Москвина Марина

Небесные тихоходы

Я шла на лыжах по лесу в подмосковном Переделкине. Вдруг ангел, который летел надо мной, произнес:

— Не забывай, что ты пишешь книги для восхваления Господа.

— А зачем ему нужно такое беспрестанное восхваление? — спросила я.

— Это не ему нужно, а тебе.

Именно в Индии всегда мечтала я побывать, с детства, еще когда в школе училась, у нас был клуб дружбы с Индией имени Рабиндраната Тагора и посвященный Рабиндранату Тагору школьный музей. Ничего не помню из экспонатов этого музея, были ли там личные вещи Рабиндраната Тагора, черновики его произведений, ну я не знаю, трость, очки… Ничего! Только помню трех сандаловых обезьян: с зажатыми ушами, закрытыми глазами и прикрытым лапой ртом.

Из-за этой горячей дружбы индусы Университета имени Патриса Лумумбы толпами валили к нам в школу на танцы. Наши с индусами танцевать не любили. Это были незнакомые, взрослые, как нам тогда казалось, довольно-таки черные мужики в чалмах.

На смотр художественной самодеятельности во Дворце пионеров нас наряжали в сари, помадой рисовали красную точку на лбу, и мы со сцены в таком экзотическом прикиде браво декларировали «Хинди-руси бхай, бхай».

Мне лично поручили незатасканную реплику: «Виш-ва шанти зидабад!», вроде бы на хинди означавшую: «Миру мир!». Я ее заучила с огромным трудом, но провозгласила лихо и без акцента, так что одна женщина из оргкомитета подошла к нашему руководителю и сказала удивленно:

— Какая у вас индианка полная! Я была жизнерадостная толстая девочка, про которую при всем желании невозможно сказать, что она имеет угнетенное голодное детство, как нам писали в письмах о своей жизни индийцы, предлагая руку, сердце, все, что угодно, только бы приехать в Россию и ходить тут на танцы с чалмой на голове и бриллиантом на галстуке в наш славный клуб Рабиндраната Тагора.

Как бы там ни было, я почему-то от рождения умею, слегка вытаращив глаза и насвистывая индийский мотив, по-индусски двигать шеей из стороны в сторону, а в свои бесшабашные школьные годы маниакально том за томом прочла все собрание сочинений Рабиндраната Тагора, включая его длиннющие философские поэмы!

Друзья моего детства, с которыми я гуляла во дворе хрущевской блочной пятиэтажки в Черемушках, а также их родители до сей поры вспоминают, как я сидела на лавке в кругу простоватых черемушкинских слушателей и часами, покуда хватало у них терпения, травила нездешние сюжеты, почерпнутые мной из бездонного колодца индийской классики.

Кстати, за нашим домом — да, да, в Новых Черемушках — окна в окна — был интернат с индийским уклоном! Там наши русские интернатские дети учили хинди, а вторым языком у них шел урду!!! Особо одаренные, между делом, осваивали суахили. Клянусь, не будь я уже по самую ватерлинию погружена в клуб Рабиндраната Тагора, наверняка мои родные меня с малых лет сдали бы в этот ну просто с луны свалившийся интернат.

Так Индия окликала меня, махала мне издали платком, и я неосознанно отзывалась, предпринимая неуклюжие попытки поступить то в МГИМО, то в Университет имени Лумумбы… Мне хотелось увидеть мир и поцеловать его, но я не знала, как это можно сделать.

Особенно я мечтала увидеть Тадж-Махал. Мне нравилась романтическая история, что какой-то махараджа построил его в честь своей возлюбленной. И что в дальней дали от Тадж-Махала существует некое сооружение, в его стене — крошечное зеркальце размером с пятачок, и в этом зеркальном пятачке целиком отражается весь Тадж-Махал, полностью весь — от фундамента до верхушки.

Но, господи ты боже мой, сколько преград возникло бы перед человеком, который вдруг вздумал бы в пору моей юности ни с того ни с сего засобираться… в Индию.

Поэтому я медитативно реализовывала свою страсть к путешествиям, нанимаясь на лето поваром в геологические экспедиции в невообразимо далекий Хабаровский край, в Приморье, на Кольский полуостров… То ехала с палеонтологами откапывать скелет мамонта или со спелеологами в карстовых пещерах Северной Осетии отыскивать следы пещерного медведя; глядишь, гляциологи возьмут с собой на Эльбрус изучать лавины или с уфологами выезжаешь на место посадки «летающей тарелки»… А вот уж ты и сама летишь над курскими лесами на аэростате «колбаса» со старейшим воздухоплавателем Иваном Ша-гиным — сам черт тебе не брат!..

При этом я такой человек — неспортивного типа. В корзину аэростата, например, меня просто погрузили, как научный прибор. И спрашивают:

— Марин, что тобою движет? Таким… валенком, как ты? Ни влезть в корзину, ни вылезти! Для тебя в корзине специальную дверцу надо делать. Но учти: когда корзина с дверцей падает — у нее плохая амортизация.

Или я на яхту сажусь и плыву. Знаю, что меня укачает, это обязательно, а все равно — если б меня пригласил вокруг света на яхте Тур Хейердал, даже, к примеру, Юрий Сенкевич — я бы поплыла. И погрузилась бы на дно любых морей с Жаком-Ивом Кусто! Жаль, этих путешественников больше нет на Земле…

Ну, с Николаем Николаевичем Дроздовым поехала бы на край света каких-нибудь горилл защищать от браконьеров от полного исчезновения. Я бы и в космос полетела, и на Луну бы высадилась с Армстронгом. Не Луи Армстронгом, а с другим, его зовут Нейл. Хотя мы б и с Луи тоже не пропали — ни тут, ни на Луне.

Вот что для меня имеет основополагающее значение — хороший спутник. Товарищ мне нужен в пути, понимаете, какая штука? Поэтому я своему мужу Лёне в нашей с ним жизни прощаю все за одну-единственную вещь — за то, что он в географии разбирается. У него папа — Тишков Александр Иванович в уральском городке Нижние Серги преподавал географию в школе, географию и физкультуру. Лёня по физкультуре плохо учился. Он ведь третий сын в семье. Родители были уже немолодые. В детский сад не ходил, в пионерский лагерь не ездил. В полтора года, сразу, как научился говорить, пообещал, что будет тихо все детство сидеть на печке, только чтобы его не сдавали в казенный дом.

И он сидел, безропотный, кроткий, вообще родителям не доставлял хлопот и не вводил в траты — все вещи за братьями донашивал. Но было у них такое развлечение: граф Александр Иванович спрашивает — как, например, попасть с Земли Франца Иосифа на гору Килиманджаро? А Лёня, не заглядывая в атлас, подробно описывает этот путь. И на его «дневнике путешественника» с картинками пускай маленького, но и тогда уже — настоящего художника Леонида Тишкова! — средний брат Женя (он сейчас известный в Москве врач) — пишет: «Заверяю, что Лёнька ответил, не заглядывая в атлас». И ставил сургучную печать.

Когда Лёня узнал, что я мечтаю поехать в Индию, он сказал:

— Индия, Марина, должна быть у человека внутри…С тех пор он объездил много стран. А я сидела на даче в Уваровке у окна и ждала его возвращения.

Глава 1. «Утренний ветерок, дующий из рая»

Капли дождя сбегали по стеклу иллюминатора, повинуясь (куда деваться-то?) закону Ньютона, но как только самолет рванул по взлетной полосе — они сменили направление, побежали горизонтально, пока совсем не выветрились и не испарились, ибо далеко внизу оставили мы дождевые облака, набирая высоту, достаточную, чтобы совершить беспримерный для нас с Лёней перелет с пятидесятой на двадцать седьмую параллель этой планеты. Звезды сошлись, многое свершилось, что должно было свершиться, сбылись предзнаменования и пророчества, час пробил — мы летели в Индию!..

Разумеется, этому предшествовали различные чудеса.

Моя подруга Светка Пшеничных решила издавать детские книги. По дружбе и по неосмотрительности — первой книгой, которую она выпустила самым шикарным образом, произведя головокружительный денежный заем, стали мои сюрреалистические рассказы, на первый взгляд — детские, а приглядишься — «не всякий взрослый их поймет». Так говорили Светке в книжных магазинах, куда она тщетно пыталась пристроить астрономический тираж, напечатанный на великолепной белой бумаге в городе Дмитрове. К тому же книга была богато проиллюстрирована Володей Буркиным, жестким карикатуристом, что окончательно сделало ее неприкасаемой для рынка сбыта.

Зато она стала культовой среди современных хиппи и крошечным ручейком утекала из специальных магазинов типа «О.Г.И.» и «Графоман».

Книга называлась «Моя собака любит джаз».

Той же весной мне позвонили и сказали, что Российский Совет по детской литературе выдвинул «Собаку» на международный Диплом Ганса Христиана Андерсена.

Раз в два года присуждается Почетный Диплом Андерсена, так называемая Малая Нобелевская премия, детскому писателю, художнику и переводчику, произведения которых внесли важный вклад в мировую детскую литературу. Причем, как правило, церемония вручения происходит в Испании, Германии, Швеции — в каких-то досягаемых странах для европейцев.

Моя награда ждала меня осенью… в Индии!!!

Лёня говорит:

— Пиши письмо Соросу. Так, мол, и так, дайте бедному писателю немного денег — хотя бы долететь до Индии, не ближний ведь свет, ну и, хотя бы там, в Индии, худо-бедно перетусоваться недельки две.

Я написала чеховское письмо Вани Жукова своему дедушке. И через некоторое время — о, это звезды южных небес благоволили мне! — получила кучу денег из «Открытого общества».

Путь в Индию был открыт. Естественно, я не собиралась надолго оставаться в Дели, участвовать в конгрессе, пожинать лавры. Душа моя давно стремилась в Гималаи, оставалось только наметить маршрут, и, конечно, тут нужен бы товарищ.

Лёня в Индию не рвался.

— Ой, — он вздыхал, — не знаю, не знаю. Это же у черта на куличках! Куда Диплом Андерсена занесло? Почему не в Данию, не в Финляндию?.. Все у тебя не как у людей.

— Ох, — он говорил, — надо бы узнать, какие там прививки. Это ж тропики, болота, малярия… Наверняка по осени свирепствуют холера, дизентерия, проказа, желтая лихорадка… От одних прививок, наверное, можно умереть.

Обуреваемый мрачными прогнозами, он отправился в специальную поликлинику на консультацию, где просидел в очереди с отъезжающими в разные экзотические страны и такого наслушался! Если у него и были какие-либо сомнения — ехать или не ехать, то теперь он твердо знал: ни за что!

Да мне и самой было страшновато. Оказалось, например, поездка в Индию вообще не предполагает профилактических прививок.

Глотай «делагил» от малярии, бери с собой полкило левомицетина, а там — куда кривая вывезет.

Дрожа от страха, мы перешагнули порог Этнографического института, где Лёнин старший брат Валера Тишков, директор этого грандиозного НИИ, обещал устроить нам встречу с Ириной Cемашко — великим специалистом и знатоком Индии.

Первое, что сказала эта замечательная женщина, и я по сей день благодарна ей, самое первое, что она сказала, как будто сразу все поняла, только нас увидела:

— НЕ БОЙТЕСЬ НИЧЕГО.

Потом она торжественно указала на свои ноги и произнесла:

— Этими ногами я вдоль и поперек пешком исходила чуть не всю Индию, я ночевала под открытым небом, ела в харчевнях с простыми индусами, а заболела один только раз — дизентерией — в самом фешенебельном районе Нью-Дели в стерильных условиях, шикарно пообедав на приеме у нашего посла. Видимо, в окно влетела случайная муха и присела на край бокала с шампанским…

— Ну, заболеете — вылечитесь! — воскликнула она. — Зато вы такое повидаете — ей-богу, я даже вам завидую. Вот карта Северной Индии, если вас интересуют Гималаи. Вот справочник-путеводитель на английском. Он, правда, старый, но вряд ли в Индии что-то существенно изменилось, с тех пор, как я там была. Там мало что переменилось даже со времен «Махабхараты». А у меня к вам просьба: вот деньги и рецепт, купите мне лекарство в Дели в аюрведической аптеке.

Ее слова нас обоих страшно вдохновили. Тем более Лёнин средний брат Женя, врач, познакомил со своим студентом-индусом. Звали его Насин, что в переводе означает «Утренний ветерок, дующий из Рая».

— Как же этому имени соответствовать, черт побери?! — вскричала я, когда он представился. И мне понравилось, что он ответил спокойно:

— Никаких проблем.

Мы разговаривали по телефону, и он заверил, что в аэропорту Дели нас встретит на машине его брат, которого зовут Хэппи, ни много и ни мало.

— Только напишите на картонке: «Марина & Лёня» латинскими буквами. Он сам к вам подойдет, отвезет в хорошую гостиницу, поселит, покормит, всюду вас устроит, можете ни о чем не волноваться…

И вот мы с одними рюкзачками, уже более или менее уверенные в завтрашнем дне, у Лёни из рюкзака торчат легчайшие белоснежные ангельские крылья для видеосъемки в горах, стоим в Москве на регистрацию билетов. А перед нами индус в чалме с добрым десятком чемоданов, баулов, сундуков, тюков, корзин, коробок. Жена, закутанная в сари, ребенок на ее бедре… Короче, верный перегруз.

— Друг мой! — он тихо говорит Лёне на английском языке. — Вижу, вы налегке. Примите на себя часть моего багажа. Я буду вам очень признателен.

Ну, Лёня и принял на себя его корзины и баулы.

Уж как потом индус на него ласково поглядывал на протяжении всего нашего семичасового перелета.

А под крылом такие марсианские пейзажи. Пустыни, горы, русла пересохших рек… Есть ли жизнь на этой планете, вообще? — вот вопрос, который вертится в голове, когда наблюдаешь просторы, пролегающие между дружественными державами Россией и Индией. Причем всякий раз, бросая взор в иллюминатор нашего самолета имени композитора Николая Римского-Корсакова, я невольно прочитывала начертанную на крыле просьбу не гулять по его поверхности.

Отчего-то после Афганистана, ближе к Пакистану, облака поменяли форму. Из расплывчатых и горизонтальных, клубящиеся, кучевые, они превратились в высокие, вертикальные, накрученные башни махарадж. Когда-то мне про облака этих небес рассказывал художник Сергей Тюнин.

— В Непале вот такие облака! — сказал он, сделав жест, считающийся в нашей среднерусской полосе ненормативным: переломив напополам руку, резко вскинул локоть с кулаком. — А люди какают прямо на улице, усаживаясь «орлом», — благодушно добавил Тюнин.

Когда наступило время обеда, на борту «Римского-Корсакова» развели невероятный, как говорила моя бабушка Мария, немка, «цирлих-манирлих».

Оказывается, индийский рейс Аэрофлота предусматривает особое обслуживание вегетарианцев. Заранее готовится список. И вместо разогретой говяжьей котлеты ты можешь получить свежайшие лепестки роз.

Уже по дороге к неведомым землям любая деталь меняет и расширяет твое представление о мире. А лишь коснешься этих земель стопой — тут вообще начинается все другое, даже сама плотность, цвет — в Индии он красноватый, теплота, которой она одаривает тебя с каждым твоим шагом.

— Индия. Прародина цивилизаций. Это отсюда злаки пошли? — такие мой Лёня вел благодушные разговоры, пока мы не выбрались из самолета и не оказались в аэропорту Дели, в таможенном отсеке, смахивающем на предбанник: низкий потолок с узорами подтеков, мокрые стены, по углам чьей-то заботливой рукой расставлены стеклянные и жестяные банки, куда капает с потолка вода…

Лёню неумолимо поджидал шок обмена долларов на мятые, истонченные до дыр, обветшалые, прозрачные индийские рупии.

(Потом в Москве по телевизору мы смотрели передачу про деньги — каких только на них нет возбудителей эсхатологических болезней. Особенно на рупиях! От этого перечисления буквально кровь заледенела в жилах.

— А почему же мы не мыли руки постоянно? — я спрашиваю в ужасе у Лёни.

— Да там — мой, не мой, — он ответил, — все равно одна надежда на великого Вишну!)

C денежными знаками в стране — катастрофа. Сама собой образовалась целая индустрия, занятая в прямом смысле отмыванием денег.

В Дели открылись пункты приема «дряхлых» рупий, которые из-за ветхости не принимают к оплате даже в самых отдаленных районах Индии. Купюры скупают по заниженной цене, моют с мылом, подклеивают обрывками газеты, подрисовывают и по номиналу обменивают в Центробанке. Без ушлого посредника обычному индусу трудно сообразить, как сдать государственному учреждению ветхую банкноту. Он только запутается и в результате останется ни с чем. Например, в банке купюры разного достоинства в различном состоянии принимаются в разных окошках.

— Ну, где наш Хэппи? — сказал мой муж, дерзновенно шагнув с большой картонкой на груди — «Марина & Лёня» — из сырого и душного предбанника в БАНЮ.

Глава 2. Где наш Хэппи?

Мы нырнули полностью в иное измерение.

Парилка, влажная тропическая жара!.. Сам воздух был иным — в прямом и переносном смысле. Площадь, люди, машины — будто бы из старого индийского кино, в котором главную роль играет Радж Капур. У выхода из аэропорта столпились индусы — коричневые, полуголые, в белых набедренных повязках. Завидев нас и нашу доверчивую надпись на картонке, они бросились к нам, окружили плотным кольцом и, хватая за руки, за одежду, за рюкзаки, стали тянуть каждый к своей старинного вида машине с клаксоном, мотороллеру или вообще какой-то безмоторной тележке и оглушительно кричать наперебой:

— Марина!

— Лёня!

— Лёня! Лёня!

— Мари-ина!..

Казалось, наши имена слышатся отовсюду, со всех сторон, из-под земли и даже с неба.

— Are you Happy???[1] — мы спрашивали растерянно у каждого в отдельности, но они разом отвечали нам, хором, озаренные своими рекламными белозубыми улыбками:

— Yes!!! Yes!!! We are happy!!![2]

Я в Лёню вцепилась, чтоб нас не растащили в разные стороны. Лёня упирается, глаза вытаращил. Только за бумажник обеими руками держится. Вдруг видим — из дверей аэропорта с тюками, сундуками и баулами выходит наш знакомый респектабельный индус в чалме и френче, с семьей.

— Хелп!!! Комарад!.. — закричал ему Лёня.

Тот подходит, толпа очень почтительно расступилась.

— Проблемы? — спросил он.

— Еще какие! — взволнованно говорит Лёня. — Нас должен был встретить родственник, да, видно, не смог. А нам надо в город. На чем тут можно доехать? Где остановиться на ночлег?..

Они развернули карту, путеводитель. Индус давай Лёне растолковывать, как брать из аэропорта официально такси, платить полагается здесь диспетчеру, ни в коем случае не водителю, пока Лёня не разобрался, что к чему…

А я в это время наблюдаю замечательную картину: его жена приветствовала встречавших — ну, может быть, свекра и деверя. С очаровательнейшей улыбкой летящей походкой она подошла, склонилась, дотронулась до брючины одного, до башмака другого, после чего коснулась рукой своего лба. Все это она грациозно проделала с ребенком на бедре.

Те в ответ потрепали их с малышом по голове.

Я подумала: надо этот жест как-нибудь приспособить к нашей жизни. Очень уж он обезоруживающий…

Мы взяли такси. Это был выцветший, помятый в дорожных передрягах, черный автомобиль, отдаленно напоминающий старообразную советскую «волгу», правда, без крыши, разболтанный, дребезжащий, с полуоткрытым багажником. Всякий раз, когда водитель жал на тормоза, заднее сиденье, куда мы с Лёней примостились, съезжало на пол. Рядом с водителем сидел полицейский в форме с засученными рукавами.

А на дороге такое творилось! Я и не представляла себе столь невероятного разнообразия средств передвижение Все, что только могло быть водружено на колеса, было приспособлено для фешенебельной езды на автостраде. Изо всех драндулетов десятки пассажиров свешивали свои загорелые босые пятки. Без глушителей, издавая целый спектр непереносимых звуков, включая гудки, звонки и клаксоны, двигались мотороллеры, грузовики, автобусы и моторикши.

Даже есть загадка: какой самый важный агрегат в индийском автомобиле? Отгадка такая: клаксон. Если в машине не работает звуковой сигнал, ты здорово рискуешь. На задних бортах грузовиков, автобусов и моторикш (их здесь зовут тук-туки), красивыми шрифтами выведено дорожное заклинание «Ноrn please — «Пожалуйста, сигналь».

И все наяривают: по статистике на середину руля индусы жмут в два раза чаще, чем на педаль тормоза. Хотя и тормозить приходится ежеминутно: блаженные, несуетливые пешеходы, царственно убежденные в своей святости коровы. От велорикши до водителя тяжелого грузовика — каждый делает вид, что он один во Вселенной.

Черные клубы вырываются из выхлопных труб автомобилей. У многих к заднему стеклу прикреплена дощечка с надписью «Хэппи». Я каждый раз вздрагивала при виде этого слова.

А у обочины слева открылась такая картина: бескрайняя равнина — что-то вроде выжженной солнцем крымской степи. К линии горизонта с неба приближается громадный красный шар.

Спинами к автостраде маленькими группками стоят женщины в легких сари, старики, дети, все босые. И поодиночке — коровы и собаки. Люди и звери, обмерев, наблюдали солнечный закат. В Дели мы въехали уже в густых сумерках. Таксист подвез нас к мрачноватому, почти не освещенному отелю, который помпезно именовался «Ашок Янтри Нивас», и решительно выказал недовольство порядком произведенной Лёней оплаты диспетчеру за его водительский труд.

— Я-то — здесь, а деньги в аэропорту!.. — резонно заметил он, как бы не улавливая связи.

Лёня, скрепя сердце, дал ему еще двадцать рупий.

Полностью стемнело, когда мы вошли в отель. Три предостережения насчет индийского жилья, как пепел Клааса, стучали в наших сердцах:

1) Только с кондиционером.

2) Селиться повыше, а не на первых двух этажах. (Шум, не видно города, тараканы.)

3) Без тараканов!

— В Индии с тараканами очень хорошо, — рассказывала нам Ирина Cемашко. — Раз как-то возвращаюсь в гостиницу после работы, слышу — у меня в комнате шорох, будто бы несколько человек затаились в темноте и мнут газеты. Зажигаю свет, а вокруг все сплошь в тараканах: стол, стул, кровать, стены, пол, потолок… Крупные особи — этак с пол-ладони. Я их шуганула, поела, легла и тотчас уснула, вот до чего устала за день.

Ну, мы подходим к администратору — интеллигентный индус в очках за стойкой. Лёня важно спрашивает:

— Кондиционер у вас есть?

— Нет, кондиционера нету, — тот отвечает. — Зато есть вентилятор, это еще лучше, сэр! Мы вас поселим очень комфортабельно на первом этаже!

— Э, нет, — я говорю. — Нам надо высоко, чтоб видеть город.

— О'кей, мэм, — сказал он. — Весь Дели будет у вас перед глазами.

И ключ протягивает от номера на пятнадцатом этаже.

Тут я смотрю: по деревянной стойке — как раз перед моими глазами — ползет среднестатистический черный таракан.

— Таракан! — сказала я.

— О, нет!!! — Он сдул этого таракана прямо мне на грудь. — Где? — Он спросил улыбаясь. — Где вы видите таракана, мэм?

Продолжи я этот разговор, находчивый администратор сказал бы, что впервые видит подобное насекомое, наверное, мы завезли его на моей груди из далекой России.

— Да, это не лучший отель в мире, — говорит Лёня, опасливо поглядывая на гостиничный ресторанчик, из которого доносилась индийская музыка. — Но если мы сейчас пустимся на поиски пристанища, в ночь-полночь, в полностью незнакомой обстановке, нам может не улыбнуться удача, а когда мы придем в отчаяние, то не отыщем и этих ребят — с их вентилятором и тараканами.

— Зарезервировать номер вы можете минимум на три дня, — обрадовался администратор, почуяв наше безвыходное положение.

— А если нам раньше придется уехать?

— То вам ничего не отдадут! — радостно ответили Лёне.

