просто любопытство.

— Отчасти верно, — говорит Морис. — Однако тут безусловно присутствует элемент вуайеризма. И заранее созданный настрой на сравнение и социальную оценку. Ты встречаешься с прошлым и через непривычные предметы, и через намеки на несколько иной образ жизни. Это будоражит. Люди не могут просто смотреть, они должны как-то реагировать. И концепция старинной усадьбы, внушенная через рекламу, изначально предполагает именно такое поведение. Итак, — он смотрит на Полину, — почему эти люди здесь? Почему мы здесь?

— Потому что сегодня суббота, — отвечает Полина, — а выходные надо чем-то заполнить.

Джеймс смеется:

— Получи, Морис! Идеально простое объяснение.

Морис улыбается.

— Может, уже пойдем? — спрашивает Тереза. — Я первым делом должна выяснить, где здесь туалет. Люку надо сменить подгузник.

Усыпанная гравием дорожка ведет к дому, обсаженному купами деревьев; в их расположении заметен тщательный замысел ландшафтного дизайнера. Вся компания поднимается по широкой лестнице, покупает билеты и бочком обходит даму из Национального фонда, призывающую материально поддержать объекты культурного наследия в интересах завтрашнего дня. У Мориса свои взгляды на Национальный фонд, которые, разумеется, получат отражение в книге. «Завтрашний день сам о себе позаботится», — тихонько произносит он, посылая улыбку даме — та сейчас объясняет Терезе, где туалет, и вежливо просит ее оставить коляску в гардеробе.

Они медленно идут по усадьбе, разглядывают гобелены, изысканную мебель и фарфор. В каждой комнате свои временные жители, которые тут же становятся частью экспозиции, так что Полина с равным интересом изучает японскую пару и резной орнамент из плодов и листьев на каминной полке. Японцы поочередно снимают друг друга на видеокамеру. На каминной полке желуди соседствуют с ананасами. Полина заинтригована и тем и другим. Будет ли она на этом видео, перенесенная против воли в некую далекую гостиную на другой стороне земного шара? Считал ли резчик, что в Англии растут ананасы, или это изящная шутка художника по интерьерам? Морис куда-то исчез — увлекся, по обыкновению, чем-то интересным только ему. Джеймс и Кэрол смотрят через окно на изумрудный газон. Тереза пытается заинтересовать Люка фарфоровыми собачками.

Очень много картин. По большей части они так или иначе связаны с убийством. Охотничья сцена: гончие на склоне холма, алая куртка всадника перекликается с рыжиной лисы, прыгающей через ограду. Натюрморт: груда мертвых фазанов и куропаток на гладком деревянном столе, рядом несколько яблок и зелень; все прописано с фотографической точностью, от крапинок на перьях до засохшей крови на клюве.

Полина разглядывает убоину и внезапно замечает рядом с собой Мориса.

— Я в жизни не убил ничего крупнее осы, — замечает он. — Возможно, стоит как-нибудь попробовать. Очевидно, мы упускаем некую фундаментальную составляющую человеческого опыта.

— Есть куча всякого опыта, без которого я предпочла бы обойтись, — сухо произносит Полина. — Вникни люди в то, что тут изображено, и им стало бы гадко. Нам с вами в том числе. Приукрашенная жестокость — вот это что.

— Безусловно. Необходимый элемент индустрии, паразитирующей на прошлом. Пыточный каземат как часть музея. Волнующие садистские подробности в рассказе экскурсовода. Думаю, стоит посвятить этому отдельную главу. Чистенькая жестокость на безопасном расстоянии — ничуть не страшнее того, что мы видим по телевизору. Те же самые люди при виде автокатастрофы впадут в истерику. Мы с вами в том числе.

К ним подходит Тереза:

— Люку надоело. Я выведу его в сад.

— Конечно-конечно, — рассеянно отвечает Морис.

Он переходит к противоположной стене — обозреть темное полотно, на котором девушка в летящих одеждах целится из лука в бегущего оленя. На соседнем мускулистый мужчина борется со львом. Диана, думает Полина. Геракл. Она вслед за Терезой быстрым шагом проходит следующие две комнаты. Огромная шпалера, изображающая рождение Венеры. Портреты восемнадцатого века: тогдашние владельцы усадьбы, облаченные в римские тоги. Полине думается, что для тех, кто не знаком с классической мифологией, загадочность образов должна усиливать ощущение чего-то чужого.

Они с Терезой закончили ускоренный осмотр усадьбы и вышли в сад, где Люка можно пустить побегать. Некоторое время спустя к ним присоединяются остальные.

— Тереза, а где здесь туалет? — спрашивает Джеймс.

— Вон там. Нет, не по этой дорожке, по следующей.

Кэрол улыбается:

— У Джеймса потрясающая способность терять дорогу. Он может заблудиться в ста ярдах от нашей квартиры.

— Тереза, — просит Морис, — сделай доброе дело, проводи Джеймса.

— Хорошо, — соглашается Тереза. — Подожди, Джеймс, я с тобой!

Она уходит, неся Люка на бедре. Полина любуется цветочным бордюром, а когда вновь поднимает голову, Мориса и Кэрол рядом уже нет. Очевидно, они решили не ждать. Только что стояли здесь и вдруг словно испарились.

Полина гуляет взад-вперед вдоль цветочного бордюра.

Тереза и Джеймс отсутствуют довольно долго. Наконец они возвращаются, и Тереза объясняет, что заскочила в кафе купить Люку печенья.

— Где остальные? — спрашивает она.

— Ушли, — отвечает Полина. — Может, решили, что разминулись с вами. Наверное, ищут нас. Парк очень большой. — Она смотрит на план в буклете. — Пруды… тисовая аллея… фонтанный дворик…

— Не беда, — говорит Джеймс. — Рано или поздно мы с ними встретимся.

Парк — результат искусных манипуляций с ландшафтом. Газон образует плато, которое заканчивается балюстрадой, от плато к прудам уходит череда террас и цветочных бордюров. По бокам склона с террасами тянутся высокие живые изгороди, за ними видны зеленые лужайки. Полина, Тереза и Джеймс подходят к балюстраде и смотрят вниз, пытаясь сориентироваться.

— Надо туда спуститься, — говорит Джеймс. — Там какие-то исполинские кувшинки.

Тропа к пруду очень крутая и на вид скользкая. Тереза замечает, что на обратном пути тут трудно будет вкатить коляску.

— Может, с другой стороны спуск полегче, — говорит Полина. — Я пойду посмотрю.

Она идет прочь.

Люк придумал игру — бросать палочки через дырки в балюстраде. Джеймс рассказывает Терезе, что Морис неожиданно решил переписать главу, и это немного затормозит дело, но никуда не денешься: Морис — самый суровый свой критик, и раз уж он считает, что так нужно…

Полина доходит до противоположного конца балюстрады. Тут спуск вроде бы и впрямь более пологий. Она бросает взгляд за живую изгородь — там на зеленой поляне под раскидистым кленом стоят лицом к лицу мужчина и женщина.

Морис и Кэрол. Они далеко. Выражения лиц не разглядеть. Морис говорит, что-то рисуя рукой в воздухе. Кэрол сняла солнечные очки и пристально на него смотрит. Потом он берет ее за плечи, и они оба замирают на несколько секунд.

Полина идет назад и встречает Терезу с Джеймсом, которые уже двинулись ей навстречу.

— Нет, — говорит она, — там так же круто. Давайте оставим коляску и понесем Люка на руках?

В пруду цветут белые водяные лилии. Еще здесь камыш, заросли ирисов и чудесные полосатые стрекозы. Джеймс и Тереза в восторге, Полина делает вид, будто разделяет их чувства. Она тоже громко восхищается растением с огромными листьями, словно из декораций к научно-фантастическому фильму. Показывает Люку водомерок и красных японских карпов, скользящих под темными кожистыми листьями кувшинок. А вот и Кэрол с Морисом, они спускаются по тропке с террасы.

— Вот вы где! — восклицает Кэрол. — Мы с ног сбились, пока вас нашли.

— Идите сюда! — зовет Тереза. — Смотрите, какие потрясающие стрекозы!

— Как маленькие вертолетики, — подхватывает Джеймс.

Он обнимает Кэрол за талию, она приникает к нему, жмурится от солнца, смеется. Вытаскивает солнечные очки из кармана просторной зеленой рубашки, выпущенной поверх белых джинсов. И очки, и рубашка такие большие, что Кэрол кажется ребенком во взрослой одежде. Полина смотрит на нее и думает: я тебя знаю. Со временем от тебя останется пустой звук, но сейчас ты здесь, я вижу тебя и тех, кто придет за тобой, и у меня все внутри холодеет.

Тереза сидит на корточках, держит Люка за штанишки, чтобы тот не упал в пруд.

— Па! — говорит Люк, указывая на стрекоз, на рыб, на кувшинки, на все то новое и неведомое, что дрожит, колышется и сверкает.

— Ему нравится, — говорит Тереза Морису. Соломенная шляпка бросает на ее лицо клетчатую тень: щеки и нос расчерчены солнечной сеткой. — Можешь немножко его подержать? Я хочу взять вон ту палку.

Морис наклоняется к Люку. Тереза берет палку и легонько трогает ею кустик травы, в котором притаился бурый камешек. Камешек прыгает в воду. Люк смотрит круглыми от изумления глазами.

— Его первая лягушка! — весело смеется Тереза.

— Жаба, наверное? — уточняет Морис. — Лягушки вроде бы зеленые?

— Жаба, лягушка… не важно.

Тереза сияет, радуясь жизни, как умеет, наверное, только она.

— До чего здорово, что мы сюда приехали! Ведь правда чудесное место?

— Правда, — соглашается Морис.

— Смотрите! Ваша лягушка под кустом кувшинки, — говорит Кэрол. — Я вижу ее лапку.

И все они смотрят на лягушку, под дивным голубым небом, у тихого пруда в старинном парке.

— Клянусь тебе, у меня с нею все кончено.

Гарри смотрит на Полину, закусив нижнюю губу. Смотрит прямо в глаза, что подразумевает раскаяние и готовность принять любое ее решение. Это само по себе нервирует.

Полина молчит. Ее раздирают противоречивые чувства.

— Кончено. Финита. В следующем семестре ее вообще здесь не будет. Она уезжает преподавать в Лидс.

— Почему? — спрашивает Полина наконец. — Почему она? Почему вообще кто-то?

Гарри смотрит в пол. Он опускает уголки губ, что может означать раскаяние, неловкость, озадаченность — понимай, как хочешь.

— Наверное, потому что я слабый человек.

Молчание.

Гарри медленно тянется к Полининой руке. Кладет палец на ее запястье. Она не шевелится. Гарри осторожно гладит ее руку одним пальцем.

Гарри с Полиной идут по лесу. Тереза едет у Гарри на плечах, сжимая его шею коротенькими ножками и обхватив ладошками его лоб. Она сияет: ей редко выпадает такая радость. Им нечасто удается погулять вместе, Гарри все время занят. Однако сегодня он безраздельно принадлежит жене и дочери — добрый семьянин выбрался на семейную прогулку в осенний лес. Листья на деревьях уже пожелтели, но еще не осыпались. Полина думает, что это одно из тех мгновений, которые выигрывают в ретроспективе: истинное счастье в воспоминаниях будет еще полнее. Гарри держит ее за руку. Тереза напевает себе под нос: невразумительные слова без всякого мотива. Полина смеется.

— Что она поет? — спрашивает Гарри.

— «Пикник плюшевых мишек»: «Если в лес пойдешь сегодня…» Ее версия. У них в детском саду есть эта песня на пластинке.

Тереза перестает петь.

— Я хочу плюшевого мишку, — объявляет она с высоты.

— Ты его получишь, — смеется Гарри. — Большого американского плюшевого мишку. Я тебе привезу.

— Американского? — переспрашивает Полина, немного опешив.

— Я еду в Вашингтон после окончания семестра.

— Впервые слышу.

— Мне казалось, дорогая, я тебе рассказывал. Всего на неделю. — Гарри крепче стискивает ее руку и подхватывает песенку: — «Если в лес пойдешь сегодня, непременно удивишься…»

— Вы жена Гарри Картера? — спрашивает стэнфордский профессор, читающий у них курс лекций. Он смотрит на Полину как-то чересчур пристально.

— Я Полина Картер.

— Я встречался с Гарри на конференции американистов. Он там дал жару. — Профессор улыбается какому-то забавному воспоминанию, затем глядит на Полину, словно прицениваясь к товару на магазинной полке. — А тут я его что-то не вижу.

— У Гарри в этом семестре творческий отпуск. Он почти все время работает в Лондоне.

— Вот как? Жаль. Я надеялся с ним повидаться. Что ж, нет так нет. Может, выберем как-нибудь вечерок, посидим с вами вдвоем в баре?

— Не думаю, — отвечает Полина.

— Боже! — восклицает Гарри. — Тридцать шесть! Тридцать шесть! Что же это творится?

Он стоит голый в ванной и разглядывает себя в зеркале. Нельзя сказать, что зрелище его огорчает, что бы там ни говорилось о возрасте.

— Время течет, — замечает Полина. — Мне казалось, это твоя специальность. История.

— Я бы предпочел, чтобы она не затрагивала меня лично. Тридцать шесть — значит, уже и сороковник не за горами. А к сорока я должен получить кафедру.

— Не должен. Хочешь. Разные вещи.

— Ах, солнышко, до чего же ты любишь во всем точность. Кое-кто назвал бы это педантизмом. И все равно я тебя обожаю. Кстати, я пригласил на день рождения еще нескольких человек.

— Кого?

— Нового преподавателя французского с женой. Двух аспирантов. Ах да… еще одну девушку по имени Алиса. Она работает в деканате.

10

— Я немного засомневалась, может ли дракон своим дыханием поджечь дерево, — говорит Полина.

— Я проверял с паяльной лампой, — отвечает Крис Роджерс. — Одолжил ее у соседа и поэкспериментировал на досках от старого забора. Они обуглились, а у дракона, надо полагать, дыхание еще горячее.

— В таком случае беру свои слова назад.

— Вопрос в том, сможет ли читатель вообще принять драконов и единорогов, — продолжает Крис. — И захотят ли люди читать про неумирающую страсть. Немодная тема.

— Думаю, тут спасает антураж. Атмосфера волшебной сказки помогает верить в любовь. Насчет дракона и его дыхания — просто придирка.

— А как, на ваш взгляд, смерть дамы? — озабоченно спрашивает Крис. — Самоубийство Талузы. Очень хочется думать, что получилось. Я чуть не умер над этим куском.

— Очень сильный текст. Берет за душу.

— Точно? У вас голос какой-то неуверенный.

— Нет-нет. Вы все написали как надо. Это я реагирую неправильно.

— В каком смысле неправильно?

— Ну… конечно, зря она так.

— Почему зря?

— Потому что со временем она бы успокоилась. Перестала бы думать о рыцаре. Может, завела бы себе другого рыцаря. Или поняла бы, что ей и без них хорошо.

— Очень циничный взгляд, — строго говорит Крис. — Вы уверены, что было бы так?

— Конечно, — отвечает Полина. — Мне пятьдесят пять. Я навидалась похожих историй.

Крис некоторое время молчит.

— Что ж, возможен и такой взгляд, но для аллегории о романтической любви он ведь не годится?

— Разумеется. Вообще-то мне больше нравится ваша версия, даже если в ней пришлось убить даму. Это куда сильнее.

— Сильнее, чем что? — спрашивает Крис, опять после недолгой паузы.

Полина видит, что он склонен всерьез обдумывать слова собеседника, и ей это по душе.

— Сильнее, чем разочарование. Какой смысл его описывать? Ничего интересного. Страсть не должна просто угасать. Кстати, хорошо, что у них не было детей.

— Исключено. Или они бы не играли никакой роли. Дети, я имею в виду.

— Сомневаюсь, — говорит Полина. — Дети всегда играют очень важную роль. Однако я впадаю в педантизм. Профдеформация. Совершенно в данном случае лишняя.

— Вы редактор. Делать замечания — ваша работа.

— Моя работа — техническая. О высоких материях судят другие люди.

— Хьюго. Да. Вообще-то ему смерть дамы не понравилась. Он заставил меня довольно много переписать.

— Сейчас читать очень интересно, — говорит Полина. — А ваша новая книга будет в таком же духе?

— Нет-нет. С аллегориями я завязал. Теперь пишу научную фантастику. Серьезно, для настоящих поклонников жанра. Но дело идет туго. Вот только что я поднимался на вершину ближайшей горы в поисках вдохновения.

— И что, нашли?

— Если честно, нет. Только мозоль на ноге натер. Хотя вид оттуда и вправду хороший.

— Ладно, — говорит Полина. — Когда утрясете с Хьюго ту главу, которую он предложил переписать, отправьте ее мне, я прочту.

— Вы, наверное, уже мечтаете сбыть меня с рук. Я замучил вас своими исправлениями и переделками.

— Ничего подобного. Мне очень интересно прочесть, что вы там сделали со сценой бегства по лесу. Пожалуйста, не выкидывайте вервольфов.

Полина кладет трубку и смотрит в окно. Тереза на проселочной дороге, забавляет Люка. Малыш исследует одну интересность за другой — лужу, кустик травы, замшелую жердь ограды. Пшеница уже не темно-зеленая, а светлая, колосья клонятся и колышутся на ветру.

Лето перевалило за середину. Буйный рост прекратился. Земля полна до краев и застыла в неподвижности. Деревья поникли над пятнами тени. Поля обросли темной каймой крапивы. Охристый прямоугольник незасеянного участка никуда не исчез, зато появились озерца небесно-голубого льна; от них, как и от ядовито-лимонного рапса, веет чем-то южным, но в то же время еще более родным. Когда на синем ковре льна колышется алая россыпь маков, кажется, будто к английскому пейзажу приложил руку художник-импрессионист.

И еще все время жарко. Лето уже вошло в анналы, заняло достойное место в новостях. Побиты все температурные рекорды, ожидается засуха. Нашествие медуз в Ла-Манше, акулы у побережья Корнуолла. Мороженого продано больше, чем за все прошлые годы, по телевидению постоянно напоминают об угрозе рака кожи. Один летний день перетекает в другой, совершенно от него не отличимый. В десять вечера еще светло, потом небо наливается темной синевой, ограды и деревья кажутся тенями на монохромной гравюре.

Тереза с Люком отошли по дороге ярдов на пятьдесят. Тереза поднимает сына и усаживает его на перекладину ограды. Они вместе любуются на пшеницу. Тереза смотрит на часы — она накрепко привязана к детскому расписанию, суровому диктату потребностей и настроений, когда час кажется недвижным, бесконечно растянутым мгновением настоящего. Полина точно помнит, как это бывает. В каком-то очень существенном смысле они с Терезой в разных часовых поясах. У Терезы время ползет, у Полины — летит.

Когда-то, в городке, гордящемся кафедральным собором, она точно так же жила по детскому расписанию и всегда знала, сколько часов может потратить на прогулку, на магазины, на сон, на визит к подруге. Теперь ей хочется сказать Терезе, что все это иллюзия, на самом деле месяцы проносятся вскачь, да и Люк вместе с ними, оставляя за собой череду своих бесчисленных подобий. Однако Тереза сейчас попросту не поймет этого. Тогда в разных часовых поясах жили Полина и Гарри. Ее дни были бесконечными, и каждый повторял предыдущий, а вот у Гарри… его дни состояли из чехарды семинаров, лекций, внезапных поездок в Лондон на запись радиопередачи, срочных встреч с теми или иными людьми по поводу статьи, или гранта, или вакансии. Идея, будто университетская жизнь течет тихо и размеренно, оказалась совершенно ошибочной. Гарри то носился как угорелый, то лихорадочно писал у себя в кабинете, и тогда его нельзя было беспокоить. Кампус тоже постоянно бурлил. Студенты протестовали то против положения в мире, то против того, что считали несправедливостью по отношению к себе. Гарри и его коллеги были вечно по уши в переговорах: телефонные звонки раздавались до поздней ночи, студенты заявлялись с ультиматумами прямо к ним домой…

Полина живо интересовалась происходящим, но вскоре поняла, что она — никто. Студенты, поглощенные своим праведным гневом, ее попросту не замечали. Гарри воспринимал дом с его обитателями как место, где тебя покормят и уложат спать. Он врывался в дверь, иногда оживленный, иногда замкнутый, ничего не зная о бесконечных днях Полины и долгих часах, посвященных раздумьям о его — такой другой — жизни.

Полина с Терезой идут по берегу пруда, бросают хлеб уткам.

— Папа? — взволнованно спрашивает Тереза, глядя на другой берег.

— Нет, — отвечает Полина. — Это чей-то чужой папа.

«Твой папа сейчас на Би-би-си, в большом доме где-то на Оксфорд-стрит, — думает Полина. — А может, и не там. Может, веселится в баре с незнакомыми мне закадычными друзьями или корпит над книгой в библиотеке Британского музея. Или он в постели с этой Клер, которая, в последнее время часто звонит и ничего не просит передать. Я не знаю толком, где твой папа. А между прочим, мамы твоих подружек обычно знают, где их мужья, и это наводит меня на определенные мысли, хотя твой папа, если с ним о таком говоришь, сердится и обижается. Твой папа объясняет, что он блестящий и талантливый молодой ученый — формулировки немного иные, но смысл тот же — и потому не обязан отчитываться за каждый свой шаг. Твой папа дает понять, что мои расспросы утомительны, а когда у меня вырывается намек на некую историю, он смотрит с укоризной — мол, сколько можно! И я чувствую себя виноватой, хотя и догадываюсь в душе, что он перекладывает все с больной головы на здоровую. В итоге я уже совершенно ничего не понимаю и думаю, вдруг у меня и впрямь паранойя — так твой папа говорит, когда считает себя несправедливо обиженным. Поэтому я не смею настаивать, и в конце концов твой папа лезет ко мне с ласками, потому что отлично знает, как заткнуть мне рот.

Беда в том, что я люблю твоего папу. Иначе, наверное, все было бы по-другому. Все мои сегодняшние муки — побочный эффект любви. Если любовь здесь правильное слово. Между прочим, еще один повод поразмыслить, поскольку мои чувства к тебе обычно тоже называют любовью, а к твоему папе я испытываю нечто совсем иное. Я убила бы всякого, кто тебя тронет; что касается твоего папы, то мне самой порою хочется убить его. Я им одержима. Думаю о нем круглые сутки. Но я на его счет не заблуждаюсь. Я вижу, что он самовлюбленный эгоист и ловкач. Когда я смотрю на твоего папу со стороны, он мне не слишком симпатичен. Да, не глупый, да, занятный, но нельзя сказать, что я им восхищаюсь. Я люблю его, а это совершенно другое. Разумные соображения и вообще собственная выгода — побоку. А ведь я неглупая женщина, по крайней мере, всегда так о себе думала. Мне страшно вообразить жизнь без твоего папы. Мне страшно вообразить его с другой женщиной. И потому твой папа всегда будет сильнее. Он может обезоружить меня одним-единственным взглядом.

Взять хоть последние выходные. Мы собирались поехать на машине к морю и устроить пикник. Ты любишь пикники. Я, кстати, тоже. Мы обе очень ждали этого дня. И вот в пятницу вечером, когда ты уже спишь, твой папа вдруг вспоминает, что забыл мне сказать: в субботу у него симпозиум в Лондонском университете. Очень важный, ни в коем случае нельзя пропустить. Я возмутилась. Может быть, чересчур резко, потому что на этой неделе снова звонила Клер и снова ничего не захотела ему передать. Наверное, твой папа уловил мое раздражение. Во всяком случае, он больше обычного сокрушался, что вынужден изменить планы, и всячески старался загладить вину. Достал бутылку вина, налил мне и себе по бокалу и рассказал, что летом снимет нам дом во Франции, а потом бросил на меня такой взгляд, от которого я совершенно теряюсь. Он долго смотрел на меня, и я совершенно растерялась, и мы пошли в постель известно зачем. Вот так и живем…»

Тереза сняла Люка с ограды, и теперь они возвращаются к дому, очень медленно — Люк внимательно изучает каждую травинку, падает, устраивается посидеть. Тереза всякий раз терпеливо ждет. Но вот она взглянула на коттедж и встрепенулась. Хлопает дверь. Морис выходит и направляется к ним. В руках у него чашка кофе — видимо, решил сделать перерыв. Полина мгновение смотрит в окно, затем резко поворачивается и включает компьютер. Начинает разбирать почту.

Полина в постели. Кровать расчерчена яркими полосами света. Раннее утро, ставни закрыты, но солнце пробивается в щели. Тереза спит. Гарри уже встал и печатает на машинке. Из соседней комнаты доносится тюк-тюк-тюк, потом вж-ж-ж, потом снова тюк-тюк-тюк. Других звуков не слышно, только несмолкающее гудение насекомых за окном. Здесь, в сельской Франции, вообще очень тихо. Кое-что оказалось так, как она и ожидала, кое-что — нет.

Полина ничего не знала про миссис Гетц, думала, что Гарри просто снимет дом на лето по объявлению. На самом деле дом им снимает миссис Гетц. Она меценатка. Покровительствует перспективным молодым ученым, писателям, художникам. Гарри познакомился с нею в Штатах, и она взяла его под свое крыло. Сама миссис Гетц живет неподалеку в куда большем доме — скорее даже маленьком шато — и туда же обычно селит своих гостей. Гарри и Полине выделили отдельный дом, очевидно, из-за Терезы (миссис Гетц не особенно любит детей). Таким образом они обрели некоторую автономность, и им не нужно целый день вариться в шумной жизни большого дома. Однако Гарри должен регулярно там появляться — на утренних встречах у бассейна и на долгих вечерних посиделках за бокалом вина. К Полине это тоже относится — у протеже миссис Гетц есть перед ней обязательства. Миссис Гетц предусмотрительно наняла им в деревне няньку, чтобы Полина могла участвовать в светской жизни. Однако эта пятнадцатилетняя девица заторможенная и патологически глупая. Тереза ее ненавидит, и Полина боится оставлять дочку с ней, поэтому вечерами отпускает Гарри одного, а сама сидит, пьет местное вино (его тоже присылает им миссис Гетц) и думает о том, что лето во Франции рисовалось ей несколько иначе.

Это совсем не тот семейный отдых, какого она ждала. Полина думала, что наконец-то они с Гарри побудут вместе, свободные от жесткого университетского графика и повседневной беготни. Да, Гарри в кои-то веки получил возможность поработать — ради этого миссис Гетц их сюда и пригласила. Она создает все условия для молодых и талантливых. Они здесь, чтобы писать книги и картины, а по вечерам обмениваться блистательными идеями и тем самым развлекать скучающую миссис Гетц.

Итак, Гарри встает рано и принимается бодро стучать на машинке. Стопка отпечатанных листов растет, и чем она выше, тем лучше у него настроение. Гарри здесь хорошо. Ему нравится и место, и веселая компания; миссис Гетц его забавляет. «Вот это жизнь!» — говорит он, стоя босиком на прохладном кафельном полу залитого солнцем дома. «Я бы хотел остаться здесь навсегда, а ты?» — шепчет он Полине, заваливаясь в постель после ночных интеллектуальных бесед на увитой цветами веранде большого дома.

Нет, Полина не хотела бы остаться тут навсегда, но ей не хочется огорчать Гарри, поэтому она держит свое мнение при себе. Гарри человек компанейский, общительный. К тому же — когда он об этом говорит, то становится куда серьезней — здешняя творческая атмосфера многое ему дает. Взять хотя бы гарвардского экономиста, с которым он очень продуктивно спорит, или ту чудную писательницу, или индийца-философа — ему всего двадцать пять, но какой ум! Подопечные миссис Гетц самые разные, их состав все время обновляется. Каждую неделю кто-то приезжает, кто-то уезжает. Гарри со всеми на дружеской ноге, а вот Полина теряется при виде новых людей, многие из которых вызывают у нее неприятные ощущения.

Нелепо было бы опасаться чего-то такого со стороны миссис Гетц, которой как-никак за пятьдесят, хотя она по-прежнему очень хороша собой: тугие платиновые кудри, литое загорелое тело, затянутое в белый купальный костюм или задрапированное в итальянские шелка и увешанное множеством золотых цепей и браслетов. Гарри теперь в числе тех, кто называет ее «Ирен». Они вместе гуляют по саду или сидят в сторонке от остальных; Гарри что-то красноречиво говорит, доверительно наклоняясь к миссис Гетц, а она запрокидывает голову и заливисто хохочет.

Гарри уверяет, что миссис Гетц — «занятный персонаж». Удивительная женщина, говорит он Полине, улыбаясь каким-то своим мыслям.

Что миссис Гетц думает о Гарри, понять труднее. Именно об этом Полина размышляет, лежа в постели ранним утром, под стук машинки и гул насекомых за окном.

— Мы очень редко вас видим, дорогая, — сказала ей вчера миссис Гетц, обходя гостей у бассейна. — Хотя, конечно, у вас маленькая дочка, вам трудно выбраться.

Она переводит взгляд на Гарри, который, лежа на матрасе, болтает с недавно приехавшей скульпторшей-мексиканкой; та плывет рядом, над водой видны только голова и черные блестящие волосы.

— Зато Гарри все это время чудесно нас развлекал. — Глаза у миссис Гетц маленькие, черные и блестящие; такое чувство, будто тебя разглядывает птица — с безучастным любопытством и, возможно, решая, как поступить. — Да, своеобразный у вас муж… Боюсь, за ним нужен глаз да глаз…

Она делает паузу, явно собираясь продолжить, но вместо этого сует руку в карман купального халата, вытаскивает сигарету, закуривает и глубоко затягивается.

— Что ж, удачи вам, дорогая, — говорит миссис Гетц и переходит к следующему гостю.

Вот о чем Полина думает, лежа в ярких полосах утреннего света. Она воображает, как приятно было бы задушить миссис Гетц. Или утопить ее в бирюзовой воде бассейна. О Гарри она подумает позже. В свое время.

— Эй! — зовет Тереза. — Спускайся сюда! Нам скучно!

Она с Люком в саду. Полина помахала им из окна ванной. Люк глядит на бабушку и расплывается в улыбке.

Полина выходит из дома. Здесь должен быть газон, но это одно название, потому что его слишком редко стригут. Цветочные бордюры тоже запущенные. Здесь растут люпин и лиловые флоксы, опутанные вьюнками.

Она год за годом пытается привести сад в божеский вид и всякий раз отступает перед цепкой живучестью природы. Весной неистребимая зелень прет из земли, а к осени превращается в бурые стебли и слежавшуюся массу почерневшей листвы.

Полина чувствует себя безнадежной дилетанткой. Никто из прежних обитателей коттеджа не допустил бы подобного безобразия. Они не позволяли природе брать над собой верх.

Итак, Полина с Терезой лежат на лужайке, а Люк исследует густые заросли. Тереза от нечего делать сплела ему шляпу из высохших листьев ириса, которую он теперь увлеченно раздирает на части.

— Вряд ли ты помнишь, как мы жили во Франции. Дом с бассейном, — говорит Полина.

— Не помню. Когда это было?

— Тебе только-только исполнилось два года.

— Я помню место, где была черная собака, которой я боялась.

— Это уже позже. Гораздо позже. В Бристоле.

Мать и дочь задумчиво смотрят друг на друга, тасуя каждая свою колоду воспоминаний, среди которых есть общие, но увиденные с разных сторон.

— Бирюзовый бассейн был в Лот-э-Таронн, — говорит Полина. — На тебя он произвел куда большее впечатление, чем на меня. Не знаю, почему вдруг вспомнилось. Наверное, из-за погоды. Надо будет купить Люку надувной бассейн.

— Я попрошу Мориса привезти из Лондона.

— Морис снова едет в Лондон?

— Да. — Тереза отводит взгляд, лицо у нее непроницаемое. — Всего на пару дней.

Полина бродит из комнаты в комнату. Это уже не тот викторианский дом, а другой, в другом городе, да и сама квартира гораздо больше. Гарри теперь профессор, и они могут позволить себе лучшие жилищные условия. Считается, что Полину это должно радовать. Тереза в школе за углом. Полина ходит по дому и пытается думать о мебели и о занавесках, но на самом деле думает о Терезе, которая боится одноклассника, дергающего ее за волосы, и нелюбимой еды в школе на завтрак, и соседской собаки. И еще Полина думает о Гарри.

Дом полон Гарри, хотя, конечно, его самого здесь нет. Отовсюду тянет его запахом: от шарфа в прихожей, из одежного шкафа, особенно от постельного белья. Сам он сейчас преподает, или пишет, или читает, или спорит, или смеется с кем-то (с кем?). Если войти в кабинет, там Гарри повсюду — в бумагах, в адресованных ему письмах, в ежедневнике.

Полина читает письма и узнает, как мало Гарри посвящает ее в свои дела. Например, он не счел нужным сообщить, что предлагал свою кандидатуру на престижное место в Штатах (и, кстати, получил отказ). Полина вспоминает женщину-историка из Беркли, с которой Гарри в прошлом году так увлеченно общался, и это наводит ее на определенные мысли. В последнее время ее все наводит на определенные мысли.

Иногда она читает ежедневник. Знает, что нехорошо, но ничего не может с собой поделать. Некоторые записи просты и понятны («Семинар 14:00, зас. кафедры 16:00»), другие загадочны («Позвонить Д. 18-го. П. — 16:30»). Или просто значки — кружочки, галочки. Визит к зубному врачу? Срок возврата книг в библиотеку? Инструктаж в МИ-5? Или что-то совсем иное? Об этом совершенно ином Полина и размышляет подолгу.

Наступательная тактика заведомо проигрышная. Гарри не столько оправдывается или увиливает, сколько искренне недоумевает. Незримый наблюдатель счел бы, что Полина швыряет в лицо мужу беспочвенные обвинения, а Гарри разумно и спокойно втолковывает ей, что он человек занятой, встречается со множеством разных людей, часть которых, безусловно, женщины, но из этого ровным счетом ничего не следует.

И все это время Полина знает, что у него кто-то есть.

— У меня предложение, — говорит Полина. — Морис завтра едет в Лондон…

— Да, — отвечает Морис. — Вам что-нибудь привезти?

Полина обращается к Терезе:

— Почему бы тебе не поехать с ним? Оставила бы Люка со мной, а сама отдохнула.

Тереза в растерянности смотрит на Мориса:

— Спасибо, но… Я даже и не знаю…

Морис обдумывает предложение.

— Интересная мысль… — Он играет безупречно. В голосе ни тени досады. Смотрит на Терезу: — А ты что думаешь?

Тереза разрывается на части. Полина прекрасно знает, что происходит у нее в голове. Она еще никогда не бросала Люка на всю ночь. Он привык к Полине, надолго с нею остается, но всю свою жизнь каждое утро, просыпаясь, видел рядом Терезу. Если он плачет ночью, мама его утешает.

— Ну… — тянет Тереза.

— Поезжай, — настаивает Полина.

Тереза в нерешительности. Наконец она говорит:

— Наверное, не стоит. То есть спасибо, что ты предложила, но как-нибудь в другой раз. Когда он немного подрастет…

Морис пожимает плечами:

— Ладно, как скажешь. Полина, так вам точно ничего не надо из Лондона?

11

Полина смотрит в окно и, как только автомобиль Мориса исчезает в пшенице, спускается и выходит наружу. Дверь на кухню Терезы распахнута.

— Привет! — говорит Полина и заходит.

Тереза стоит у раковины, смотрит в окно. Люк пытается вскарабкаться по ее ноге. При виде матери Тереза натягивает на лицо улыбку:

— Привет!

— А что, если… — быстро начинает Полина. — А что, если мы сегодня поучим Люка плавать? В Хэдбери есть бассейн. Немного тесноват, но сгодится и такой. Я бы сама с удовольствием окунулась.

— Э… мм… да. Отлично. А тебе разве не надо работать?

— Могу устроить себе выходной. Мне нужно перестроиться. В голове единороги, а я должна думать о нефти в Северном море.

— Прости, не поняла.

— Потом объясню. Иди поищи свой купальник.

Полина за рулем, Тереза на соседнем сиденье, Люк в детском креслице — на заднем.

Над полями колышется знойное марево, асфальт плавится.

— Идиотская погода, — говорит Полина. — Ничем хорошим это не кончится. В августе будут грозы, ливни и снегопады.

— Мм… — отвечает Тереза. Она смотрит в окно, но думает не о погоде.

Полина косится на дочь:

— Я расскажу тебе про единорогов. Ты удобно устроилась? Тогда слушай. Жила-была дама. Ее звали Талуза. Само собой, она была прекрасна. Прекрасна, в меру умна и добродетельна. Она влюбилась в рыцаря. Его звали Рохан. И рыцарь тоже ее полюбил, так что в этом смысле у них все было замечательно. На беду, родителям дамы рыцарь не приглянулся. Они сочли, что он недостаточно богат. Как видишь, история довольно традиционная.

— Мам, ты о чем?

— Это роман. Написанный молодым человеком, который живет в диких валлийских горах. Тоже довольно традиционная фигура. Так вот. Чтобы Талуза не сбежала с рыцарем, родители отправляют ее к своему другу — колдуну. У того замок в непроходимой глуши. Этот персонаж зовется Повелителем Дальноземья, и нет надобности объяснять, что у него самого виды на Талузу. Она девица предприимчивая, к тому же любовь придает ей сил. Она бежит из замка и отправляется искать рыцаря, который, разумеется, тоже ее ищет.

— А как они познакомились? — спрашивает Тереза. — Через брачное агентство?

— Это серьезная книга на серьезную тему. Я пропускаю твое легкомысленное замечание мимо ушей. Вообще-то Рохан познакомился с Талузой, когда спас ее от единорога. И конечно, мы знаем, что символизируют единороги. Так что, если честно, поначалу я отнеслась к этой сцене немного скептически. Мол, сколько можно! Однако написано здорово. С одной стороны, автор педалирует намек, с другой — получилось очень красиво, трогательно и чувственно. Талуза рвет цветы на лугу и не замечает, что к ней подкрадывается единорог. А Рохан охотится в лесу и видит их обоих. Люк, перестань хныкать, я рассказываю твоей маме интересную сказку, а она ничего не слышит. Ты взяла ему сок? Вот, теперь совсем другое дело. Итак, Талуза поднимает глаза и видит Рохана и единорога одновременно. Ее разом охватывают ужас и непреодолимое страстное желание. Единорог несется к ней по траве, выставив рог. Рохан поднимает лук, натягивает тетиву…

— И — бац! — одним вымирающим животным меньше!

— Это не политкорректная история. К тому же стрела не убила единорога, только ранила. Он бросается на Рохана, тот уворачивается, подхватывает Талузу в седло и мчится прочь. Единорог остается истекать кровью прямо на лютики. Позже он еще появится, поскольку воспылал ненавистью к рыцарю и жаждет его настигнуть. Или даму, уж как повезет. Это становится сквозной темой. В какой-то момент Талузу окружает целое стадо единорогов. В другой — единорог удачно отвлекает на себя дракона, с которым бьется Рохан. Еще есть замечательно страшная сцена, когда Талуза бежит от вервольфов в непроходимой чаще, куда ее направил колдун, руководствуясь своими соображениями… Мне кажется, Люк уронил сок.

Тереза перегибается к заднему сиденью. Люк снова умолкает.

— Странный какой-то роман. Теперь такое читают?

— Не уверена. Я опасаюсь за судьбу романа, да и за этого молодого человека. По счастью, его следующий роман ближе к литературной версии того, что происходит в игровых автоматах. Совершенно непонятно для тех, кто этим не увлекается, но читательская аудитория есть, так что, может, он еще обогатится. Лично мне больше по душе про рыцаря и даму, хотя, конечно, у него там все неправильно, у моего молодого человека с гор.

— Что неправильно? — спрашивает Тереза после короткого молчания.

— Любовь. Страстная романтическая любовь, за которую не жалко умереть.

— А кто умирает? Рыцарь, конечно?

— Нет. Я сказала, это не политкорректная история. Талуза ищет рыцаря, преодолевая немыслимые опасности — силы ей дает любовь. И поначалу рыцарь тоже ее ищет, впрочем, ни шатко ни валко: постоянно находит утешение у разнообразных наяд и дриад, а потом и вовсе забывает Талузу в объятиях красавицы ведьмочки…

— Безобразие, — говорит Тереза. — В наше время ведьм не бывает даже в детских сказках. И что дама?

— До нее доходят известия о неверности рыцаря. Всегда найдутся доброхоты, которые о таком расскажут. Ее сердце разбито. Она больше не хочет жить. И тут я с автором коренным образом не согласна. Он позволил ей покончить с собой. Она топится в глубоком лесном озере — погружается в забытье, прижимая к груди охапку цветов. Леди Шалотт и Офелия в одном лице. Совершенно неправильный финал.

— Не знаю, — сухо замечает Тереза.

— Хм… Пораженчество. Все равно что сказать рыцарю: мне очень-очень больно, но я ухожу со сцены и больше не буду вам мешать. Слезливое самопожертвование.

— Она ничего не может с собой поделать. Чувствам не прикажешь.

— Я не о чувствах. О поступках.

— А как она должна была поступить? — спрашивает Тереза.

— О, вариантов масса. Она могла бы сговориться с единорогом, или вервольфами, или Повелителем Дальноземья, чтобы счастливую парочку хорошенько отметелили, а то и вовсе отправили на тот свет. Это сказка, тут нет уголовного преследования, так что каждый за себя. Или она могла отвести душу, натравив на них желтую прессу, и следующие десять лет писать анонимки. А лучше всего — выйти замуж за менее легкомысленного рыцаря, коли уж не мыслит себе другой жизни, кроме семейной. Или монетизировать приобретенный опыт, создать агентство приключенческого туризма и заработать миллион.

— Мам, ты пропустила поворот на Хэдбери.

— Ничего. Сделаем крюк. Малыш уснул?

— Да. Ты высказала все это автору?

— Ну что ты! Поверь, я не забыла, что такое профессиональный такт. Это его книга. Свое мнение я держу при себе… до определенной степени. Может, и хорошо, что роман так будоражит. Вряд ли я стану бурно переживать из-за истории нефтедобычи в Северном море.