В ресторан мы не пошли из простых соображений — принесут меню с незнакомыми названиями. А мы же не в курсе, что это такое. Закажем, а есть не сможем. Поэтому свернули в кафе, там самообслуживание. Берешь большую тарелку, разделенную перегородочками, — и из горячих чанов накладываешь себе, что хочешь. Все дымящееся, красное, очень аппетитное. А мы голодные, всего себе набузовали, такие тарелки получились на вид живописные, нам еще сверху полили это соусами!.. Сели, попробовали, и — аж дыхание перехватило. Это были огненные блюда, сплошь перец и кари, у нас внутри заполыхал пожар.

— Ой, — сказал Лёня. — Больше не могу! Душа горит!..

Из того, что мы набрали, удалось съесть только по пресной печеной лепешке чапатти. Но это были не все потрясения дня.

В ярко освещенном лифте с зеркалами мы поднялись на пятнадцатый этаж и очутились в страшном полутемном коридоре. Вдоль каменных стен уходили в неведомую даль ржавые запотевшие трубы, на полу валялись куски штукатурки, трубы протекали, лужи на полу, где-то вдалеке покачивалась одинокая лампочка, разбрасывая по стенам наши встревоженные тени. Около нее метался рой насекомых.

— Фильм ужасов, — сказал Лёня и вдруг остановился как вкопанный.

Сумеречный коридор обрывался, и без бортика, без загородки — перед нами разверзлась черная бездна с огоньками редких фонарей и горящими ночными окнами Дели.

— Осторожней, сэр! — крикнул портье, который сопровождал нас в номер. — Здание не достроено. Предполагается двадцать пять этажей. Но уже три года, как застопорилось на пятнадцатом. Крыша на этаже есть только над вашей комнатой, а коридоры не имеют торцовых стен.

Мы подняли головы. Над нами сияли звезды.

— Ну, вообще, — сказал Лёня.

Индус открыл дверь, зажег свет и включил вентилятор. С бешеным ревом над узкими аскетическими кроватями завертелся пропеллер, лопасти которого украсили бы вертолет «Ми-24». В комнате подул такой силы ветер, что из туалета к койке можно было подобраться, только с усилием преодолевая его штормовые порывы. Придерживая шапочку, портье прокричал нам:

— Спокойной ночи.

Вентилятор мы тут же выключили.

— Ну его на фиг, этот вентилятор, еще отвалится! — сказал Лёня. — Давай лучше откроем окна. Пускай ворвется ночная прохлада.

Мы распахнули окна, оставив только накрепко прибитые гвоздями рамы с противомоскитными сетками.

— Тут, видимо, сурово с этим делом, — говорит Лёня. — Хорошо, они все предусмотрели.

— Просто все, — говорю.

В углу, там, где две стены по всем мыслимым законам градостроительства должны плотно соприкоснуться друг с другом, от пола до потолка нашей комнаты зияла щель — толщиной сантиметра три.

— Туши свет! — скомандовал Лёня. — А то сейчас такое налетит!!!

Мы погасили свет, быстро легли на очень ровные кровати с плоскими подушками и замерли, не отрывая глаз от этого загадочного отверстия. Поэтому мы оба увидели, как в разверстой щели появилось странное белое крыло — то ли птицы, то ли огромной бабочки, то ли я уж не знаю кого. Оно медленно поднялось под потолок, остановилось и затрепетало.

Глава 3. «Добавьте масла… Предложите Кришне»

Ранним утром мы были разбужены истошными криками. Вскочили, бросились к окну и обомлели: в воздухе носились стаи крупных сверкающих зеленых птиц с длинными хвостами, с изумрудными хохолками и такими характерными клювами, что порода не оставляла сомнений: это были здоровенные индийские попугаи. Солнечные лучи пронизывали их оперение, в разрывах стай возникали уголки старого Дели: пыльные двухэтажные улицы, индуистские и мусульманские храмы в запущенном состоянии, выжженные солнцем деревья и натуральные обезьяны, запросто разгуливающие на свободе.

Мы стали одеваться, наряжаться, с сотней предосторожностей Лёня попытался принять ледяной душ (горячей воды, естественно, не было). Спустились в наше вчерашнее кафе, а куда еще? Чем-то позавтракали огненно-красным, самым диетическим из всего, полыхавшего перцем и кари в раскаленных казанах. По-деловому наняли моторикшу (тот застенчиво попросил в три раза дороже, Лёня, поторговавшись, дал только — в два) и, овеваемые встречным ветерком, отправились через весь город в куда более престижный район — в Нью-Дели.

Международный книжный конгресс, на который мы прибыли получать награды, проходил в роскошнейшем отеле, похожем на дворец, и, что интересно, он назывался «Ашока»! Просто и коротко: «Ашока». Мощное здание, причудливо отделанное драгоценными металлами и камнями, раскинувшееся в райском парке с прекрасными деревьями, сочной травой, кустами роз, фонтанами, павлинами и фазанами, было оснащено до того передовой системой кондиционеров, что — прямо с пятидесятиградусной уличной жары ты попадаешь в спасительную прохладу, будто бы очутился в каком-нибудь окраинном сахалинском Доме культуры на берегу залива Нанива. Я там, на Сахалине, выступала в конце февраля — начале марта, публика в зале сидела в шапках и в пальто. Вот такая же в «Ашоке» была искусственно создана атмосфера.

Да и местный таракан был не чета вчерашнему — крупный, как азербайджанский чернослив, с длинными молодцеватыми усами. Он стоял у стенки около входа в конференц-зал и с любопытством осматривал прибывших участников конгресса. Жалел, наверное, что многие из приглашенных не приехали, потому что их страны — особенно члены Европейского сообщества — объявили бойкот Индии: за месяц до этого на полигоне в Раджастане индийцы, несмотря на протесты мировой общественности, дважды провели испытание ракет с ядерными боеголовками.

Особенно все удивлялись, узнав, что мы из России. Той самой России, которая обычно больше всех недовольна, когда кто-то другой, а не она демонстрирует свои вооружения. Нас уж точно не ждали, даже не приготовили подарка. А мой Почетный Диплом Андерсена собирались отправить в Москву с нарочным югославом.

— Как??? Вы разве приехали?!! — воскликнула глава этого всепланетного мероприятия Лина Майсен из Швейцарии. И за пять минут до начала церемонии побежала в магазин просто от себя лично купить мне какой-нибудь подарок.

Зазвенели литавры, лучшие сказочники мира (в основном — «третьего») выстроились на сцене, им под бурные аплодисменты стали вручать бесценные музейные вазы с царской инкрустацией времен «Ригведы». Когда же очередь дошла до меня, Лина сказала:

— Большим и неожиданным сюрпризом для нас оказался приезд в Индию писательницы из России Марины Москвиной. Хотя она застала оргкомитет IBBY врасплох, мы приготовили для нее особый дар — золотую вазу в виде неувядаемого цветка лотоса, символизирующего вечную жизнь и весну!!! — С этими словами она вручила мне позолоченный металлический сосуд, который Лёня звал потом пепельницей и по мере нашего продвижения на север Индии жег в ней спирали «байгона», устраивая дымовую завесу от малярийных комаров.

Резким движением я вскинула вазу над головой. Лучи прожекторов, свет юпитеров и вспышки фотокамер ударили по ней — и она воссияла, на миг ослепив публику.

Народ одобрительно зашумел, обрадовавшись внезапному пиротехническому эффекту. А Лина Майсен пошутила, что эта фотография теперь обойдет журналы и газеты и все подумают, что Москвина из Москвы — чемпионка Олимпийских игр по неизвестно какому виду спорта.

Потом нас пригласили в ресторан — и это невиданное по своему грандиозному размаху и местной специфике угощение просто потрясло меня. Не знаю, так ли было в действительности или уже разыгралось не на шутку мое воображение — память предлагает вот какую картину: посредине зала стоит длинный стол, на нем в ряд горят костры. (Или это были керогазы?) Над полыхающими языками пламени — раскаленные чаны, а в них булькают и дымятся знаменитейшие индийские блюда, характерные для всех штатов и регионов Индии, от крайнего севера до мыса Коморин — самой южной точки полуострова.

Вместе взятые, они явили собой безудержную вакханалию специй, не приведи боже, если у кого-нибудь хоть на что-то из сотни красных, оранжевых и солнечно-желтых приправ аллергия!.. Все, этот человек погиб.

Хотя любой индус тебе скажет: если б не пряности, которые он с грудного младенчества употребляет сверх всякой меры, его бы давно не было на свете. Куркума ему очищает кровь, красный стручковый перец способствует пищеварению, асафоетида — успокаивает душу, имбирь регулирует деятельность кишечника… Даже просто перечисляя эти упоительные названия: мускатный орех, душистый перец, розовая вода, спелые семена аниса, тмин, кориандр, стручки кардамона, шафран… — индийский гражданин ощущает прилив жизненной энергии, умиротворение, бактерицидный эффект и, как говорится, крепость мужского рукопожатия.

Без пряностей не готовится ни одно блюдо в Индии, любой индийский повар держит под рукой не меньше двух десятков специй, обязательно свежемолотых, из них и составляется вкусовой букет. Причем в каждом штате Индии — не только свои излюбленные специи, но и особые сочетания.

Блюда на столе были предупредительно поименованы. Истинный царь индийской пищи — то, что потом мы встречали повсюду и везде, — это дал. Острое варево из дробленой чечевицы или из лущеного гороха, фасоли или вьющихся бобов — с топленым маслом, лимонным соком, кокосовым орехом, арахисом, картошкой, цветной капустой, кабачками, йогуртом, тмином, перцем (обязательно!), куркумой… Дал может быть жидкий, как суп, вязкий, как пюре, жареный дал, твердый дал… Теперь у меня есть большая поваренная книга — как можно приготовить индийский дал. Все рецепты заканчиваются словами:

«Добавьте масла, хорошо перемешайте. Предложите Кришне».

У остальных яств на том незабываемом торжественном обеде в ресторане «Ашока» была своя география.

Оказывается, главный компонент южноиндийской кухни — кокос или кокосовое молоко. Меню на юге сплошь овощное. Мясо едят «северяне», и то недавно — после нашествия моголов, прибывших в Индию через Персию в шестнадцатом веке, португальцев, правивших здесь несколько столетий, и, конечно же, англичан.

На «северной» стороне стола были представлены самые популярные блюда севера — роган-джош (баранина-кари), гуштуба (острые тефтели в йогурте) и бирияни (курица с апельсиновым соком и рисом), а также знаменитые северные тандури (на вид непонятно — курица, мясо или рыба, могло быть и то, и другое, и третье), маринованные с травами и запеченные в глиняной печи.

Однако большинство чанов над кострами наполнены вегетарианской стряпней. Не зря здесь такие давние ведические традиции в приготовлении и вкушении растительной пищи, которые я как раз была бы не прочь освоить. Но воспроизвести вкус и ароматы индийской кухни в домашних московских условиях почти невозможно. Нужны специальные печи, особая посуда, некоторые пряности продаются только в Индии или только в Китае. Конечно, кари и куркума из магазина «Путь к себе» на что-то намекнут очень тонко, однако полнозвучной симфонии может не получиться.

Одних казанов риса над медленным огнем висело восемь или девять: продолговатый рис в густом кокосовом молоке с кардамоном и корицей, лимонный рис с семенами кориандра, рис вперемешку с картофелем, осыпанный красным перцем и тмином, рис вместе с шариками творога, красный, желтый рис, разноцветный, со шпинатом, с горохом и арахисом, острый рис со щепоткой чабреца…

Мы самым тщательным образом с Лёней опробовали чуть не все, что там клокотало, — по маковке, зернышку, по горошинке, мы вышли пьяными от еды и уже в фойе этого грандиозного театра индийской кухни, пошатываясь, встали перед телекамерами, дав исчерпывающее интервью о детской литературе в России японскому телевидению «Асахи».

А дальше события стали спонтанно развиваться, как по заранее написанному сценарию. К нам деловито приблизились три русские библиотекарши — три Татьяны из Днепропетровска, и сообщили, что заказали машину с шофером и сопровождающим и через полчаса уезжают в Гималаи.

— Как в Гималаи?! — вскричала я.

— Хотите — присоединяйтесь! — радушно сказали Татьяны.

— Конечно, хотим!.. — воскликнула я в неописуемом волнении.

— Тогда идите в свою гостиницу, быстро собирайтесь и ждите нас во дворе. Они заедут за нами, а мы — за вами.

Мы с Лёней вышли на улицу, несколько сбитые с толку от такого резкого поворота судьбы, и сразу наткнулись на бродячих факиров с дудками, барабанами, калебасами и марокасами. На них разноцветные тюрбаны — у одних повязанные небрежно, а у других — ловко скрученные, крепко и ладно сидящие на головах. Они мигом окружили меня, оттеснили от Лёни, запели, заиграли, кто-то пустился в пляс, я и не успела опомниться, как оказалась посреди этой компании с очковой змеей на шее…

— Снимай! Снимай! — кричу я Лёне.

Он схватил фотоаппарат и снял.

Тут наступила тишина. Факиры забрали свою змею и серьезно сказали Лёне:

— Сто рупий.

Лёня говорит:

— Так я и знал.

Отдал им тридцать и всю дорогу меня ругал.

— Ты больше так не делай! — Он мне говорил. — Это же цыгане! Профессиональные гипнотизеры! Не успеешь оглянуться, как останешься без рупии!..

Вернувшись в «Ашок»-1, мы быстро освободили номер, где ночевали всего одну ночь, а заплатили за три, выбежали во двор, стоим и ждем. Ждем-ждем, час ждем, уселись на газон (лавочки в Индии как таковые не предусмотрены. Устал — сядь на корточки, отдохни!), второй час ждем, третий…

Двое красавцев европейцев в индийских белых одеяниях подъехали к отелю на такси и стали выгружать высокие клетки с невиданными мною птицами. Одна — так просто жар-птица из «Конька-Горбунка». Откуда они явились? Где побывали?..

Узнав, что мы собираемся в горы, скучающий швейцар давай нам рассказывать случаи из жизни смельчаков, которые в один прекрасный день тоже, как и мы с Лёней, отправились в Гималаи. Истории поведал он разные, но финал был один.

— И вот на крутом повороте… — он говорил, набивая косячок. — …В горах ведь как? Слева скалы отвесные, справа — бездна! На крутом повороте, — он повторял, горестно качая головой в форменной фуражке, — автобус не удержался и свалился с обрыва.

Или:

— На крутом повороте, — он говорил, с наслаждением втягивая дымок, — грузовик врезался в автобус, и оба они кувырком загремели с откоса.

Или:

— Неожиданно сверху с горы на машину скатился огромный обломок скалы — во-от такой камень, хлоп! И привет. Даже мокрого места не осталось.

По мере рассказов под самокруточку речь у него становилась все лихорадочней, сиянье глаз — нестерпимей, на пятом часу нашего кошмарного ожидания швейцар вдруг ослабел, взмок, привалился к стене и задремал.

Это не в первый раз мы такое уже замечали. Человек начинает с тобой разговор в одном состоянии, спокойно и безмятежно покуривая самокрутку, потом его полегоньку корежит, вот он слишком громко заговорил, замахал у тебя перед носом руками, без всякой видимой причины дико возбудился, физиономия красная, хотя и коричневая, добрался до пика вдохновения!.. И все пошло на спад — до полной отключки.

— Они, наверное, наркотики курят, — предположил Лёня. — Иначе что это с ними творится?

И когда он сто раз пожалел, что поддался на мои уговоры насчет путешествия в Индию, в полной темноте при свете тонкого нежного месяца наконец подъехал старенький микроавтобус — видимо, тоже времен «Ригведы». Оттуда выскочили Татьяны с извинениями, мол, как только тронулись, машина сломалась, что-то с тормозами, чинили-чинили, починили — нет, не знают, по-хорошему бы — отложить отъезд на утро, но шофер такой молодец, сказал: «А! Ладно!..» Так что садитесь поскорей.

Летучие мыши метались перед лобовым стеклом, когда мы поздним вечером выезжали со двора «Ашока». Швейцар с печалью глядел нам вслед и махал рукой. А месяц поплыл за нами и, забегая вперед, скажу — ни на минуту не оставлял нас на протяжении всей этой трудной, слишком уж переполненной приключениями, нескончаемой ночи.

Глава 4. Дорога в Наини Тал

Улицы были пустынны, мы, видимо, ехали окраинами Дели. Зато за городом вовсю кипела жизнью. Дорога запружена повозками, запряженными волами, пешеходами, тележками, нагруженными мешками с зерном, какие-то вселенски одинокие коровы медленно брели рядом с автобусами и грузовиками. По обеим сторонам на много километров тянулись тускло освещенные лавки, которые торговали всем, что человек только мог пожелать: сладости, овощи, хлеб, скобяные изделия, шерсть, шелк, сюртуки, тапочки и пилотки… И через каждые пять шагов — крошечные полутемные харчевни, где обитали колоритные, конечно, типы, по большей части прокопченные старики, склонившиеся над дымящимися тарелками с неизвестным содержимым.

Целостная картина тонула в клубах пара и дыма, в любой лавке что-то жарят-парят, дым стоит коромыслом, но если долго и неотрывно смотреть (а такая возможность как раз представилась — в каждой пробке машина стояла по пол-часа), то там, то тут дым рассеивался, приоткрывая какой-нибудь выдающийся фрагмент с полотен древних мастеров — я не знаю, Джотто или Брейгеля: рука с горстью риса — удивительнейшая из виденных мною в жизни рук, истонченный профиль, почти размытый временем, складки простой одежды — безупречно свежей, несмотря на дорожную пыль и чад, две босые стопы прикорнувшего бродяги, исходившего столько дорог, и вдруг — хлеб из грубой муки и воды, который берут щипцами со сковородки и дожаривают над живым огнем…

Воздух пропитан испарениями, едким дымом, запахом коровьего навоза и горелого топленого масла. Отовсюду льется музыка, струятся ароматы благовоний. Главное, я так люблю возжигать благовония! В Москве утром за чашечкой кофе всегда возжигаю — сандал, жасмин или пачули. Еще у меня была радость — благовонные палочки с запахом дождя и ночи полнолуния…

Но в эту ночь на той большой дороге случился ведьмин шабаш запахов, тысячи густых вязких ароматов сквозь закрытые окна просачивались в машину. Минут сорок наш автомобильчик простоял у жаровни, в которой горели лепешки из коровьего навоза — индусы уважают этот дух и считают фимиамом. Рядом с жаровней сидел кто-то с посыпанным пеплом лбом и спутанными волосами. Бормоча молитвы и позванивая в колокольчик, он бросал в жаровню одну коровью лепешку за другой. Так что еще внизу на ровной местности меня благополучно начало поташнивать.

Чем дальше, тем реже становилось человеческое присутствие. К тому же быстро надвигалась ночь. Перед самым подъемом на холмы шофер-индус притормозил машину около придорожной кафешки, даже не кафешки, а одной глиняной печи, освещенной рвавшимися из нее языками пламени.

— Мужчинам пора ужинать! — сказал водитель. Его звали Ананда Бхош. Это была первая фраза, которую он произнес на протяжении нескольких часов, а то все — блаженно улыбался и распевал песни.

Он был молод, высок, усат, красивый парень (хоть и худоват, на мой взгляд, и, между нами говоря, вставил бы себе пару передних зубов, раз ты так щедро источаешь улыбки налево и направо). Всю дорогу он находился в великолепном расположении духа. Как нам объяснил наш гид Сатьякама, за день до этой поездки Ананду удачно сосватали, по возвращении должна состояться помолвка, а там и свадьба не за горами. Ананда никогда не видел свою невесту, но много слышал о ней, заранее страстно влюблен и ждет не дождется, когда сможет заключить ее в объятия.

— У нас тут жуткие сложности с женитьбой, — сказал Сатьякама. — Катастрофически не хватает невест, это раз, и второе — большой калым. Поэтому, если тебе что-то светит, ты просто радуйся, как Ананда, и все дела.

Вдали уже виднелись горы, они чернели на фоне неба, которое удерживало мягкий сиреневый свет заката. Зато вокруг простирались болота — бескрайние, как все ландшафты Индии. Татьяны стали срочно спрыскиваться жидкостью от комаров, предпринимать разные предосторожности против малярии, холеры, дизентерии… Профилактически протерли руки, лицо и шею спиртовыми салфетками…

А мой Лёня вслед за Анандой и Сатьякамой ополоснул руки под струей весьма сомнительной воды из ржавой местной колонки — без мыла, просто так, умыл лицо, чуть ли не прополоскал рот, вытерся своей майкой, и, забыв обо всех предупреждениях: ни за что и ни при каких обстоятельствах не питаться черте-те где, пить только из наглухо запечатанной бутылки, по возможности привезенной из Европы и купленной в приличном магазине, словом, что индусу — хорошо, то русскому смерть, пошел с мужиками ужинать.

— Он что, того? — в ужасе спросили Татьяны, выразительно покрутив пальцем у виска.

Я кинулась за ним, кричу:

— Лёня! Лёня!

Куда там! Он сел на скамейку за стол на улице — хозяин зажег им лучину. И эта лучина высветила сюрреалистическую картину: под открытым небом на топчанах в полном молчании возлежали мужчины в белых одеяниях. Опершись на локоть, они созерцательно курили свои вечерние «корабли», блаженно затягивались и глазами томными, с поволокой с жадным интересом разглядывали из темноты — меня, Лёню и маячивших поодаль, даже в мыслях не приближавшихся к пищеблоку Татьян.

Сатьякама что-то заказал для всех троих, а Лёня сидел, улыбался, как будто это ему, а не шоферу Ананде нашли невесту без непосильного калыма.

Им принесли металлические тарелки с невидимой, очень горячей едой, дали какие-то подозрительные ложки. И Лёня стал наворачивать, обжигаясь, прихлебывая чай с чьим-то, неведомо чьим, молоком из накаленного железного стакана. Я думала, что меня хватит кондратий. Тем более один из возлежавших в белых одеяниях курильщиков (по-видимому, опиума) поднялся, зашел за куст и сел там какать. Потом он вышел из-за куста — это мои этнографические наблюдения! — на той же самой колонке намочил кусок дхоти (такая длинная материя, опоясывающая чресла) и аккуратно подмылся.

В общем, когда мы поехали дальше, все русские люди смотрели на Лёню, как на законченного самоубийцу.

Серьезно, я так переживала, что даже забыла: до этого кошмарного ресторанчика или после счастливец Ананда остановил машину около моста через священный Ганг — в том месте он был неширокий. Вернее, она. Индусы зовут Ганг — Гангой-Матерью. Река светилась. Я ее потрогала рукой. А на берегу росло огромное дерево, в котором жили большие светляки, гораздо больше наших, даже колхидских. Они роились в его ветвях, распространяя свет в радиусе метров пяти, причем это дерево своей кроной так высоко уходило в звездное небо, что снизу небо и дерево смахивали на песочные часы, в которых пересыпались звезды.

Отсюда начинался подъем на крутые холмы с глубокими расщелинами, ибо именно в этом месте Индо-Гангская низменность переходит в предгорья Гималаев. Заметно похолодало. Теперь мы ехали сквозь густые леса, где, я слышала, можно встретить страшную гамадриаду — огромную кобру, которая питается змеями. Из ночного мрака фары вдруг высветили одинокого, быстро шагавшего человека.

Вверх, вверх, горный серпантин вроде Военно-Грузинской дороги, только отвесней и круче обрыв, резче повороты. Уже рисунок нашего вознесения напоминал траекторию полета голубя-турмана над Абельмановской заставой. Те же пируэты, зависания, кульбиты… Нас мотало туда-сюда, подбрасывало, трясло, раскачивало из стороны в сторону. Я мужалась, крепилась, собрала волю в кулак — это я-то, которую укачивает даже в метро!.. А тут еще гудки, слепящие встречные фары. Ну, думаю — все.

Лёня молча протянул мне целлофановый пакет.

…Продолговатый рис в густом кокосовом молоке с кардамоном и корицей, чапатти, тандури, бирияни, дробленая чечевица, имбирь, кари, кари, ой, мама моя, кари… Где же ты, асафетида? Успокой мою душу!..

В голове зазвучало старое доброе Лёнино стихотворение:

Распадаюсь на отдельные члены

Улетаю в легких пузырях.

Но отец оставляет меня дома

И приносит печальную новость:

Боги умерли. Люди живы.

А насекомые что с ними что

Со слонами крысами воробьями

Я не знаю о чем ты говоришь —

Отвечает слепой отец.

Узнай у дедушки — он еще здесь.