Бассейн расположен в пригороде, среди гипермаркетов, полей для гольфа и развлекательных центров. Сельские жители сейчас не могут прожить, если не предоставляют услуги городскому населению; в данном случае их кормят жители Хэдбери.

Полина с Терезой натягивают купальники в душной раздевалке и устраиваются рядом с лягушатником, который кишит детьми. Люк поначалу совершенно ошарашен. Он стоит на игровой площадке и зачарованно смотрит, как синяя вода ходит ходуном и мельтешат руки, ноги и головы, и все это под неумолчный визг — будто птичий щебет пропустили через динамики. Тереза заносит малыша в бассейн, окунает в воду и выдергивает, снова окунает и снова выдергивает. Удивление Люка мало-помалу переходит в буйный восторг. Его переменчивый мир обрел еще одно измерение, где сходятся вода и воздух, сухое становится мокрым, теплое — холодным.

Полина тоже залезает в лягушатник.

— Я тут с ним поиграю, а ты иди поплавай в большом бассейне, — предлагает она дочери.

Тереза уходит. Полина с Люком бродит по лягушатнику среди ребят. Катает внука в надувном круге по искрящейся, пахнущей хлоркой ряби. Она совершенно забыла про бирюзовый бассейн во Франции и думает сейчас о своей матери, которая никогда так с Терезой не возилась. Ее мать вообще не испытывала особых чувств к детям — просто считала, что полноценному члену общества крайне желательно их иметь. Они — знак благонадежности, как недвижимость или счет в банке. Ты выходишь замуж, достигаешь определенного материального достатка, заводишь дом и детей — в ее случае одного ребенка. Со временем твой ребенок тоже производит потомство и таким образом подтверждает твою репродуктивную состоятельность в глазах окружающих.

Полина возила Терезу к родителям раза два в год. Гарри с ними не ездил — ему, разумеется, не позволяли дела. Родители Полины не обижались; вероятно, им так даже было спокойнее. Они не знали, как вести себя с Гарри. Он вел непонятные разговоры, странно одевался.

— Ты вроде бы говорила, у него теперь солидная должность. Что люди скажут, если он все время в джинсах? — спрашивала мать.

— Скажут, что он в меру консервативен, — отвечала Полина.

Мать смотрела на нее с недоверием. Терезу бабушка с дедушкой не то чтобы не замечали, просто она не была для них центром вселенной: ребенок как ребенок, чему тут восторгаться. В каждый Полинин приезд мать отзывалась — одобрительно или наоборот нет — о росте и о внешности девочки, тем дело и ограничивалось. «Главное, что она здорова…» Слыша эти слова, Полина понимала, что она в детстве тоже была лишена того безграничного обожания, какое она испытывает к Терезе.

В самый мрачный период жизни с Гарри Полина сочла своим долгом развеять убеждение матери в том, будто у них в семье все хорошо. Честность и раньше подталкивала ее к откровенному разговору, но мать старательно не замечала намеков дочери, что ее брак не так уж и удачен.

— У Гарри все хорошо? — однажды спросила мать.

— Да, насколько мне известно. Я довольно редко его вижу, — с горечью ответила Полина.

Однако мать проигнорировала ее слова:

— Ну да, конечно, понимаю. Он загружен на новой работе.

Когда в следующий раз Полина заговорила обо всем чуть более откровенно, мать буквально шарахнулась от нее, словно напуганная кошка.

— У Гарри все хорошо?

— Не знаю. Он в Америке.

Мать, почуяв опасность, отвела взгляд:

— Хорошо, что на него такой спрос.

— Как сказать. Беда в том, что чем больше на него спрос, тем меньше времени остается мне.

Мать неодобрительно нахмурилась, осуждая не Гарри, а Полину:

— Мужчина должен в первую очередь думать о работе. Главное, что он способен обеспечить семью.

— Мам, — сказала Полина, — я не о его работе.

Дальше притворяться было бесполезно, и мать попыталась уклониться от разговора:

— Тереза там одна в саду. Пойду посмотрю, что она делает.

Больше Полина таких разговоров не заводила.

Когда недолгое время спустя она сказала, что разводится с Гарри, и назвала причину, мать выразила свое огорчение какой-то шаблонной фразой, явственно давая понять дочери, что она сама виновата — не сумела удержать мужа. Очевидно, концепция супружеской неверности не вмещалась в сознание матери. Она знала о подобном из фильмов и книг (поскольку ходила в библиотеку и — время от времени — в кино), но в реальной жизни, по крайней мере в жизни людей ее круга, такого случиться не могло. Она не могла даже представить, что ее муж завел интрижку на стороне. Он изменял ей с гольф-клубом, с воскресной газетой, с футбольным репортажем по радио, но не с другими женщинами.

Возвращается Тереза, садится на траву, откинув назад мокрые волосы, и смотрит на детей в лягушатнике. Лицо у нее несчастное, как в шесть, девять, двенадцать лет, когда ее выбрасывало на очередной подводный риф обиды, разочарования, предательства.

Полина говорит. Она говорит о том, что Люка скоро надо будет подстричь и что Хью вчера звонил и передавал Терезе привет. Пересказывает интересную заметку в утренней газете и вчерашний разговор с Чонди. Пшеница горит — казалось бы, под таким солнцем она должна зреть и наливаться, ан нет, сохнет на корню. Каждый новый день без дождя еще больше увеличивает убытки фермера.

— Не то чтобы у меня сердце обливалось кровью от жалости к нему. Он жадный эксплуататор…

Тереза вежливо вставляет «Да?» и «Надо же, а я и не знала». Она не здесь — целиком ушла в свои личные горести.

Что-то произошло. Каким-то образом она начала догадываться.

Полина набирает в грудь воздуха и вновь заводит разговор про единорогов:

— В общем, мне жалко, что я закончила редактировать эту книгу. Забытое чувство — когда увлекаешься текстом настолько, что начинаешь с ним спорить. Наверное, дело отчасти в том, что это напомнило мне одну давнюю знакомую, с которой происходило нечто подобное. Конечно, без единорогов, драконов и вервольфов, но с той же одержимой страстью к мужчине, который изменял ей направо и налево с каждой встречной наядой и дриадой.

Тереза моргает. Выхватывает у Люка из руки чью-то выброшенную пластиковую ложечку из-под мороженого, лезет в сумку за игрушкой.

— Странно… тогда я вполне понимала, почему она продолжает с ним жить. А сейчас бы мне захотелось вправить ей мозги.

— И что с нею сталось? — спрашивает Тереза. В ее голосе не слышно особого любопытства.

— О, в конце концов она развернулась и ушла. Я ее уже много лет не встречала; думаю, у нас почти не осталось ничего общего. А впрочем, недавно мы с ней столкнулись, и она кое-что рассказала про своего бывшего, потому что… э… потому что я его незадолго перед тем встретила. Она говорит, что вспоминает его примерно так, как вспоминают вора-домушника. Человек украл большой кусок твоей жизни, и думать об этом горько, потому что как-никак жизнь есть жизнь.

Тереза молчит. То ли ей по-прежнему неинтересно, то ли не понравилась сама мысль. Полина пожимает плечами:

— А в то время она была влюблена по уши. Я знаю, поскольку внимательно за ней наблюдала. Может, поедем, пока Люк не сверзился в бассейн?

Они едут в «Дали». Люк спит. Полина включает плеер. Тереза смотрит на дрожащее знойное марево, на чистое-пречистое небо, на машины: автобусы из Франции и Германии, фуры из Польши, тракторы, потертые грузовички, караваны автовозов. Сейчас середина лета, и они в самом центре Англии.

Полина заносит в дом спящего Люка, Тереза входит следом с полотенцами и купальниками. На телефоне мигает красный глазок автоответчика. Тереза идет прямиком к нему и нажимает кнопку. Голос Мориса говорит: «Это я. Просто хочу сказать, что вернусь в среду вечером, а не утром — нарисовались еще кое-какие дела. Хорошо? И да, чуть не забыл: в эти выходные приедут Джеймс и Кэрол».

Тереза отворачивается. Забирает у Полины Люка. Лицо — ничего не выражающая маска. Люк просыпается и начинает плакать.

Полина стоит с Гарри на углу. Они только что были в ресторане — редкое семейное развлечение. Гарри вчера вернулся из Штатов, из-за разницы в часовых поясах рухнул спать как подкошенный, утром проснулся и сказал:

— Мне надо бежать — у меня в десять лекция. Знаешь что? Давай встретимся в перерыв. Я свожу тебя в чудесное итальянское заведение.

В ресторане Гарри был весел, нежен, предупредителен. Теперь они прощаются до вечера — в три у Гарри семинар, и он снова должен бежать.

Вид у него слегка рассеянный, но в то же время счастливый и чуточку хмельной.

Внезапно он стискивает ей локоть и восклицает:

— Ведь правда жизнь прекрасна!

И Полина понимает, что у него новая женщина.

Сквозь сон она чувствует, как Гарри наваливается сверху и входит в нее — привычное, теплое ощущение, — и в полудреме начинает ему отвечать. Потом открывает глаза, смотрит ему в лицо и понимает, что ее здесь нет. Что Гарри не с ней, а с какой-то другой женщиной. Все у нее внутри холодеет. Близость превратилась в непотребство.

Полина осознает, что она эксперт, высококлассный специалист. Есть область, в которой никто не разбирается лучше нее. Она мировой авторитет по ревности, знает все, что по этому поводу можно знать. Могла бы написать подробное исследование, научный трактат со сносками и приложениями. Могла бы вести семинары по ревности, разработать университетский курс об эволюции и проявлениях ревности, растолковывать непосвященным, как сочетаются душевные и телесные проявления ревности. Если ревность — болезнь, говорила бы Полина в своих лекциях, то мы должны определить, коренятся ли ее причины в физиологии человека или в его сознании. Полина опубликовала бы исчерпывающее описание симптомов: постоянная сосущая боль под ложечкой, тошнота, накатывающая каждое утро, когда жертва заново осознает происшедшее, то, как все внутри холодеет от каждого нового подозрения. Может показаться, что ревность живет в животе, однако необходимо принять в расчет и душевные симптомы: маниакальную сосредоточенность на одном и том же, лихорадочный поиск улик, растущую невыносимую уверенность в измене. И периоды ремиссии, когда убеждаешь себя, будто ничего нет и все хорошо, приступы ложной самоуспокоенности, за которыми неизбежно приходит новое обострение.

— Полина, почему ты не уйдешь от Гарри? — спрашивает ее подруга Линда. — Ты же понимаешь, что он будет тебе изменять. Если не с этой Джулией, то с кем-нибудь еще.

Полина молчит, потому что знает: Линда права.

Возвращается Морис. Полина слышит звук мотора и вздрагивает, потому что она сейчас не в «Далях», а в другом времени и месте, ждет, когда вернется — если вернется — совершенно другой человек, пешком или на такси, и сразу заполнит собою весь дом. И тогда она кое-что ему скажет — слова, которые прокручивала в голове уже много дней, так что они отшлифованы до полной безупречности. Пришло время их произнести.

Итак, Полина смотрит в окно. Морис вылезает из машины, идет, чуть припадая на одну ногу, к багажнику, вытаскивает саквояж. Полина возвращается к реальности и к прерванному занятию: она режет овощи для рагу. Готовка не занимает в ее жизни большого места. Она привыкла жить одна, есть что придется и когда придется. Однако иногда на нее находит кулинарный стих; сегодня, например, захотелось сделать рагу. Часть можно будет съесть на ужин, остальное сунуть в морозилку на будущее. Даже если в выходные приедут эти двое, все равно будет ее очередь готовить субботнее угощение. Тут-то рагу и пригодится. Полина складывает нарезанное в кучки: бело-розовые шляпки шампиньонов, прозрачные кружочки лука, красные ломтики перца. Хлопает соседняя дверь. Голос Мориса, верещание Люка. Полина стряхивает все на сковородку и начинает рубить мясо на кубики. Время от времени она смотрит в окно, через дорогу — на пшеницу, которая меняется с каждым днем. Полина помнит, что весной мелкая зеленая сыпь сменилась густой яркой шерсткой, но не может их увидеть и думает, как странно, что какие-то вещи прочно застревают в памяти — голос и лицо Гарри на углу улицы, например, ощущение его руки на своем локте, — а обычные природные явления так трудно воскресить зрительно. Какой была живая изгородь в мае? Почему в мозгу сохраняется речь — интонации, последовательность слов, а крики кукушки, к примеру, — нет?

Полина кладет мясо к овощам и ставит рагу в духовку. Звонит телефон.

— Я забыл позавчера тебе сказать, — говорит Хью, — что грех не сходить на выставку Альма-Тадемы. Настоятельно рекомендую выбраться из добровольного изгнания, пока она не закрылась.

— Мм… Ладно, может быть. Подумаю.

Хью продолжает нахваливать выставку и, не слыша в ответах Полины энтузиазма, спрашивает:

— У вас там все хорошо? У тебя голос какой-то… расстроенный.

Полина мгновение молчит.

— Да вроде бы все хорошо. Наверное, я и вправду расстроена. Много думаю последнее время. Про Гарри.

— Надеюсь, он тебе не досаждает? — сурово произносит Хью. Ему известно, что Гарри иногда подбивает к Полине клинья.

— О, нет. Я не про сегодняшнего Гарри, а про тогдашнего.

— Ясно.

Хью не тот человек, которому можно плакать в жилетку. Он в курсе ее прошлого, но не рвется выслушивать подробности, и Полина хорошо это знает.

— Не волнуйся, — говорит она. — Глоток виски и телевизор быстро меня вылечат.

— В таком случае, дорогая, спокойной ночи. И не забывай про выставку. Я от тебя с ней не отстану.

Сумерки сгущаются, «Дали» освещенным островом стоят в летней ночи. Полина задергивает занавески, съедает тарелку рагу и некоторое время щелкает пультом, ища забвения в эфире. Она погружается в американский детектив, в природу сибирской тундры, в проблемы эмигрантов-албанцев. Уже сильно за полночь она выключает телевизор, убирается на кухне и открывает заднюю дверь, чтобы выкинуть мусор. Снаружи не совсем такая тишина, какая должна быть. Полина на секунду замирает. И впрямь — сгусток темноты чуть сбоку внезапно шевелится.

— Боже мой, Морис! — в сердцах восклицает Полина. — Вы меня до смерти напугали!

— Извините. — Он выходит на свет и одаривает ее своей фирменной улыбкой — доверительной и чуть заговорщицкой. — Я дышу ночным воздухом. Тереза уже легла. Пропустим по рюмочке?

— Нет, спасибо. — Полина видит, что Морис уже пропустил, и не одну. — Я тоже ложусь спать.

— Что ж, придется мне скучать одному.

Морис допивает стакан и потягивается — сладко, по-кошачьи. Указывает на звезды, на тонкий серп месяца:

— Только посмотрите! Жизнь прекрасна, не правда ли, Полина?

Она мгновение смотрит на него, потом заходит в дом.

12

Музей сельского быта сегодня, в субботу, заполнен, но не забит битком: погода все такая же неумолимо солнечная, и большинство предпочитает отдыхать на открытом воздухе. Разумеется, всех сюда вытащил Морис — у него музей стоит в плане; остальные согласились по разным соображениям. Джеймс и Кэрол — потому что они гости, а гостям положено соглашаться, и к тому же для Джеймса важно все, что важно для будущей книги. Тереза здесь, потому что где Морис, там и она, а Полина хочет быть рядом на случай, если Терезе так хоть чуточку легче.

Музей расположен в центре провинциального городка, который избежал торгово-промышленной участи Хэдбери и теперь зарабатывает себе на жизнь чистенькими фасадами, антикварными лавками, пабами и ресторанами. Перед музеем выставлены колодки, бережно сохраняемые и снабженные пояснительной табличкой с готическим шрифтом. Морис останавливается щелкнуть фотоаппаратом, хотя его привлекли не столько сами колодки, сколько хихикающие юнцы, которые пытаются засунуть в них ноги. Без сомнения, этому будет посвящен еще один иронический пассаж в его книге.

Полина ходит по залам, поджав губы. Обозревает изящную композицию из цепов, кос, серпов и овечьих ножниц (красивой формы предметы, подсвеченные на белой стене) и точную реконструкцию маслобойни. Разглядывает пожелтелые снимки, на которых чудно одетые люди жнут, косят, подковывают лошадей и доят коров. Дети из воскресной школы, позирующие фотографу в семидесятых годах девятнадцатого века, стеклянными глазами смотрят на нее со стены. Во всем ощущается некая застывшая благообразность. Предметы, выставленные здесь, утратили практическое назначение и превратились в декор; пояснительные тексты и рисунки предлагают взглянуть на них с научной точки зрения. Вот так делали одно, вот так — другое. Однако эти люди жили в «Далях», думает Полина, они не сводятся к музейным экспонатам. Иногда она мысленно просит у них прощения, как будто им есть до нее дело.

Экспозиция умеренно поучительна: музейщики помнят, что посетители здесь по доброй воле, и если перекормить их сведениями, сбегут в паб или в сувенирную лавку. Поэтому информация подана занимательно. Сейчас Полина в зале, посвященном аграрной революции восемнадцатого — девятнадцатого веков. Вот макет сельскохозяйственного поселения до и после огораживания: миниатюрные пашни, земли под паром, луга, леса, общинные выпасы. Вот копии Актов об огораживании в рамках под стеклом. Вот стенды, посвященные положению крестьянства: крупный шрифт, короткие фразы, зернистые репродукции с изображением обездоленных земледельцев.

Полина ищет взглядом своих спутников. Музей состоит из череды маленьких зальчиков, так что компания все время разбредается — то ли оттого, что у всех разная скорость шага, то ли по какой-то другой причине. Иногда Полина видит всех, иногда нет. Сейчас Морис с Джеймсом и Кэрол в дальнем конце зала, изучают витрину с какими-то железяками. Тереза только что вошла. Люк в коляске, он спит.

Полина постоянно следит за Терезой — и знает, что та наблюдает за Морисом. Идет из зала в зал как будто сама по себе, а на самом деле занята только им.

Железяки, которые они разглядывают, — капканы на людей.

— Ух ты! — восклицает Кэрол.

Джеймс наклоняется поближе, чтобы рассмотреть бурые пятна на стальных зубьях:

— Как думаете, кровь?

— Несомненно, — отвечает Морис.

— Да брось ты, — говорит Кэрол. — Их отчистили, прежде чем здесь выставить.

Джеймс, продолжая двигаться вдоль витрин, уходит в соседний зал. Кэрол и Морис по-прежнему стоят перед капканами, но смотрят не столько на них, сколько друг на друга.

— Это не кровь, а ржавчина. — Кэрол улыбается, как будто это какая-то понятная лишь им двоим шутка.

— Не обязательно, — отвечает Морис. — Есть определенный резон сохранять то, что может быть, а может и не быть кровью. Усиливает ощущение подлинности.

Они продолжают глядеть друг на друга, не обращая ни на кого внимания. Что это — наглость или невинность? Тереза украдкой смотрит на них из другого конца зала, и Полина знает, о чем та думает. «Они — да? Или нет? Может быть, я все выдумываю?»

— Ржавчина, — говорит Кэрол.

— Может быть, ты и права, — отвечает Морис. — У нас ведь нет способов проверить.

И они уходят в следующий зал, не оборачиваясь, не проверяя, где все остальные.

Полина подходит взглянуть на капканы, видит острые зубья, простой, но мощный механизм. Тереза встает рядом, глядит в витрину невидящими глазами. У Полины такое чувство, что весь зал наполнен беззвучным криком. Вот только чьим? Какого-нибудь несчастного браконьера полуторавековой давности? Или Терезы, с ее потаенным горем?

— Отвратительное место, — говорит Полина. — Идем отсюда и поищем, где можно выпить кофе.

Ужин у Полины на кухне. Пять человек плюс бестелесное присутствие Люка, который по временам вздыхает или сопит из белой тарелки аудионяни. Выпивать начали еще раньше в саду, потом одолели копченую скумбрию, которую Полина подала на закуску, теперь приступили к рагу. Морис в ударе. Он дирижирует разговором, артистично обрывает неинтересные темы и начинает новые. Его внимание разделено между всеми строго поровну. Он грубовато-дружелюбен с Джеймсом и Кэрол, причем над Джеймсом еще и добродушно подтрунивает — это, похоже, существенная черта их отношений. Когда обращается к Терезе, то в голосе звучат ласковые нотки. Особенно предупредителен с Полиной — то ли потому, что официально они все у нее в гостях, то ли по другой, более сложной причине. Сейчас он откупоривает очередную бутылку из тех, что принес к столу.

— Еще одна? — спрашивает Тереза.

— Еще одна. — Морис умиротворяюще похлопывает ее по плечу. — Мы ведь заслужили, правда, Джеймс? Работаем все выходные.

Джеймс протягивает бокал:

— Как сказать. Я почти не ощущаю это как работу — два часа над восьмой главой и прогулка по музею.

— Мне в музее понравилось, — говорит Кэрол. — Как будто побывала на съемках фильма по Томасу Гарди. Хочется жить там, ходить в длинной юбке и шали, как Тэсс.