Ночь напролет, пока мы совершали подъем в зеленые предгорья Гималаев, Ананда громко пел, Сатьякама дремал, меня непрерывно тошнило, а Лёня и три Татьяны мне горячо сочувствовали. За каждым поворотом разверзались все более бездонные бездны, взметались вершины, горы двоились, троились, впервые я ощутила, как зрачки съезжаются к переносице, мозжечок отказал, даже сейчас, когда я пишу эти строки, мне здорово не по себе.

А между тем взору открывались бесподобные ночные пейзажи. Я их сейчас не буду расписывать, просто поверьте, что в те краткие мгновения, когда ты мог поднять глаза свои, — только глядел в окно очумело и бормотал: о, Господи! Какая красота! За что мне такое счастье?..

Наконец вдали показался Наини Тал, горный городок на берегу озера («тал» — это «озеро»), где мы собирались остановиться и хоть немного поспать. Уже мерцали его огоньки, теплилась надежда ступить на твердую землю, как вдруг Ананда затормозил и выскочил из машины. Нам преграждали дорогу три огромных валуна, только-только скатившихся со склона. Комья земли еще осыпались по их горячим следам.

Мы тоже ошалело уставились на камни.

— Придется дуть в объезд! — сказал Ананда.

И еще три с лишним часа мы объезжали эту гору, чтобы подобраться к Наини Талу с другой стороны.

До восхода солнца оставалась пара часов, и звезды ещё ярко сияли, когда мы въехали в Наини Тал под оглушительный лай своры бродячих собак. Все отели оказались заперты на засов. Сатьякама то и дело выбегал из машины, стучал, звонил, никто не открыл, кроме одного очень заспанного старика, завернутого в одеяло.

Это была форменная пещера отшельника. Нас с Лёней провели в отдельный каменный грот. Посредине — две спартанские койки, застеленные серыми простынями и тонким пледом. Видно было, что множество путников запоздалых на этих же самых простынях под этим испытанным пледом уже обретали приют и ночлег. Неизгладимое впечатление оставили в моей душе также и туалет с умывальником. Я хотела посмотреть, какой вид открывается из окна, но окна у нас в комнате не было. Зато на корявом дверном косяке я заметила страшного паука, размером с мышь, похоже, птицееда.

Лёня уже лег, когда я сказала ему:

— Паук!!!

Он приподнял голову, покосился на паука и сказал:

— Да, паук. А что я могу поделать? Этим отличается Индия от Исландии.

Глава 5. Утро в Наини Тале

На восходе солнца мы были разбужены Сатьякамой. Три Татьяны дали нам с Лёней спелый плод папайи. Мы выбрались из полумрака суровой ночной обители, и нашим глазам предстала удивительная картина. Наини Тал был городом на скале. Он стелился по ней, проникал во все щели, просачивался, возможно, даже пронизывал ее насквозь. Неудивительно, что «отелем» нам послужила натуральная карстовая пещера. Причем на самой верхотуре. Поэтому Наини Тал расстилался под нами, ступенями нисходя к туманному горному озеру. Солнца в то утро было не видно — клочья тумана поднимались с озерной воды, заволакивая город, да и тучи наплывали с гор, один яркий луч, пробив облака, блестел на отполированной поверхности западных вершин. Весь городок высыпал на террасы — в шапочках, сюртуках, в каких-то домотканых шалях, вязаных жилетах, разноцветных сари. Накрыли столы, вытащили стулья, горячий чай с молоком, чапатти, опять жарят-парят, ароматы пряностей с самого утра… А по крышам и перилам террас — броуновское движение шерстистых длиннохвостых обезьян. Башка у них белая, а физиономия черная, как вакса.

Машина ждала нас внизу возле древнего индуистского храма, посвященного богу Шиве. Ананда в одних носках расхаживал по храму, звонил в колокольчики, на лбу у него красовалось красное пятно — тилак. Это пятнышко в районе «третьего глаза» наносит жрец-брамин, окуная палец в специальный красный порошок под названием «кум-кум». Целый день оно будет напоминать тебе о чем-то большем, чем то, что можно увидеть обычными глазами.

Я, тоже босая, давай возжигать благовония, звонить во все храмовые колокола, до которых могла дотянуться, опустилась перед жрецом на коврик — он поставил мне точку меж бровей и щедро посыпал голову лепестками роз и шафрана… Еще дал горсть лепестков, чтобы я могла собственноручно осыпать фаллический символ Шивы — древний каменный лингам на берегу озера Наини, бурлящего рыбой.

Геологи расходятся во мнениях о происхождении этого озера. Одни считают, что оно имеет ледниковое происхождение, а другие — вулканическое.

Бесспорно одно: Наини — такое древнее озеро, что о нем рассказывается еще в Пуранах, священной книге первого тысячелетия нашей эры — о Браме, Вишну, Шиве, Вамане, Агни и других богах и полубогах, о сотворении, уничтожении и возрождении мира. Там три мудреца, причастных, между прочим, к созданию Вселенной да и всего рода человеческого, совершая паломничество к святым местам, взобрались на гребень Чины, самой высокой горы из тех, что окружают нынешний городок Наини Тал.

Старых бродяг мучила жажда. А во всей округе ни речки, ни родника. Тогда они выкопали яму и с характерной для мудрецов этого мира вседозволенностью напустили туда воду из священного озера Манасаровар, расположенного в Тибете. Не знаю, связаны ли между собою, как встарь, эти два озера, однако и по сей день загадочный, в любую жару не пересыхающий горный источник питает озеро.

В священном водоеме сразу поселилась прекрасная богиня Наини, вокруг выросли дремучие леса, множество птиц и зверей потянулись к этим местам, привлеченные водой.

Джим Корбетт — блистательный английский писатель, натуралист и, конечно, прославленный охотник, почти всю жизнь проживший здесь, в лесной глуши предгорьев Гималаев — Кумаоне, в округе Наини Тала, такой знаток индийских джунглей, что в годы Второй мировой войны обучал подразделения английских войск ведению боя в условиях тропического леса и дослужился до чина подполковника, — лично насчитал в окрестных лесах сто двадцать восемь видов птиц! Не говоря уже о медведях, тиграх и леопардах.

Это был очень уважаемый индусами человек. Достаточно сказать, что его именем — именем англичанина, назван огромный индийский Национальный парк в Кумаоне.

Своими ногами, не хуже Ирины Семашко, он исходил тут все горы и долины, своими глазами, ну разве что порой в подзорную трубу, с вершины Чины — обследовал все дальние дали, своею собственной рукой (избавившей местное население от кровожадного тигра), — да, этой самою рукой на склоне лет сэр Корбетт написал три обалденные книги: «Кумаонские людоеды», «Леопард из Рудрапраяга» и «Моя Индия». На русском языке в 60-е годы их выпустило академическое Издательство восточной литературы. И, боже мой, думала ли я, зачитываясь ими в детстве, что когда-нибудь сама окажусь в этих краях?..

Джим Корбетт сообщает, что за Наини Талом простирается местность, которую в старых справочниках называли «районом шестидесяти озер». Большинство озер, видимо, не столь священного происхождения, уже заросли илом, причем некоторые сравнительно недавно — в начале прошлого века. Остались только Наини Тал, Сэт Тал, Бхим Тал и Накучия Тал.

За озером Накучия Тал находится знаменитая гора Чхоти Кайлас — небесное обиталище бога Шивы. Мистически настроенные исследователи Гималаев подозревают, что Кайлас имеет искусственное происхождение вроде египетских пирамид. Как бы то ни было, во все времена гора считалась священной, и боги гневаются, когда на ее склонах убивают птиц или животных. До сих пор из уст в уста передают историю, как нарушил волю богов солдат, приехавший в отпуск еще в Первую мировую войну. Непонятным образом парень оступился после того, как убил горную козу. На глазах у своих товарищей он свалился в пропасть глубиной в тысячу футов.

За Чхоти Кайлас тянется хребет Кала Агар. Именно здесь в течение двух лет Джим Корбетт охотился на тигра-людоеда из Чаугарха. А за хребтом, насколько хватает глаз, простираются горы Непала. Возможно, если б не густая облачность, все эти сногсшибательные виды открылись бы в то утро нашему взору.

Мы снова ехали горной дорогой — над пропастями — куда-то ввысь. По правде говоря, я даже не знала, куда мы едем. Да и вообще мне было все равно. Я просто находилась там, где я всегда мечтала находиться. И пусть меня опять мгновенно укачало и вся материя моя плыла и обращалась в межклеточное пространство, душа, буквально вытряхнутая из тела дорожной тряской, испытывала абсолютное блаженство. Особенно когда мы останавливались у какого-нибудь крошечного храма, древнего, как этот мир, по выщербленным каменным ступеням, стертым от времени, спускались во дворик и там гуляли в неописуемой тишине под сенью старого дерева.

О дереве надо сказать особо. Однажды в храмовом дворе мы встретили удивительное дерево. Это был видавший виды баньян, индийская смоковница, в Индии его называют фараоновой фигой или деревом Будды.

Ветви баньяна пускают воздушные корни-отростки, которые, врастая в землю, превращаются в новые стволы. Бывают баньяны с несколькими сотнями и даже тысячами стволов, так что порой один баньян образует рощу! Самому знаменитому из таких деревьев около трех тысяч лет. Каждый ствол у него — толще наших старых сосен. А под его сводами, слышала я, безо всякой тесноты помещались шесть тысяч человек!

Но это дерево — одно, казалось, вобрало в себя целую рощицу: такие у него были неохватный ствол и многоярусная крона. Лист баньяна — тяжелый, напитанный влагой. Ветер дул слишком слабо, чтобы расшевелить такую листву. Поэтому под деревом было особенно тихо. Сидя в его прохладной тени, ты испытывал странное чувство: как будто небо и земля проникают в твое существо. Ты испытывал чувство тайного благословения.

— Лёня! — кричу я. — Скорее запечатлей этот миг моей жизни, возможно, он больше никогда не повторится. Но чтобы в кадре не было Татьян! Скажи Ананде, пусть он отвалит отсюда с этими своими улыбками! Прогони Сатьякаму! Только Я и дерево Бодхи… Ты понял или нет?!

Примерно пару тысяч лет тому назад в точности под таким деревом наследный принц Сиддхартха, покинувший дворец, жену, младенца и царя-отца, при свете первой утренней звезды обрел пробуждение, став Буддой. После шести лет странствий, монашества, нищенства, непрерывной аскезы и борьбы с искушениями он пришел к дереву Бодхи, сел под ним и подумал: «Если не сегодня — то все».

Это была последняя мысль человека Сиддхартхи. Он погрузился в глубокую медитацию, которая открыла ему Путь и привела к Истине.

Полвека он проповедовал свое учение. Тем, кого благая судьба привела в поле Будды, он не говорил о Боге, он не говорил о рае, не говорил о будущем. Он отбирал у них все идеалы, представления, суждения, иллюзии, имя, личность, характер, оставляя чистую пустоту. Пустоту, а не святость!

Говорят, один купец решил стать его учеником и долго думал, что бы такое преподнести в дар Учителю? На всякий случай в одну руку он взял драгоценный камень, в другую — живую розу.

Увидев Будду, искатель пал на колени и протянул драгоценный камень.

— Брось это, — сказал Будда.

Тот бросил камень и с понимающей улыбкой протянул розу.

— Брось это, — сказал Будда.

Тот бросил розу, встал и растерянно развел руками. Больше он ничего с собой не взял, теперь ему нечего предложить Будде, кроме себя и своей жизни. У него даже промелькнула такая мысль, что он лично — единственная цена истинного пробуждения…

— Брось это, — просто сказал Будда. Все, этот человек просветлился.

— Гате-гате парагате, парасамгате, бодхи, сваха, — говорил Будда. — Иди, иди за пределы, совсем за пределы, радуйся!

Прежде чем Благословенный начинал свою проповедь, ученики трижды обходили вокруг него. Они обходили три его тела: физическое тело, тело блаженства и тело истины.

Будда — страшно таинственный Учитель. У него были самые продвинутые ученики — без пяти минут будды, полностью зоркие, внимательные. Но даже они не всякий раз понимали смысл его слов, особенно непроизнесенных.

Как-то раз община сидела перед ним и, затаив дыхание, ждала, что скажет Почитаемый Миром. А он молчал, держа в руке цветок. Безмолвие лилось через край, и все впали в недоумение. Где слова?

Внезапно один из учеников, Махакашьяпа (вот он — его звездный миг!), рассмеялся. Загадочный смех Махакашьяпы звучит и звучит в веках, и мы никогда не поймем, в чем тут дело, а только можем строить догадки. Однако, заслышав этот смех, Будда улыбнулся — той самой своей непостижимой улыбкой, и отдал Махакашьяпе цветок.

С тех пор эта прекрасная история, которая никак не укладывается в уме, занозой засела в сердце человечества. Иначе почему я ее рассказываю, а до вас наверняка уже доходили об этом слухи? Как она к нам проникла сквозь жуткие толщи времени?

Будда Шакьямуни умер в возрасте восьмидесяти лет, или, согласно буддийскому учению, отошел в нирвану, что означает наивысшее состояние покоя и отсутствия страданий. Слово «нирвана» восходит к санскритскому «угасание», «затухание», из-за чего некоторые считают, что буддизм — это полное прекращение жизнедеятельности и вообще пессимизм. Но Будда на самом деле имел в виду совершенно не это.

(Сейчас она нам расскажет, что Будда, собственно говоря, имел в виду!..)

Он хотел сказать, что подобно тому, как прекращает гореть лампада, когда иссякает масло, питающее огонь, или как успокаивается море, когда стихает вздымающий волны ветер, точно также исчезают страдания человека, когда угасают его страсти, привязанности, омрачения. Вот тогда-то и начинаются настоящая Жизнь, полнота бытия и, как говорится, состояние высшего блаженства.

Так что упрек моей мамы «Мариночка! Как можно все время сидеть в нирване, когда другие ходят в рванине», по сути дела, не имеет под собой оснований.

В своей коллективной памяти человечество прилежно зафиксировало Его полуприкрытый взор, обращенный внутрь, и улыбку Будды, которую не спутаешь ни с какой другой, даже с улыбкой Джоконды.

А то, что Будда сделал великое научное открытие, как можно избавиться от страданий и что страдания человека — иллюзия, на это мало кто обратил внимание. Принять на веру подобное заявление невозможно, ибо это вопрос практики, тут хорошо бы для начала хотя бы отыскать — кто у тебя внутри испытывает страдания? Ища страдальца, неизбежно придется обнаружить то, благодаря чему ты дышишь и живешь, а заодно и то, что превращает человека в Будду. Иными словами, заняться самосозерцанием. Ибо созерцание — так сказал Правильно Идущий — это путь к давно потерянному вами дому.

Но все это не мне, какой-то там Москвиной из Орехово-Борисова, вам говорить.

Лучше расскажу замечательный случай, мой любимый. Однажды я шла по Тверскому бульвару и забрела в Музей Востока. Там, у золотых статуй будд, сидели малыши с бумагой и карандашами. За ними каменной стеной стояли их родители.

— Всю свою жизнь Гаутама Будда, — рассказывала малышам руководительница кружка, — посвятил тому, чтобы узнать, в чем причина страданий. И он это выяснил! — Она как песню пела. — Не надо ни к кому и ни к чему привязываться и не надо ничего хотеть, не надо ни к чему стремиться и не надо ставить цели, не надо эти цели достигать!..

Она подняла глаза на родителей. У них у всех было одинаковое выражение лица — смесь чисто человеческого недоумения со строгостью органов государственной безопасности.

Тогда она спохватилась и добавила:

— Но Будда был неправ!

И тут все услышали смех. И начали озираться, потому что не поняли, кто смеется.

Боюсь, что это сквозь века до нас донесся смех Махакашьяпы.

Глава 6. Алмора

Оставив позади Наини Тал и петляя среди холмов, дорога прошла мимо нескольких маленьких деревень, а затем стала взбираться по горному склону. И вот что удивительно — кстати, у индусов есть такая поговорка: ты поднимаешься, и они поднимаются тоже, чем выше ты забрался, тем громаднее становятся горы.

Все это необъяснимо и неописуемо — ни аналогов я не могу привести, ни придумать метафор, гармонию этих мест не поверить алгеброй, — ты просто немеешь от того, что видишь. Поскольку к той реальности, которую ты привык оценивать, взвешивать, о которой можно мечтать или хотя бы вспомнить, Гималаи просто не имеют отношения.

Мы въехали в легендарный гималайский городок Алмора, воспетый Редьярдом Киплингом в романе «Ким», и затормозили на краю бездны. Я первой из нашей экспедиции ступила на эту каменистую землю, и мне показалось, что она ходит под ногами ходуном. Из пропасти прямо на меня накатывали гребни гор, и облака проплывали непонятно уже — по земным или по небесным дорогам. Голубой горизонт, простиравшийся далеко за горами и лесами, кренился то в одну сторону, то в другую. Пейзажи были не в фокусе. В голове гудели поющие гималайские чаши. Словом, в горах Гималаях мне посчастливилось заполучить настоящую морскую болезнь, причем не в самой легкой форме.

Вид с обрыва и впрямь напоминал растущую штормовую зыбь, что огромна, сера и беспенна, как писал Киплинг, наверняка, об этих местах… Волн ураганом подъятые стены, паденье валов, взбудораженных бурей…

Кумаон потряс Киплинга. Первые его рассказы появились, когда он путешествовал по Кумаону. Именно здесь проходили главные пути, по которым бродят тайные искатели. Сюда он отправил героя своего романа Кима — шустрого такого паренька, сына солдата-ирландца из расквартированного в Индии полка, до того прокопченного индийским солнцем, что на «большой дороге» его все принимали за индуса. Вместе с тибетским ламой они прошли по Северной Индии от Лахора до Бенареса и от Бенареса до Гималаев изборожденными колеями, истоптанными дорогами, где по сей день проходят люди всех родов и каст, брахманы и чамары, банкиры и медники, цирюльники и торговцы-банья, паломники и горшечники, аскеты, подвижники, странствующие философы, мечтатели, болтуны и ясновидцы — весь мир, вся многоликая Индия.

Алмора — абсолютно реликтовый город, ничуть не изменившийся с тех пор, как был резиденцией древних индийских королей. Мы угодили сюда в знойный полдень и, быстренько забросив рюкзаки в гостиницу под названием «Best Himalayan viеw»,[3] отправились гулять по узким, жарким и зловонным улицам города.

Мое обоняние английского сеттера, обостренное качкой, зашкаливало и молило о пощаде. Пронзительные, раздражающие носоглотку запахи рвались из всех окон и дверей, из каждой щели, из замусоренных сточных канав еще покруче того, что творилось в округе Дели. Однако форменное бесчинство этой разгулявшейся стихии нас поджидало на городском базаре.

О, душный людный базар в Алморе, когда мы, бледные чужестранцы, пробирались через толпу, в которой смешались все племена Горной Северной Индии. Как восемьсот лет назад, и как пятьсот, и как двести, и точно как сто лет назад у Киплинга в «Киме», они ухаживали за привязанными лошадьми, разгружали тюки и узлы, бросали охапки травы коровам и лошадям, ругались, кричали, спорили и торговались на битком набитом проходе.

От главной «магистрали» разбегались извилистые базарные улочки, заполненные людьми, рикшами, собаками, свиньями и огромными белыми бродячими коровами, будто бы сошедшими с полотен Шагала — с округлыми светлыми рогами, с ультрамариновым небом над головой и какой-то витебской печалью во взоре.

Ближе к прилавкам стояли открытые мешки сероватой, грубо смолотой туземной муки атта, риса, дала, сахара, высились пирамиды жестянок с буйволиным маслом. В глубине под навесом валялись одеяла и одежда торговцев, по которой давно плачут исторические музеи мира, в частности, отделы средневековых одеяний.

Тут же, по пояс голый, на земле сидел портной и на старинной швейной машинке шил вполне современный европейский пиджак.

На одном из прилавков меня поразил наряд, явившийся прямо из киплинговского романа: две составные части чалмы — расшитая золотом шапочка конической формы и большой шарф с широкой золотой бахромой на концах, вышитая «делийская» безрукавка, широкая и развевающаяся. Надевается эта безрукавка на молочно-белую рубашку и застегивается на правом боку. Плюс зеленые шаровары с поясным шнурком из крученого шелка и турецкие туфли с загнутыми носами.

Подобный комплект веком раньше был выужен из разноцветных сумок, притороченных к седлу тонконогого вороного афганского коня, неким бузотером по имени Махбуб Али и торжественно вручен Дружку Всего Мира Киму. Правда, ко всей этой роскоши Махбуб присовокупил украшенный перламутром никелевый автоматический револьвер калибра 450 со словами: «Разве этот маленький пистолет не прелесть? Все шесть патронов вылетают после одного нажима. Носить его надо не за пазухой, а у голого тела, которое, так сказать, смазывает его. Никогда не клади пистолет в другое место, и, бог даст, ты когда-нибудь убьешь из него человека».

Он такой колоритный, этот роман, экзотический, сказочный, волшебный. И что же мы с Лёней видим в Алморе? «Ким» Редьярда Киплинга — просто-напросто полностью реалистическая вещь, без тени выдумки, все так и есть, как он написал.

Точно так же нас обгоняли красочно разодетые толпы — женщины с младенцами на бедре шагали позади мужчин, мальчики постарше скакали на палках из сахарного тростника. Вся эта веселая гурьба двигалась очень медленно, люди окликали друг друга, останавливались поторговаться с продавцами сластей или помолиться у придорожных храмиков.

Мимо прошествовал взлохмаченный подвижник-сикх с диким взглядом. Один сухопарый индус, облачение которого состояло из крошечного куска материи и веревочки, зазывно тряс бутылкой с драгоценнной жидкостью перед Лёниным носом. Боже праведный, это продавец гангской воды!..

Я была на седьмом небе от радости и уже собралась накупить на базаре без разбора священную воду Ганга, туземные костюмы, свитера из шерсти яка, усыпанные драгоценными каменьями туфли, стеклянные браслеты, ароматные пряности… Но Лёня категорически не выдал ни рупии на это дело.

— Все купим в Дели, если благополучно туда вернемся. А тут еще неизвестно, как сложится судьба и пригодится ли нам с тобой эта дребедень. Ноша моя должна быть легка, — величественно сказал он, стоя на краю обрыва.

Отсюда хорошо были видны ползущие по проселкам возы зерна и хлопка, каждый из которых тащили несколько волов. Скрип несмазанных деревянных колес доносился из глубокой долины.

Рядом с нами, устремив взгляд на ту таинственную страну, что лежит за Северными Перевалами, примостились на корточках абсолютно киплинговские персонажи — какой-нибудь ростовщик, земледелец и солдат. Ростовщик ел очищенный сахарный тростник и энергично выплевывал сердцевину в пропасть. А солдат и земледелец набили себе трубки, запалили, и удушливый крепкий дым окутал нас с Лёней. Эти двое тоже попеременно сплевывали и с наслаждением кашляли.

Тут же неподалеку присел отдохнуть, видимо, странствующий тибетский лама. В поисках мешочка с табаком он вытряхнул на землю нехитрое содержание своего походного узелка: знахарские снадобья, дешевые покупки с ярмарки, пакетик с мукой, связки деревенского табака и пакет пряностей. Он высыпал на ладонь понюшку табаку и принялся со свистом втягивать то в одну ноздрю, то в другую. Чихая, он закатывал глаза и перебирал четки.

Сикх и жена земледельца жевали индийские листья бетеля, известные в народе как возбуждающее средство под названием «пан».

А я до того уморилась, наслушавшись базарных толков, что просто села, скрестив ноги и закрыв глаза, плечом к плечу со всей этой дымящей, кашляющей, чихающей, поплевывающей в бездну братией.

Городок расположен в седловине горного кряжа, так что скалистые бездны окружают Алмору со всех сторон. Но это не мешает цвести и плодоносить в округе фруктовым садам….

В трех часах езды от Алморы находится важное место паломничества почитателей бога Шивы — Багешвар. По свидетельству очевидцев, именно здесь любимец индусов Лорд Шива разгуливал в образе тигра.

Неподалеку от Алморы, в Каузани, Махатма Ганди написал свою «Анашакти Йогу». В честь этого события здесь происходит тусовка многочисленных его поклонников, известная как «Анашакти Ашрам».

Нас же Сатьякама сводил вечерком в тихую обитель имени Рамакришны.