— Не представляю тебя работницей на ферме, — замечает Джеймс. — Хотя выглядишь ты подходяще, осталось тебя правильно одеть.

Кэрол корчит гримаску. Верно, думает Полина. Убрать дизайнерскую футболку, васильково-синюю, под цвет глаз, белые джинсы и кроссовки, взлохматить стрижку за пятьдесят фунтов, добавить немного грязи и мозолей на руки — выйдет тот самый типаж. Розовощекая простушка. Молодость, здоровье, чувственность.

Морис широко улыбается:

— А вам как понравилось в музее, Полина?

— Не понравилось. Вуайеризм. Ностальгическая жвачка. Если кто-нибудь хочет добавки, там есть еще порция рагу.

— Боже мой, как сурово! — с легким смехом восклицает Кэрол и смотрит на Мориса.

Морис внимательно изучает Полину. Судя по лицу, он в полном восторге.

— Вуайеризм? Объясните подробнее. Я не понимаю, почему это вас так сильно задело.

Полина смотрит на него холодно. Кэрол она старается не замечать, будто той вообще нет.

— Где кровь и пот? Где рахитичные дети, мертвые младенцы, болезни, которых никто не лечит, незаживающие язвы, ломота в костях, холод, сырость и тяжелый труд от восхода до заката?

Кэрол кривится:

— Ну не так же все было плохо?

Джеймс протягивает тарелку:

— Не будет наглостью, если я заберу последнюю порцию рагу?

— Хорошо подмечено, — говорит Морис Полине. — Музеи как лакировка действительности.

Полина выкладывает Джеймсу остатки рагу:

— Не сомневаюсь, у вас уже есть об этом глава.

— Угадали.

Аудионяня издает жалобный плач.

— Ой-ой. — Кэрол сочувственно смотрит на Терезу.

Плач переходит в ор. Тереза встает и выходит из кухни.

— Про экспозицию лондонского Тауэра не скажешь, что это лакировка, — замечает Джеймс. — Орудия пыток. Казематы. Эшафот.

— О, там совсем другое. Люди не воспринимают историческую жестокость, она для них в далеком прошлом. Кроме того, болезни и тяготы не входят в ту концепцию, которую Музей сельского быта пытается нам продать. В деревне лучше. В деревне здоровее. В деревне рай.

Морис смотрит на Полину, ожидая одобрения, но Полина гремит тарелками, собирая их в стопку, и его не слушает.

— Может, вам чем-нибудь помочь? — спрашивает Кэрол.

— Нет, спасибо. Будет еще сыр, но мы дождемся Терезу.

— В таком случае где туалет? — спрашивает Джеймс.

— Наверху.

Полина складывает тарелки в раковину. За спиной у нее Морис и Кэрол обсуждают Музей керамического производства, где Морис недавно побывал. Кэрол говорит, что тоже хотела бы туда съездить.

— Что-нибудь придумаем, — отвечает Морис. — Мне надо будет еще разок туда заглянуть.

Полина уходит в кладовку за сыром. Разворачивает его, кладет на доску, ищет на полке печенье. Когда она возвращается, Морис стоит у Кэрол за спиной, тянется к бутылке вина на кухонном столе, и Полина успевает заметить, как он левой рукой гладит Кэрол шею. Это длится не более секунды — в следующий миг Морис уже деловито разливает вино по бокалам.

Возвращается Джеймс.

— На вашей лестнице и шею свернуть недолго, — замечает он.

— Знаю. Приходится ходить осторожно.

— Бокал красного, Полина? — спрашивает Морис. — Или продолжите белое?

— Не того и не другого.

Он на миг теряется, уловив резкие нотки в ее голосе. В глазах мелькает опаска, но только на мгновение, — и вот уже Морис ставит бутылку на место, возвращается на свой стул, говорит Джеймсу, что надо бы как-нибудь съездить в Музей керамического производства. Тут входит Тереза.

— Все хорошо? — спрашивает Полина.

Тереза говорит: «Вроде бы да» — и садится за стол.

Полина подает сыр и фрукты. Повсюду пустые бутылки и посуда. Казалось бы, уютная сцена дружеской пирушки. Однако Полина чувствует лишь силовые линии, протянутые от одного человека к другому, замкнутое лицо Терезы, кто как на кого смотрит или, наоборот, не смотрит. Только Джеймс, пожалуй, не затронут общим напряжением. Он сидит, приятно разомлев от вина, ест персик, болтает, иногда убирая со лба темную челку.

Понедельник. Кэрол и Джеймс уехали. «Дали» вступили в очередную рабочую неделю: Морис в своем кабинете, Полина — в своем, Тереза занята Люком. Трактор Чонди проехал куда-то по дороге; пшеница зреет.

Полина перекинулась несколькими словами с почтальоном, услышала прогноз погоды и узнала, что вчера ночью на шоссе случилось крупное ДТП, есть жертвы. Она отнесла письма Морису и Терезе и увидела, что сегодня у Терезы настроение совсем другое. Наступила ремиссия: вчерашние подозрения кажутся беспочвенными. Полина видит это, и у нее все внутри сжимается. Она уходит на свою половину дома, садится за стол и погружается в историю нефтедобычи.

Звонит телефон.

— Это я, Крис.

— Добрый день, — отвечает Полина. — Как идет переписывание главы?

— Боюсь, что никак.

— Может быть, вам снова надо забраться на ту гору. Или на другую. Поймать вдохновение.

— Вряд ли это поможет, — скорбно произносит Крис Роджерс.

Пауза.

— Что-то случилось? — спрашивает Полина.

— Да. От меня ушла жена.

— Ой!

Новая пауза.

Затем Полина говорит осторожно:

— А вы знаете, где она сейчас?

— Да. У своей матери.

— А… В таком случае можно смело сказать, что она вернется. Это ненадолго.

— Вы уверены?

— Да, — твердо отвечает Полина. — Но это первый звоночек. Вам надо серьезно подумать над ситуацией. Понять, в чем дело.

— Я думаю, — отвечает Крис. — Думаю, как сумасшедший. Когда не готовлю, не кормлю детей и не стираю.

— Может быть, ей не нравится жить в диких валлийских горах.

— Тут вы правы.

— Пообещайте ей Суонси, — говорит Полина. — Вдруг поможет? Я имею в виду… у вас ведь до сих пор все было более или менее хорошо?

— Мне казалось, что да.

— А где живет ее мама?

— В Шропшире, в маленьком поселке.

— В таком случае я даю ей неделю, — говорит Полина. — Она вернется. Пусть дети звонят ей и рассказывают, как ужасно скучают.

После обеда Полина, Тереза и Люк идут прогуляться до птицефермы за холмом. Поначалу Морис собирался с ними («Мне надо проветриться», — сказал он), но тут зазвонил телефон. Кто-то из Фонда культурного наследия ответил на его вчерашний звонок.

— Идите без меня, — говорит Морис, прикрывая рукой трубку. — Это надолго. Может, я позже вас догоню.

— Хорошо, — соглашается Тереза.

Полина видит, что она все еще в ремиссии — убедила себя, будто все хорошо, будто то, от чего вчера все внутри оборвалось, ей послышалось или почудилось. Разумеется, ничего между ними нет, убедила себя Тереза, и теперь она весело идет рядом с матерью, везя подпрыгивающую на ухабах коляску. Люк напевает некий бессловесный гимн пшенице, траве, голубому-преголубому небу. Тереза тоже радуется жизни. Она болтает о чем попало. Ей всегда были свойственны такие стремительные скачки настроения. И ее внешность отражает эту переменчивость. В подавленном состоянии она бледна и незаметна, зато уж если счастлива, то глаза сияют, а лицо светится красотой. Именно такая она сейчас, когда, досказав смешную историю, поворачивается к Полине. А та вспоминает руку Мориса у Кэрол на шее и чувствует себя невольной соучастницей преступления.

Пока дочь была маленькая, Полине часто снились кошмары: Тереза падает под колеса грузовика или вываливается из дверей поезда, а она сама ничего с этим поделать не может. Иногда это были не сны, а разыгравшиеся фантазии, которые никак не удавалось усмирить — мозг упорно рисовал картины того, что могло случиться. Однако ничего из этого не сбылось. Полина уберегла дочь и от летящих грузовиков, и от раскрывающихся дверей. Тереза теперь взрослая женщина, здоровая душой и телом. И Полина видит, что беду нельзя ни угадать, ни предупредить, что несчастье может в любую минуту подкрасться при свете дня, и все по ее вине. Я это сделала, думала она, глядя на Терезу с Морисом после свадьбы. Не хотела, но сделала.

Итак, рядом, но пребывая на противоположных полюсах, они в мягком предвечернем свете шагают по дороге. Сегодня Тереза разговорчива, а Полина отмалчивается. Тереза в какой-то момент даже покосилась на мать, недоумевая, что не так. Они взбираются по склону, выпускают Люка побегать в траве у живой изгороди, затем переваливают через холм и спускаются в ложбину, где на бетонном островке стоят два здания птицефермы.

— Похоже на тюрьму, — говорит Полина. — Немудрено, что их ставят подальше от людских глаз.

— Это не такая птицефабрика, где куры сидят в тесных клетках. А ты была внутри? Кажется, там сейчас кто-то есть.

В конце дороги стоит машина, одна из тех развалюх, что ежедневно снуют мимо «Далей». Как раз когда они подходят, из ближайшего помещения показывается рабочий. Тереза машет рукой.

— Это он катал Люка на тракторе, — объясняет она Полине. — Добрый день! А можно нам заглянуть внутрь?

— Если вони не испугаетесь.

И впрямь, из открытой двери несет вонью — не домашним, органическим запахом скотного двора, а таким густым и тяжелым смрадом, что ждешь увидеть клубящиеся зеленые миазмы.

— Ой! — говорит Тереза и тут же добавляет: — Боже!

Рабочий с мешком как раз заходит внутрь, и пол волной откатывает от его ног — это желтый движущийся ковер, целое море цыплят, которое ходит в берегах, закручиваясь водоворотом у кормушек. Там, где оно отхлынуло, остаются недвижные желтые кучки, которые рабочий собирает в мешок.

— Что вы с ними делаете? — спрашивает Тереза, глядя на мешок с цыплячьими трупиками.

— Выбрасываем лисам, — лаконично отвечает рабочий. — Приходите ночью — увидите кольцо зеленых глаз в темноте.

Он показывает устройство фермы: свет, который включается и выключается автоматически, термостаты, управляющие вентиляцией, механизм, бесперебойно подающий зерно в кормушки.

Видно, что он гордится здешней технической оснащенностью.

— Эта штука может работать почти что сама по себе.

— А если отключается электричество?

— Вот тогда худо. Приходится ехать сюда и все делать руками.

Во втором здании цыплята постарше, голенастые, уже оперившиеся. Более грубый, более толстый ковер, который гуще всего у кормушек. Рабочий называет цифры: столько-то граммов зерна на голову, такой-то привес в первые шесть недель, такой-то — в следующий период.

Подходит Морис и тоже заглядывает внутрь.

— А что потом? — спрашивает Полина у работника.

— Приезжают забойщики. Они управляются за одно утро. А мы чистим помещение и запускаем новых цыплят.

— Современная ферма, — говорит Морис. — Ну что, как насчет куриного салата на ужин?

Тереза подняла Люка и показывает ему цыплят:

— А я читаю ему Беатрис Поттер.

— Читай дальше. Иначе откуда у него сложится правильный образ деревенской жизни?

Морис кладет руку Терезе на плечо, и Полина внутренне сжимается.

— Мой муж острит, — объясняет Тереза работнику, который стоит рядом, закинув за плечо мешок. — Извините. Мы вас задерживаем.

— Ничего-ничего. Я достану одного, показать малышу.

Он ставит мешок на землю и роется в желтой копошащейся массе. Вытаскивает одного пучеглазого птенца и держит перед Люком.

Люк смотрит во все глаза. На его лице молниеносно сменяются чувства: удивление, недоверие и, наконец, страх. Он вцепляется Терезе в ногу.

— Вот смотри, Люк, — говорит Морис. — Куриная котлетка. Или петух в белом вине.

Он смотрит на Полину, ожидая поощрительной улыбки.

Полина отводит глаза.

— Что ж, — говорит работник. — Жизнь у них короткая и веселая. Они же ничего не понимают.

Он бросает цыпленка обратно и закидывает мешок за спину.

— Спасибо, — говорит Тереза. — Мы пойдем, не будем вам больше мешать.

Они идут назад к дороге.

— Правда, было интересно? — спрашивает Тереза Люка. — Будешь это вспоминать, слушая про курочку Пеструшку.

— Или ужиная куриным карри. — Морис вновь смотрит на Полину. — Сейчас твоя бабушка думает, что у меня вульгарное чувство юмора.

— Я вообще в данную минуту о вас не думаю, — отвечает Полина.

Морис опускает уголки губ — школьник, которого отчитали. Тереза расстроена: зачем мама портит такую чудесную прогулку? Однако Морис не дает этому неприятному эпизоду омрачить их настроение. Он заводит разговор про сельское хозяйство. Мол, оно — единственное производство, которое притворяется не промышленностью, а общественным служением, не подлежащим критике и контролю. Тереза говорит: «Да, но…», и «Я бы сказала, что…», и «А как в таком случае насчет?..» Люк снова поет песню зреющей пшенице, а Полина идет, чуть отстав от Терезы с Морисом, и примечает различные обстоятельства. Например, что Морис излучает довольство, словно кот, слизавший сметану. Примечает потому, что лучше других разбирается в подобных вещах, так что всю обратную дорогу и впрямь думает вовсе не о Морисе.

Полина и Гарри завтракают за кухонным столом. Вернее, Гарри пьет кофе, а Полина сидит напротив, не ест и не пьет. Между ними висит тишина. Полина смотрит на Гарри, тот прячет глаза. Вбегает Тереза, тощая, с косичками:

— Мам, где мои физкультурные тапочки?

— Рядом со стиральной машиной.

Тереза убегает.

— Почему? — говорит Полина наконец. Не «почему она?». Не «почему вообще кто-то?». Просто «почему?».

Гарри поднимает глаза. Он не тянется одним пальцем к ее запястью. Просто смотрит. Затем пожимает плечами.

— Это жизнь, Полина, — говорит он. — Я ничего не могу с собою поделать.

13

Полина с Люком в саду — смотрит за ним, пока Тереза отдыхает. Смотреть за Люком значит ходить следом по блуждающей траектории и вмешиваться, когда малыш делает попытку чем-нибудь себе навредить. Люк пересекает лужайку, плюхается на колени перед высокой травой под яблонями, изучает колышущуюся прерию. Полина силится увидеть мир его глазами: дерганый, как домашнее видео, встающий на дыбы, чтобы тебя уронить, полный чудес. Здесь женщина может обернуться деревом, мужчина — жуком. Здесь свиньи парят в облаках. Вселенная Люка — явленная фантазия, он обитает в непредсказуемом измерении, где ничего не знаешь заранее и где почти все — впервые. Где нет ни прошлого, ни будущего, а только одно бурное настоящее.

Люк что-то нашел в траве и запихивает себе в рот. Полина нагибается и отнимает у него камешек. Люк орет. Полина бросает в траву мяч. Люк перестает плакать и бежит за мячом.

Все в его мире чрезвычайно важно и все — лишь на краткий миг. Хорошо ему или плохо? — гадает Полина. Это первозданный рай или тюрьма? Люк свободен как птица или заключен в клетку? Одно безусловно: ни один взрослый, зная то, что знает сейчас, не хотел бы вернуться в страну детства.

Люк приближается к зарослям крапивы.

Полина хватает его на руки и несет к большой яблоне. Усаживает на ветку и, крепко держа, принимается покачивать вверх и вниз. Люк заходится от смеха.

Тереза вышла из дома и бредет к ним через траву.

— Мам, у тебя там телефон надрывается.

— Знаю, — отвечает Полина. — Если к нему не подходить, он рано или поздно умолкнет.

Тут она видит по Терезиному лицу, что период ремиссии позади, и гадает про себя: что на этот раз?

Мать Полины не читала у дочери по лицу. Может, боялась того, что там увидит, а скорее языковой барьер был слишком высок. Мать всегда сторонилась того, что считала неприятным, и в первую очередь — переживаний. Если правильно выстроить жизнь, их можно избежать, и когда мать видела, что Полина определенно ищет неприятностей на свою голову, то отворачивалась и закрывала глаза — наверное, чтобы не заразиться.

И вот, в тот день, когда Полина приехала, чтобы рассказать все — отчасти по необходимости, отчасти из желания выговориться, — ее мать заняла круговую оборону.

— Я ухожу от Гарри, — говорит Полина.

— Если ты серьезно, — отвечает мать, — а я надеюсь, что это не так, то должна сказать, что ты поступаешь очень дурно.

— Мама, Гарри спит с другой женщиной. А до нее была еще одна. И еще одна. И еще.

Мать видит, что перед нею разверзается пропасть, и готова ухватиться за соломинку. Она смотрит на Полину испуганными глазами и выдавливает:

— Ты могла что-то неправильно… — Полина глядит на мать в упор, и та не заканчивает фразу. — Так или иначе, если это случится, мы с твоим отцом будем очень расстроены.

Полина ее почти не слышит, она в темном туннеле, и просвета нет нигде.

— Знаешь что? — произносит она. — Лучше бы он умер.

— Не говори таких слов, — пугается мать. — Это ужасно. Ты так не думаешь.

— Думаю. Если бы он умер, я бы горевала. Истово, от чистого сердца. Все было бы куда проще, чем сейчас.

Мать забивается в уголок дивана. Ей некуда бежать. Переживания проникли в ее тщательно охраняемую жизнь. Она смотрит на дочь с тревогой и чем-то вроде неприязни.

— Между прочим, — говорит Хью, — я звоню уже третий раз. Твой автоответчик сообщал, что ты не можешь подойти к телефону. Я-то думал, ты прикована к письменному столу, как галерный раб. Ради этого и сбежала в деревню.

— Я была с Люком в саду.

— Как поживает книжка про драконов?

— Заброшена. У автора семейные неприятности. Я теперь занимаюсь северной нефтью. А твои дела как?

— Да идут помаленьку. Я тут на прошлой неделе кое на что набрел. Аукцион. Сельский дом в Суффолке, принадлежал чьей-то недавно умершей тетке, а у той в библиотеке — огромное собрание книг издательства «Хоггарт-пресс», практически не читанных…

Полина слушает и воображает сцену: Хью в старом плаще, с потертым портфелем, в комнате, пахнущей сыростью и старыми книгами.

— …племянница совсем ошалела от свалившегося на нее счастья. Пока цены шли вверх, стояла и облизывала губы — уже видела, как полетит с хахалем на Багамы. Или даже с несколькими — там хватит.

— Книги. Эффект домино, — говорит Полина. — Мой хлеб, твой, чей-то незаслуженный отдых на Карибах. Сплошной обман.

— Как, кстати, продвигается книга нашего друга Мориса?

— Нормально, насколько я знаю.

Хью более чуткий, чем может показаться на первый взгляд.

— Что-то не так? У тебя голос немного… напряженный.

— Все отлично, — отвечает Полина, быстро меняя тон. — Отлично, отлично. Морис пишет книгу. Я курочу книги других людей. Тереза и Люк радуются жизни. Поле зеленеет, денежку сулит. Пять тысяч фунтов, между прочим.

— Мне совершенно не нравится твое настроение, — говорит Хью. — Ты подтверждаешь мои худшие опасения относительно сельской жизни.

Чонди проезжает мимо «Далей», как раз когда Полина выходит из двери. Никому не охота обмениваться любезностями, но приличия требуют. Чонди притормаживает, останавливается, высовывает голову в окно.

— Никакой надежды на дождь, — говорит Полина. Она знает, о чем положено беседовать.

— Да уж теперь и не надо бы, — мрачно отвечает Чонди.

Речь, разумеется, о пшенице, которая неподвижно стоит вокруг.

— А что, если дождь пойдет сейчас? — спрашивает Полина.

— Прибьет ее, известное дело. Один ливень, и все поле ляжет. — Чонди включает радио. — Ну ладно, поеду я дальше.

«Пежо», гремя на ухабах, продолжает путь.

Полина собирает кухонный мусор в местную газету. Куриные кости, чайные пакетики и картофельная шелуха сыплются на отчеты о субботних уличных беспорядках, о подростках, которые разбились на угнанной машине, о спаленных сенных амбарах и выбитых окнах в детском саду. Этот мирный с виду край раздирает насилие. Все не так, как кажется с первого взгляда. Полина сдвигает увядшие листья латука, чтобы прочитать, как в ночь с субботы на воскресенье в центре Хэдбери зарезали человека. Фермера судят за то, что он сливал отходы в местную речку. А погода по-прежнему бьет рекорды. Скандинавский турист, путешествующий на велосипеде, госпитализирован с инфарктом.

— Это первая книга автора, — говорит бывшая коллега Полины. — Мы бы хотели, чтобы ее взяли вы, если у вас будет время после той, про нефтедобычу. Психологическая драма в театральной среде. Как вам такое?

— Да что угодно, лишь бы у автора была крепкая семья и дом не в горах… Извините, это я о своем. Да, возьмусь.