Узенькой тропой, вьющейся меж сосен и банановых пальм, спустились мы к причудливому деревянному строению с алой крышей. Издали эта крыша одиноко алела среди голубых гор. Настоятель в длинном оранжевом одеянии, в оранжевой шапочке, в очках с толстыми линзами и коричневой оправой встретил нас очень учтиво. На вид ему не больше ста лет. И он так страшно обрадовался, когда Лёня показал ему своего даблоида — существо, состоящее из большой стопы и маленькой головы, сшитого мною для Лёни из красного носка и усыпанного бисером.

— О! Это стопа Будды! — сказал старец, сложив перед собой ладони.

Над ним, роскошно окантованные, висели фотопортреты индийских святых, среди которых, по всей видимости, царили его любимые Рамакришна с учеником Вивеканандой.

— Вы знаете Вивекананду? — спросил он у нашей компании.

— Знаем, знаем, — сказала я.

— Ну, где он?

Я растерялась на одно мгновение.

Вообще я знала про Вивекананду. Лет пятнадцать тому назад кришнаиты в Коктебеле дали мне на два дня ознакомиться с его самиздатовскими трудами. Кажется, тогда впервые я прочитала произнесенные кем-то с истинным пониманием ликующие строки о жизни, о смерти, о свободе и о любви.

«В этом мире, — писал Вивекананда, — где жизнь и смерть — синонимы, страх смерти может быть побежден, если вы ясно увидите: пока во Вселенной есть хоть одна жизнь, живете и вы.

В вас заключены бесконечные силы мира, и, между прочим, Земля — наиболее подходящее место для пробуждения. Даже ангелы и боги должны побыть земными людьми, если хотят стать совершенными, так как человеческая жизнь представляет собой великое средоточие самых в этом смысле удивительных возможностей…»

Помню, я так обрадовалась, когда это прочитала, как будто бы мне из космической мглы приоткрыли завесу над тайной Бытия.

«Кто видит в мире многообразия — одно, пронизывающее весь этот мир, — торопливо читала я звездной крымской ночью почти «слепую» машинописную рукопись (назавтра строгие кришнаиты должны были отобрать ее у меня), — кто в мире смерти находит одну Бесконечную Жизнь, а в этом бесчуственном и невежественном мире обнаруживает один сплошной источник света и знания, тому принадлежит вечная Вселенная с ее мириадами солнц и лун, никому другому, никому другому!!!»

Меня тогда это здорово вдохновило. С тех пор я обожаю индийских мудрецов. Нет, я, конечно, уважаю греческих философов, люблю суфийских дервишей, с душевным трепетом взираю на китайских и японских дзэн-буддистов, со всей душою отношусь к православным старцам, сердечную склонность имею к хасидам. Но индусы — моя тайная страсть.

Все эти ребята сто раз твердили мне: «Ты умрешь». Не слышу. Не слышу — и все. А мой родной Бхагаван Раджнеш, индийский просветленный, на первой же — тоже машинописной! — странице сказал: «Ты умрешь». И я услышала.

— Да, — я ответила ему. — Спасибо, что ты это сказал.

Как я могла забыть Вивекананду? Я даже помнила его первое имя — Свами.[4] И эту красивую фразу: «Будда стал первой волной, Иисус — второй, Магомет — третьей, а ЧЕЛОВЕК — ЭТО ОКЕАН…»

Но как он выглядит, я не знала.

Повисла напряженная пауза. За окном время от времени высокий крепкий кришнаит пересекал двор, неся в руке дары священным изображениям и подметая дорожку перед собой, чтобы ни одно живое существо случайно не лишить жизни. Мигнул огонек лампады, послышался молитвенный напев.

С просветленного на просветленного переводила я свой пронзительный, испытующий взгляд. Женщина исключалась. В одном — суровом, бритоголовом, почти обнаженном йоге я заподозрила Рамакришну. С третьего портрета смотрел на меня какой-то уж очень красивый, круглолицый, даже немного женственный молодой человек в светлых одеждах и белой высокой чалме.

Вдруг мне почудилось, что он мне подмигнул.

— Вот он — Вивекананда! — Я указала на круглолицего.

— Точно! — обрадовался настоятель.

А я подумала: «Черт, все-таки недаром я всем этим увлекаюсь, какая стала продвинутая. Сам Вивекананда, почуяв, что я в затруднении, мне подмигнул! Это ли не доказательство, прямо скажем, немалых духовных достижений?!»

Но древние притчи — никуда от них не деться. (Писатель Даур Зантария говорил: «Вздумаешь поиронизировать над какой-нибудь из притч — а в ней не семь, а семьдесят семь смыслов».) Откуда ни возьмись, она вынырнет и напомнит тебе, что Странствие, в котором ты находишься, не имеет ни пункта отправления, ни пункта прибытия.

Итак, один ученик разочаровался в своем учителе — в том самом, изображенном на портрете, Рамакришне, покинул его и стал самостоятельно постигать мир. Спустя долгие годы строптивый парень вернулся и с гордостью показал, чему он научился. Легко и просто он перешел реку по воде, не замочив ног.

— И на эту глупость ты потратил десять лет?!! — воскликнул Рамакришна. — Да я играючи могу пересечь реку по воде, не замочив ног. Только заплачу лодочнику одну рупию — и я там!

Однако на старца-настоятеля мой фокус произвел такое сильное впечатление, он прямо расставаться с нами не хотел.

— А вы приезжайте к нам сюда отдыхать, — приглашал. — Тут всего два доллара в сутки! Включая койку и вегетарианское питание. Но только там, в Москве, обязательно вступите в партию кришнаитов, чтобы вас официально сюда прислали с какой-нибудь важной миссией!

Лёня сразу насторожился и тихо говорит:

— Пошли отсюда, знаем мы этих сладкоголосых кришнаитов.

За деревьями уже стояла стена смутного мрака, испещренная огоньками, наполненная неясными очертаниями и тенями. Именно о такой ночи, сам того не подозревая, сочинил когда-то стихотворение Лёня Тишков:

Вглядываясь в небо

вижу в космической глубине

желудок мира

окруженный пространством

сам я в заднем конце

желудочно-кишечного

туннеля

Шум Алморы, древнейшего из городов Земли, стихал. Не прошло и часа, как весь город спал перед лицом своих богов и крупных близких звезд. Одна за другой они проявлялись на черном небесном куполе, похожем на старый московский планетарий.

Глава 7. Восход гималайский

Звездным утром, примерно за час до восхода, Сатьякама постучал нам в дверь и сказал, что пора собираться в дорогу. Попьем чайку, говорит он буднично, расплатимся за ночлег, потом на машине заберемся повыше, встретим восход солнца, а дальше отправимся в Ришикеш, где берет начало священная Ганга.

Что интересно, говорил он нам, мирно попивая чаек, наша Ганга — чистейшая из земных рек. Миллионы индийцев купаются в ней, в том числе и те, кто надеется излечиться, скажем, от проказы, пепел умерших развеивают над Гангой, нередко можно увидеть плывущий по реке труп… А люди пьют сырую воду из Ганги — и хоть бы хны!..

— Ой, — сказал Лёня, — не надо ничего этого рассказывать мне.

А я, например, верю Сатьякаме: во-первых, за тысячелетия, что несет свои воды Ганга, мириады святых медитировали на берегах и оставили здесь ауру блаженства. Да еще из древних Вед житель Индии черпал благоговейную почтительность к природе, ему близка и понятна хвала, воспеваемая Франциском Ассизским: «Благословен Господь за нашу Сестру Воду, столь полезную, смиренную, чистую и драгоценную».

Естественно, при таком к себе отношении Ганга абсолютно стерильна. К тому же, я думаю, в ее водах есть серебро.

— И вообще, — с гордостью сказал Сатьякама, — это знаменитое в мировом масштабе святое место, там любили тусоваться Джон Леннон, Джордж Харрисон и другие участники квартета «Битлз».

Я вышла на веранду. Задняя веранда отеля опиралась на крутой склон горы. Обещанных снежных пиков опять было не видать. Зато, облокотившись на перила веранды, можно заглядывать в печные трубы жителей Алморы. Дома там каменные, приземистые, большинство — двухэтажные, но эти два этажа — будто произведения абсолютно разных жанров архитектуры, легко и весело заброшенные друг на друга. Каждый ярус имеет выступ, а на выступе — цветочный сад. Много синих стен, белых крыш, лесенки, лесенки, крутые улицы — с одной горы на другую мужички в серых байковых пилотках, не дожидаясь рассвета, несут на плече древесные сучки…. И этот крошечный город утопает в громадных, неведомых мне темно-зеленых деревьях, которые, словно призраки, то исчезают, то вновь проявляются сквозь плывущие прямо по булыжным мостовым облака.

Вот жизнь, которая мне по душе: скрип воловьих упряжек, разжигание костров и приготовление пищи, запах пшеничных лепешек, запеченных в золе, новые картины всюду, куда ни бросишь радостный взгляд. Заработали колодезные колеса. Индия пробудилась. И в это утро, возможно, я была в ней самой бодрствующей, самой оживленной из всех.

Однако только мы сели в машину и повеяло дешевым бензином, стоило парочке-тройке ухабов возникнуть у нас на пути, моя морская болезнь мгновенно дала о себе знать.

По дубравам, перистым от папоротников, среди берез, каменных дубов, рододендронов и сосен мы въехали на голый склон, скользкий от выжженной травы. Я выкатилась из машины, забрала свой рюкзак и очертя голову приготовилась встретить восход первого самостоятельного дня в Гималаях: без наших Татьян, русскоязычного Сатьякамы и блаженного Ананды с «тачкой». Ибо я решила на время поселиться в Алморе. И муж мой Лёня изъявил желание составить мне компанию.

Это решение было вполне безответственным. Поскольку мы не очень-то представляли, в какой точке земного шара мы находимся и как отсюда добираться к нам домой — в спальный район Зябликово города Москвы.

Нет, мы с Лёней отдавали себе отчет, что судьба занесла нас в предгорья высочайших на этой планете гор, которые пятьдесят, а может быть, даже семьдесят миллионов лет назад прорезались в драматический момент столкновения Индийского субконтинента с Азией. Земная кора вздыбилась, и (буквально так и хочется сказать — на глазах) огромная горная цепь протянулась с северо-запада на юго-восток.

Кстати, эти горы до сих пор растут. Каждый год Индийская плита продвигается на двадцать миллиметров севернее, выталкивая Гималаи на пять миллиметров вверх. Такими темпами через двести тысяч лет они подрастут еще на один километр.

Это, конечно, хорошо, что они растут. Но как нам отсюда выбираться? На перекладных? И в какую сторону ехать?

— А, ладно, — сказал Лёня. — Будем решать проблемы по мере их возникновения.

Солнце еще не взошло. Сквозь гигантские гималайские сосны виднелась гаснущая утренняя звезда. Стояла такая тишина, какая была, наверное, до сотворения мира. Объятые безмолвием, застыли вокруг холмы и долины. Только две совы издалека хриплыми голосами перекликались друг с другом.

Земля, деревья, камни были мокрыми от росы. И когда над горой появился краешек солнца, она сверкнула множеством красок и так быстро испарилась, что я спокойно бросила рюкзак, села на траву и мы обстоятельно, дюйм за дюймом принялись любоваться восходом.

Восход солнца в Индии — это святое, это обожаемое зрелище, развлечение, которому нет равных, кайф, молитва, медитация, грандиозное культмассовое мероприятие, ключевой момент физического и духовного возрождения индийского народа, вселенская «Рамаяна», только балбес какой-нибудь, полностью нерадивый человек в состоянии проспать здесь рассвет. Ты просыпаешься, потому что запели птицы, все ожило вокруг и ты тоже ожил, поэтому вставай и любуйся, черт тебя побери, иначе зачем ты явился в этот мир?!!

«Небесной птицей о прекрасных крыльях» называют Солнце в старинных ведических гимнах чуть не четырехтысячелетней давности, «сияющей звездой, чей блеск распространяется на все миры и одушевляет эту Землю, божественной колесницей, не имеющей ни вожжей, ни связи с огненно-красными бегунами Зари…».

— Как оно поднимается и опускается, не падая? — вопрошали ангелы, столпившись перед престолом Всевышнего Рудры. — Какая сила поддерживает Его, хранителя и защитника небесного свода?.. И вообще мы желаем знать, — доносятся до нас ангельские голоса из древнейшей священной книги индусов, именуемой Веды, — в какой связи находится душа с телом? Как сотворился мир? Как душа сливается с божеством? Каковы размеры и объем всего мира, солнца, луны, звезд, земли, ну, и, наконец, каково их назначение?

В ответе своем Рудра без тени сомнения заявляет о жизни после смерти физического тела и бессмертии души. Знающие люди говорят, что подобного учения, как «единственно верного», на тот исторический момент не было ни у одного народа мира. Шел тысячный с небольшим год до нашей эры. Как раз в это время греки осаждали Трою. Однако старинные астрономические таблицы, составленные в отдаленные друг от друга эпохи, некоторые — задолго до нашей эры, найденные в различных уголках обширной Ост-Индии, в своих предсказаниях и вычислениях совпадают не только между собой, но и с точнейшими исчислениями знаменитых европейских астрономов.

По всем приметам эта цивилизация достигла больших высот в понимании всемирного порядка. Только сокровенная тайна Существования: начало и конец вещей — то, что пытались, как сквозь снежную завесу, узреть, познать и ухватить за хвост авторы Вед, — оставалась неразгаданной.

Жгучая интенсивность поиска и его отчаянная безрезультатность рождали в умах древней Индии недоверие. Снова и снова священные книги «Ригведа» и «Махабхарата» поднимают этот вопрос, да еще столь дерзким тоном, который не может не ввергнуть в трепет хоть сколько-нибудь богобоязненного читателя: «Кто знает, кто скажет, откуда возникло это творение? Боги явились позднее его. Так откуда оно?»

Древняя индийская цивилизация выдвинула красивое предположение — Мир возникает из огня и в огонь возвращается. Этот космический огонь они называли Агни — то, что было всегда, что одушевляет и богов, и людей, и Творение, что циркулирует всюду: в жилах живых существ, в недрах земли, в ветвях растений и особенно в лучах солнца.

Солнечный рассвет и закат — модель, суть и символ этой непростой загадки, которая требует особенно деликатного подхода, не линейного, а, скорее, квантового, ибо, как сказано в «Ригведе», колесница Солнечной Девы имеет три колеса — о двух из них ведают брахманы, «но третье, сокрытое, известно лишь глубоко вникающим».

Вот мы, я заметила, в нашей средней полосе как-то не придаем такого огромного значения солнцу. Хотя, было время, придавали, и не малое!

Индиец с Солнцем ощущает кровное родство. «О солнце, то, что сияет в тебе, сияет и во мне!..» — проникает в него с молоком матери, приправленное солнечным карри и куркумой.

Не упустить ни одного восхода в жизни — заблаговременно выйти из дому, подняться повыше в горы, выбраться из леса или хотя бы встать у бортика собственной веранды и замереть в предвкушении.

Если ты повидал в своей жизни слишком много восходов и уже не можешь подолгу стоять в ожидании рассвета — вынеси из комнаты стул или табуретку. Сядь, руками и подбородком обопрись на трость и тогда уж замри.

Я даже не говорю о таких отъявленных огнепоклонниках, как пришлые в Индию парсы, последователи Заратустры. В белых широких плащах и зеленых чалмах, эти обожатели солнца каждое утро в рассветных сумерках толпятся на площади Бомбея, ожидая восхода. При первом луче его одни радостно вскрикивают, другие благоговейно молчат и набожно складывают руки, третьи падают на колени и потирают песком лоб и нос. Вечером они снова являются на площадь, падают ниц и лежат распростертыми на земле, пока не исчезнет последняя тень вечерней зари.

Я говорю лишь о том, что пришлось увидеть своими глазами: как в это важное для нас с Лёней утро в Гималаях все население Алморы от мала до велика встретила я под открытым небом — с лицами, обращенными на восток.

Клянусь, мы так привыкли в тех краях наблюдать рассвет, что, вернувшись в Москву, я, никакой не жаворонок, а дремучая сова, полгода по инерции просыпалась в пять утра и стояла в ночной рубашке на кухне у холодного окна, с трепетом ожидая, когда первые лучи солнца коснутся спящего Орехово-Борисова.

— Вы что, действительно решили остаться? — с ужасом спросил Сатьякама. — До Дели далеко! — тревожно предупредил он, ввернув старинную поговорку, рассчитанную на многие случаи жизни индийца, в том числе: ой, сколько приключений вас будет ожидать в пути!!! — уже известную мне из Киплинга.

Мы обняли Сатьякаму, пожали руку Ананде, простились с тремя Татьянами, и они поехали дальше, а мы с Лёней зашагали обратно в Алмору по крутой дороге. Дул свежий, прохладный ветер. Он доносился к нам с тех высочайших заснеженных пиков, вид на которые щедро и опрометчиво был обещан своим редким постояльцам горделивой администрацией крошечного отеля «Bеst Himalayan view». Но даже всемогущая администрация нашего отеля была не в силах предоставлять этот вид по первому требованию, поскольку вершины глухо-наглухо закрывали облака.

— Инджоинг? — вдруг понимающе спросил у меня индус, который обогнал нас на повороте.

Для тех, кто не понял, переведу. Он спросил: наслаждаешься, радуешься — что-то в этом духе. Кажется, подобный вопрос может прозвучать только в Индии. За что я ее и люблю.

При этом он жевал сосновую палочку: так они утром чистят зубы.

Глава 8. О том, как мы не погуляли на природе

В Индии почистить зубы — о, это сложная церемония! Вся Алмора была в то утро охвачена этим упоительным занятием. Никакой зубной щетки, лишь веточка нима, по возможности только что сорванная с дерева. Что? Три минуты?! Не менее четверти часа индиец тщательно удаляет остатки пищи со своих белоснежных зубов, употребляя порою черный зубной порошок, наполовину состоящий из древесного угля.

Многие индийцы чистят и язык. Указательный палец и мизинец оттопыривают, а средний и безымянный засовывают в рот и с силой водят им по языку. У некоторых есть для этого специальные скребки. Причем все так важно расхаживают по улицам или сидят на обочине дороги и очень сосредоточенно очищают полость рта.

Можно было бы подумать, что они страшные чистюли: вот кто-то вышел на улицу и поливает себе на голову из кувшина, тут же с головы до ног обливается его сосед. Всюду происходит грандиозная стирка. Женщины трут посуду — чистим-блистим, медную, латунную, до зеркального блеска начищают песком и золой.

И они же без всякого смущения вываливают мусор на улицу. Вытряхивают перед твоим носом из каких-то чанов на обочину дороги апельсиновые и банановые корки, шелуху земляных орехов, объедки, очистки, ты пробираешься среди луж, коровьих лепешек и красных плевков жевальщиков бетеля.

Особенно отличился типчик у ларька со сладостями — весь в лохмотьях, с мешком угля на спине, руки грязные, и вот этими сто лет не мытыми руками он хватал куски халвы, последовательно, один за другим, оглядывал, обнюхивал, разве что не облизывал и, все перебрав, решил поискать своим деньгам лучшее применение.

На улице в изобилии предлагают ананасы, апельсины, дыни, манго, папайя, услужливо нарезанные ломтями. С одной стороны, милое дело — купил и вгрызайся в сочную мякоть. Но очень уж привлекательно для мух.

Мухи в Индии крупные, плотоядные: «Ж-ж-ж! — повсюду. — Ж-ж-ж!»

Говорят, в больших городах полиция стала проявлять бдительность в этом вопросе. Устраиваются облавы. Товары, которые продают без соблюдения хоть каких-то санитарных правил, отбирают у продавцов. Однако потом их сбывают из-под полы, понизив цену.

Мы с утра до вечера болтались по городу, купили для Лёни соломенную шапку, отороченную синим с бордовым бархатом и золотою тесьмой, в ней у него моментально сгорели уши. Все на нас смотрят, вытаращив глаза, — дивятся, улыбаются, а то и покатываются со смеху.

— Смеются, а?! Видала? Как будто не они странные, а мы, — удивлялся Лёня. — Сама вся черная, в носу какие-то кольца, кольцо на губе, по три серьги в каждом ухе, зубы начернила, пятки намазала красным, ладони — желтым, а над нами с тобой ухохатывается!..

Ну да, мы с ним выглядели залетными птицами. Редко-редко на этих улочках кривых, по которым вместо мостовой разбросаны огромные необтесанные камни, а священный бык ни за какие коврижки не повернет с дороги, если только вздумает сжевать выставленную на продажу пшеницу, среди странствующих факиров, праздных солдат, неутомимых строителей, малорослых носильщиков-кули — ну, очень редко можно встретить белого человека. Зато у него обязательно такое лицо, что раз увидишь — не позабудешь никогда. И он идет такой походкой, которую невозможно описать словами, как Киплинг говорил: походкой бродяги этого мира.

Обычно, встречаясь, не важно, откуда ты, из Австралии или Израиля, хоть с острова Врангеля, белые в Гималаях — а значит, серьезные путешественники — почтительно приветствуют друг друга. И только что прибывший задает старожилам, вроде нас с Лёней, сакраментальный вопрос:

— Где тут можно безопасно поесть?..

Жизнь обитателей Алморы — вся, считай, на виду у прохожих. Такое впечатление, что у приземистых каменных строений практически нет фасада.

Ты идешь и видишь, что в некоем отсеке дома на корточках сидит медник среди своих кубков и чаш. А через стенку — работает в позе «лотос» кузнец. Кроме гвоздей и подков он изготавливает сабли! Простонародные сабли с железной рукояткой и деревянными, обитыми кожей ножнами.

Когда-то в Индии сабля считалась очень важной вещью. Может быть, до сих пор в отдаленных провинциях сабля — обязательная принадлежность каждого уважающего себя простолюдина, который, кстати, никогда не пустит ее в дело.

Я где-то читала, что поссорившиеся индийцы готовы ругаться посреди улицы несколько часов, хватаясь за рукоять сабли. Взоры их горят, руки судорожно сжимаются, но оба ограничатся только угрозами.

Индия славилась своим оружием, особенно сталью мечей и кинжалов. В персидской поэме «Шахнамэ» Фирдоуси говорится: когда Александр вторгся в Персию, персы спешно послали в Индию за мечами. Арабы ещё в доисламские времена называли меч «муханнад», что означает «из Хинда» или «индийский». И это слово до сих пор — нет-нет и проскользнет в разговорах.

Тут же под открытым небом на простом станке, прикрепленном к смоковнице, ткут какой-нибудь ситчик или шелк, легкостью превосходящий пчелиные крылья, с живописным узором, изображающим растения, слонов, тигров, странные, причудливые фигуры… Сочные краски на белоснежном фоне!

Я спросила у ткача — почему такие яркие краски? Горные индийцы непонятно говорят по-английски, не так, как нас учили в 26-й спецшколе у метро «Нахимовская», но я все-таки поняла, что дело тут в местных красильных травах — солнце, влажность, особенности воды, воздуха, близость облаков и заснеженных гималайских вершин… Причем секреты некоторых орнаментов и набивки не выпускаются из касты, зачаленные в городке или деревеньке, которая ими славится.

Индия — страна феерических материй. Говорят, когда-то индийцы даже письма писали на кусках материи, тонкой, но плотно тканной. Однако ничто не может сравниться с шитьем по бархату, украшающим индийскую чалму…

Бредя по центральной улице Алморы, ты видишь насквозь жилище (оно же — мастерская) столяра и каменотеса, золотых и серебряных дел мастера, горшечника — на своем первобытном круге — рука и глина! — он изготавливает удивительную посуду. Ты становишься зрителем повседневной жизни выжимальщика растительных масел, кожевника, а также человека, для которого у нас есть только слово «прачка»…

Один раз мы повстречали звездочета, который с готовностью предложил составить наш гороскоп, определив счастливые и несчастливые дни и часы предстоявшего нам путешествия. Но вы же знаете моего Лёню! Он готов пустить все на самотек, лишь бы не попасть в лапы к шулеру и прохвосту.

Зато каждый день мы подолгу наблюдали, как трудится брадобрей. У него было много работы, поскольку индиец всегда рад побриться и побрить макушку. На противоположной стороне улицы мы садились на каменный порог и любовались каждым его движением, как полноценным видом искусства. Ему лет пятьдесят, а то и больше. Сам он носил усы, а волосы чем-то напомаживал, наверное, кокосовым маслом. В ожидании очередного клиента он крутил папироски, курил и поглядывал на прохожих. Конечно, он нас быстро приметил и всякий раз оказывал нам знаки внимания. Звал Лёню побрить голову. Жестами показывал, какая круглая, гладкая и красивая получится тогда голова.

Нам все в нем нравилось: как он молниеносно и густо намыливает кисточкой щеки с подбородком, как взмахивает перед носом у клиента весьма небезопасной бритвой, скоблит щетину, спрыскивает, намасливает — и рассказывает что-то, рассказывает, то делая страшные глаза, то разражаясь гомерическим хохотом. Многое бы я отдала, чтобы послушать, о чем идет речь!

Глядя на него, я вспоминала рассказ Уильяма Сарояна про парикмахера, взгляд которого говорил: «Мир? Я знаю все о нашем земном мире. Злоба и скупость, ненависть и страх, порочность и гниль. Пусть так. Но я его люблю, каков он есть». Этот печальный рассказ о человеке на земле называется «Парикмахер, у дяди которого дрессированный тигр отгрыз голову».

Мы облазили Алмору вдоль и поперек, мы полюбили ее всем сердцем, тем более что в каком-то проспекте, который валялся под кроватью в гостинице, говорилось, что из этого городка вышло много прославленных писателей, борцов за независимость, религиозных деятелей, воинов и кого-то еще, кажется, зодчих.

Теперь нам хотелось обследовать окрестности Алморы, выйти в горы, погрузиться в гималайские девственные леса… Но почему-то вот именно эта затея никак не удавалась. На окраинах — сараи, сараи, огороды, колючая проволока и обязательно крутой обрыв… Мы даже спрашивали у местных:

— Где тут у вас лесок-то?

Хотя даже по своей Уваровке знали, что бывают такие места диковатые, что нету такого «леска» в нашем понимании, типа Сокольников. Этот вопрос повергал их в изумление. И нам ни разу никто на него вразумительно не ответил.

Однажды мы достигли высокогорного, как мне показалось, буддийского монастыря. Буддистов мало теперь в Индии. Всенародную любовь давно заполучили красочные и колоритные боги индуистского пантеона Шива и Вишну — тут есть кому поклоняться, курить фимиам, молить о пощаде, целая куча поводов устраивать праздники, театральные представления, даже оргии!

Буддизм, на протяжении тринадцати веков процветавший в Индии, в начале прошлого тысячелетия показался индийцам немного суховатым, поиск личного просветления — слишком аскетичным, призыв искать истину в своем сознании — скучным, весь подход получался скорее научный, чем волшебный, и вообще — по сравнению с индуизмом от буддизма подозрительно веяло безбожием.

«Пусть никто не приемлет мой закон из благоговения, а сперва испытает его, подобно тому, как золото испытывается огнем», — говорил Будда.

«Можно победить тысячу людей в бою, но величайшим победителем будет тот, кто одержит победу над самим собой», — говорил Он.

«Причина всех бед — незнание истины». — Он сказал, как отрезал.

К счастью, это учение перенесли из Индии в Китай потрясающие люди — Кашьяпа Матанги (добрался до Китая в 67-м году н. э.), позже — Буддабхадра, Джинабхадра, Кумараджива, Парамартха, Джинагупта и легендарный, овеянный славой Бодхидхарма. Каждый из них вел с собой группу монахов или учеников. Cложным и опасным путем они прибывали в Китай, везя с собой бесценные санскритские рукописи.

Но главное — то, что они явили миру поразительную картину: земного человека, применившего Истину к своей собственной жизни. Рожденные смертными, они достигли единства с Правителем Времени и Пространства, слияния человеческого и Божественного. Каждый день, проведенный с ними, был переживанием радости, мира и мудрости. Император династии Тан собственной персоной стал учеником одного из этих духовных великанов.

Как эстафетную палочку, мудрец Лин-чи перенес послание Бодхидхармы из Китая в Японию, совершенно преобразив мировоззрение всей страны. Люди начали учиться внимать голосу божественного, звучащему в собственном сердце, а не только в окружающем их, внешнем мире.

О том, какие редкостные и радикальные методы использовал Мастер для просветления ученика, говорит хотя бы такой случай. Один монах обратился к Лин-чи:

— Я только что прибыл к вам в монастырь. Пожалуйста, учите меня!

— А ты уже поел риса? — спросил Мастер.

— Да, поел, — ответил тот.

— Тогда пойди и вымой чашку, — сказал Лин-чи.

Услышав эти слова, монах пережил глубинное просветление.

Благодаря посвященным буддизм распространился, считай, на всю восточную часть азиатского континента — Японию, Цейлон, Бирму, Таиланд… И, я смотрю, продолжает победоносно шагать по этой планете. (Да будут счастливы все существа во Вселенной! Да будут мирны! Да станут все существа свободны от страданий!..)

В горах же гималайских с незапамятных времен религией заведовали шаманы. Тут вместо жрецов от имени горных племен в беседу с богами вступали самые настоящие колдуны. Рядом с некоторыми божествами индусов, как правило, страшными и кровожадными, вроде Шивы и Дурги, в горном пантеоне занимали почетные места, согласно их грозной силе, боги собственного изобретения. Выше всех, например, стоял бог оспы, свирепствовавшей в горах.

Тут по сей день преклоняются перед деревьями, рисом, собакой. Там воздают божеские почести эху или водопаду. Если горцу нужно грести против течения, он сначала бросит в воду застреленную птицу, чтобы дух воды не оскорбился, что его «чешут против шерсти».

Но эти ребята, обитавшие на окраине Алморы, мне показались именно буддистами. Монахи расхаживали бритоголовые, во всем оранжевом, и они увесистыми дубинами гоняли с монастырской крыши здоровых обезьян.

Дальше как раз простирался густой темный лес. Туда уходила и терялась в зарослях узкая тропа.

— Ну, вот, — я говорю. — Наконец-то мы погуляем на природе!

Однако странный гул доносился из чащи. Хриплое уханье, жужжание и глухое ворчанье. Хотя ветра не было, ветви деревьев дрожали и шевелились — сквозь листву мы видели: то птица появится каких-то немыслимых размеров, вооруженная длинным клювом, с костяным наростом на голове, явно хищная, то целая семья обезьян. То — прямо из-под земли — шмыг-шмыг! — какие-то мохнатые зубастые зверьки. Все это рождало неясную тревогу в наших душах.

— Ой, — говорит Лёня. — Мы, уральцы, вообще не любим леса. Не любим и боимся.

С этими словами мы кинулись оттуда бежать. Но, видимо, с перепугу заблудились и вместо того, чтобы устремиться по левой дороге, дунули по правой, не заметив, как она стала забирать вверх, вверх, к тому же нас увлекло еще то, что эта гора вся сверкала в лучах заходящего солнца, как будто состояла из чистого золота. Я давай набирать сиявшие под ногами слитки и набивать ими карманы, но они крошились, расслаивались, это была слюда.

Тут горы заволокло облаками, начался дикий ливень! Лёня выхватил видеокамеру, стал снимать картины дождя, записывать звуки струй, барабанивших по листьям бананового дерева… А я над ним зонтик держу, он мне велел.

Ей-богу, мы такого дождя никогда не видели. Тонны воды обрушивались с неба. Даже Лёня под зонтиком вымок насквозь. Глядим, на скалах — торжественное здание с колоннадой и развевающимся флагом.

Лёня говорит:

— Наверное, это Дом культуры. У нас в Нижних Сергах точь-в-точь такое здание: Дом культуры металлургов.

Мы туда — обсушиться и обогреться. Лёня стал рваться внутрь, крича:

— Люди!.. Откройте! Усталым путникам!.. — Чуть ли не ногой в дверь колотит.

Вдруг эта дверь открывается — с чудовищным скрипом — и оттуда в наручниках на брезентовых поводках двое конвоиров под ружьем в полной военной амуниции выводят шестерых преступников. Мы сразу поняли, что это тюрьма.

Главное, преступники так обрадовались, разулыбались.

— Хелло! — говорят нам приветливо.

Мы тоже им — как можно приветливей:

— Хелло!..

— Гуд морнинг!

А мы им:

— Гуд морнинг!

Такая тюрьма неожиданная среди гор.

Естественно, конвоиры на нас подозрительно покосились. И эта команда куда-то двинулась, под дождем, гремя цепями. Причем конвоиры, вооруженные до зубов, трогательно держались за ручки. В Индии среди мужчин это принято — расхаживать всюду, взявшись за руки.

Потом у Джавахарлала Неру в его громадной книге «Открытие Индии» (он ее писал всего пять месяцев, сидя в тюрьме за борьбу с английскими колониалистами) я обнаруживаю:

«4 сентября 1935 года я был неожиданно освобожден из затерявшейся в горах Алморской тюрьмы. Как и в других тюрьмах, я там занимался садоводством, копал клумбы для цветов…»

Когда мы вернулись, Алмору было не узнать. Всю помойку смыло, улицы чистые, мокрые, реки текли вниз по улицам, горные водопады, город промыло насквозь, свежий запах дождя. А прохожие шлепали по воде во «вьетнамках».

Мы же с Лёней навечно промочили ботинки, вымокли до нитки, все сняли с себя, развесили по комнате, стали сушиться, смотрим: Лёнины черные штанины — сплошь в блестках золотых слюдяных.

— А что ты хочешь? — сказал Лёня. — Индия! Горная Индия!..

Глава 9. Гоша из Касар Дэви

И наступил новый день. Лёня взял свои крылья ангела, желтый шелковый флаг с даблоидом — я говорила уже, это существо, придуманное Лёней: огромная красная нога с маленькой головой, впоследствии, к Лёниному удивлению, оказавшаяся иероглифом Пути и Силы, — и мы отправились в глухую и отдаленую часть окрестностей Алморы — туда, где виднелись на холме одинокое дерево и далекий купол храма Касар Дэви.

На неровной каменистой дороге, по которой ходили жители деревни в город и обратно, нам встретился паренек лет четырех, весь перепачканный, с густо подведенными сурьмой глазами и черным пятнышком во лбу. На шее у него висели на веревочке два жутких когтя, видимо, тигриных, браслеты на ногах, браслеты на руках — малыш был крепко упакован от злых духов и завистливого глаза.

Защите от демонов гималайцы уделяют огромное внимание. Первые люди, которых видит новорожденный горец, — это повитуха и астролог. Гороскоп записывается на листах (на юге — на пальмовых) и свято хранится в семействе. Как правило, классический гороскоп заканчивается словами: «…следовательно, новорожденный будет счастлив и проживет весьма долго».

Говорят, в Индии это может служить документом, вроде нашего свидетельства о рождении, туда с величайшей точностью занесены число, день, час и минута твоего появления на свет. Причем особенно ценится подробный гороскоп с предсказанием происшествий каждого дня от рождения до самой смерти.

Если ж тебя угораздило родиться в неурочный час под каким-нибудь не слишком благоприятным созвездием, будь спокоен: в горах на севере Индии новорожденного не бросят на произвол судьбы. Тебе инсценируют второе рождение — на этот раз ты будешь «рожден» коровой.

Значит, малыша, завернутого в красную ткань, протаскивают под животом коровы сначала от хвоста к голове, потом обратно. А его отец должен обнюхать своего младенца, якобы рожденного теперь коровой, как обычно обнюхивает корова теленка.

В воду для первого купания добавляется коровья моча — корова, она ведь святая, и все, что от нее исходит, очищает тебя. Комнату, в которой ты родился, обмазывают коровьим навозом, обрызгивают топленым маслом, посыпают священной травой.

Первая стрижка проходит в храме. Иногда на голове трехлетнего человека оставляют только небольшой клочок волос — кудуми, — «священный чуб», за который, так сказано в священных писаниях, после кончины ангел смерти увлекает блаженного в назначенный ему богом Ямой рай. Состриженные волосы завязывают в тряпицу вместе с кусочком навоза, каплей молока и монетой. Этот узелок надо бросить в священную реку.

Где-то в глубине души я всегда знала, что стрижка — это религиозный обряд. Когда меня в детстве стригли в парикмахерской, я горько плакала, в юности — тяжело переживала, теперь, в зрелые годы, стригусь сама и мало кому доверю это серьезное мероприятие. А своих друзей и родных самолично подстригаю у себя на кухне, делая исключение лишь для моего дорогого Учителя, замечательного поэта Якова Акима — к нему я выезжаю обычно на дом. Неважно, какая выйдет стрижка. Главное, глубокое понимание парикмахера, что волосы — живые нити, связующие человека и небесные сферы.

Кстати, этим гораздо легче прославиться, чем, скажем, писательской деятельностью. Был такой случай. Сижу я в гостях у моей подруги, писателя Дины Рубиной. А к ней заехал московский театральный режиссер и прозаик Михаил Левитин. Когда дверь за мной закрылась (мне потом рассказывали), Левитин спрашивает у Дины про меня, насупив свои густые черные брови:

— Это кто?

Дина:

— Как??? Вы разве не знаете?! Это же Марина Москвина!..

— А-а, — говорит Левитин, — знаю-знаю. Это та самая женщина, которая стрижет Яшу Акима!..

Вообще, индусы с трепетом и почтением относятся к каждой серьезной вехе на жизненном пути. Когда тебе в Индии на одиннадцатый день жизни дают имя — все приносят подарки, собираются вокруг, распевают песенки. А приглашенный брахман в гороскоп занесет нареченное имя, но тебя никогда так никто не назовет. Потому что твое настоящее имя, вычисленное брахманом и записанное в гороскопе, будет навсегда ото всех скрыто.

Теперь до последнего часа тебя станут окликать посторонним именем, а ты будешь отзываться и все-таки твердо знать, что у тебя есть иная, звездная жизнь, где действуют не земные, а космические законы, только жрец и Бог знают — кто ты такой и как тебя зовут на самом деле.

В тот день тебя выносят на улицу и показывают солнце. Потом опускают к земле и дают коснуться ее стопами.

Ребенок на севере Горной Индии — это существо, по поводу которого, будьте уверены, проведено немало божественных и колдовских обрядов. Поэтому я с любопытством глядела, как тот малыш на дороге решительно шел мне навстречу с протянутой ладонью. В горах, в отличие от города Дели, никто не попрошайничает. Так что первый человек, который в Гималаях протянул нам руку, — протянул ее для рукопожатия.

Листва, омытая от пыли, стала густой и зеленой. Прямо перед нами с дерева на дерево перелетала стая скворцов. Большой коричневый орел описывал в небе широкие круги, плывя по ветру без малейших взмахов крыльев. На обочине дороги сидели на корточках — отдыхали — два индуса в одинаковых серых суконных пилотках, белых рубашках и жилетах. У одного, я заметила, жилет фабричный, а у второго — связанный вручную, с красивым рельефным узором на груди, наверное, жена связала или теща.

— Ну, вылитые уральцы! — сказал восхищенно Лёня, уселся между ними, и я сфотографировала их троих, сидящих на корточках, — двоих индийцев и уральца, действительно чем-то ужасно смахивающих друг на друга, как доказательство глубокой общности этих великих народов.

— Я тебе больше скажу, — признавался Лёня, шагая вверх по лесной дороге, оглушенный пением цикад, вдыхая запахи шалфея, сосновой смолы и влажной земли (это был краснозем, а краснозем издает более сильный запах, чем наша бурая почва). — После Урала Горная Индия, — говорил он, — это второе место, где мне понравилось.

Солнце окрашивало холмы красновато-коричневым цветом, и каждое дерево, каждый куст ярко зеленели, омытые дождем прошлой ночи. Мы отмахали много миль, все глубже проникая в горы. Пальцы ног у меня были стерты, на ступнях — водяные мозоли, мы шли по краю овечьего пастбища и глядели во все глаза на синие пропасти между горными щелями.

По нескончаемым громадным ступеням пришлось нам подняться к поросшим мхами круглым каменным вратам. В Горной Индии надо немало потрудиться, чтобы приблизиться к храму. Навстречу нам вышел его настоятель — усатый молодой человек в белых одеяниях жреца. Звали его Хем Чандра Гоши.

— А я — просто Лёня… — сказал Лёня, пожав настоятелю руку. — Хотя я не понимаю, — поспешно добавил он, — как можно взрослого солидного человека звать Лёня. Или Петя.

После чего Хема Чандру Гоши он начал звать просто Гошей.

Первое, что сделал Лёня у знаменитого горного храма Касар Дэви, — вытащил из рюкзака флаг с даблоидом и торжественно развернул его на святом пороге. Один край он попросил подержать Гошу, другой взял сам, а мне велел запечатлеть эту акцию на фотопленке.

Замечу вскользь, когда тот же самый флаг он развернул у Акрополя в Афинах, мигом примчался полицейский и чуть Лёню Тишкова не арестовал!

Зато жрец Хем Чандра Гоши — тот, наоборот, страшно заинтересовался флагом, даблоидом и такое принял живое участие в разворачивании! Просил из Москвы фотографию прислать и все такое.

Потом я сняла ботинки у входа и, босая, пошла поклоняться его святыням.

В сердце храма помещена была восковая фигура богини, закутанная в несколько слоев красного шелка с пышной золотой бахромой да еще сверху укрытая прозрачной сияющей кисеей. О, какие у нее были глаза, живые, немного страшноватые, глаза ее до такой степени приковали мое внимание, даже не помню, что меня окружало и украшены ли стены храма Касар Дэви барельефами и росписью…

Только таинственный полусвет, горящие лампады, медные вазы с цветами, запах благовоний, камфары, сандала, звон колокольчиков, подрагивающих от сквозняка, мерцание факела… Я опустилась перед богиней на коврик, а Хем Чандра Гоши стал мерно произносить священные мантры и гимны Вед.

Со статуями богов здесь обращаются, как с живыми: их будят на рассвете, омывают водой, одевают, кормят, развлекают религиозными песнями, а вечером укладывают спать.

И это не просто символ бога, которому посвящен храм, но некая форма, куда может вселиться призываемое божество, используя свое скульптурное изображение как временное тело. Если упросить, оно действительно там возникает и вполне ощутимо присутствует! А ты, в свою очередь, не можешь не почувствовать, если ты не совсем безнадежный чурбан, как божественная сила и благословение изливаются в мир, а заодно и на тебя.

Такая освященнная молитвами статуя называется мурти, зов, обращенный к божеству, — пуджа, а духовная встреча бога со своими преданными — даршан.

Теперь, когда мы все знаем, расскажу две поразившие меня истории, связанные с чудесами, которые приписывают статуе мурти.

Здесь, в Кумаонских горах, совсем недавно жил великий святой. Звали его Махараджи. Стоит мне назвать это имя, как хочется петь или плакать, или смеяться — одно из трех. И я иногда думаю, с опаской поглядывая на себя в эти минуты: почему я, Москвина из Москвы, родившись в Большом Гнездниковском переулке, львиную долю жизни проведя то в Новых Черемушках, то у конечной станции метро «Красногвардейская», смеюсь и плачу, думая о Махараджи с Кумаонских гор? Что в имени его мне? Мода на все индийское или — более глубокое, непонятное, давнее, мне самой неизвестное? Казалось бы, изучай фольклор, традиции, религию, культуру, интересуйся, марки собирай, что плакать-то?

А я купила о нем книжку «Чудо любви» — его ученика, известного американского психолога Рам Даса. После того как Махараджи покинул свое тело в 197З году, тот собрал о нем воспоминания учеников со всего Земного шара.

Хотя Махараджи говорил исключительно на хинди, у него было множество преданных в Америке и Европе. Вы будете смеяться, они даже, как правило, не понимали, что он говорит. В книге радостно представлен «хит-парад» английских фраз Махараджи: «Кокос, направо, быстро, марш! направо, налево, вперед! автобус прибыл, проклятый дурак, главнокомандующий, спасибо, встать! вода…»

Он не читал ни проповедей, ни лекций. Просто неожиданно голос его начинал звучать в тебе самом. Это могло случиться где угодно. Его прикосновение ощущали порою люди, никогда не видевшие и не встречавшие Махараджи.

К тому же он умел находиться в нескольких местах одновременно. Один его ученик как-то заметил, что Махараджи выходит разом из шести комнат!

Ты впервые видел его, а он подробно рассказывал твою личную историю, он знал твои мысли и чувства и этим здорово всех обескураживал.

Рам Дас (что значит Слуга Рамы, такое имя дал ему Махараджи) добыл около двух тысяч свидетельств, историй, анекдотов, афоризмов. Высокопоставленные чиновники в своих кабинетах и подметальщики на улицах, простые женщины из горных гималайских деревень, которые, рассказывая, грели руки над угольной жаровней, индуистские священнослужители, профессора, полицейские, крестьяне, промышленники, дети и их матери, помешивающие пищу в своих бурлящих горшках над огнем под звездами, — каждый, кто видел хоть раз Махараджи, сохранил о нем драгоценное воспоминание.

И там много фотографий Махараджи: красивый, толстоватый старикан, обритый налысо, сидит на высоком деревянном тукете, босой, в одеяле, и крупным планом, например, его стопа или благословляющая ладонь. Особенно я почему-то обычно любуюсь ушами Махараджи.

Вы скажете: ну, при чем тут уши? А в таком человеке все прекрасно.

Говорят, иногда его тело было настолько лучезарным, что у людей просто-напросто захватывало дух. Его тело с необычайно длинными руками могло менять свою форму и размер, становясь то крошечным, то огромным. Его пальцы были очень гибкими и наполненными силой. Он казался беспредельно текучим, плоть его светилась и обладала необычайной мягкостью подобно телу ребенка.

Индия — страна риши — мудрецов и святых существ, большинство семей здесь имеют собственного Учителя, гуру. Он им, во-первых, как дедушка родной, потом — мирской и духовный наставник, а в-третьих, они считают его отражением или проявлением Бога.

Никто так и не понял, кем был Махараджи — богом или волшебником. Махараджи — значит Великий Царь, но это обращение настолько распространено, что зачастую подобным образом окликают уличного торговца чаем…

Он был все время в пути, странствовал от деревни к деревне, его видели то в горах, то в долине, в храмах, простых домах или пещерах в джунглях. Он мог безо всякого предупреждения подняться в полночь и уйти в неизвестном направлении. Или, закутавшись в клетчатое одеяло, торжественно сесть на поезд, вроде бы направляясь в какой-то город. И вдруг сойти на первой попавшейся станции, иной раз не дождавшись остановки поезда. Так что его ученики никак не могли его догнать или встретить.

Тогда он становился всем и был везде.

Он был ужасно веселый, все время шутил, смеялся.

— Они пытаются одурачить меня! — Он страшно удивлялся. — Они разве не знают, что это я дурачу весь мир?

Он был не против религиозных ритуалов и церемоний, но никому не позволял на этом сосредотачиваться.

— Все ваши действия — это молитва, — он говорил. — Все деревья готовы исполнить ваши желания. Вся вода — это Ганга. И вся земля — это святая земля Варанаси…

В нем была любовь, которую невозможно описать никакими словами. Одна сплошная любовь, вот и вся религия.

— Любовь, — говорил он, — обладает большей мощью, чем электричество.

И добавлял:

— Смотрите, не выбрасывайте никого из своего сердца. Это самое худшее наказание. Еще его никто не заслужил.

Так вот, Махараджи очень любил поэму «Рамаяна», особенно главу, в которой повествуется о подвигах Ханумана — мудрого обаятельного существа в облике обезьяны, чья преданность Раме до такой степени приблизила его к Богу, что Ханумана звали «дыхание самого Рамы».

Говорят, у Махараджи с этим Хануманом была странная, таинственная связь. Храмы, которые открывал Махараджи, он посвящал Хануману. И время от времени рассказывал историю, в которой, все подозревали, речь идет о самом Махараджи.

В одной деревеньке был храм Ханумана. Туда местные жители приносили сладости, доверяя старому жрецу предложить их подношения Хануману. Тот входил в комнату, где стояла статуя, задергивал за собой занавеску, произносил магические мантры и протягивал угощение мурти. Потом немного сладостей откладывал в блюдечко, чтобы угостить местных ребятишек, а остальное возвращал преданным как благословение Ханумана.

Однажды старику пришлось отлучиться, и прихожан с их сладостями встретил юноша, который присматривал за храмом. Он предложил Хануману гостинцы. Тот ни гугу. Молодой человек расстроился, рассердился, схватил палку и стал колотить священную статую, требуя принять подношение. Вдруг — раз! — и блюдо опустело.

Могу себе представить, как, радостный, он вылетел из-под занавески и сообщил, что Хануман принял их дары до последней крошки. Конечно, те решили, что он сам все съел, и задали ему хорошую трепку.