— Отлично. — Коллега переходит к более животрепещущим темам, пересказывает свежие издательские сплетни. — Кстати, на прошлой неделе я видела Мориса в… — Она называет ресторан в Ковент-Гарден. — Я-то думала, он, как и вы, окопался в деревне на все лето.

— Он иногда ездит в Лондон. Встречается с людьми из Управления по туризму или что-то в таком роде.

— В ресторане он встречался с кем-то в другом роде. Блондинка, коротко стриженная. Характерная мордочка. Работает в издательстве.

Полина молчит.

— Ладно, — продолжает коллега. — Короче, я его видела. Он был сильно увлечен разговором, так что я не стала подходить и здороваться. Итак… Хорошо, что у вас такое продуктивное лето. Я вам завидую. Мы тут в Лондоне совсем одурели от жары. Рукопись пришлю вам на следующей неделе. Всего доброго.

Полина смотрит в окно на пшеницу, на склон холма, на темные силуэты деревьев.

Думает о коллеге без всякой приязни. Потом о Морисе. И о Терезе. О другой Терезе, исчезнувшей, которая сидит, сжавшись в комок, на диване в их новом доме.

— Послушай, — говорит она Терезе, — все будет хорошо. Со временем. Просто подожди еще немного.

У Терезы глаза мокрые. Свет из окна падает на ее бледное страдальческое личико.

— Они меня не принимают. Диана сказала, что мне можно дружить с нею, а сегодня даже не поздоровалась, отвернулась и пошла прочь. У всех есть подруги, только у меня нет.

Ей восемь, и жизнь ужасна.

— Просто ты новенькая, — твердо говорит Полина. — Вспомни, ты в этой школе меньше чем полгода. Все еще выправится.

— Я ненавижу этот город! — рыдает Тереза. — И школу, и наш дом! Тут всегда будет плохо!

— Все будет хорошо, — успокаивает Полина. Ей хочется сказать, что все это, по большому счету, пустяки, однако она понимает, что сейчас для Терезы ничего важнее быть не может, что дочь бесконечно несчастна. И Полина мучается за нее, но ничем помочь не может.

Входит Гарри и замечает Терезу:

— Что случилось, солнышко? — Он поворачивается к Полине: — Не жди меня к ужину. Я, наверное, вернусь позже. Не знаешь, где мой кожаный пиджак? Он куда-то запропастился.

— Понятия не имею, — отвечает Полина. — Скорее всего, ты забыл его в университете.

— Да, надеюсь. — Гарри вновь замечает Терезу: — Что с ней?

— Ей плохо. В школе отношения не складываются.

Гарри обнимает Терезу и щекочет ее за ухом:

— Не горюй, зайка. Жизнь такая замечательная. Помнишь? «Едем мы, едем мы по дорожке тряской. Весело, весело, жизнь — это сказка».

Он пел эту песенку Терезе, когда ей было года три.

— Если бы, — говорит Полина.

Тереза вырывается из отцовских рук:

— Я уже не маленькая!

— Ой-ой. — Гарри поворачивается к Полине и делает пристыженное лицо.

Та отводит взгляд.

Гарри уходит. Как будто сквозняк пронесся по комнате, а теперь все снова тихо. Тереза всхлипывает.

— Вот что, — говорит Полина. — Можешь сегодня лечь попозже. Я принесу еду на подносе и поужинаем у телевизора.

Тереза еще раз всхлипывает.

— Ладно. — Она утирает нос тыльной стороной ладони. — А можно на ужин гамбургеры и картошку?

— Боюсь, это опять я, — говорит Крис Роджерс. — Если надоел, только скажите, и я отстану.

— Нисколько не надоели.

Полина выключает радио и садится с телефоном на диван.

— Дети спят. Это у меня единственное свободное время.

— Так она еще не вернулась?

— Нет.

— А вы… разговариваете? — осторожно спрашивает Полина.

— Ведем переговоры, если можно так выразиться. Я вообще-то немного паникую. Извините, что звоню вам, как в службу психологической помощи.

— На здоровье, — отвечает Полина. — Я всегда считала, что дело редактора — давать советы. Она по-прежнему у матери?

— Да. Честно говоря, я подозреваю, что мать как раз и подливает масла в огонь.

— Мать, без сомнения, печется о своем ребенке, — строго произносит Полина. — Тут ее винить не в чем. Так что, они хотят вытащить вас из вашего дома в горах?

— В общем… да. И еще требуют некоторых других уступок, на которые мне пойти труднее. Горы мне самому осточертели. Я позвонил знакомому в Суонси, он обещал подыскать что-нибудь дешевое. А можно задать один вопрос?

— В пределах разумного.

— Моя книга — дрянь?

— Нет.

— Вы уверены? — озабоченно переспрашивает Крис Роджерс.

— Конечно. Вы сочли нужным эту книгу написать — так верьте в нее.

— Да, — покорно отвечает Крис.

— Она оригинальная и будоражащая.

— Я просто думал, не ошибся ли в выборе профессии.

— Вполне возможно. Вы избрали нелегкий путь. Только это совсем другой разговор. Книга — сама по себе. Они имеют обыкновение жить собственной жизнью.

— А… современные теории. Я не знал, что вы их придерживаетесь.

— Я не про постмодернизм. Я про очевидные вещи. Пусть книга сама о себе позаботится. Нам надо думать про вас. Когда вы последний раз… вели переговоры?

— После завтрака. Думаете, надо позвонить снова?

— Я бы на вашем месте прямо сейчас и позвонила.

День настолько одуряюще жаркий, что никто не выходит из дома. И что-то странное происходит с пшеницей. Она как будто шипит. Окно открыто, и через него доносится этот звук, похожий на шум моря.

— Привет! — говорит Морис.

Он вышел в сад с бокалом белого вина. Ранний вечер. Полина на скамейке, читает. Морис вопросительно покачивает бокалом.

— Нет, спасибо.

Он стоит, прихлебывает вино, смотрит на нее поверх бокала. На скамейку не садится.

Полина закрывает книгу, вложив вместо закладки яблоневый лист. Смотрит на Мориса, на знакомое треугольное лицо, нос с горбинкой, жесткие курчавые волосы. Ей вспоминается их первый разговор в гостях, и она переживает его заново, уже со всеми последствиями: Терезой, Люком, сегодняшним вечером в «Далях». Я сама виновата, думает Полина. Лучше бы я в тот день осталась дома с головной болью.

— Невозможно жарко сегодня, — говорит Морис.

Полина соглашается.

— А правда ли, что компьютеры при высокой температуре барахлят?

Полина говорит, что никогда о таком не слышала.

Морис рассказывает о своей работе. Сейчас он редактирует восьмую главу, где речь идет о ностальгических образах в рекламе. Морис набрал солидное количество примеров. Он говорит о плакатах фирмы «Шелл», о концепции далекого и безлюдного края, о виски и культе простой жизни. Все это довольно интересно. Полина слушает вполуха. А Морис говорит, не сводя с нее взгляда. Оба чувствуют подтекст, что-то новое и неприятное за тем, что Морис рассказывает, а Полина якобы слушает. Как будто они наблюдают друг за другом с безопасного расстояния — недоверчиво и настороженно. «Что ты замышляешь? — думает Полина. — Что ты уже сделал?» И она видит, что Морис точно так же гадает: «Что тебе известно? Как ты поступишь?»

Из открытого окна долетают голоса: Тереза говорит с Люком, он что-то отвечает на своем детском языке.

При звуке мотора Полина отрывается от утренней чашки кофе. Это машина Мориса. Он задним ходом выезжает на проселок. Пятнадцать минут девятого.

В десять тридцать почтальон опускает письма в ящик на воротах. Тереза не выходит, так что Полина относит почту в сад, где Люк скачет в надувном бассейне.

— Это все Морису, — говорит Полина о письмах.

— Морис в Лондоне до пятницы, — равнодушно отвечает Тереза.

— А… ясно. Я не знала, что он уехал.

— Мне казалось, я тебе говорила.

Голос все такой же ровный, и Полина чувствует, каких усилий стоит дочери ее беззаботность. Тереза напряжена, как струна.

— Может, и говорила. В любом случае, вот.

Полина кладет письма на скамейку.

— Спасибо.

— Если тебе понадобится моя машина, бери. Я все равно никуда не еду.

— Спасибо. Наверное, я чуть позже съезжу в поселок.

— Если я чем-нибудь могу тебе помочь, скажи.

Тереза смотрит на нее настороженно.

— Вдруг захочешь на время подбросить мне Люка.

— А… да, конечно, — отвечает Тереза.

До нее не достучаться — она полностью замкнулась в себе, ничего не видит в тумане собственной одержимости.

Полина уходит в дом.

Гарри и Полина в полутемной комнате. Она стоит как можно дальше от него, поскольку иначе не сможет сказать, что собралась. Темно, потому что за мыслями о предстоящем разговоре ей было недосуг включить свет. И вот наконец Гарри здесь, по-прежнему держит в руке плащ. Он так опешил от слов Полины, что не повесил уличную одежду на крючок в передней.

— Я тебе не верю, — говорит Полина. — Не верю и никогда больше не смогу верить. И я не могу жить в вечных подозрениях. Я люблю тебя и больше всего на свете хотела бы разлюбить.

14

Конец июля, пора зрелости. По обочинам колышется высокая сухая трава, зонтики борщевика уже давно не белые, а бурые. Пшеничное поле пожелтело. Вся местность — лоскутное одеяло из зеленых и выцветших квадратов, сшитое, как нитками, темными живыми изгородями. Деревья стоят пыльные и унылые. Сено убрали, и на стерне блестят черным пластиком огромные прессованные рулоны — замена бывшим стогам.

Лето в зените, год катится к концу. Куда подевалась весна? Только сейчас Полина видит, какие разительные перемены происходили у нее под носом, а она не осознавала их масштаба. Природа неудержимо мчится вперед, запертая в своем извечном круговороте.

Морис вернулся. Вечером Полина слышала его машину, но в окно не выглянула. Сегодня она видит его в саду — отец в кои-то веки гуляет с сыном. Держит Люка за руку, бросает ему мяч. Потом выходит Тереза, и Полина отводит взгляд от окна. Она не станет подглядывать. То, что там происходит, ее не касается. То есть, конечно, касается, и очень сильно.

На выходные снова приедут Кэрол и Джеймс. Тереза еще раньше сообщила об этом Полине — все с тем же мучительным равнодушием. Морису надо вместе с Джеймсом пройтись по девятой и десятой главам. Нет, они не могли сделать это в Лондоне, поскольку Морис сидел в библиотеке и брал интервью. И нет, Морис не может просто отправить Джеймсу текст, им надо подробно обсудить все вместе.

Не спрашивай, просит Тереза глазами. Взгляд отсутствующий, в нем нельзя прочесть никаких чувств. Не надо вопросов. Все хорошо. А если и нет, ты ничего поделать не можешь.

Полина берет телефонную трубку — третий раз за последние полчаса — и снова кладет на место. Звонить? Не звонить?

Раньше она отворачивалась. Не замечала намеков. Убеждала себя в том, что все это сплетни и нечестно по отношению к Морису их слушать. Ну были у человека романы когда-то давно. Ему сорок четыре, и он не давал обета целомудрия.

Старая приятельница сразу берет трубку:

— Да? Полина! Как я рада тебя слышать!

Не слишком любимая приятельница, которая знает Мориса много дольше и много ближе Полины.

У нее есть благовидный предлог для внезапного звонка после стольких лет перерыва. Сложный профессиональный вопрос, на который приятельница отвечает подробно и со вкусом. Наконец тема исчерпана, и разговор ожидаемо переходит к более личным материям.

— А как Морис? — спрашивает приятельница. — Боже мой, я до сих пор не могу вообразить его женатым.

В ее голосе сквозят сладострастно-томные нотки, которых Полина ждала и которые ей противны. Что ж, сама напросилась.

У Мориса все хорошо, отвечает она. Пишет книгу. Занят только ею. Полина подпускает едва заметную нотку неодобрения, затем делает паузу. Приятельнице лишь этого и надо. Она начинает говорить о Морисе. Рассказывает истории о нем, якобы забавные, но в большей или меньшей мере характеризующие его как законченного эгоиста. И с каждой следующей историей все заметнее потаенный намек: когда-то эгоизм Мориса затрагивал ее очень лично. Полину передергивает. Сама напросилась, напоминает она себе.

О да, говорит приятельница, в этом весь Морис. Узнаю его. Но разумеется, у него море обаяния. И возможно, теперь он изменился. Семейная жизнь… Приятельница делает паузу, Полина говорит какие-то общие слова, и приятельница вновь увлеченно принимается за свое: «Конечно, бывают чудеса. Быть может, он просто искал настоящей любви. (Смешок.) Однако в пору нашего близкого знакомства Морис был из тех, для кого чай в чужом стакане всегда слаще. Понимаешь, о чем я?»

Полина по горло сыта услышанным. Она потихоньку начинает сворачивать разговор и через несколько минут вновь остается наедине с собой. Ненавидя этот вкрадчивый, доверительный голос. Ненавидя себя.

Полина сводит общение к минимуму. Она избегает Мориса, что нетрудно: единственная их общая территория — сад, который виден у нее из окна. Если он там, Полина сидит дома, и Морис, похоже, придерживается такой же тактики: не выходит, когда она по утрам читает на скамейке или общается с Терезой и Люком.

Тереза ведет себя так, будто все нормально. Она чувствует напряжение матери и оттого старается не выказать свое: упорно занимается Люком, а когда Полина рядом, болтает о пустяках — о погоде, о растениях в саду, о том, что Люк сегодня делал.

Полине настолько тяжело наблюдать за Терезой, что она почти не выходит в сад, а сидит у себя в кабинете и думает. Главным образом о Морисе.

— Это я, — говорит Крис Роджерс, — звоню сказать, что дело вроде бы сдвинулось с мертвой точки.

— А… вы про главу?

— Нет, нет. Про мою жену.

— Конечно. Извините. Она возвращается?

— Скажем так, она подает обнадеживающие сигналы. И еще у одного из детей поднялась температура, что тоже немного помогло. Жена психует.

— Еще бы.

— Я отлично справляюсь, — чуть обиженно говорит Крис. — Даю калпол, а завтра повезу его к врачу.

— Отлично, — говорит Полина. — Это вам в плюс.

— В общем… мне просто захотелось поделиться радостью. Если все будет хорошо, я скоро смогу опять засесть за главу.

— Буду ждать.

Полина смотрит в окно. Морис и Тереза в саду. Она сразу отводит взгляд, но успевает увидеть всю сцену. Люк, наверное, спит в доме. Тереза на скамейке, якобы читает газету, а на самом деле сидит подобравшись, и время от времени косится на Мориса. Морис читает книгу и делает выписки. И это не притворство. Он полностью ушел в свое занятие. Сразу видно: человек в ладу с собой и со всем миром.

Джеймс и Кэрол приехали, пока Полина была в Хэдбери. У нее нет привычки закупать продукты по субботам, так что, возможно, она уехала нарочно — завтракала, смотрела в окно и вдруг ощутила острую потребность заполнить холодильник и кладовку. К ее возвращению рядом с машиной Мориса уже стоял другой автомобиль.

Полина не смогла отвертеться от совместной трапезы. «Ты ведь завтра вечером к нам придешь?» — спросила вчера Тереза. Невозможно отговориться головной болью на двадцать четыре часа вперед, и в «Далях» не соврешь, будто у тебя назначена другая встреча. Мысль о предстоящем ужине тяготит Полину с утра.

Она сидит в своих четырех стенах и старается не думать о компании в другой части дома, что сложно. Взгляд то и дело устремляется к окну, и всякий раз Полина неизбежно их видит, вместе или порознь. Морис и Джеймс на скамейке, пьют кофе — надо думать, отдыхают от тяжелых литературных трудов. Чуть позже Тереза гуляет с Люком по дороге, одна. Кэрол в шортах и верхе от купальника лежит на коврике в саду, мажет руки и ноги кремом от солнца.

Из коттеджа выходит Морис и встает рядом. Слов не слышно — Морис стоит к Полине спиной. Кэрол не шевелится, просто смотрит на Мориса и улыбается, глаза скрыты за темными очками. Через несколько минут Морис уходит в дом.

Ближе к вечеру Тереза снова с Люком на проселочной дороге, затем к ним присоединяется Джеймс. Где Кэрол? А… До слуха Полины долетают слова Джеймса. Кэрол в ванной, а Морис переписывает абзац и отпустил его размять ноги. Джеймс предлагает Терезе прогуляться до вершины холма.

Полина не слышит ответа Терезы, но по движениям дочери ясно, что той никуда идти не хочется. И Полина знает почему. Знает, как у Терезы мучительно сосет под ложечкой. Предпочла бы не знать, но от опыта и привычки к сопереживанию не спрятаться.

Для животных защита детенышей — простой императив. Дерись зубами и когтями, и если можешь убить врага — убей. Очень хороший принцип. Ясный и понятный всем заинтересованным сторонам.

— Ну что, завтра на сельскую ярмарку? — предлагает Морис. — Гонки игрушечных паровых машин, парад винтажных тракторов. Поедем?

— Мам, в холодильнике есть сливки. — Тереза ставит на стол яблочный пирог. — Не достанешь?

— Нам надо завтра с утра трогаться в Лондон, — сообщает Джеймс.

— Обязательно? — спрашивает Кэрол.

— Моя тетушка, — укоризненно напоминает Джеймс.

— Перелить в молочник? — спрашивает Полина.

— Да нет, оставь в пакете, — отвечает Тереза.

— У Джеймса приезжает тетка из Борнемута, — говорит Кэрол, — и собирается к нам в гости. А мы не можем заболеть гриппом?

— Нет. Это моя любимая тетушка.

Кэрол, глядя на Мориса, корчит гримаску — изображает капризную маленькую девочку.

— Пустяки, это не последняя сельская ярмарка в нашей жизни, — говорит Морис. — А Полина будет счастлива, что ее оставят в покое, верно?

— Джеймс, сливок? — спрашивает Полина.

— Потрясающий пирог, — говорит Кэрол. — Яблоки из своего сада?

— Разумеется, — отвечает Морис. — Собранные рано утром по росе.

— В июле яблок еще нет, — говорит Тереза. — Магазинные.

Кэрол грозит Морису пальцем:

— Ты нарочно меня разыграл!

— Напротив. Я понятия не имею, откуда берутся яблоки.

— И при этом пишешь огромную книгу про деревенскую жизнь! — шутливо возмущается Кэрол. — Стыд тебе и позор!

Морис отвечает ей широкой улыбкой:

— Я деконструирую миф, а не пишу справочник садовода.

— И строго говоря, — подхватывает Джеймс, — книга о туристической индустрии.

— Знаю, — говорит Кэрол. — Я же читала почти все.

Тереза встает, отставляет на кухонный стол свою тарелку с недоеденным пирогом:

— Кто будет кофе?

— На меня не вари, — отвечает Полина. — Я с твоего позволения уйду спать.

— Не уходите, — говорит Морис. — Джеймс привез бутылку кальвадоса. Тереза, где у нас маленькие стаканы?

— Спасибо, воздержусь. — Полина встает и направляется к двери.

— В буфете, — говорит Тереза. — Спокойной ночи, мам.

Полина запирает дверь, ставит чайник, делает себе кофе, садится, берет газету и только тут вспоминает, что забыла очки у дочери.

Чтобы попасть к Терезе на кухню, надо пройти мимо открытого окна, и Полина на миг видит ярко освещенное уютное гнездышко, из которого так недавно вышла. Терезы нет — вероятно, она поднялась к Люку. Джеймса тоже нет, но из сада тянет табачным дымом. Наверное, он вышел с сигаретой — Тереза просит не курить в комнатах, где бывает Люк.

Морис и Кэрол сидят друг напротив друга, их руки сплетены на столе. Полина, быстро проходя мимо окна, успевает заметить выражение их лиц.

Она входит на кухню. Морис и Кэрол разом отдергивают руки. Полина, не глядя на них, идет к буфету и забирает очки.

— А… — говорит Кэрол. — Вы забыли очки.

— Да, — отвечает Полина, — совершенно верно.

Морис встает и, старательно глядя в другую сторону, уходит с бокалом в гостиную. Кэрол остается на месте. Она видела выражение Полининого лица и не отворачивается, а смотрит на нее наглыми голубыми глазами. Так есть, говорит взгляд Кэрол, и так будет, нравится вам это или нет. Полина выходит на улицу. В голове у нее Мира Сэмс. Мира Сэмс и ее последовательницы.

Полина и Тереза в саду, развлекают Люка. Утро понедельника, Джеймс и Кэрол уехали еще вчера, Морис у себя в кабинете. У Терезы такое лицо, будто она не спала ночь. Люк в полном раздрае, то чрезмерно активен, то ударяется в рев.

— Он устал, — говорит Полина. — Давай я попробую его уложить?

— Давай я, — с усилием произносит Тереза.

— Посиди здесь.

Полина уносит Люка в детскую, и тот, еще немного поколобродив, засыпает праведным сном младенца. Морис у себя в кабинете стучит по клавишам. Полина делает две чашки кофе и выходит в сад, где Тереза сидит, уставясь на заросшую сорняками клумбу. Издалека доносится ритмичный грохот — началась жатва. Где-то за холмом работает хлебоуборочный комбайн.

Полина протягивает Терезе чашку:

— Ой… спасибо. Извини меня. Тебе же работать надо.

— Я с большим удовольствием отлыниваю. Нынешняя книга ужасно скучная.

— А что сталось с единорогами?

— У их автора семейные проблемы. У него ушла жена.

— Из-за чего? — немного оживляется Тереза.

Полина начинает объяснять, и Тереза мгновенно теряет интерес. Видимо, думает про себя, что та женщина не ценит своего счастья.

Наступает молчание, которое само по себе разговор, основанный на многолетней привычке читать по взгляду, по лицу. «Смотри, — как бы говорит Полина, — я знаю. Если я молчу, не надо думать, будто мне ничего не известно». — «Да, да, вижу, — как бы отвечает Тереза. — Вот и хорошо, что молчишь. Если ты что-нибудь скажешь, я встану и уйду в дом. Потому что я не могу это обсуждать, а уж с тобой тем более».

— Что там за шум? — спрашивает Тереза некоторое время спустя.

— Комбайн. Начали убирать пшеницу.

Тереза кивает.

— Мне звук комбайна всегда напоминает тот дом под Мальборо. Он тоже стоял среди пшеничных полей.

Тереза снова кивает.

Обе вспоминают коттедж, который когда-то снимали на лето.

— У меня в тот год как раз начались месячные, — говорит Тереза. — Меня ничего не интересовало, кроме разных сортов прокладок. Я не помню пшеницы.

— Помню, у тебя все время был сосредоточенный вид. Я думала, это пубертатная меланхолия.

— А Гарри там был? Что-то я его не припоминаю.

— Приезжал иногда.

То было лето канадской аспирантки Шерил, которой Гарри усиленно помогал писать диссертацию, но о ней Полина упоминать не будет. Стук комбайна за окном и звонки от Гарри с обещаниями вырваться на следующие выходные, если работа позволит.

Тереза украдкой косится на мать. Может, вспомнила, как тогда ломала голову над загадками отношений между взрослыми.

— Мне от него вчера пришла открытка. Он едет в Лондон на вторую неделю августа.

— Тебе обязательно надо будет показать ему Люка, — говорит Полина.

— Да, наверное, — отвечает Тереза без энтузиазма.

В доме звонит телефон и почти сразу умолкает: Морис взял трубку. Тереза смотрит на траву, покусывает губы.

— В то лето я поняла, что хочу свой дом в деревне.

Произнося эту фразу, Полина видит «Дали», парящие призрачно над временем и местом с того самого дня, когда она, гуляя по холмам или готовя на кухне снятого на лето дома, впервые задумалась о чем-то подобном. Предвидение одиночества и независимости, первая решительная мысль о том, какой будет ее жизнь после Гарри. От того времени к нынешнему мигу тянется почти незримая нить.

— Мм… — Тереза если и слушает, то думает о своем.

Полина краем глаза смотрит на дочь. Она точно помнит эту невозможность отвлечься от главной, сосущей мысли. Состояние, в котором нет ни прошлого, ни будущего, только нестерпимое настоящее, и все силы уходят на догадки: как он поступит? уедет ли снова в Лондон? с ней ли он сейчас говорит по телефону?

«Состояние, убивающее на корню, — думает Полина. — Уничтожившее целый кусок моей жизни…»

— Послушай… — начинает она и осекается.

Тереза поднимает голову и спрашивает:

— Да?

Полина переводит дух и говорит быстро, пока не передумала:

— Знаешь, как мне надо было поступить? Уйти от Гарри гораздо раньше. Поставить на нем крест и жить дальше.

Тереза вздрагивает:

— Ой…

— Тогда того лета бы не было, и я, возможно, не прониклась бы вкусом к сельской жизни, и мы бы сейчас тут не сидели. И кстати, сегодняшний Гарри меня совершенно не волнует. Наверное, давно надо было это сказать, чтобы ты не смущалась, когда о нем говоришь.

— Ясно.

Тереза растеряна. Произнесены слова, которые произносить нельзя. Негласный запрет нарушен.

— Это жизнь. То, что было невыносимо, уходит в прошлое, и кажется, будто оно происходило с другой женщиной, которую тебе жаль, хотя ты понимаешь, что она вела себя глупо.

Тереза молчит. Она все еще слегка огорошена.

— Пойми меня правильно, — говорит Полина. — То, что было тогда, не исчезает. Оно лишь переходит в какое-то другое измерение. Занятный процесс. А вообще… я просто подумала, что надо тебе сказать. Чтобы ты не боялась задеть мои чувства, когда речь заходит о нем. Нет уже никаких чувств.

— Ясно. Да… Спасибо, что сказала. — Тереза продолжает обдумывать услышанное, примерять на себя. — И… в общем, спасибо.

Она что-то собиралась добавить, но не добавила. Однако непроизнесенное читается в ее глазах. «Нет, это не про меня, — словно говорит Тереза. — У меня все иначе. Совсем иначе».

Вечер. Комбайн уехал, и наступившая тишина кажется неестественной. Ни ветерка, ни шелеста, только кое-где перекликаются птицы.

Полина идет к машине, где, кажется, забыла записную книжку. Книжки там нет. Полина вылезает из машины и видит Мориса, который выходит из дома.

Он идет к ней. Никаких околичностей вроде «Жаркий сегодня был день», только кривая полуулыбка, высланная вперед, словно парламентер с белым флагом.

— Возможно, нам стоит поговорить, — произносит Морис.

Полина оглядывает его с головы до пят:

— О чем нам разговаривать?

Морис смотрит на нее, потом чуть заметно пожимает плечами и уходит назад в дом.

15

Среди ночи раздается звонок.

— Полина? — спрашивает Хью. Голос словно и не его.

— Хью, у тебя все хорошо?

— Да… То есть… нет. Элейн умерла.

Полина сразу понимает, что произошло, и мгновение молчит. Потом:

— Ой… Как?

— Таблетки. Не знаю, где она их взяла. Я время от времени проверял. Ясно было, что есть такая опасность.

— Да. Понятно. — Полина судорожно ищет, что сказать, что сделать. — Хочешь, я приеду?

— Не прямо сейчас. Может быть, попозже. Сейчас всякая практическая суета. — Теперь голос у Хью более спокойный, просто усталый. — Похороны во вторник.

— Ясно.

Мысли разбегаются во все стороны. Бедная незаметная женщина. Одна в доме с таблетками. Хью. Похороны. Надо ли?.. Уместно ли ей прийти на похороны?

— Нет. — Хью опережает ее вопрос. — Не приезжай. Будет ее брат с семьей. У нее был брат, хотя мы с ним почти не виделись. И…

И больше никого, догадывается Полина. У Элейн не было друзей.

— И Марджери, — заканчивает Хью. — Она придет.

Нет, думает Полина, мне в любом случае не следует там быть. Но бедный, бедный Хью… У нее сжимается сердце.

— Как бы я хотела быть сейчас рядом!

— Может быть, если надумаешь выбраться в Лондон ближе к концу недели… Когда все будет позади. Меня это немного взбодрит. Но только если тебе не хлопотно.

— Ой, Хью, конечно, я приеду. Как насчет среды?

Они еще некоторое время говорят, затем Полина кладет трубку и долго лежит, думая про несчастную женщину, запертую в тюрьме своего невроза, и про Хью, который, возможно, горюет не о том, что произошло сейчас, а о чем-то очень давнем. Он никогда не рассказывал о женщине, на которой женился и которую потерял. Ему предстоит научиться жить без обузы, в силу привычки ставшей своего рода якорем. И это может оказаться нелегко.

— …так что я обещала встретиться с ним в среду, — объясняет она Терезе и — невольно — Морису.

Полина предпочла бы побеседовать с дочерью наедине, но Морис вошел на кухню в середине разговора, и пришлось выслушивать его сочувственное бормотание. Морис виделся с Хью раза два-три, и особой симпатии между ними не возникло.

— Да, конечно… — Тереза смотрит на Мориса.

— В среду… — повторяет тот. — Хорошо. Если я смогу перенести встречу на более ранний срок и выехать в понедельник, то к среде успею вернуться.

Полина резко поворачивается к нему.

— Мне надо встретиться с одним человеком в Фонде культурного наследия и посидеть в библиотеке, но я постараюсь сдвинуть все на день. Лучше не оставлять Терезу одну и без машины.

— Да уж, — говорит Полина.

Морис прячет глаза:

— Ладно. Сейчас пойду ему позвоню. Человеку из Фонда…

Он выходит.

Теперь Полина поворачивается к Терезе:

— Или поезжай с ним. Раз уж он все равно мотается туда-сюда. Как-то у нас не получается просидеть тут все лето безвылазно.

Она старается говорить беспечно, словно просто перебирает разные варианты.

— Нет, — отвечает Тереза. — Я об этом думала. Так будет только хуже.

Она уже отбросила всякое притворство.

Ее тон и выражение лица пугают Полину. Что-то еще произошло. Что-то случилось, какие-то слова сказаны.

— Я все равно не буду знать, где он и чем занят. А Люк будет плакать в машине, и столько всего придется тащить — кроватку, коляску… Сидеть и гадать, где Морис и когда он вернется, я с тем же успехом могу и здесь. — Дочь умолкает, нервно втягивает воздух. — Если будешь до отъезда звонить Хью, скажи, что я очень ему сочувствую.

Полина кивает. Сердце у нее разрывается от того, что она видит в глазах Терезы, от беспросветности, так хорошо знакомой по собственному опыту.

Морис заходит к Полине — якобы за бумагой. В поселке не продают листов формата А4. Он стоит у основания лестницы.

Полина идет в кабинет, берет пачку бумаги и спускается к нему.

— Я верну, — говорит Морис. Улыбка у него чуть виноватая.

— Не надо, — отвечает Полина.

Он не уходит.

Уходи, думает Полина. Уходи, пока никто не сказал ничего лишнего.

— Я знаю, о чем вы сейчас думаете, — говорит Морис.

— В таком случае мне незачем вам отвечать.

— Возможно, вы преувеличиваете.

— Вот как? — Полина начинает закипать. — Если вы так считаете, это ваша проблема, а не моя.

Морис обреченно разводит руками:

— Я понимаю, что никакие мои слова ничего для вас не изменят. Но все-таки позвольте сказать, что Джеймс и Кэрол больше не станут приезжать сюда на выходные. Все вышло не так удачно, как хотелось. Гораздо удобнее будет нам с Джеймсом время от времени встречаться в Лондоне.

Ну разумеется, думает Полина. Удобнее во всех отношениях. Морис смотрит на нее снизу вверх, потому что она стоит на крутой лестнице, а он — в прихожей. Лестница не освещена, а за спиною у Мориса дверной проем: небо, пшеница, живая изгородь — буйство света и красок. Лицо Мориса в тени, и Полина рада, что не видит его выражения — оно бы в любом случае ее взбесило.

— В данную минуту, — медленно продолжает он, — вы, вероятно, жалеете, что мы с Терезой поженились. Вы неправы. Что бы сейчас ни происходило…

— Ошибаетесь, — перебивает Полина. — В данную минуту я жалею, что не могу вас убить. Вам моих чувств не понять, но это тоже ваша проблема.

Морис чуть приподнимает брови:

— Я всегда считал вас рассудительной женщиной. Не портите впечатления. Спасибо за бумагу.

Он пожимает плечами и уходит.

Вся местность идет под нож. По другую сторону холма невидимый комбайн день за днем молотит яровую пшеницу. Трактора тащат мимо «Далей» прицепы с зерном. На шоссе автомобили медленно ползут в хвосте одинокого комбайна или трактора. Вечерами чудовищные фары сельхозтехники прочесывают поля широкими лучами света. В это время года особенно ясно, что сельская местность — не красивые пейзажи, а индустриальное предприятие. Экскурсионные автобусы в Стратфорд вынуждены плестись за комбайном, перекрывшим всю ширину дороги; автовозы и жилые автофургоны терпеливо ждут, пока трактор перед ними свернет на поле.

Полина и Чонди едут навстречу друг другу по проселочной дороге. Оба останавливаются и перебрасываются десятком положенных слов.

— У вас сейчас самая горячая пора, — замечает Полина.

— Следующим уберем все это, — говорит Чонди. Они оба смотрят на пшеницу рядом с проселком. — Лишь бы погода подержалась еще недели две.

— Хороший урожай? — спрашивает Полина.

Чонди пожимает плечами:

— Да посохло все к чертовой бабушке. — По его тону ясно, что неурожай — следствие чьих-то происков. Или правительства, или ЕС, или самой Полины. Чонди включает передачу — жуткий скрежет, означающий, что разговор окончен, — и смотрит так, будто забыл что-то важное. Наконец он вспоминает и, уже трогаясь с места, спрашивает: — У вас все хорошо?

— Да, — отвечает Полина. — Все замечательно.

Приличия соблюдены.

И такие ритуальные танцы весьма уместны, думает Полина, бредя вдоль продуктовых полок в «Мейсе» и пытаясь вспомнить, зачем сюда приехала. Чонди для нее никто, она для Чонди — меньше чем никто. Им надо лишь поздороваться и продемонстрировать отсутствие враждебных намерений. У собак так же.

Замечательно, отвечаешь ты, что бы ни творилось у тебя в душе, как бы ты себя ни чувствовал. Приличия требуют этого, а не честного ответа, что ты разорился, или выпущен до суда под залог, или смертельно болен.

Да, мистер Чонди, я глубоко несчастна, потому что моей дочери изменяет муж, и я вижу, что так будет и дальше. И в довершение беды это человек, с которым я сама ее познакомила. А поскольку у моего бывшего мужа были сходные наклонности, я очень живо переживаю все ее чувства.

Нет, нет… Все замечательно.

Ах, ну да. Томатная паста. Фрукты. И молоко.

Она звонит Хью, но натыкается на автоответчик. В магазине его тоже нет. Трубку берет Марджери.

— Он скоро вернется, миссис Картер. Я скажу ему, что вы звонили. Он… между нами, он немного не в себе. Никак не оправится. Тяжелый удар, хотя невольно и думаешь… — Она деликатно не договаривает. — Ему нужна будет помощь друзей, миссис Картер.

В последней фразе слышен намек, который вызывает у Полины смутное беспокойство.

Примерно через час Хью перезванивает:

— Ты знаешь какой-нибудь гимн?

— Мм… — Полина задумалась. — «Добрым подвигом подвизайтесь», — вспоминает она. — Нет, это для венчания. Я довольно плохо в них разбираюсь. А нужен именно гимн? Может, сгодится просто органная музыка?

— Отлично. — Хью сразу оживляется. — Бах. Органная музыка, ведь это всегда Бах? Так я им и скажу. Но еще надо решить с речью. — В голосе снова звучит отчаяние. — Кто-то должен рассказать про Элейн. Наверное, ее брат. Обычно говорит священник, но…

Но что в данном случае ему говорить? Да и кому-либо еще? Полина вспоминает набившие оскомину банальности, который произносил на похоронах ее родителей священник — ответственный, мягкий человек, в жизни не видевший покойных и озабоченный только тем, чтобы церемония прошла гладко.

— Не надо, — говорит Полина. — Скажи им, что речи тоже не надо. Лучше прочти что-нибудь. Какие-нибудь стихи. Элейн любила поэзию?

Тишина. Полина чувствует, что Хью перебирает воспоминания каких-то бесконечно далеких дней, когда Элейн была нормальной молодой женщиной.

— Вообще-то, мы однажды отдыхали во Франции, и как-то вечером на берегу моря она читала наизусть Китса. Из школьной программы. «Пора плодоношенья и дождей».

— Отлично, — говорит Полина. — Его и прочти.

— Да, наверное, прочту. — Хью заметно приободрился. — Ты в среду приедешь?

— Конечно.

Дни словно подгоняют друг друга. Суббота. Воскресенье. К вечеру воскресенья небо затягивают облака. Впечатление такое, что собирается дождь, но вот уже утро понедельника, небо ясное, а дождя как не было, так и нет.

Сегодня Морис уезжает в Лондон, чтобы вернуться к среде. Полина предпочла бы с ним не видеться, но почтальон по ошибке просунул ей в дверь конверт, адресованный Морису. Неизвестно, важное письмо или нет, но приличия требуют отдать его поскорее.

Зайдя к ним на кухню, Полина сразу видит, что Морис и Тереза поругались. Сейчас они молчат, но в атмосфере повисла тяжесть сказанного и прочувствованного. Остатки завтрака еще на столе, Люк, сидя с бутербродом в руке, издает звуки, которые беспрепятственно проходят через завихрения гнева, обвинений и оправданий. Рот у Терезы плотно сжат, уголки губ опущены. Морис заметно раздражен.

Полина протягивает ему письмо:

— Мне по ошибке просунули в дверь.

Морис меняет выражение лица, но не полностью:

— Спасибо, Полина. — Он видит, что Тереза косится на конверт. — Это от женщины из Фонда культурного наследия. С цифрами, которые я запрашивал. Прочти и убедись сама.

Тереза цепенеет и отводит взгляд.

Полина выходит.

Вскоре после этого у себя в кабинете, где атмосфера не напряжена и по радио тихонько читают какой-то рассказ, она слышит, как Морис заводит машину и отъезжает от дома.

Тремя часами позже Тереза спокойна — или почти спокойна. Она заходит спросить, можно ли взять машину — ей надо в поселок за продуктами. Люк спит. Не трудно ли будет Полине за ним последить? Полина говорит, что возьмет работу и посидит у Терезы в гостиной.

Она редактирует книгу о нефтедобыче в Северном море, когда раздается телефонный звонок.

— Алло, — произносит мужской голос.

Голос Гарри.

— Алло, — отвечает Полина.

— Тереза?

— Нет. Это я, Полина.

— Ой! Привет. — Тон изменился. Гарри осторожно прощупывает почву. «Я бы хотел с тобой поговорить, — намекает он, — но вот согласна ли ты?» — Я просто хотел условиться о встрече с Терезой.

— И Люком.

— Да, — торопливо говорит Гарри. — И Люком. Как Люк?

— Люк отлично. Терезы сейчас нет. Можешь перезвонить ей позже?

— Конечно. Примерно через час?

— Она уже вернется. Я ей скажу.

— А как ты? — спрашивает Гарри.

— Все замечательно. Так я передам Терезе…

— Послушай… Мне вот что подумалось… Если ты будешь в Лондоне, может, сходим куда-нибудь пообедать? Я был бы страшно рад тебя повидать.

— Боюсь, что не буду в это время в Лондоне. Я все лето работаю здесь.

— И никаких шансов?

— Никаких.

Когда он вешает трубку, Полина исследует свою реакцию на его голос. Пульс участился? Сердце забилось сильнее? Нет. Ровным счетом ничего. Кроме легких угрызений совести. Гарри явно расстроился, а она не захотела пойти ему навстречу, хотя ей бы это ничего не стоило. Боже мой, думает Полина, неужели до такого дошло?

Во вторник дует горячий сухой ветер. Пшеница идет волнами — свет и тень сменяют друг друга. На дороге клубится пыль. Время от времени Полина встречается с Терезой и Люком в саду. Люк капризничает. У него диатез, он все время чего-то хочет, но сам не понимает чего. Тереза внимательна и терпелива с ним, но видно, что она действует механически. Часть ее сознания — с Морисом в Лондоне. А может, она прокручивает в голове их последний разговор.

Вечером Полина выходит прогуляться на холм и внезапно, обернувшись, видит «Дали» такими, какие они есть: маленький серый дом, прижатый к полю, отдаленный от другого жилья и бесконечно провинциальный. Она думает о прежних его жильцах, чей горизонт простирался немногим дальше холма, поля и того, что сейчас перед нею: деревьев, посевов и вспышек солнца на стеклах автомашин, проносящихся по шоссе.

Когда Полина входит в кабинет, на автоответчике мигает огонек. Хью решил изменить назначенное на завтра место встречи и спрашивает, не могла бы она зайти к нему в магазин. Крис Роджерс говорит: «Добрый вечер! У меня новости. Я перезвоню».

— Это я, — говорит он, дозвонившись. — У вас есть минутка?

— Конечно.

— Просто хочу сказать, что она возвращается. Моя жена. Завтра.

— Поздравляю. А как ваш малыш?

— Отлично. Не знаю, что у него было, но все прошло.

— Так значит, она возвращается не из-за материнской тревоги.

— Да, — говорит Крис. — Я тут подключил всех, кого можно, и нам нашли дом в пригороде Суонси за плату, которую я надеюсь потянуть.

— Отлично. Превосходно. Значит, перспективы самые радужные?

— Она говорит, что скучала по нам.

— Разумеется.

— И я подозреваю, что общество матери…

— И это тоже. Я вам не говорила?

— Говорили. Вы очень меня поддержали. Гораздо больше, чем требовалось от вас по должности. Надеюсь, другие авторы вас так не мучают.

— С ними я говорю преимущественно про двоеточия и согласование существительных с причастными оборотами. И они не пишут книг про единорогов.

— Кстати, я к этому подбираюсь: хочу сказать, что скоро смогу взяться за новую главу.

— Рада слышать.