Великолепен финал этой истории.

— Всю жизнь я мечтал, чтобы Хануман принял мои подношения! Но так и не дождался, — воскликнул священник, когда вернулся. — А этот парень так чист, что Хануман уважил его!

Вторая история произошла в храме Ханумана в Каинчи, недалеко от Алморы. Во время освящения мурти Махараджи сказал:

— Давайте получим благословение Ханумана. Принесите ведро молока, мы его угостим. Только вы отвернитесь и закройте глаза.

Все послушались. А один человек подумал: «Всегда хотел увидеть, как кормят мурти. Открою глаза и посмотрю».

— Откроешь глаза — ослепнешь, — громко сказал Махараджи.

И тут они почувствовали, что атмосфера в комнате изменилась. Даже сквозь зажмуренные глаза пробивался яркий свет, и послышался звук, будто кто-то пьет. Потом все увидели опустевшее ведро и лужицу молока на полу, а несколько капель молока стекало с губ Ханумана. Махараджи велел им собрать с пола оставшееся молоко и раздать его преданным — как благословение.

…В общем, когда мой Лёня деловито зашел к нам с Гошей сфотографировать даблоида на фоне мурти богини, он увидел, что палочки благовоний догорают, я сижу с блаженной улыбкой в религиозном трансе, а Хем Чандра Гоши собирает с грязного пола белые сладкие плитки и сует их мне в рот.

— Что тут происходит?! — строго сказал Лёня. — Ну-ка, Гоша, не надо совать ей в рот ничего!!!

И теперь всегда, стоит мне призвать мою семью к чистоте и гигиене, Лёня вспоминает об этом вопиющем эпизоде:

— А помнишь, — говорит он, — помнишь, как тебя в индийском храме угощали сладкими плитками? С пола собирали и совали тебе в рот. А ты их уплетала, будучи в экстазе! И мы всё думали потом — не случится ли чего? Хорошо, что дальше у нас было столько разных неприятностей, что мы быстро об этом забыли.

Глава 10. «Снежный ангел»

Еще до поездки в Индию зимой на Урале в городке Нижние Серги Лёня снял видеофильм «Снежный ангел» с самим собой в главной роли. Я ему сшила крылья из белого синтепона, усыпала их бисером и блестками. Сюжет был такой: человек в черной шапке цигейковой, в валенках, в телогрейке привязал себе крылья и буквально по пояс в снегу поднимается на гору Кукан. Метель, пурга, он падает, встает, пробирается сквозь снежные заносы, карабкается, тяжело дыша, все это происходит под Лёнино горловое пение и его любительский аккомпанемент на фисгармонии моей мамы… Он взбирается на вершину, стоит, обозревая бескрайний уральский простор с закатным солнцем в дымке за горой, потом начинает топтаться, примериваться, раскачивать крыльями из стороны в сторону, готовится полететь. И, наконец, отрывается от земли… Дальше с высоты мы видим, что он идет внизу под горой. Впереди у него — неоглядная снежная ширь, дым очагов стелется за спиной, а он шагает в валенках и с крыльями — непонятно куда, пока не превращается в точку и не исчезает из виду.

Этот фильм показался мне таинственным и неясным. Я спросила у Лёни, какая у него была сверхзадача.

— Сверхзадача этого фильма? — радостно отзывается Лёня. — Тут нет сверхзадачи. Есть просто задача: забраться на гору и прыгнуть с матерчатыми крыльями. И полететь. Вот и все. Больше ничего. Попробовал прыгнуть с горы Кукан на Урале, думал, полечу, а у меня ничего не вышло. Кубарем скатился и дальше пошел. Ладно, подумал я, надо забраться повыше. Может быть, в этом дело? А где повыше? В Гималаях.

— Поэтому, — говорил мне Лёня еще в Москве, — если я рискну, поеду с тобой в Индию, то лишь затем, чтобы снять «Снежный ангел — два», как я прыгаю с гималайских гор.

— Понимаешь, — он бормотал возбужденно уже осенью, поднимаясь от высокогорного индусского храма Касар Дэви, вверх по скалистой тропе среди сосен и окаменевших деревьев, на ходу нацепляя ангельские крылья, — на Урале все это казалось каким-то безумием. А в Гималаях получается целая философия. В общем, не знаю, скажи сама, зачем я это делаю, — подвел он итог. — Надо же как-то оправдать мое присутствие в этом регионе.

Так он шагал, не ведая усталости, пока не кончился лес и мы не оказались на вершине высокого перевала. Вдаль за горизонт уходили выжженные солнцем холмы. А прямо перед нами в немереных и бездонных глубинах все же открывалась изумрудная долина.

Лёня стал внимательно обследовать натуру, подыскивать подходящий пейзаж и внушительный отрог, откуда он мог бы живописно сорваться и полететь над горами, но под этим самым отрогом виделась ему незаметная для стороннего глаза приступочка. Мало ли, вдруг опять что-нибудь не получится?..

А я легла на камень животом, на раскаленный каменный валунище над обрывом, подползла к его краю и свесила голову в пропасть. Неописуемая картина предстала мне: в белой дымке — умопомрачительных размеров — раскинулся подо мной громадный кусок Земного шара — поистине планетарного масштаба, и я вспомнила стих одного китайца эпохи Тан:

Вершина Дунсюань

Чужда человеческим заботам…

Зеленые горы переполняют наши глаза.

У меня вдруг возникло такое чувство, будто бы я осталась единственным человеком на Земле — вне времени, вне опоры, полностью одиноким, бездомным, безымянным. Вот Вселенная, вот безбрежный космос, вот великая Земля, и я — черточка на камне. Я с ужасом представила себе, что могла бы умереть, не увидев этой бездны, равной любви, так и не поняв, каким поразительным даром была эта жизнь.

Свет был слишком ярок, один только свет, не отбрасывающий тени. Я переживала пространство, лишенное знакомых границ. И ощущала дикое замешательство. Меня так трясло, прямо аж подбрасывало. Но если кроме бешеного моего трепетания еще оставалось в этом мире движение, то разве что, как говорили древние, — движение безмолвия в беспредельное, ибо мир под моими простертыми дланями остановился.

Это было редкое для меня состояние абсолютного внимания. Поэтому краем глаза я определила, что Лёня облюбовал-таки отрог с приступочкой. И тоже застыл на нем с крыльями за спиной, сумрачно обозревая землю, как делал обычно Демон из поэмы Лермонтова про царицу Тамару.

Вдруг на безлюдном перевале, куда, казалось, до нас никогда не ступала нога человека, раздался незнакомый голос:

— Сэр! Вы не разменяете тысячу рупий?

Мы вздрогнули и обернулись.

Из лесу к нам приближался высокий плотный индус в темном пиджаке, в плисовых штанах и в ботинках, что удивительно: мало кто из туземных жителей в Гималаях среди бела дня расхаживает в ботинках. И такая хмурая у него физиономия! Глазки маленькие, колючие, рожа черная и лихие разбойничьи усы.

А мы с Лёней как раз побаивались разбойников. Нас предупредили, что под небом Индии на севере в горах существуют племена, целиком состоящие из жуликов и аферистов. Их называют дайкотами. Одни практикуют мелкие кражи, другие — серьезные грабежи. Но, говорят, и те, и те, в принципе, стараются не прибегать к насилию, предпочитая чистой воды мошенничество, секретам которого старики за определенную долю награбленного учат молодежь, как это водится во всех уважаемых трудовых династиях нашей планеты.

Есть даже такая притча. Сын старого вора попросил отца научить его ремеслу. Темной ночью пробрались они в дом, обчистили его до нитки, а когда стали сматывать удочки, старик неожиданно запер своего сына в платяном шкафу. Сам же, убегая, нарочно поднял шум, гам и тарарам.

Наутро сын, взмыленный, оборванный, с горящими глазами, примчался домой, видит: папа сидит, завтракает, пьет чай и спокойно читает газету.

— Ах, ты, старый, совсем выжил из ума??? — закричал бедный парень.

А отец ему с мудрой улыбкой:

— Поздравляю, сынок, отныне ты стал настоящим вором!..

Но именно в Индии, собираясь ограбить кого-нибудь или, не дай бог, убить, разбойник мог невзначай напороться на просветленного садху, который не боялся смерти и не имел ничего такого, чтобы, к примеру, страшно огорчиться, если у него это отобрать. Каждая такая встреча оставалась притчей жить в веках.

Вот Будда однажды услышал, что есть-де такой разбойник, Ангулимал, который поклялся убить сто человек, убил уже девяносто девять и грозно засел в чаще леса, поджидая сотого.

Конечно, Будда подумал: «Если не я, то кто же?» И отправился в лес.

А просветленного-то за версту видно: он спокоен, блажен, бесстрашен, красив, гармоничен, абсолютно дружелюбен… Ангулимал, издалека почуяв неладное, предупредил:

— Остановись и не приближайся ко мне, а то я тебя убью.

Но тот продолжал идти навстречу.

«Глухой или сумасшедший», — подумал Ангулимал.

— Еще шаг, и ты мертвец! — крикнул он. И показал путнику зловещее ожерелье из девяноста девяти пальцев: имя «Ангулимал» означает «отсекающий пальцы».

— Я готов, — ответил Будда. — Но перед тем, как ты убьешь меня, сделай одну простую вещь. Срежь ветку этого дерева.

Ангулимал ударил мечом, упала большая ветка.

— А теперь присоедини ее обратно.

— Ты сбрендил! — воскликнул разбойник.

— Да, брат, — сказал Будда. — Сломать ветку может каждый, но чтобы вернуть ее на место — нужен мастер. Если ты не в состоянии отломленную ветку прирастить к дереву, как ты можешь отрубать головы? Думал ты когда-нибудь об этом или нет?

И Ангулимал понял.

— Все, — произнес он, полностью преображенный. — Веди меня, я следую за тобой.

Кроме остальных семидесяти семи смыслов, речь в этих историях идет об одном: как важно и полезно сохранять осознанность каждую минуту, особенно если в ситуации присутствует вызов. Вот на пустынном перевале, где лишь высятся голые скалы и проплывают облака, ты встретил сумрачного типа, сующего тебе банкноту в тысячу рупий с просьбой разменять ее на более мелкие купюры, и мы с Лёней понимаем, что дело тут нечисто.

Лёня говорит:

— У нас нет таких денег.

А он:

— Да вы посмотрите, может, найдется.

Лёня говорит:

— Ничего у меня не найдется.

Стали препираться. Тут Лёня присмотрелся повнимательней, и вдруг эта тысяча ему показалась поддельной.

— Побойтесь Шиву! — сказал Лёня. — Кто ж так рисует рупии? Тяп-ляп! Я на вас удивляюсь. Деньги надо рисовать тщательно, тонкой кисточкой на специальной бумаге с водяными знаками.

Тот аж весь вспыхнул от этих слов. Ну, думаю, привет, сейчас он нам задаст. Уж больно с туземцами невыгодно конфликтовать на их территории. Как здесь говорят: в воде не ссорься с крокодилом.

Но он только надулся и смотрел на нас исподлобья, очень обиженно.

А Лёня повернулся и пошел. В шапочке соломенной, с крыльями. Тот видит, что крылья у него на ветру развеваются.

— Хай-май! — воскликнул он.

Что означает три вещи: «Ах!», «Увы!» и «Ой». С этими словами он незаметно исчез, будто растворился.

Мы установили камеру на штатив и приступили к съемкам. Лёня выстроил кадр. Моя задача была этот кадр удержать, не отхватив у снежного ангела ни головы, ни ног, чтоб он целиком поместился на экране. Немного неба над головой, рельеф скалы под сандалиями, метелки пожелтевших трав, колышащихся на ветру; дальние гряды гор, тяжелые облака, ползущие по горизонту…

— Мотор! — скомандовал Лёня.

Я нажала на кнопку.

Лёня начал раскачиваться, медленно склоняясь вперед, весь собрался, сосредоточился и очертя голову кинулся с отрога. Как гордый аэроплан полетел он, раскинув руки, взмахнув крылами, прямо на заблаговременно облюбованную приступочку и совершил там удачную посадку. Но этого в фильме, разумеется, не видно. Наоборот, создано полное ощущение, что ангел ухнулся в жуткую пропасть.

(Спустя два года, в Непале, мы досняли и подмонтировали, как он с этими крыльями в той же соломенной шапке, дыша разреженным воздухом заоблачных гималайских высот, неторопливо шагает по снегам Аннапурны. Короче, вышло так, будто Лёня, прыгнув с предгорий, приземлился не на какой-то «приступочке», а на четвертой по вышине горе Земного шара.)

Я сделала бы еще один дубль полета, но за ближними холмами прямо среди бела дня — со дна пропасти и выше неба — сгустилась странная черная стена, которая стремительно двигалась в нашу сторону. То ли это был смерч, то ли ураган — непонятно. Там, в Индии, действуют такие природные силы, которые практически незнакомы жителю среднерусской полосы.

Мы не стали ждать, пока нас «накроет», схватили камеру и быстро-быстро скалистой тропой спустились на дорогу. Думали, град начнется, буря, полетят деревья многовековые, вывороченные с корнями… Там все время испытываешь какие-то первобытные страхи с могучей амплитудой колебания — от отчаяния к надежде, от пришибленности — к эйфории…

Лёня резко рванул вперед. А у меня шнурок развязался. Наклонилась я завязать шнурок и вдруг между собственными коленками увидела… снежные вершины.

Я обернулась — и не верю своим глазам: черная стена развеялась, тучи уплыли, и вот они —…о, горы и горные снега!.. Остановись, перо, я не в силах подыскать слова, способные хотя бы легким контуром очертить этот умопомрачительный пейзаж. В бурной зелени гималайских трав, густой фиолетовой сини гор и небес нарисовались — величественные? Исполинские? Неправдоподобные? Таинственные? Вздымающиеся? Зовущие гималайские вершины!

Вот именно зовущие!!!

Я закричала:

— Лёня! Лёня!..

И мы с ним кинулись к этим вечным снегам. Хотя они были далеки от нас, как никогда, но мы чуть ли не бегом к ним бежали, главное, такое впечатление, что и горы наплывают на нас, движутся навстречу.

Выше всех вершина Нанда Дэви. Справа Нанда Кот — белоснежная подушка богини Парвати, жены Шивы и дочери Гималаев. Больше я никого из них не знала по имени. Только гордость распирала меня, радость в чистом виде оттого, что и мне позволили, пусть раз в жизни, своими глазами увидеть такое чудо.

Садилось солнце. Небо стало окрашиваться лиловым, сиреневым, золотым, оранжевым, пурпурным — такими художник Николай Рерих писал свои гималай-ские картины. И горы у него так же пламенели, и горные снега. А я ходила в Москве в Музей Востока и думала: ой, космические уже виды, не земные!.. Но оказались еще ярче, еще сильнее эти бешеные краски. Рерих преуменьшил!

А Лёня и тут бежит впереди, ангельские крылья на спину набрасывает.

— Нам, может быть, — он кричит, — далеко до этих гор, а этим горам до нас только мизинец протянуть!

— Снимай, — кричит, — меня скорее! Дубль первый: снежный ангел-два стремится к увенчанным снежными шапками Гималаям искать освобождения от иллюзий. На фоне Нанда Дэви получится «планчик» неплохой!..

Одним словом, понятно, когда мы остановились. Мы остановились, когда погасли последние лучи солнца и наступила кромешная темнота. Только снежные пики светились среди звезд. Но нам было вообще-то совсем в другую сторону.

В лунном свете деревья отбрасывали черные тени на траву и затихшие кусты. После великой суматохи и щебетанья птицы наконец расселись на ночь среди темной листвы. Дорога шла лесом. Нам и днем по ней было идти страшновато, все чудились какие-то звери за деревьями. Огромная цикада сидела неподвижно на стволе, мы долго думали, кто это такая, и только когда она «запела» — догадались, уж больно у нее диковинный и крылатый вид.

Теперь нам предстояла дорога длиною в ночь. Мы с Лёней оробели, примолкли, идем, а сами озираемся испуганно. Цикады громче взялись, дружней! Из леса уханье доносится, рычанье, ворчанье — ну, как всегда… Откуда ни возьмись, харчевня, огонь в глиняной печке на обочине дороги. Опять обжигающий чай в железных стаканчиках. Ночные люди пьют чай с молоком, тихо разговаривают, глядя на горы, на звезды, сохраняя безмолвие в разговоре.

Я даже хотела проситься пустить нас переночевать в ту харчевню — в углу на топчанчике. Но, к счастью, из-за поворота вынырнул маленький разболтанный джип. Желтые фары медленно прорезали тьму, мы помахали, он остановился. Единственная за весь вечер машина, которая ехала в город, битком набитая молчаливыми индусами.

В полном молчании уже в непроглядной тьме минут за сорок нас добросили до Алморы.

В гостинице, почти засыпая, я спрашиваю у Лёни:

— А что, действительно у того типа была фальшивая купюра?

— Не фальшивая, а отмененная, — отвечает Лёня. — Это старые деньги. Он старую тысячу сохранил после денежной реформы. Она другого цвета и другого формата. Если бы я был американец или немец, я бы купился. А я-то русский, я сразу смекнул, что это просто дореформенные деньги. Не на того напал, усатый! Хотел у меня тыщу рупий старых разменять и зажить, как падишах.

— Зачем же ты сказал, что он фальшивомонетчик?

— Это был дзэнский ход! — царственно произнес Лёня. — Я решил его потрясти этим обвинением. Чтоб он понял, как низко он пал… И просветлился.

— Вряд ли он просветлился, — говорю я.

— Просто он еще не готов, — отвечает Лёня. — Или я не слишком категоричен. Надо было, знаешь, что сделать? Взять его тысячу рупий, порвать на кусочки, вернуть и сказать: «Вот, я разменял на мелкие купюры». Но боюсь, тут бы наше путешествие и окончилось. Даже крылья бы не помогли.

Глава 11. Дождь в Алморе

Ночью мы проснулись от страшного грохота. Это был такой силы гром, о каком мы, жители умеренного климата, даже не имели понятия. Только новые громовые удары, бабахнувшие под окном, заглушали рокот и отголоски отдаленных раскатов. Вспышки молний, вдребезги раскалывающих небеса, ежеминутно превращали непроглядную ночь в ослепительный день.

Сверкнув, на мгновение возникали в разрывах туч цепи дальних северных гор, среди которых высилась сказочная гора Меру — центр всего мироздания, а чуть выше по звездной дороге (столь ярок был молний свет!), внезапно обозначился, в принципе, неразличимый для глаз грешника — райский тысячевратный град царя небесной тверди Индры.

Сам Индра-громовержец, восседая на огромном божествнном слоне, затеял в ту ночь сражение с демонами тьмы — ракшасами. На помощь ему в сияющей колеснице, запряженной сотней фиолетовых коней, с неслыханным шумом и громыханьем скакал повелитель ветров, бог бури Вайю. Следом поспешали их вестники и воины Маруты, раздающие дождь, ибо жуткий ливень обрушился на Алмору.

Мы сели на кровати, протерли глаза — не веря, что такое вообще возможно.

— Дождь, конечно, тут выразительный, — c уважением сказал Лёня.

И отправился в туалет.

А в нашем туалете жил таракан. Мы когда его увидели в первый раз, то хотели отправить к праотцам. Но потом передумали. Лёня сказал, что тут, в Индии, он проникся местной философией и предлагает к этому таракану, единственному в своем роде, отнестись с пониманием. Мы к нему по-доброму, и он к нам — по-доброму, сказал Лёня.

Он был совершенно один, этот таракан, мы его узнавали в лицо. Он не имел привычки шататься без всякого смысла, делать резкие движения, внезапно появляться и разбегаться в разные стороны. Наоборот, его всегда можно было застать в одном месте — под потолком на трубе. Сутками напролет он сидел, не шелохнувшись, иногда чуть-чуть шевеля усами, видимо, еще не окончательно плюнул на этот суетный мир и не ушел в нирвану. Мы нарекли его Модестом, что в переводе с греческого значит «скромный», и начали выказывать ему всяческое дружелюбие.

— Слушай, этот ураган столь сокрушителен, — рассказывал Лёня, вернувшись из туалета, — что даже Модест разволновался и, обеспокоенный, туда-сюда прошелся по трубе!..

Утром мы увидели громадные дождевые тучи, идущие с востока, темные, отягощенные влагой, именуемые в этих краях небесные коровы. Холмы заволокло, дождь лил как из ведра, до блеска отмывая утёсы и разбросанные по холмам валуны. В сером граните, нависшем у нас над окном, виднелась черная прожилка, а темная базальтовая скала от дождя становилась чернее и чернее.

Пруд с лилиями переполнился водой, обезьяны вскарабкались на деревья. Вороны так промокли, отяжелели, что не могли летать, и множество маленьких птичек нашло себе приют у нас под крышей. Квакали лягушки. Красная земля потемнела, и запах мокрой земли проникал во все углы.

Дом отсырел мгновенно: воздух, стены, пол, потолок, простыни, одеяла… Гигрометр на первом этаже показывал влажность сто процентов. С прошлого дождя мы так и не высушили ботинки, решили не выставлять их на балкон, побоялись, что украдут.

В Индии с ботинками какая-то негласная проблема. Хотя удобнее всего здесь шастать во вьетнамках, к ботинкам индийцы испытывают очень уважительное отношение. «Обутому в башмаки — вся земля кожей покрыта», — говорят индусы. Поэтому Лёня ни кроссовки, ни сандалии нигде не бросал без присмотра. Такой у него был могучий уральский страх остаться без обуви в незнакомой обстановке.

Под грохот вышедших из берегов ручьев, которые на глазах превращались в реки и водопады, мы застыли перед окном, объятые ужасом: а вдруг раньше времени начался период муссонных дождей? И теперь будет хлобыстать тут несколько месяцев? Начнутся наводнения, грязевые сели, размоет и без того не слишком крепкие на вид горные дороги, и мы никогда не сможем отсюда уехать, увидеть маму с папой, сына Серёню и нашего старого доброго английского сеттера Лакки…

Когда мы в тюрьму-то рвались, и разверзлись хляби небесные, просто был «грибной» дождик, по сравнению с этим ливнем! Он лил подряд уже часов тридцать, причем не так, как у нас, а шпарил прямыми параллельными струями, обрушивался каскадами!.. Вода из водостоков, падая с крыш домов, раскалывала тысячелетние камни.

Гималайский дождь, скажу я вам, это что-то чудовищное. Ясно, почему в индуизме боги первостатейной важности — боги ливня и бури. А все поговорки у них на эту тему — с «чёрным» юмором: «Женщина пошла топиться, да вернулась, испугавшись дождя», «Не поступил в школу, чтобы под дождь не попасть», и так далее.

В своих рассказах о ветрах, дождях, разливах рек и наводнениях древнегреческий географ Страбон так прямо и заявляет, что Александр Македонский, двинувши войска на Индию, наверняка бы ее завоевал, но вынужден был повернуть назад: ибо его воины смертельно страдали от ливней.

Под вечер мы просто одурели от этого барабанного боя, раскрыли зонты и отправились в город — попробовать позвонить домой, узнать, как там наши, хотя казалось уже недостижимым счастьем расслышать сквозь гром и дожди Алморы далекие родные голоса.

Телефонист весь вспотел, пока набирал московский номер, столь многозначный, что ему, видимо, чудилось, он звонит на Луну. И все равно чего-то не хватило, соединиться с Москвой не удалось. Мы целый час напрасно проторчали на почте.

— Этот дождь кончится когда-нибудь? — спросил Лёня у телефониста в чалме.

Вполне философски настроенный, тот ответил:

— Может быть, да. А может, нет.

С потолка на него давно капала вода. И несколько прозрачных струй с журчаньем падали на стол, подмачивая толстый, потрепанный жизнью справочник с телефонными номерами нашей планеты.

На улице неподвижно стояла стена дождя, такая плотная — за несколько шагов ничего не видать. Хорошо, мы знали уже этот город наизусть — до тупиков, до закоулков, до мельчайших солярных свастик на деревянных орнаментах старых домов и до отвесных скалистых окраин. Мы и сейчас могли бы с Лёней Тишковым по памяти нарисовать и написать подробный путеводитель по Алморе. Почти как в той истории, которую рассказал индийский просветленный Учитель Бхагван Шри Раджнеш.