— Так что я буду звонить. Извините, что потревожил вас вечером, но уж очень хотелось поделиться радостью. — Крис умолкает, затем произносит неуверенно: — Все это время я понятия не имел, как у вас самой… ну, в семье…

— Я живу одна, — отвечает Полина. — Мои семейные кризисы давно в прошлом.

— Ой! — Голос у Криса смущенный и, может быть, немного пристыженный. — Извините. Я думал, может быть…

— Так что жду от вас отредактированный вариант главы про вервольфов, — улыбается Полина. — А пока послушайте моего совета и проявите как можно больше внимания к жене.

— Не жди Мориса, — говорит Тереза. — Поезжай, куда собиралась.

Среда. Тереза с утра пораньше подошла к Полининой двери, неся Люка на бедре.

— Хорошо, — неуверенно отвечает Полина. — Когда он обещал вернуться?

— В середине дня. Я отлично управлюсь.

Лицо у Терезы осунувшееся, под глазами круги. В них читается бессонная ночь, лихорадочный бег нестерпимых мыслей.

Люк запоздало решает поздороваться с бабушкой.

— Па! — лепечет он, сияя от счастья.

— Я только что сделала себе кофе, — говорит Полина. — Давай и тебе налью. Взбодришься немножко.

Тереза заходит на кухню. Стоит, покусывая губы.

— Думаю, ты уже все поняла.

Полина кивает.

— И наверное, раньше меня.

— Послушай, — говорит Полина. — Совершенно незачем…

Тереза садится:

— Ты мне вроде кофе обещала?

Полина наливает кофе в чашки с розочками. Кухня залита солнцем. Люк на полу самозабвенно изучает комочек пыли. Снаружи уже работает комбайн.

— Всю прошлую ночь, — говорит Тереза, — я думала, что сейчас он с ней в постели. Гадала, как она это устроила: сказала Джеймсу, что едет к родственникам, или что-нибудь в таком роде? Я позвонила в одиннадцать — его не было дома. Я, правда, и не рассчитывала его застать. Он сказал, что будет ужинать с приятелем, которого я не знаю. Так что, думаю, он был с ней. Мне хотелось под тем или иным предлогом позвонить Джеймсу, узнать, дома ли она. — Тереза видит, как напряглась Полина. — Нет, нет, я не позвонила. Только думала об этом в течение многих часов. Не знаю, понял ли уже Джеймс. Рано или поздно поймет.

Люк нашел Полинины очки. Она отбирает их, сует взамен яблоко.

— Я ничего подобного представить себе не могла, — говорит Тереза.

— Никто не может.

— Как будто тебе ударили под дых.

— Послушай, — снова начинает Полина, — совсем не обязательно…

— Да нет, все так и есть. Я один раз сняла трубку на другом аппарате и услышала их разговор. По голосам все было понятно. И я видела, как они друг на друга смотрят. Кстати, они больше сюда не приедут — она и Джеймс. Морис сказал.

— Ясно. А ты… ты, значит, говорила с Морисом? Что еще он сказал?

У Терезы губы сжимаются в ниточку. Она смотрит не на Полину, а за окно:

— Морис ничего особенно не говорит. Дает понять, что у меня паранойя. Ничего не отрицает и не подтверждает, только делает удивленные глаза и переводит разговор на другую тему. Сердится. Я начинаю чувствовать себя дурой. — Она смотрит на Полину. — Как такое может быть?

— Не знаю, — отвечает Полина. Но она знает.

— Морис говорит, например: «Не понимаю, почему ты так реагируешь». Или: «Я думал, Джеймс и Кэрол тебе нравятся». Смотрит на меня так, будто я подслушиваю через замочную скважину или читаю чужие письма. Уходит из комнаты, а в следующий раз ведет себя так, будто ничего не произошло. Говорит о другом. И даже… нежен со мной.

— Ясно, — отвечает Полина. Да, именно так оно и бывает.

— Я не знаю, на каком я свете. Уже готова поверить, что все сама выдумала. Потом слышу или вижу что-нибудь и понимаю: не выдумала.

Люк ударился о стол. Он плачет, Полина берет его на руки и успокаивает. Это избавляет ее от необходимости что-нибудь отвечать Терезе. Да тут ничего и не скажешь.

Тереза смотрит на Люка, но как будто его не видит:

— У меня такое чувство, будто я в черной яме. Я ничего похожего не могла даже вообразить себе. А сейчас я думаю…

Она не договаривает, только плотно сжимает губы и отводит взгляд.

Ты думаешь, что лучше бы тебе никогда не встречаться с Морисом и не выходить за него замуж. Ты готова даже пожелать Люку небытия, лишь бы обрести свободу от того, что сейчас с тобой происходит.

— Я тоже… — говорит Полина. — Я бы тоже так думала, если бы не… — Она встает, держа Люка на руках, и сажает его Терезе на колени. — Не будем больше об этом, все равно от разговоров никому легче не станет. Выпей лучше еще кофе.

Они сидят на кухне «Далей» — вместе, порознь, в разных местах. Тереза в Лондоне, следит за Морисом. И еще она заново проживает последние недели: что означал тот взгляд или те слова. А Полина тоже в прошлом. Только Люк здесь и сейчас, бродит по комнате, изучает бахрому ковра, перышко, спичку, солнечного зайчика на полу.

16

В половине седьмого Полина подходит к магазину «Редкие книги Фоллета» и обнаруживает, что дверь заперта. Прежде чем позвонить, она заглядывает в витрину — там лежат первые издания детских книг с иллюстрациями Артура Рэкхема и географические атласы начала девятнадцатого века — и видит внутри Марджери. Та, заметив Полину, сразу идет открывать.

— Здравствуйте, миссис Картер. Я решила дождаться вас, чтобы впустить. У него клиент, который засел в кабинете и не уходит.

— Может, спасем его, притворившись, что я тоже клиент?

Марджери смотрит неуверенно. Нет, думает Полина. У меня не тот типаж — ни плаща, ни потертого портфеля.

— Мне спешить некуда, подожду. Как все вчера прошло?

— Очень тихо и традиционно, — отвечает Марджери.

Полина слышит сдержанный ответ и отчетливо представляет маленькую часовню при крематории, кучку родственников, цветы. Слышит умиротворяющие слова обряда.

Марджери вздыхает:

— Так или иначе, теперь все позади. Ему будет легче.

Не совсем понятно, говорит она о похоронах или о чем-то более общем. Марджери лет пятьдесят с небольшим, она маленького роста, подтянутая, носит строгие костюмы и платья. Полина даже не знает, вдова она, разведенная или просто одинокая. Марджери безусловно привязана к Хью. Все эти годы она была его тенью, идеальным личным секретарем: вела дела, когда он был в отъезде, деликатно напоминала, если он что-нибудь забывал. Хью привык полагаться на нее во всем. А что чувствовала к нему сама Марджери? Сейчас Полина впервые об этом задумалась.

— Он хорошо держался. — Марджери понижает голос и косится на дверь кабинета. — Боюсь, в следующую неделю-две он по-настоящему ощутит всю тяжесть удара. Ему нужны будут забота и помощь.

— Да, — отвечает Полина. — Я рада, что у него есть вы, Марджери. Вы очень много для него делаете.

Марджери легонько пожимает плечами, словно говоря: «Мне за это платят».

— Он заслужил передышку. Мне хочется думать, что у него еще все может быть хорошо.

— Мне тоже.

Марджери садится за свой стол и придвигает Полине стул. Взгляд у нее осторожный и даже чуточку строгий. «Не лезьте в мои дела», — словно говорит она. Полина с новой остротой понимает, как же мало знает о Марджери.

— Вы один из самых близких его друзей, миссис Картер, так что, уверена, мы обе хотим для него одного и того же.

Тут дверь кабинета открывается, и Марджери умолкает.

Выходит Хью с японцем и, виновато кивнув Полине, провожает гостя на улицу.

— Ладно, я пойду. — Марджери берет сумку и плащ. — Оставляю его на ваше попечение, миссис Картер.

В дверях она что-то тихо говорит Хью — тот наконец-то сумел отделаться от японца — и, цокая каблуками, выходит на улицу. Марджери из тех женщин, что всегда ходят на каблуках.

— Извини, — говорит Хью. — С японцами очень приятно иметь дело, только из-за этой дурацкой вежливости все занимает в два раза больше времени. Марджери сказала, что дождется тебя.

— Да, спасибо ей. Он что-нибудь купил?

— Кое-что по мелочи, — неопределенно отвечает Хью. — Они сейчас увлеклись ботаникой, а я к этому не готов. Ну что, пойдем? Ужасно хочется выпить. Если ты не против, предлагаю сегодня итальянский ресторан.

В ресторане он в два глотка осушает бокал кампари.

— Знаешь, а я все-таки закажу второй. Вообще-то за мной раньше такого не водилось, да? Как ты думаешь, я сопьюсь?

— Вряд ли. Просто у тебя была трудная неделя.

— Твоя правда. — Он устало проводит рукой по лицу и, чуть помолчав, добавляет: — Ну что ж, теперь все позади… Спасибо тебе огромное, что приехала. Я так рад.

— Скажи мне вот что: Марджери была когда-нибудь замужем?

— Да ну, ты что. Она живет в Ричмонде с другой женщиной.

Конечно, думает Полина. Какая же я непонятливая!

— Я вообразила, что Марджери все эти годы была тайно в тебя влюблена.

— Скажешь тоже! Ее подруга — швейцарка по имени Иветта. Потрясающе печет кексы. Марджери меня иногда угощает.

Подходит официантка, они делают заказ.

— Это будет моя первая настоящая еда с тех пор… с тех пор, как все произошло, — говорит Хью. — Есть совсем не хотелось. И дома я почти не был. Спал в магазине, но вряд ли смогу долго так продолжать.

— Продай его.

— Магазин? — изумленно спрашивает Хью.

— Нет, нет. Дом. Ты совершенно не обязан и дальше там жить. Купи квартиру в городе. Тебе всегда этого хотелось.

— Да. Да. А ведь правда, почему бы и нет? — Хью обдумывает эту мысль, явно ошарашенный предоставившейся ему новой свободой действий. — Да… а ведь, наверное, я так и поступлю.

— Когда будешь готов. Спешить незачем.

— Твоя правда. — Хью смотрит на кусок хлеба, который крошит в руках. — Знаешь… я прожил в браке двадцать семь лет. Как-то не сознавал, а тут принялся разбирать бумаги и увидел. Я всегда дарил ей цветы на годовщину свадьбы, но не считал, какая это по порядку. Что, в общем, не удивительно.

— Хью… А когда это началось? Болезнь Элейн?

Он смотрит на Полину поверх бокала. Она вступила на запретную территорию, и мгновение кажется, что Хью сейчас резко сменит тему: заговорит о еде или о поездке за книгами. Однако он сдается:

— Почти сразу. Я все пытался понять, что я такого сделал. Все было замечательно, и вдруг она за год сделалась совсем другой. Перестала разговаривать с людьми. Выходить из дому. Она и прежде не была особо компанейской, но тут явно что-то пошло не так. Разумеется, я водил ее к специалистам.

— И что они говорили?

— Да все подряд. Агорафобия. Родительская жестокость. Какой-то нехороший эпизод, когда ей было шесть. Сексуальная дисфункция.

— А это правда было?

— Насчет секса? Ну, скажем так, он не слишком ее интересовал. Но ведь и мне не то чтобы очень много надо. — Хью не смотрит Полине в глаза. — Я особенно много и не просил. И все равно поначалу я думал, что это из-за меня.

— Нет, — говорит Полина. — Я уверена, это все равно бы произошло само.

— Да, я тоже теперь так думаю. И даже понимаю, отчего все случилось. Просто… она ни во что себя не ставила. Считала, что она скучная, глупая, некрасивая. Другие люди превратились для нее в угрозу. Оставалось одно — прятаться. Заниженная самооценка, так вроде это называется?

— Вроде да.

— И в итоге это довело ее до… в общем, она перестала быть нормальной во всех смыслах слова. Меня больше всего убивало то, что человек может полностью уничтожить себя собственным презрением.

Полина кивает:

— Бывает и наоборот. Люди сами себя создают.

Она думает о самоуверенности, которой бывает довольно для головокружительной карьеры. Об умении внушить окружающим нужное впечатление.

Приносят еду. Хью начинает рассказывать про похороны:

— Ты была права насчет органа. Гимн звучал бы уж слишком душераздирающе. А вообще ощущение было тягостное. Когда гроб начал опускаться, я подумал… хотя на самом деле Элейн практически умерла уже давно. Она ведь много лет почти со мной не разговаривала.

— Все позади, — мягко говорит Полина. — Теперь будет иначе.

— Да. Я пытался об этом думать.

— Попробуй свою салимбокку. Это ведь она?

Хью берет нож и вилку:

— Мм… Очень неплохо. А теперь расскажи мне про себя. Чем ты последнее время занимаешься.

— Ничем, — отвечает Полина. — Работаю. Смотрю на пшеничное поле.

— Возвращайся в Лондон.

— Нет. Пока, во всяком случае.

Хью уловил что-то необычное в ее тоне:

— Я не понимаю, что тебя там держит.

— Погода. Говорят, лучшее лето за последние пятьдесят лет.

— Чепуха. — Хью пристально смотрит на Полину. — Есть еще что-то. — Он перестает есть. — О, господи… Надо было раньше догадаться. У тебя… у тебя мужчина?

Полина смеется:

— Вот счастье-то было бы! Да нет у меня никого, Хью.

Он вздыхает.

— Боюсь, я рад это слышать. Я бы чувствовал себя еще более потерянным.

Много позже, у себя в квартире, Полина долго не может уснуть. Лежит, слушает городские шумы: завывания автомобильной сигнализации, рев полицейской сирены. Голоса, шаги, хлопанье двери. Все чужое, несущественное.

Она думает о «Далях» в безмолвной тьме. Пытается вызвать их в памяти — запах, ощущение. Только там все существенно. Дом полон лиц и голосов. И главное — там Тереза, сегодня утром на кухне целиком погруженная в свое несчастье.

— Привет! Как Хью?

Тереза вышла встречать машину и смотрит через туман страданий, притворяясь, будто просто рада увидеть мать.

— Как он? — снова говорит она, не замечая, что повторяется.

— Вроде бы оживает. Мы чудесно посидели.

У Мориса в кабинете открыто окно, оттуда доносится скрежетание принтера. Вжж, вжж — снова и снова.

Знаешь, думает Полина, что тебе надо сделать? Сожги его книгу. Замечательно прочищает мозги. Но Тереза не станет этого делать. Она даже страницу-другую не сожжет. Она будет гореть сама, а книгу не тронет.

Полина заходит в дом — разобрать почту, послушать автоответчик. Подруга, которая зовет осенью в Венецию, прислала открытку. Автор книги о нефтедобыче в Северном море оставил сообщение с вопросами.

Время ленча, так что Полина режет себе салат и, прежде чем подняться в кабинет, некоторое время читает газету. Потом садится отвечать на вопросы автора, но лишь тупо смотрит на рукопись, не в силах сосредоточиться.

Я могла бы уехать, думает она. Ничего не видеть, раз уж ничем помочь не могу. Работать в Лондоне, встречаться с подругами, ходить на выставки и поддерживать Хью. В сентябре, кажется, я уже так и так еду в Венецию.

Однако она знает, что не уедет из «Далей». Это лето надо пережить, что бы ни произошло дальше.

Июль плавно перетек в август. Все вокруг выжжено. Вдоль дороги колышутся бесцветные метелки травы и торчат бурые канделябры борщевика. Озерца льна пересохли. Теперь вместо них маки — алые мазки среди полей пшеницы или легкие брызги на обочине. А пшеница почти вся скошена — на стерне, уходящей вдаль, лежит спрессованная в цилиндры солома.

В «Далях» дни ползут своей чередой. Морис приезжает и уезжает. Ему все время что-нибудь нужно: газеты, пиво, вино, канцелярские скрепки… Машина исчезает на дороге в облаке пыли и возвращается через полчаса или через час из поселка, из Хэдбери или где там он был. Отчетливо видно, что ему трудно сидеть на месте. Вечерами он бродит по саду, прихлебывая красное вино. Иногда пропадает часа на два или больше — осматривает достопримечательности, объясняет Тереза, но сама она с ним не ездит.

— Люк зажарится в машине и будет плакать, — говорит она, упреждая слова матери. — Да и вообще я все их видела.

Сейчас в «Далях» по большей части тихо, и только голос Люка звучит постоянно. Он долетает до Полины в открытое окно. Она слышит, как Тереза разговаривает с Люком, но не слышит, чтобы Тереза обращалась к Морису или Морис — к Терезе. До поздней ночи работает телевизор или классическая музыка льется в теплую черноту.

Полине не хочется думать о том, что говорится или не говорится за стеной. Особенно о том, что не говорится, поскольку она вынуждена читать это по лицу Терезы всякий раз, как видит дочь — когда она гуляет по саду с Люком или не дает ему взбираться на ограду.

Лицо Терезы мрачнеет с каждым днем. Исчезла его подвижность. Оно не озаряется внезапно — солнце не проглядывает сквозь тучи на Терезином лице. И она уже не вспыхивает радостью при виде Мориса — когда тот входит, когда поворачивается к ней.

— Извините, это снова я, — говорит Крис Роджерс.

— А… Надеюсь, все хорошо? Ваша жена…

— Да, вернулась. Слава богу. Тут все более или менее в порядке. Дело в том… я по-прежнему так и не смог сесть за главу.

— Ой-ой.

— Том заболел. Наш трехлетний сын. Внезапно, ни с того ни с сего — бац! Бегал по дому как заводной, мешался у всех под ногами, как всегда… а через двадцать четыре часа телефонные звонки, «скорая», врачи мечутся по коридорам, а он без сознания под капельницей. Господи! Не хотел бы я еще раз это пережить.

— Как он сейчас?

— Хорошо. Говорят, все обойдется. Сью сейчас с ним в больнице, но на следующей неделе их выпишут. Какая-то особенная форма воспаления легких. Ладно, теперь это позади. Господи! Я не знал, что так бывает. Как будто провалился в черную яму.

Полина долго не может ничего сказать.

— Да, — говорит она наконец. — Могу представить. Мне такого пережить не пришлось, но представить могу.

— Я никогда не спрашивал. У вас есть дети?

— Один ребенок.

— Тогда вы представляете. Я хочу сказать, до сих пор я думал, что быть родителем — это поначалу изумление и счастье, а потом оказываешься накрепко прикован к малолетним чудовищам, которые поминутно норовят себя изувечить. Ни сна, ни отдыха, то обмираешь от страха за них, то хочется всех убить. И при этом готов за них любому перегрызть глотку. Я хочу сказать, перестаешь быть человеком. Смотришь передачи про животных и думаешь: да это я. Машина для производства и сохранения потомства — и больше ничего. Да?

— Да, — говорит Полина. — В точности мои чувства.

— А потом случается такое, что понимаешь: до сих пор ты был дурак дураком. Вообще ничего не представлял. Но мне сказали, это кончается.

— Что кончается?

— Они вырастают. Ваш, наверное, уже вырос. Сын, дочь?

— Дочь. Кончается, говорите?

— Ну, не совсем, наверное. Я хочу сказать, у них вырабатывается чувство самосохранения, и вы можете спокойно спать по ночам.

— Вот как?

Пауза.

— Я ошибаюсь? — осторожно спрашивает Крис.

— Немного ошибаетесь. Просто вы уже не хватаете ребенка, когда он собирается выпасть из окна или опрокинуть на себя чайник, а стоите и смотрите, как это происходит. Или ждете, когда это произойдет. Или гадаете, произойдет ли.

— Ой! Я собирался сказать им: ну все, теперь вы самостоятельные. Я больше за вас не переживаю.

— Сказать вы можете. А вот не переживать — увы! Впрочем, вам пока об этом лучше не думать.

— Я понял. Это пожизненный приговор. В таком случае мне стоит засесть за книгу, пока выдалась передышка. Я просто думал, надо вам объяснить, почему я до сих пор не прислал главу.

— Пришлете, как сможете, — отвечает Полина. — И я очень рада, что Том идет на поправку.

Морис снова в Лондоне. Полина догадалась об этом только во второй половине дня, когда сообразила, что он уехал утром и до сих пор еще не вернулся. Она находит Терезу и Люка в саду. Люк бросает кубики на клумбу, Тереза терпеливо их собирает.

— Морис уехал? — напрямик спрашивает Полина.

— Он хочет посетить лекцию в Лондоне и посмотреть какие-то статьи. — Тереза говорит без всякого выражения и смотрит Полине прямо в глаза. — По крайней мере, так он сказал. Вернется завтра.

У Полины холодеет под ложечкой, и она знает, что Тереза чувствует то же самое. Сказать нечего, поэтому она садится на траву и начинает строить для Люка башню из кубиков. Люк рушит башню, Полина снова ее строит, Люк снова рушит. Тереза сидит на скамейке и смотрит. Люк в полном восторге.

Полина спит, и ей снится Гарри. Он входит в «Дали» через кухонную дверь и говорит: «Привет. А как ты?» Точно такой же, как много лет назад, ни днем старше. Просто Гарри.

— Уходи, — раздраженно говорит Полина. — Я не хочу тебя здесь видеть.

Гарри укоризненно качает головой:

— Потише. Тереза услышит.

— Пусть слышит.

— Ты плохая мать, — строго произносит Гарри.

— Кто бы говорил!

Гарри снова качает головой:

— Я всегда обожал Терезу.

— Когда находил для нее минутку.

— Полина, — говорит Гарри, — у меня была работа.

— У нас у всех работа.

— Солнышко, я пришел сюда не спорить.

— Я тебя не звала. Уходи.

И внезапно Гарри начинает плакать. Слезы ручьями бегут у него по щекам. Это сон, а во сне все принимаешь как должное. Полина не думает, что такого не может быть: Гарри никогда, никогда не плакал. Внезапно оказывается, что с ними Тереза, лет примерно шести. Она тоже на кухне «Далей» и глядит на плачущего отца.

— Не обращай на него внимания, — говорит Полина, но Тереза по-прежнему смотрит во все глаза.

А поскольку это сон, обстановка незаметно сменилась: они уже не в «Далях», а в викторианском доме, где жили давным-давно. Перемена Полину не удивляет, а удивляет то, что Гарри окружен толпой женщин. Среди них есть знакомые и есть незнакомые: Мира Сэмс, миссис Гетц, другие.

— Не воображай, будто я стану готовить им ленч, — говорит Полина. — Я не стану. Их десятки.

— У тебя всегда была склонность преувеличивать, — отвечает Гарри.

Женщины жмутся у него за спиной, серые, бесплотные, как души в чистилище. Они ничего не делают, ничего не говорят. Они просто здесь.

— Прогони их, — говорит Полина. — Немедленно.

— Не глупи, — отвечает Гарри. — Это жизнь. Я ничего не могу с ними поделать, ты же знаешь.

17

Комбайны подбираются к «Далям». Их стук слышен уже на холме. Скоро придет черед поля перед домом. Двадцатиакрового. Так оно называется. Полина как-то спросила у Чонди: «Как называется это поле?» — «Двадцатиакровое», — ответил Чонди, глядя так, будто она сморозила глупость. «Я думала, у полей есть собственные имена. "Лесной надел" или там "Длинная нива"». — «Не слыхал о таком. Для меня оно двадцатиакровое». Полина вспомнила, что ее сведения почерпнуты из телевизионных передач, и решила, что тележурналисты — последние хранители этого древнего знания.

Двадцатиакровое поле скоро уберут: тракторы ездят по дороге, возят зерно с десятиакрового за холмом, или с пятнадцатиакрового, или с двадцатипятиакрового.

Урожай очень плохой. В местной газете напечатали фотографию фермера, который с обличающим видом держит иссохший колос. Даже в общенациональных новостях из-за августовской нехватки политических скандалов периодически упоминают этот факт вкупе с запретом на мытье машин и полив газонов.

Для «Далей» урожай — вопрос лишь вида за окном и неумолчного грохота. У «Далей» свои переживания.

Полина и Морис в целом друг друга избегают. То есть Полина иногда оказывается в саду с Терезой и Морисом или у Терезы на кухне, когда Морис там, но по возможности не остается с ним наедине. Ей нечего сказать ему сейчас, и едва ли она сможет говорить с ним в будущем, хотя думать о такой перспективе крайне неприятно. В присутствии Терезы Морис безукоризненно вежлив с Полиной. Он не прячется от нее специально, просто занимается своими делами и, если при этом их пути пересекаются, отпускает какое-нибудь незначащее замечание или улыбается своей характерной улыбкой, словно говоря: «Напрасно вы на меня дуетесь. Давайте вести себя как разумные люди».

И так проходят дни. Тягостные, напряженные. Золотые дни под ясным голубым небом, наполненные солнечным светом.

Полина заметила, что Морис куда-то укатил, и отправляется к дочери. Она занимает Люка, пока Тереза на втором этаже моет голову. Звонит телефон.

— Мам, возьмешь трубку? — кричит Тереза.

— Алло?

— Тереза? — неуверенно спрашивает Джеймс Солташ.

— Нет, Полина.

— Я так и подумал. Добрый день. — Джеймс на мгновение умолкает. — Морис дома?

— Нет, уехал. Сказать Терезе, чтобы она попросила его вам перезвонить?

— Нет, спасибо. — Джеймс говорит чуть натянуто, но Полина чувствует, что холодность относится не к ней. — Просто… пусть кто-нибудь передаст ему, что человек, составлявший предметный указатель к его прошлой книге, сейчас занят и мы ищем другого. Вот, собственно, все, что я хотел сообщить.

— Хорошо, — говорит Полина.

— У вас все в порядке? Вы счастливцы, что живете в деревне. Мы тут в Лондоне совсем изжарились.

Они болтают еще минуту, затем Полина вешает трубку.

Значит, Джеймс знает. Или не знает, но что-то почуял — какой-то гадкий запашок. Бедняга. Впрочем, по большому счету, ему же лучше: если у него есть инстинкт самосохранения, он рано или поздно порвет с этой девицей и найдет себе более подходящую. Однако сейчас ему худо, что слышно даже по голосу — по тому, как он произносил имя «Морис», по нехарактерной сдержанности. Удивительно, думает Полина, как много всего выражает голос. Недаром актерское слово обладает такой силой. Некоторое время она размышляет о гибкости человеческой речи. Хорошо, что можно иногда отвлечься на такие абстрактные материи.

— Может быть, ты у нас станешь актером? — говорит она Люку. — Скажи «папа». Нет, не надо. Скажи «мама». Ма-ма-ма…

Люк смотрит на нее, улыбается во весь рот, чмокает губами.

— Ммма, — говорит он. Или что-то похожее.

Комбайн приехал. Он ползает по полю весь день, туда-сюда. Грохочущее желтое чудище, которое пожирает пшеницу. День, два — и все кончено. Поле стало другим — золотые просторы стерни, примятой гусеницами в две стороны. Солома спрессована в цилиндры, каждый торец — идеально закрученная спираль. Днем они похожи на исполинские бобины ниток, а ночью преображаются в плотные сгустки темноты, каменное воинство, смотрящее на «Дали» плоскими незрячими лицами.

Полина и забыла, что Гарри уже в Лондоне. Когда Тереза сообщает, что завтра утром уедет, она в первый миг совершенно ничего не может понять.

— Лондон, — говорит Тереза. — Гарри. Помнишь?

— Да, конечно.

— Мы сводим Люка в зоопарк или куда-нибудь еще.

Полине трудно представить Гарри в зоопарке.

— Думаю, будет замечательно, — говорит она. — По крайней мере, для Люка.

— Морис не едет. Да и смысла большого нет. Я еду, только чтобы показать Гарри Люка. И Морис не любит путешествовать с Люком на машине.

Тереза сдержанно смеется. Это даже не смех, а нервное фырканье. Знак, как далеко она ушла за последние недели. Прежде для нее немыслимо было даже исподволь намекнуть, что Морис в чем-то не идеален. Полина видит, какой Тереза может стать в нынешнем семейном климате: разочарованной, циничной, озлобленной.

— Давай я тебя отвезу, — предлагает Полина.

— Я отлично доеду.

Теперь Тереза говорит резко. Она не хочет утешений. Хочет лишь выполнить свой долг. Бедный Гарри, вновь думает Полина. Даже родная дочь видится с ним только по обязанности. Так проходит слава земная.

— И я вернусь в пятницу к середине дня, — говорит Тереза.

Звонит Хью:

— Послушай, у тебя есть минутка?

— Конечно есть, — отвечает Полина. — У нас тут не бывает спешных дел в половине десятого вечера.

— Я последние два часа сижу в кабинете один на один с бутылкой венгерского красного, иначе, наверное, не набрался бы духу сказать. Могла бы ты… чисто теоретически… могла бы ты выйти за меня замуж?

— Ой, Хью… — Полина совершенно растеряна. — Ой, Хью, ты вполне уверен?.. Знаешь, наверное, нам обоим надо очень хорошо об этом подумать. Я хочу сказать… ну, просто… нам надо об этом подумать.

И оба сразу понимают, что она сказала «нет».

— Просто пришла в голову мысль. Может, и неудачная. Но ты все равно прокрути ее в голове.

Хью начинает рассказывать о книжном аукционе, о забавном клиенте-датчанине, о выставке, на которую Полине обязательно надо сходить. Он в хорошем настроении, самую чуточку пьян. Полина знает, что он больше не заговорит о браке, если она сама не поднимет эту тему. Ей немного не по себе от того внутреннего сопротивления, какое она ощутила в первую же минуту. И все же, убеждает себя Полина, я была права. Не надо этого сейчас. Да и потом тоже.

Тереза уезжает в Лондон. Полина заходит попрощаться, но не идет провожать дочь. Из окна она видит, как Тереза усаживает Люка в автомобильное креслице, как Морис выносит ей сумку. Машина трогается, Морис не машет жене вслед, а сразу уходит в дом.

Теперь ему предстоит сидеть в четырех стенах до возвращения Терезы. Никаких спонтанных поездок. Только работа. Только факс и телефон. Если, конечно, кто-то не наберется наглости попросить машину у Полины.

Эта неделя еще жарче предыдущей. В кабинете душно даже при открытом окне. Половину утра Полина бродит по дому, делает себе холодное питье, думает о Хью. О голосе в телефонной трубке, о словах. Обидела ли она его? Смогут ли они вернуться к прежнему? Уж конечно, их отношения достаточно прочны, выдержат такую встряску. Может быть, позвонить ему? Нет, не стоит. Пусть все само сойдет на нет. Пусть Хью считает, что слегка перебрал красного венгерского.

Еще она думает о Терезе и Люке на шоссе, и ей немного тревожно. Хочется позвонить и узнать, как они доехали. Еще один телефонный звонок, которого лучше не делать.

Вместо ленча Полина выходит в сад с бокалом холодного напитка и некоторое время сидит в тени под яблоней. Мориса не видно, и она почти о нем не думает. В «Далях» очень тихо — без Люка с его воплями и лепетаньем, без грохота комбайнов. Только птицы поют, да иногда вдалеке гудит самолет.

Во второй половине дня ей удается немного поработать. Солнце уже не светит прямо в окно, так что стало чуть прохладнее. Когда в пять она заканчивает и смотрит на улицу, впечатление такое, будто уже сумерки. Небо даже не в облаках, а просто необычного тускло-серого цвета. Душно, где-то далеко рокочет гром. Утром по радио сказали: «Местами грозы». Так и есть, местами, думает Полина. Она спускается на кухню, заваривает себе чай и некоторое время сидит с чашкой, читает. Потом уходит на второй этаж принять ванну. Долго лежит, задремывая, в теплой воде, а когда выходит, в комнате уже так темно, что приходится включить свет. Из-за холма ползут серые тучи. Гром рокочет снова, уже ближе.

Следующие часа два гроза ходит вокруг. На какое-то время даже проглядывает бледное солнце. Птицы щебечут оглушительно. Полина готовит себе ужин и садится за стол, глядя на длинные тени от цилиндрических стогов — черные пальцы, тянущиеся по стерне. Потом небо снова темнеет, тени исчезают — кажется, будто наступает ночь, хотя всего семь часов. Птицы словно ополоумели — в безветренной тиши звенит их пронзительный гомон. Душно, воздух давит на виски. Вспыхивает молния, снова гремит гром. Вот это будет гроза, какой старожилы не упомнят, думает Полина. Она обходит дом, закрывая окна, поскольку знает, что сейчас будет: это не первая ее гроза в «Далях». Долина словно создана для того, чтобы притягивать тучи: они висят точно над домом и выливают потоки воды, как будто ищут дыру в крыше. Полина кладет под черную дверь стопку газет.

Небо раскалывается пополам, точно над головой. Яркий белый свет, оглушительный раскат грома. Когда он затихает, слышно, как в стекла ударили первые струи дождя. Полина стоит, с любопытством наблюдая за стихией. Через минуту дождь уже стеной, так что даже стога на поле едва видны. Мгновение спустя их полностью скрывает серая пелена ливня, который быстро переходит в град, и теперь за окном — сплошная белая завеса. Вспыхивает раздвоенная молния, гремит гром. Свет на кухне моргает.

Полина достает из буфета подсвечники и свечи. Это следующий этап, тоже привычный. Она знает, что в грозу электричество часто выключается.

Газеты под черной дверью намокли. Полина меняет их, затем обходит дом, вытирая воду с подоконников. Как раз когда она возвращается на кухню, свет снова моргает и гаснет окончательно. Полина зажигает свечи, ставит одну на стол, другую — на буфет. Теперь комната — пещера света и тьмы, более уютная, более сакральная. Полина садится в плетеное кресло и любуется общим впечатлением. Зеленый глазок на холодильнике погас, циферки на плите и микроволновке — тоже. Все буровато-серое, как на старинных картинах, только свечи стоят вокруг в золотистых озерцах света. Вспыхивает молния, превращая окно в слепящий белый квадрат. Град стучит по подоконнику. Гремит гром. Полине ничуть не страшно. Другие люди сидели здесь в такую же стихию, думает она, и видели примерно то же, что я сейчас.

Не хватает только чашечки кофе. Полина встает — и тут же вспоминает, что не на чем вскипятить воду. Да, и что-то еще.

Она снимает телефонную трубку. Тишина. Разумеется. И телефон тоже. Еще один привычный грозовой ритуал.

Вместо кофе она наливает себе бокал вина и устраивается с ним подле свечи. Проглядывает газету, смотрит на молнии, ждет раскатов грома. Снова обходит дом, вытирает воду, с опаской поглядывает на потолок спальни — он иногда протекает. Пока все хорошо. Молнии сверкают чуть менее ярко, гром рокочет дальше. Дождь уже стучит с меньшей силой. Гроза постепенно уходит. Однако электричество вряд ли починят раньше утра — это она знает по опыту.

К половине девятого дождь перестает, далекие отголоски грома едва слышны. Полина открывает парадную дверь — взглянуть на мокрое поле. Уже почти темно. Она почти на ощупь убирается в сумеречной кухне и со свечой идет на второй этаж — снова проверить потолок.

По дороге кто-то едет — Полина слышит звук мотора, а выглянув в окно, видит свет фар. Она сперва не может понять, в чем дело, потом вспоминает про птицеферму. Ну да, электричество отключилось, и там надо принимать экстренные меры.

Полина в ванной, проверяет еще одно место на потолке, где раньше бывала протечка, когда слышит внизу шаги. Кто-то проник в дом через незапертую парадную дверь. Сердце на миг уходит в пятки, потом она вспоминает про Мориса, о котором почти успела забыть. И впрямь, когда Полина выглядывает на лестницу, он там, уже поднялся до середины ступеней.

— Могли бы постучать, — говорит Полина. — Я уж решила, что в дом забрался грабитель.

Морис, оступившись, хватается за перила, чтобы не упасть:

— Кто-то только что проехал мимо на машине. Как, по-вашему, что они задумали?

По голосу заметно, что он пьян.

— Ничего. Просто должны что-то делать в курятниках, пока электричества нет.

— Почему оно еще не включилось?

— Обычно его не бывает по многу часов. У вас есть свечи?

У Терезы свечи есть, но вряд ли Морис знает, где они лежат.

Морис машет рукой — мол, ерунда. Он уже поднялся на площадку и стоит спиной к лестнице.

— Пойдемте ко мне, выпьем. Я как раз на середине отличной бутылки кларета.

— Я иду спать, — говорит Полина. — А вам советую проверить потолок на втором этаже. Крыша могла протечь.

— Полина, почему вы со мной так неприветливы?

Они смотрят друг на друга через узкую площадку.

За Морисом — чернота неосвещенной лестницы. Свеча выхватывает из мрака только его лицо — худое, ироничное.

— Вы знаете почему.

— Да бросьте, — отвечает Морис. — Вы взрослая женщина. Это жизнь — вы должны бы знать.

Полина смотрит на него в упор.

— Бесполезно так на меня глядеть. Я ничего поделать не могу. И вы тоже. Извините, но это так.

Позже, много позже, пытаясь восстановить каждое мгновение, Полина вспоминает, что в ярости шагнула к нему. Она никогда не испытывала такого бешенства — оно вырвалось откуда-то изнутри. Вся сцена искажена злобой. Возможно, Полина что-то сказала. Возможно, вскинула руку. Морис пошатнулся — то ли от выпитого, то ли по какой-то другой причине. Он наступает на больную ногу и, чтобы удержать равновесие, делает шаг назад.

И падает вниз головой с крутой лестницы в узкую прихожую. Опять-таки много позже Полина будет уверена, что слышала хруст, с которым его шея переломилась от удара о дверь.

Очень многим есть что сказать по поводу смерти Мориса. В следующие дни и недели они говорят это Полине доверительными приглушенными голосами. Ее подруги, Терезины подруги. Для Терезы у них другой тон — быстрый, деловой. Ее зовут приезжать в гости, привозить Люка, выбраться с ними туда-то и туда-то. Все хотят ее расшевелить, отвлечь. Однако с Полиной они говорят вполголоса. Ведь могло быть и хуже, утешают они. Представляешь, если бы он не умер. Если бы выжил после такого падения?.. Остального не договаривают. Морис — парализованный, с необратимыми повреждениями мозга, овощ. Тереза в тридцать лет прикована к лежачему больному. Да, ужасная трагедия, говорят подруги, но могло быть еще хуже.

Да, соглашается Полина, могло.

А так, говорят подруги, когда все забудется, она сможет начать новую жизнь.

Да, отвечает Полина. Да, конечно.

А Люк еще совсем маленький. Он и не вспомнит отца.

Да, говорит Полина. Не вспомнит. Но это ужасно, добавляют они. Вот так, в расцвете сил. До сих пор не верится.

Хью говорит:

— Продай этот дом.

— Да, может быть, — отвечает Полина.

— И, бога ради, возвращайся в Лондон, коли расследование уже позади. Собери вещи и приезжай.

— Да, — говорит она. — Да, так, наверное, и сделаю.

И только после этого рассказывает ему о том, что было этим летом в «Далях».

Работник Чонди говорит:

— Сволочь.

Он стоит в прихожей, смотрит на лестницу.

«Скорая» только что отбыла, а он остался. Видимо, решил, что с Полиной должен кто-то побыть. Часом раньше она приехала за помощью на птицеферму — ближайшее место, где рассчитывала хоть кого-нибудь найти.

— Сволочь, — повторяет он.

В первое мгновение Полина думает, что речь о Морисе, но нет, конечно, работник говорит о лестнице.

— Моя тетка однажды с нее упала. Правда, ничего, цела осталась.

До Полины внезапно доходит, что тут жили его родственники.

— Старая сырая халупа. Тетка была счастлива от нее избавиться и переехать в поселок. Теперь, конечно, все иначе, — торопливо добавляет он.

Гарри говорит:

— Я просто звоню сказать… если я хоть чем-нибудь могу быть полезен… Я пригласил Терезу погостить у меня в Лос-Анджелесе. Чуть позже, наверное. Сменить обстановку.

— Неплохая мысль, — соглашается Полина. — Чуть позже.

— Какой ужас, — продолжает Гарри. — Словно обухом по голове. Я хочу сказать, невольно думаешь…

Полина понимает: смерть Мориса навела Гарри на мысли о том, что и он когда-нибудь умрет.

— Жалко, что мы не успели толком познакомиться. Виделись всего один раз. Как, на твой взгляд, Тереза? Я говорил с ней на прошлой неделе, и мне показалось… показалось, что у нее очень спокойный голос. Как ты думаешь, она выкарабкивается?

— Не знаю, — отвечает Полина. — Надеюсь.

Джеймс Солташ говорит мало. Он приехал в «Дали» забрать рукопись и заметки и теперь стоит с Полиной в кабинете Мориса.

— Мы сможем это напечатать. Он далеко продвинулся с окончательным вариантом, остальное я сумею закончить. Будут для Терезы хоть какие-то деньги.

Он берет бумаги, потом снова кладет их на стол. Темная челка падает на лоб. Джеймс по-прежнему похож на щенка, но теперь это другой щенок — напуганный, осторожный. На Полину он почти не смотрит.

— Передадите от меня привет Терезе?

— Да, конечно.

— Кстати, наверное, надо сказать… Мы с Кэрол расстались.

— А… — говорит Полина. — Ясно.

Джеймс Солташ настолько погружен в собственные страдания, что не замечает некоторой сухости, которую при желании можно воспринять как недостаток сочувствия. Он по-прежнему то берет бумаги, то кладет их обратно.

— И вообще, — говорит он, — я справлюсь. Можете не тратить на меня время. У вас наверняка есть другие дела.

Мориса Джеймс не упоминает. Морис остался в книге, теперь он — просто работа.

Тереза говорит меньше всех. Первое время она вообще молчит, а выйдя из шока, начинает болтать о чем угодно, только не о Морисе. Ее подруги обеспокоены.

— Как вы думаете, — спрашивают они Полину, — не подавляет ли она свое горе? Может быть, ей лучше выговориться?

Полине Тереза говорит:

— Я не знаю, что произошло, и не хочу знать.

Они смотрят друг на друга. Какое-то мгновение слова висят между ними. Назавтра, да и во все последующие дни жизнь идет так, будто ничего сказано не было.

Content

Лайвли Пенелопа Жаркий сезон

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17