Однажды царь попросил художника изобразить на стенах дворца Гималайские горы. Художник ответил:

— Мне нужно три года — пожить в Гималаях и ощутить Гималаи. Пока я не стану частицей гор — не смогу их нарисовать. Я должен раствориться в Гималаях.

Прошло три года, художник возвратился и расписал стену за три дня. Царь ахнул. Натуральные Гималайские горы меркли в сравнении с тем, что там было нарисовано.

— Я вижу тропинку, огибающую гору! — воскликнул восхищенный царь. — Куда она ведет?..

— Минуточку! — сказал художник. — Пойду посмотрю.

Он исчез в своем горном пейзаже и больше не вернулся.

Вот и нам тоже Алмора стала как родная, мы погрузились в ее средневековую атмосферу, ходили уже — со всеми здоровались и спрашивали: «How are you?» Мы прожили здесь счастливейшие минуты. Но в тот день, как говорят герои Киплинга, я не был человеком талисмана.

В кошмарном унынии, повесив нос, я шлепала по щиколотку в воде, вдруг остановилась и подняла голову. Из-за стеклянной двери со смехом смотрело родное и знакомое лицо, которое дома в Москве — с самым разным выражением — глядит на меня со стен моей комнаты.

У нас в семье у каждого свои кумиры. Сын Серёня развешивает повсюду Шварценеггера с выпученным глазом и металлической рукой из фильма «Терминатор». У Лёни нет кумиров, он против любых форм идолопоклонничества. А у меня — Бхагван Шри Раджнеш.

Да, сам Раджнеш возник передо мной за стеклом фотомагазинчика, «человек, наполненный божественностью», Ошо — «благословенный», «океанический», просветленный профессор философии, чьи книги я всегда читаю в трудную минуту и пою с благодарностью:

Раджнеш всегда живой,

Раджнеш всегда со мной, —

В горе, надежде и радости…

Ведь это к нему я всю жизнь рвалась в Индию, в его ашрам — город Пуну, где еще совсем недавно можно было увидеть его и услышать. Долго думала да гадала, как лучше добираться — на самолете или на корабле. Ой, я себя знаю, любые бы преодолела преграды, языковые барьеры, неодолимые пространства — горы, реки, овраги, долины и моря. Пешком бы с котомкой дошла…

Но я уже прочитала его историю о том, как один человек, десятки лет посвятивший поиску смысла жизни, решил отправиться к мудрецу. Тот жил в отдаленном и недоступном районе Гималаев и, поговаривали, знает, в чем кроется потаенная суть жизни. С нечеловеческим трудом, жуткими опасностями и приключениями паломник достиг высокогорной обители, вошел в хижину и увидел отшельника — тот пил чай в абсолютном покое и безмятежности.

Странник пал к ногам мудреца и задал свой наболевший вопрос:

— В чем смысл жизни?

Мудрец молчал, а его гость ждал, затаив дыхание.

— Жизнь, — проговорил наконец старик, — это текущая река.

— Что??? — вскричал наш калика перехожий в ужасном гневе. — Вы хотите сказать: годы напряженного духовного поиска, путь в Гималаи, который я преодолел исключительно благодаря моей безграничной вере в вашу мудрость, — и все это только для того, чтобы мне сказали, что жизнь — это текущая река???

Мудрец взглянул на него с величайшим удивлением и спросил:

— Вы считаете, что это не так?

…И все-таки надо было тогда тронуться в путь, не медлить, потому что теперь его больше нет с нами на Земле. Эх, посидеть бы с ним рядышком, посмотреть — как он двигается, как дышит, как улыбается, как говорит расположившимся у его ног ученикам:

— Посвятите жизнь прекрасному, не посвящайте ее отвратительному. У вас не так много времени, не так много энергии, чтобы растрачивать впустую такую маленькую жизнь. Столь малый источник энергии просто глупо тратить на злость, грусть, ненависть, ревность. Используйте его для любви, используйте его в творчестве, для дружбы, молитвы, для медитации. Чем выше вы идете, тем больше источников энергии станут доступны вам…

— Жизнь, — он им говорил, — это что-то невозможное. Ее не должно быть, но она есть. Это чудо, что есть мы, что существуют деревья, птицы. Миллионы и миллионы звезд — мертвы, миллионы и миллионы солнечных систем — мертвы. Только на планете Земля — такой маленькой, размером с пылинку, случилась жизнь. Теперь это самое счастливое место во всем мироздании…

— Не нужно никакого поклонения, никакой молитвы, — он говорил. — Но превратите обыденное в священное. Истинная молитва одна: все время чувствовать благодарность Существованию. Ведь оно предоставило вам такую возможность, о которой вы никогда не просили, ничем не заслужили, и все-таки получили ее…

— Празднование, — говорил Ошо, — вот моя жизненная позиция, и она не зависит от того, что приносит жизнь…

Жизнь принесла ему напоследок кучу разных невзгод. Ведь многие этих просветленных просто на дух не переносят. Человек просветленный, во-первых, непредсказуем. Он, как говорится, слишком много знает. Его нельзя подкупить или запугать. Он по-настоящему свободен и своей потрясающей свободой щедро одаривает всех, кого ни попадя.

— Когда кто-то готов стать учеником, — говорил Ошо, — это означает, что он готов начать великий поиск. Как я могу ему отказать?..

В Америке, в штате Орегон, фактически в пустыне, он открывает второй Международный медитационный центр, куда съезжаются тысячи учеников со всего мира. Они посадили там деревья, в пустыне расцвели розы. И каждый день, расположившись в своем знаменитом кресле, Раджнеш часами разговаривал с этими счастливцами о том о сём.

Благодаренье богу, они все записывали. Около семисот книг наговорил Ошо, одни названия чего стоят: «Жизнь. Любовь. Смех», «Медитация — искусство экстаза», «Книга тайн», «За пределами просветления», «От секса — к сверхсознанию»… Беседы о Гаутаме Будде, «Дхаммападе» и «Алмазной сутре»; о Бодхидхарме, Иисусе, Сократе… Пять томов об увлекательнейшей практике любви Шивы и Парвати из древнего тантрического трактата Вигьяна Бхайрава Тантра; о просветленных поэтах Кабире, Калиле Джебране, Калидасе, Рабиндранате Тагоре; о древних мастерах дзэн, суфиях, хасидах…

Он говорил о творчестве как о величайшем бунте, о природе ума, о памяти и воображении, смерти и бессмертии, об Абсолюте, о красоте бесформенного, неосязаемого, непостижимого — и я не знаю текстов более вдохновенных и вдохновляющих, наполненных грацией, молчанием, любовью и лучшим в мире смехом — смехом Раджнеша.

— Жизнь — это огромная космическая шутка! — не уставал он напоминать.

Он рассказывал не только притчи, но и анекдоты, брутальные, абсурдные, утонченные — дико смешные, при этом оставаясь серьезным.

Кто-то спросил:

— Возлюбленный мастер! Почему вы никогда не смеетесь, рассказывая анекдоты?

— Я их уже слышал, — ответил Раджнеш.

— Все, что вам нужно, — он им говорил, — это молчаливое путешествие в собственное существование. Я называю это медитацией, паломничеством в свое бытие. Я не даю вам никаких идеалов. Я учу вас двигаться от известного — в неизвестное. Живите интенсивно, страстно, потому что нет иного Бога, кроме жизни…

А между тем по какому-то нелепому обвинению в нарушении иммиграционного режима Раджнеша арестовывают, судят, штрафуют, изгоняют из страны… и дальше начинается сущая фантасмагория. Не успевает его самолет приземлиться в каком-нибудь государстве, как Раджнешу, чуть ли не у трапа самолета, именем властей отказывают в гостеприимстве. Двадцать одно государство не согласилось принять Раджнеша! В Россию он и вовсе не полетел, в те времена у нас ему даже не дали бы опуститься с небес. «Человеку, наполненному божественностью», явно намекали, что подобному существу больше нечего делать на Земле.

В один момент показалось, может, Греция, родина Сократа, позволит Раджнешу остановиться. Но Афины, как двадцать пять веков назад мудрейшего Сократа, обвинили Раджнеша в том, что он «угрожает морали общества».

Пройдет немного времени, и Раджнеш будет признан одним из тысячи величайших деятелей ХХ столетия. Вместе с Буддой, Неру и Ганди это имя войдет в десятку людей, изменивших судьбу Индии. А пока — в кольце вооруженных полицейских, которые сопровождали его обратно к самолету, Раджнеш с улыбкой обратился к толпе греческих журналистов.

— Что это за культура, — спросил он, — если спустя две тысячи лет ее может разрушить один человек с двухнедельной визой?

Он, как и Сократ, подшучивал над своими гонителями.

— Вы можете, конечно, доставить мне неприятности, — говорил им. — Но сделать меня несчастным — не в ваших силах!..

Из страны в страну, из аэропорта в аэропорт, от одних вооруженных людей к другим, из одной тюрьмы в другую, от отказа к отказу продолжалась эта странная Одиссея. Один человек перепугал целый Земной шар!!!

И все-таки те, кому он был дорог, в любой стране шли к нему, старались защитить, сидели у его ног, а он говорил:

— Человек — величайший эксперимент существования. Он рождается, чтобы стать абсолютно сознательным, но может упустить эту возможность. Жизнь — мистерия потрясающей красоты. Если вы можете наполнить свою жизнь поэзией и упускаете это, ответственны лишь вы, и никто другой.

— Грех, — он говорил им во время своего вынужденного кругосветного путешествия, — это когда вы не радуетесь жизни. — Оптимист, — объяснял он, — это человек, который подходит утром к окну и говорит: «Доброе утро, Господь!» А пессимист — тот, кто подходит к окну и говорит: «О Боже, это что, утро?»

Я рассказываю о том, как я застала живого Мастера на Земле и не увидела его своими глазами. Но больше всего я жалею о том, что не связала Раджнешу шапку! Главное, он так любил красивые вязаные шапки! А я, корифей в этом деле, связавшая добрую сотню шапок людям разной степени продвинутости, абсолютно просветленному Мастеру — не связала ни одной…

Кстати, кто-то обнаружил, что просветленные — по большей части лысые, и задал Раджнешу, который был лыс (видимо, еще и поэтому он любил вязаные шапочки), такой вопрос:

— А правда, — спросили его, — все просветленные лысые?

На что остроумный Раджнеш ответил:

— Это лысые распространяют такие слухи…

…Вода ручьем сбегала по стеклу, не только не затуманивая, наоборот, проясняя знакомые мне черты. Конечно, я толкнула дверь и вошла. С зонтов у нас мгновенно натекли две лужи, мокрая одежда прилипала к телу, а я стояла, счастливая, перед фотографией, и продавец магазинчика — с длинными волосами, в сером до полу улфие (одеяние, похожее на мешок), взглянул на меня вопросительно.

— Ошо! — сказала я.

— Да! — он разулыбался. — Это я снял его, когда жил у него в ашраме в Пуне.

— Мне хочется такую фотографию, — сказала я.

— Такой у меня больше нет, — он ответил. — Но я тебе дам другую. У меня очень много его фотографий. Я — личный фотограф Ошо.

Мы поглядели с ним друг на друга, как два далеко не чужих человека. И договорились назавтра встретиться — здесь, в магазине, сразу после открытия.

Совсем в другом настроении я вышла на улицу. Стемнело. Ветра не было, только ливень. Мы хотели вернуться в гостиницу, поесть что-нибудь и лечь спать. Ясно, что в такой обстановке Апокалипсиса никаких развлечений не предвиделось.

Но тут сквозь завесу дождя вспыхнули разноцветные огни, заиграла музыка, ударили барабаны, какие-то крики раздались, индийские песнопения… И мы с Лёней пошли на эти огни, на звуки песен, не понимая, что это вдруг такое началось.

Глава 12. Живое сердце санскрита

На плоской скале над пропастью под проливным дождем человек двадцать пытались установить чей-то громадный монумент. Он был обернут в брезент, оттуда торчали короткие руки с круглыми ладонями и растопыренными пальцами.

Под навесом на главной улице Алморы полыхали факелы из коровьего навоза, облитые топленым маслом. Гремел оркестр настолько громогласный, что, казалось, он уже звучал за гранью человеческого восприятия. Особенно наяривал один индус на здоровенном барабане, «гаук» называется, — такой гремучий, что даже здесь, в горах, среди больших ценителей чудовищного шума, его не позволено пускать в дело без особого разрешения городских властей!

При этом несколько индусов что есть мочи трубили в трубы разных величин и октав. Звенели бубны и литавры. Я с завистью смотрела, как шурует на гитаре из распиленного пополам кокосового ореха аптекарь нашей аптеки, где мы с Лёней купили несколько драгоценных аюрведических флаконов для Ирины Семашко. По струнам этой гитары, ее называют «урни», поводят бамбуковой тростью, и она издает всего два звука: один, похожий на мяуканье кошки, другой — на медвежий рев. Мне очень хотелось такую штуку, жаль, я нигде не видела, чтобы она продавалась.

У нас на глазах разворачивался какой-то праздник, какой — мы пока не знали. Ведь в Индии по любому поводу закатываются всенародные карнавалы. В честь каждого божества — не важно, в индуистском оно пантеоне или это мусульманский святой, сикхский гуру, христианский подвижник, племенное божество или джайнский тиртанкара. Когда приходит время благодарения богов, люди вместе предаются веселью, не обращая внимания на религиозные и кастовые траншеи.

К Усыпальнице святого Моин-уд-дина Чисти валом валят индусы, и сикхи, и мусульмане — все в один голос просят у него покровительства. «Дургу Пуджу» распространили по Индии бродячие бенгальцы. Неописуемо разношерстная компания аккуратно является на дневную мессу перед Рождеством Христовым кушать пудинги. Не говоря уж о карнавале в Гоа, который проводится накануне Великого поста. Или праздник Холи в честь Кришны в городке Вриндаване, где вообще все кому не лень осыпают и поливают друг друга яркими разноцветными красками! Праздник колесниц в Южной Индии, бумажных змеев в облаках, праздник качелей, лунных и солнечных затмений, праздник песен и молитв странствующих менестрелей-баулов… В Индии официально празднуется три Новых года в год — по трем календарям.

Не зря здесь говорят: «Двенадцать месяцев, тринадцать праздников».

И — не без иронии: «Денег нет, а все праздники соблюдает».

Повсюду царит веселье, выбрасывают из домов рухлядь, хижины заново покрываются смесью коровьего помета и глины… Списываются безнадежные долги; чем угодно — пусть даже и ничем — завершаются старые дела… Омовения, костры, молитвы, благодарственные молебны — праздник очищает тебя от грехов. Причем немаловажную роль в очищении индийца играет жидкость пентжа-гавия — смешение пяти «даров» коровы: пресного и кислого молока, топленого масла, коровьих лепешек и мочи. Набожные индийцы верят, что эта забойная смесь исцеляет от всех грехов и недугов, поэтому употребляют ее без всякой меры — и наружно, и внутрь. Во время священнодействия жрец обращается к пентжа-гавии со смиренною молитвой:

— О бог пентжа-гавия! Прости прегрешения смертным, которые станут вкушать тебя, моля об очищении телесном и душевном. Прости и нам, свершающим тебе поклонение, наши грехи, помилуй нас и спаси!

За неимением всех пяти компонентов, индус готов просто-напросто ограничиться мочой коровы. И вот, вслед за стадом коров, кроме пастуха, терпеливо шагают несколько благочестивых стариков и старух с медными кувшинами в руках. Счастлив тот, кто первым успел запастись душеспасительной жидкостью! С полным сосудом торопится он домой и, утолив свою жажду, угостив на славу семейство, выливает остатки себе на голову в качестве благовонного масла.

Из-за спин и голов столпившихся под навесом индусов, жующих бетель, потягивающих трубочки с гашишем (гашиш называют чарас), мы с Лёней пытались разглядеть, что, собственно, происходит. Там, в глубине, на сцене сидел человек в белом одеянии и с выражением что-то декламировал.

Это была одна из тех великих старинных поэм, чтение которых обычно начинается, когда спадает жара — около восьми вечера, и продолжается до двух или трех ночи. Народ не скучает, не клюет носом, не дремлет, как мой папа Лев, когда он торжественно отправляется в театр или на концерт классической музыки. Однажды собрались в кино: моя мама Люся с Лёвой и папин брат дядя Валя с тетей Соней. Специально пошли на этот фильм — Марина Влади в главной роли — из-за Льва, он один его не смотрел, остальные смотрели.

— Только сели, вдруг слышим — какой-то храп, — рассказывает Люся. — Это Лёвочка заснул, как только погас свет и начались титры.

Индийский слушатель имеет многовековую традицию внимательного ночного слушания, хотя такие чтения длятся иногда месяцами, он ловит каждое слово, смакует, наслаждается, боится упустить какой-нибудь важный эпизод, душа его трепещет, глаза увлажняются, и так до тех пор, пока, например, «Махабхарата» с ее двумястами тысячами стихов не будет пройдена до конца.

Слушание здесь приравнивается ко встрече с живой истиной. «Кто читает и повторяет эту священную животворную «Рамаяну» (или «Махабхарату»), и слушает ее, — напоминает нам время от времени поэт и чтец, — освобождается от грехов и возносится со всеми потомками в высшие сферы небес!»

Чтец или, как его тут называют, певец — настолько благозвучны, музыкальны индийские старинные поэмы («Спой мне!.. — просил Махараджи. — Спой мне «Сундараканд» — о подвигах, которые вершил Хануман во имя божественного Рамы». Старик пел, а Махараджи слушал. Из глаз его текли слезы, как у ребенка), чтец в Индии — любимец богов, перед ним благоговеют, его осыпают подарками.

Порою бард из касты певцов пускается в дальний путь с богатым караваном, в одиночку обеспечивая безопасное продвижение по столь стремным местам, где и вооруженный до зубов отряд не спасет сокровища от разбойников. Караван безмятежно следует за проводником-поэтом, потому что всем известно: певец в Индии находится под неусыпным покровительством Шивы.

Не приведи господь, если такой караван попадет в засаду. Тогда бард во всеуслышание объявляет, что будет делать трагу. Любой злоумышленник в этом случае должен скорее уносить оттуда ноги. Ибо если угроза не подействовала, певец неумолимо приступает к ее исполнению: вонзает кинжал сначала себе в бок, но если и это не помогло — то в самое сердце.

После чего виновный в смерти певца, по верованиям индийцев, мигом попадает в лапы разъяренного Шивы, который жестоко мстит разбойнику, его касте, всей той области, где это приключилось, родные от него отвернутся, подельники не подадут руки, короче, самый закостенелый негодяй лучше сто раз ретируется, чем потом иметь такую кучу неприятностей.

Ну, мы устроились у ног артиста, сидим на корточках, в накуренной обстановке, и трепетно внимаем. А чтец прикрыл глаза, раскачивается, жестикулирует и что-то шпарит наизусть.

У них тут в Индии уникальная память.

Примерно, в пятом веке до нашей эры Валмики пропел «Рамаяну», в начале эры Вьяса выдохнул «Махабхарату», кто-то выслушал очень внимательно, шальным образом запомнил, причем не только суть и смысл, а слово в слово, до мелочей, до созвучий, где позабыл — присочинил… Не меньше тысячи лет эти практически нескончаемые поэмы брали с голоса, да и теперь передают из уст в уста… В общем, во все века этих вот носителей индийского эпоса посреди ночи разбуди, они с любого места как пойдут распевать свои преданья, только держись.

Люблю слушать разговоры, песни или чтение старинных эпических поэм на незнакомом мне языке! Просто счастье, честное слово. Люди разговаривают, волнуются, что-то пытаются доказать, а ты смотришь, слушаешь — и не понимаешь, слегка лишь улавливая глубинную вибрацию на уровне предвечного света.

Мой друг Серёга Седов мечтает совершить такое путешествие: поехать в какую-нибудь страну, не зная языка, и жить там до тех пор, пока не начнет понимать, о чем говорят местные жители. Тогда переезжаешь куда-то еще. И так странствовать по миру.

Или хотя бы по Индии!

Ибо целой жизни не хватит, чтоб изучить языки, высокопарно говоря, народов Индостана. Не будем даже упоминать о тьме диалектов и наречий, простом разговорном пракрите, о крутой смеси арабского, монголо-татарского и персидского, которую пускали в ход при дворах мусульманских владык, о мелких говорах племен, живущих на ассамо-бенгальской границе с Бирмой…

Возьмем основные, крупномасштабные! Ой, как ты долго не будешь понимать, к примеру, тамильский язык, или языки телугу, каннара, малаялам — мощные ветви дравидского древа.

Да плюс еще раскидистая крона индо-арийского ствола: хинди, урду, бенгали, маратхи, гуджарати, ория, ассамский, раджастани, пенджабский, синдхи, пушту, кашмирский — сложнейшие современные индийские языки, ведущие свое происхождение от санскрита.

Давно когда-то я услышала: в Московском университете был факультет, где изучали «мертвые» языки — латинский, древнегреческий и санскрит. И мне, вот такой балде (никаких способностей к языкам!), вдруг страстно захотелось туда поступить, особенно манил санскрит, хотя я понятия не имела, что это такое. Клянусь, меня еле отговорили!

И только сейчас, работая над повестью-странствием в Индию, я вижу, к чему так неодолимо устремилась моя душа в бесшабашной юности.

Санскрит — один из самых загадочных на свете языков. Такое ощущение, будто на санскрите между собой общались боги и просто в порыве великодушия, как в новогоднюю ночь ребенку кладут под елку подарок, они осенили санскритом человечество.

Случилось это в те далекие времена, когда связующие цепочки тянулись за пределы видимого в пространства, населенные мифологическими существами, к небесным сферам и подземным мирам. Собственно говоря, латинское слово religio означает «связь».

Недаром санскритский алфавит из пятидесяти букв, где каждая буква имеет строгое и неизменное произношение, называется «девангари», буквально «обитель богов». Такое фонетическое совершенство давало возможность точно выговорить священный слог, это очень важно: любой звук, произнесенный на санскрите (без преувеличения!), отражался на целой Вселенной.

С санскритом связана какая-то жгучая тайна, иначе непонятно, как мог он оказаться здесь, среди людей, такими трудами и муками отыскивающих слово, а и найдешь — видишь: не то! Не то!!!

И вдруг появляется он, такой многомерный, ритмический, мелодичный, санскрита, что означает «изысканный», «отточенный», «исключительно утонченный». На нем можно выразить все, причем не плоско и не одномерно, как мы немотствуем, не в силах погрузиться в глубину хоть сколько-нибудь значительных вещей. Но — в разных измерениях, сияя сотней отшлифованных граней, играя тысячью оттенков, — …если тебе есть что выразить!..

Естественно, на санскрите взялись разговаривать с богами (мы ведь тоже в своих молитвах стараемся приподняться над обыденной стилистикой: «Да будут чресла ваши перепоясаны и светильники горящи.», «Да явит тебе Господь светлое Лицо свое и помилует тебя…») Священные книги всей многоязыкой, многоплеменной Индии начертаны на санскрите. Как будто изначально в нем была заложена потребность соприкасаться с бесконечным.

Отсюда его тяготение к поэзии. Сама грамматика проникнута поэзией: один из первых санскритских словарей написан стихами.

Грамматика санскрита была оглашена лет за четыреста до нашей эры неким брамином Панини, о жизни которого, как о Валмики, о Вьясе — ничего не известно. Они — гении, звезды, полубоги, личная история в подобном случае неуместна.

Грамматика Панини состоит из четырех тысяч правил, своего рода алгебраических формул. «Знающий мою грамматику знает Бога!» — намекая на источник ее происхождения, воскликнул филолог древней Индии.

При этом разговаривать, читать и писать на санскрите считалось обязательным для более или менее культурного человека. Но только узкий круг заоблачно продвинутых людей, прошедших сложную брахманскую школу, безукоризненно владел санскритом.

Ты с детства окунался в его удивительную атмосферу, тебя пронизывали его токи и постоянно держали в поле поэтического существования, как если бы люди вокруг не говорили, а пели (есть, есть такие деревни, где только поют — на северных склонах Гималаев!). Само присутствие на Земле живого санскрита будило в тебе желание постигнуть суть вещей и космическую гармонию.

Пока память свежа, дети разучивали словарь санскритских синонимов. Ребенок заучивал их тысячами, получая в результате энциклопедическое образование! Целое мироздание представало во всей своей красе, благодаря этому фейерверку синонимов. Синонимами какого-нибудь обычного с виду слова: природа, ночь, огонь или яйцо, можно было выстелить путь от мыса Коморин — самой южной точки Индии — до заснеженных Гималаев. Не говоря уже о мириадах имен Бога, причем каждое имя высвечивало иные оттенки смысла.

Я плачу, листая мой, вожделенный когда-то, «Словарь синонимов». Казалось, куплю его в «Академкниге» на улице Горького, и — как писателю — мне откроется небо в алмазах… Хотя в меру скромных сил он так старается помочь мне, бедолаге. И помогает ведь, помогает!..

Знакомый художник, младший сын писателя Ардова — в их доме на Большой Ордынке, приезжая в Москву, останавливалась Анна Ахматова, — рассказывал, как Виктор Ардов, известный юморист и охальник, доверительно говорил Анне Андреевне, отправляясь в гости:

— «Словарь рифм» — на полке над письменным столом.

Она смеялась.

Есть у меня, конечно, четырехтомник Даля — бездонный сундук, набитый сокровищами. Да слишком уж по-народному окрашен. Напишешь что-нибудь, типа «скалдырничал». А что это, небось никто не знает. Все как-то — через край.

А я по своей словарной бедности (мне даже Игорь Холин — великий русский поэт, автор строк: «У метро у Сокола — дочь мать укокала!» — говорил: «Что ж это у вас язык такой бытовой? Ваше назначение, Марина, знаете какое? Художника Лёню Тишкова беречь!»), я страстно люблю рабочие словари. Теперь вот мечтаю о «Словаре эпитетов». А раздобуду — и снова, боюсь, навалится тоска по санскриту, где каждое слово таило в себе лабиринты смыслов, даже один какой-нибудь корень из двух-трех букв мерцал разнообразием значений, конкретных и абстрактных.

Например, «gau» значит «корова». Но это означало также «луч света».

«Аswa» — «лошадь». И в то же время — «сила». В старинных «Ведах» все время повторяются молитвы об изобилии коров и лошадей. Многие ученые, которые пробуют вновь протоптать заросшую дорожку к санскриту, заявляют: древние арийцы — это примитивное пастушеское общество, которому были необходимы для выживания лошади и крупный рогатый скот.

Такие переводы один лингвист называл «неверные в силу своей дословности»!

Когда мудрец на классическом санскрите молится о даровании коров и лошадей, скорей всего, имеет он в виду не крупный рогатый скот, но очищенные жизненные энергии. А предлагая богу молоко коровы («корова»-то — «источник света»), он предлагает самый драгоценный из своих даров — плоды просветленного ума. Ну и так далее. Это я все, конечно, прочитала у разных очень умных людей.

Но вот что я вам скажу: санскрит — не мертв! Просто наш взгляд на мир стал более материалистичным, к тому же мы по ходу дела растеряли уйму синонимов — мы простоваты для санскрита, нам трудно услышать биение его живого сердца, поэтому он стал языком рек и травы, ветра и падающего снега.

А между тем еще в конце восемнадцатого века английские филологи, служившие в Индии, с изумлением обнаружили странное родство древнего санскрита с греческим и латинским языками, древнеславянским и древнегерманским, кельтской ветвью, древнеаве-стийским и новоперсидским, а главное — ошеломительное сходство древних санскритских слов и корней со словами сегодняшних наших европейских языков!.. Господи, боже мой: «мама», «папа», «брат», «сестра», «дочь», «корова» и многие, многие ключевые слова нашей жизни пришли из санскрита!

Слог «ра» — очень важный в ведийской культуре, означающий «дух». В старину река Волга так называлась: Ра, «Священная». От этого корня произошли слова: разум, радость, радуга — у-ух, много слов на «ра»!

А слог «ма» означает «материя». Стало быть, Ра-Ма — гармония духа и материи…

— …Рама! Рама! Рама! Рама!!! — повторял чтец на возвышении.

А мы — простые индусы — подхватывали хором, сложив перед собой ладони:

— Ситарама! Ситарама!..[5]

Несколько часов, затаив дыхание, мы слушали с Лёней, жаль, уж не на санскрите Валмики, а на хинди поэта Тулси Даса — грандиозную эпопею ратных подвигов Рамы — очередного воплощения бога Вишну на Земле…

Глава 13. Рама Лила

Просто фантастика, но мы с Лёней в ту ночь угодили на празднование жизни Рамы — Рама Лилу! Лила — это божественная игра: когда Бог нисходит на Землю в образе человека и разыгрывает здесь, среди нас, простых смертных, героическо-любовную драму предельного накала, запечатлевая в коллективной памяти человечества яркий рисунок своей судьбы.

Так правитель миров и бог богов Вишну время от времени приходит к людям. А с ним его неразлучная возлюбленная Лакшми. Вишну — это смысл, сказано в священных писаниях, Лакшми — речь; Вишну — правление, Лакшми — благоразумие; Вишну — праведность, Лакшми — набожность; Он — мужское начало Вселенной, Она — мать этого мира, вне их вообще ничего не существует.

Если он принимает обличье небесного существа, она становится богиней. Если он рождается смертным, она пойдет с ним по жизни рядом любящей земной женщиной. Он — Рама, она — Сита. Он — Кришна, она Рукмини.

Кажется, теперь ни для кого не секрет, что возвращение души на Землю называется реинкарнация.

Однажды, читая лекцию в Институте современных искусств, я сказала:

— И вот, когда мы в следующий раз окажемся в этом лучшем из миров…

— Вы что, действительно так думаете? — спросила у меня студентка. — Откуда такая уверенность?

А я вообще об этом не думаю. Просто знаю, что я всегда буду и была. А рождение и смерть тела — это такие события в нашей вечной жизни, как встреча или разлука с любимым. («Тело мое обратится в пепел, дыхание мое смешается с воздухом, но не я и не мои дела. О разум, помни всегда об этом, помни об этом!..»)

Вот и Лёня однажды написал в своем стихотворении:

Каменщик знает закон кирпича,

Булочник знает закон калача.

Ты же не знаешь закона простого:

Если умрешь, то родишься снова.

И тут же мы с ним в Москве идем мимо зоопарка на Красной Пресне, а там, у ворот, стоит мужик и предлагает сфотографироваться с живым питоном. Я говорю:

— Лёнь! Давай сфотографируемся с питоном? А он отвечает.

— Какая глупость — в своей единственной жизни — быть удавленным питоном во время фотосъемки!

У меня вообще Леня не имеет определенного мнения по поводу устройства Бытия.

«Чье это сердце светится

Надо мной, — спрашивает он, — когда

моешь посуду, помойку

выносишь, спишь,

утомленный

сверхурочным трудом,

на замочек закрывший дом?»

Для Махараджи не было ничего неясного в этом вопросе. Он любил повторять: «Куда бы я ни взглянул, я везде вижу только Раму, поэтому я всегда ко всему отношусь с почтением».

Во время Рама Лилы Махараджи посетил одну из тюрем. Заключенные в театральных костюмах разыгрывали историю «Рамаяны». Рядом с Махараджи уселся надзиратель и на протяжении всего представления высокомерным тоном рассказывал, кто за что и на какой срок попал в тюрьму. Неожиданно в зал вошел старик — отец надзирателя. Махараджи подозвал его и попросил выполнить аарти[6] в честь актера, сыгравшего Раму, коснуться его стоп…Тут уж и сам надзиратель исполнился смирения.

«Истории о Раме, — говорил Махараджи, — так прекрасны, что птицы сомнений в испуге разлетаются».

Индусы плакали, да я сама сижу зареванная, с красным носом, когда Сита решила на долгие годы последовать за своим мужем Рамой в изгнание по злому навету — в леса, где бродят жуткие демоны-ракшасы и дикие звери!

Десятиглавый король демонов Равана похитил Ситу и унес ее к себе на остров Ланку. Но безутешный Рама с помощью Ханумана узнал, где томится Сита. («О Хануман, — растроганно обратился к мурти Ханумана Махараджи, — ты принял крошечную форму, чтобы предстать перед Ситой, а затем ты стал огромным и устрашающим, чтобы сжечь Ланку!»)

С армией обезьян и медведей Рама двинулся освобождать возлюбленную. Войско обезьян возглавил Хануман, благодаря своей глубочайшей преданности Раме обратившись настоящим божеством!.. («Я низко кланяюсь Хануману, единственным желанием которого было оставаться преданным Рамы, — читал наизусть Махараджи поэму Тулси Даса. — Снова и снова Господь пытался возвысить его, однако он так был поглощен любовью, что не возвышался. И сказал ему Рама:

«Пока люди поют о тебе, ты будешь жить на Земле. Твое сердце истинно. Сын бога ветра, ты силен, как твой отец. Ради служения мне ты смог перепрыгнуть через океан, сжечь золотой город, убить демона и опустошить рощу Ашоки».

«Пустое, — ответил Хануман. — Я твой друг, и это главное!».

Тогда Рама спросил, чего он желает. Хануман ответил:

«Надели меня безграничной преданностью тебе — источником высшего блаженства!»)

О Хануман, да возрадуются те, кто пребывает под покровом твоей милости! Любая работа мира, какой бы трудной она ни была, становится легко выполнимой. Семь дней и ночей длилась битва с десятиглавым Раваной. Лишь грозной стрелой бога Брахмы на исходе седьмого дня Раме удалось поразить этого страшилу. Охваченный пламенем, повелитель ракшасов запылал вместе с колесницей, конями и возничим… Мир был освобожден, влюбленные соединились.

Тут из-за кулис вышел человек в маске обезьяны, это Хануман. Некоторое время его роль заключалась в том, что он тихо стоял и светился. Внутренним светом! (Однажды Махараджи пригласил знаменитого ученого приехать в горы — провести чтение «Рамаяны». А тот привык выступать перед большой понимающей аудиторией. Он чистосердечно пожаловался Махараджи, что ему, такому светиле, в горах придется проводить чтение перед несколькими безграмотными сельскими жителями!

— Не переживай. Тебя слушает Хануман, — мягко ответил Махараджи.

Сколько раз он предупреждал, что Хануман и по сей день живет высоко в сосновых лесах!)

Все зашумели восторженно.

Я тоже давай кричать:

— Хануман! Милый Хануман!!!

И тогда он вывел на сцену прекрасного юношу — исполнителя роли Рамы — с огромным, в рост человека, луком. Я так поняла, что это лук Шивы, с которым Рама, единственный из женихов Ситы, смог совладать, а именно взял этот лук и сломал. Короче, неважно. Выходит он с луком и стрелами.

Наши обрадовались, повскакивали с насиженных мест, глаза горят.

— Рама! Рама!

Тут Хануман, первейший из мудрых, друг кротких, обитель неизмеримой силы, чья жажда любви неутолима, взял бога Раму за руку и повел сквозь ликующую толпу.

А мы, всей этой накурившейся компанией с блестящими глазами, повалили за ними. Что интересно, лишь только Рама с Хануманом оказались на улице, дождь начал затихать. Только моросил, как говорит Лёня, «мелкий противный дождичек гималайский».

Народ стекался к монументу, воздвигнутому на скале. Я даже не знаю, откуда в Алморе взялась такая уйма людей. Наехали, что ли, со всей Индии? В одеждах разноцветных — танцуют, хохочут, поют — у самого края пропасти. Под гром барабанов и литавр упал брезент, и мы увидели громадное чучело демона Раваны с тощими ногами, короткими руками, с кошмарно размалеванной физиономией.

Все расступились, давая дорогу Раме и Хануману. Мы с Лёней оказались поблизости, поэтому я внимательно разглядела, как Рама натянул свой большущий лук, уперев один конец в землю против носка левой ноги, ухватив левой рукой середину лука, а правой медленно притягивая к себе тетиву с наложенной на нее оперенной стрелой.

Пылающим факелом поджег наконечник стрелы Хануман.

Горящую стрелу выпустил Рама из лука, точно поразив демона Равану.

Шум и треск вспыхнувшего огня слился с ликованием толпы. А неуязвимый для богов и асуров Равана, коварный и беспощадный, слепленный из глины и соломы, начиненный хлопушками для праздничного фейерверка, порохом и петардами, превратился в такой ослепительный салют над Алморой, что её ночной мрак не менее получаса озарялся вспышками, пока в пух и прах раздраконенное чучело не взлетело на воздух и, догорая, не упало в долину.

Потрясенные, мы вернулись в «Best Himalayan view». Кстати, там было полным-полно народу, понаехавшего из Бенгалии. Весь этот не в меру дождливый день — промокшие, продрогшие, в шапках, нахохлившись, они просидели на стульях в коридоре. А вечером до того на славу отпраздновали Рама Лилу, прямо не хотели расходиться, согрелись, постоянно наворачивали чапатти, прихлебывая чай из термосков, такие бенгальцы — полненькие, румяные, не то что мы, кряжистые горцы!

Надо сказать, и у нас с Лёней здорово повысилось настроение. Так мы намучались, столько испытали страхов и сомнений. К ночи же, благодарение Раме, все нормализовалось, мы поели холодных комков риса, припасенных мной с завтрака, профилактически выпили по таблетке от малярии, что нам горевать?

И вообще мы здесь комфортабельно устроились: номер — люкс, это значит, у нас есть окно с видом на затянутые облаками горы, умывальник с холодной водой и собственный туалет, причем не простой, а многофункциональный. Не такой, как на первом этаже — один на всех, возле которого выставлен щит с предупредительной надписью: «ONLY URINAL!!!»[7]

Я даже подумала, засыпая: а неплохо бы тут застать продолжение Рама Лилы — праздник огней Дивали в честь возвращения Рамы из многолетнего скитания в лесах и победы над демонами. С наступлением ночи у каждого дома выставят зажженные терракотовые лампы — во мгле освещать дорогу домой Раме и его прекрасной Сите. Люди станут к ней обращаться с молитвами, как к богине счастья — Лакшми… (Хотя самой Лакшми в этой истории ужас, сколько пришлось пережить, как, впрочем, и положено истинной богине счастья…)

Все-все-все: дети, старики, мы с Лёней — это мне уже снится — возжигаем бенгальские огни, и бесчисленные горящие лампады плывут по течению реки…

Вдруг — раз! — огни потухли. Неясная тревога пробудила меня. Я открыла глаза и обнаружила, что по одеялу буквально строем ползут черные насекомые.

Я закричала:

— Лёня! Лёня!!!

Вскакиваем, зажигаем свет — и видим полчища клопов! Везде: на простынях, подушках, у нас на вещах, на столе, на стене… А с потолка на кровать они просто валятся гроздьями! Мы окружены их несметной ратью. Причем всех возрастов — и старые, и молодёжь: «О! О! белые приехали!!!»

Лёня сразу надел свою новую шапку индийскую, шапку кшатрия, неумолимого воина, погрузился на миг в себя, стоит со сжатыми кулаками — весь красный, — стратегию разрабатывает. Собрался с силами, с мыслью и как пошел наносить клопам могучие удары! Завязалась жестокая битва. Клопы тоже не сдавались, неистовые и кровожадные, как ракшасы. Но Лёня был непоколебим, круша их с неугасимой яростью.

Я кричу:

— Дай мне блокнот! Я запишу этот эпизод во всех подробностях!

— На! — сказал Лёня. — Пиши: «Ночью напали клопы и давай нас кусать. Но и мы тоже оказались не лыком шиты, стали их давить, ловить и всячески гнобить!»

— Лёнь, — я спросила интеллигентно. — А это именно клопы, а не вши?

— Когда на тебя нападут вши, — отвечал он, — я сразу их узнаю!

— Ты что, — спрашиваю с большим уважением, — способен вот так с ходу отличить вошь от клопа?

— Да, — он ответил доблестно.

Многим удалось унести ноги, попрятавшись по углам и щелям. Лишь единственный клоп оставался недосягаем — на потолке.

— Этот клоп нам не страшен, — заметил Лёня. — Он в жуткой панике. «Мать честная! — думает. — Раскрыли наш заговор!!!»

Мы же (битва с клопами развернулась в четыре утра!), стремительно перетряхнув рюкзаки («Она еще хотела покупать свитера из шерсти яка! И одеяния времен Киплинга!..»), кинулись прочь из отеля «Best Himalayan view», не позабыв, конечно, проститься с Модестом. Он как раз вздумал было прогуляться по трубе, приметил нас и скромно вернулся в угол, всем своим видом говоря: «Не трогайте меня, я таракан, а не клоп. Мне мало надо: краюшку хлеба, да каплю молока, да это небо, да эти облака».

Заспанный администратор все же спросил, довольны ли мы пребыванием в отеле? Я вполне приветливо ответила, что к администрации гостиницы у нас нет никаких претензий.

В рассветных сумерках мы вышли на большую дорогу. Лёня остановил старый джип без окон, без дверей, устроился рядом с водителем и на полном ходу развернул карту Горной Индии.

— Ну, — сказал он мне, — выбирай новые маршруты! Может, Раникет? «Раникет, — прочитал он в проспекте Кумаона, — две тысячи метров над уровнем моря, великолепная панорама Гималаев, дикая природа, исполненная гармонии, рай, сердце поднебесной, благоуханье горных трав, пенье птиц, нетронутый животный мир, зеркальные озера… Местные жители разговаривают на хинди и кумаонских наречиях. Джавахарлал Неру в Раникете любил отдыхать…» В общем, здорово! А внизу приписка: «Клопов нет. Только тараканы».

Всходило солнце. Ласковый ветер овевал землю. Из-за стекла закрытого на замок фотомагазинчика благословлял эту потрясающую Вселенную Ошо Раджнеш.

Глава 14. Ом нама шивайя!

Стоило мне и Лёне прибыть в Раникет, к нам бросились мальчишки с визитками постоялых дворов, харчевен и караван-сараев. И вот мы, со свитой, как мистер и миссис Твистер, отправились выбирать — где остановиться на ночлег.

Отныне дело это представлялось весьма нешуточным, и мы придирчиво оглядывали предложенные апартаменты. В одном месте нам очень не понравилось, что там все стены увешаны роскошными коврами.

— Э, нет, — говорит Лёня на каком-то непонятном кумаонском наречии. — Ковры нам не подходят. Нам нужны голый пол, голый потолок и голые белые стены — як украинская хата!..

Они поняли, как ни странно, и следующим номером была почти что настоящая украинская мазанка! Поэтому мы сразу обнаружили на ее белых стенках следы драматической борьбы наших предшественников с небезызвестными демонами ночи.

Напряженный поиск жилья привел нас на окраину в гостиницу, похожую на ласточкины гнезда — некие отверстия в горе, прикрытые дверями, и соединяющий все это длинный балкон. Причем два этажа. Второй — намного дороже, чем первый. Логика проста: и с первого-то этажа открывается сногсшибательный вид на увенчанные снегами восточные гималайские вершины.

А со второго — чуть-чуть великолепней, но это «чуть-чуть», мы ведь понимаем, дорогого стоит!..

За дверью — скромная обитель приверженца одной чаши, одного посоха и одного одеяния. Вернее, двух приверженцев: там две кровати, но почему-то один стул. Из-за чего мы с Лёней всякий раз встречали восход солнца, как на старинной фотографии: он — сидящий на стуле на балконе. Я — смиренно стою, положив ему руку на плечо.

А в глубине — чуть не сказала, ванна. Кажется, в Индии ванна, как сооружение, вообще, не предусмотрена. Лично я нигде не видела. В Раникете нам по-простому каждое утро приветливый такой парнишка приносил ведро холодной воды и черпак — для омовения. Мне, правда, не удалось это приспособить на полную катушку, пришлось успокоить себя народной мудростью моего папы Льва, что лучше быть грязным и здоровым, чем чистым и больным.

Все там напоминало, каждая деталь (особенно бесприютный санузел) о кратковременности нашего пребывания на Земле.

Однажды к нам, полностью одиноким обитателям этого заоблачного отеля, вдруг подселилась уйма развеселых индийцев, у которых презренные мной «службы» пользовались огромным спросом. Потому что к нам в келью без всякого стука вошел чумазый индийский мальчик и вежливо спросил, обращаясь к Лене:

— Можно у вас помыться, сэр, а то у нас все занято?

Лёня строго ответил ему: «Нельзя!»

Ну, мы вошли, внимательно все осмотрели, везде — под подушкой, под матрацем, долго выпытывали у хозяина, нет ли тут каких-либо насекомых?

И прямо спрашивали, «в лоб», и задавали каверзные вопросы. Он клятвенно божился: ни одного! Ел землю, голову давал на отсечение, век, говорил, свободы не видать. Вроде не врал.

— Что ж, начинаем новую жизнь! — Лёня скинул рюкзак, стоит посреди комнаты в новой английской кофте желтой (я ему купила в Сокольниках перед отъездом), в безумных красных джинсах (это он сам себе зачем-то купил), в новой индийской шапке. И как попугай — на плече у него сидит клоп.

— Это наш, из Алморы, я его узнал, — успокоил меня Лёня. — И вообще клопов бояться, что ли?! — сказал он надменно. — Клопов бояться — в Индию не ездить!

Лёня — великий имитатор крылатых выражений, пословиц и поговорок.

— Ты, когда будешь про Индию писать, — он мне говорил, — побольше пословицами сыпь. Так можно создать иллюзию глубокого проникновения в жизнь народа. Например: «Сколько на манго ни смотри… во рту слаще не станет».

Раникет — повыше, чем Алмора, поближе к заснеженным вершинам. Он — зеленее, ярче, сочнее, повсюду высятся громадные голубые длиннохвойные гималайские сосны. А народ — веселый, расслабленный, какие-то спонтанно вспыхивают выступления художественной самодеятельности… Еще арабские путешественники, побывавшие в Индии в начале тысячелетия, заметили, что индусы наделены врожденным артистизмом, жаждой радости, жизнелюбием — как дети, честное слово. Главное, такие чистенькие! Что меня поражало — их ослепительно белые воротнички.

Хотя мы прибыли всего на несколько дней, но выглядели куда более оседлыми, весомыми, серьезно относящимися к жизни рядом с этой искрометной братией. Казалось, чуть что — они вспорхнут и разлетятся, как бабочки.

Однако в ярмарочном водовороте улиц Раникета мы неожиданно встретили еще более серьезно относящихся к жизни людей — мы с Лёней являли саму расслабленность по сравнению с ними. Это была пара немцев из Мюнхена, они стояли и растерянно озирались, а я на всякий случай спросила у них, чтобы завязать разговор:

— Где можно поесть без особого риска для жизни?

— Тут??? — в ужасе переспросили они хором. — НИГДЕ!

— А как же вы? — мы очень удивились.

— У нас в ашраме, — ответила девушка, — трехразовое питание. Мы с Томасом впервые вышли из ашрама погулять.

То-то они так испуганно продвигались в гудящей толпе экзальтированных жителей Раникета.

— А кто у вас там главный? — заинтересовался Лёня.

Короче, эти ребята, Сусанна и Томас, она — художница, он — режиссер телевидения, приехали в ашрам Гималайского Учителя Бабаджи.

В то время я не была знакома с Бабаджи — ни по книгам, ни по фотографиям, а с ним связана удивительнейшая история. В предгорьях Гималаев, вот именно в области Алморы, Наини Тала и Раникета, этот святой хорошо известен под именем Хайдакханди Бабы,[8] поскольку впервые люди увидели его в пещере джунглей Хайдакхана.

Случилось это в 1890 году. Однажды ночью жители деревни, расположенной в десяти милях южнее Хайдакханских джунглей, были разбужены странным сиянием, столь интенсивным, что оно освещало вершину соседней горы. Они пошли на свет и вскоре достигли источника излучения. Могу себе представить картину: народ стоит, зачарованный, глядя, как сквозь яркое свечение проступает рисунок человеческой фигуры.

Так, по свидельству целой деревни, явился на землю йог, а быть может, бог, Хайдакханди Баба. На вид ему было лет двадцать пять. С 1890 по 1920 год тысячи людей встречали его в Кумаоне при самых фантастических обстоятельствах.

Однажды Хайдакханди Баба медитировал у костра в травяной хижине. Преданные решились войти и безмолвно сели вокруг огня. Бабаджи открыл глаза, но не произнес ни слова. Потом, не спеша, взял горящее полено и постепенно поджег углы хижины.

Хижина вспыхнула. Все, конечно, кинулись врассыпную. Они думали, что Бабаджи выскочит вслед за ними. Но тот продолжал медитировать. Лишь когда огонь полностью охватил жилище, сквозь пламя стало видно Хайдакханди Бабу. Тело его, накалившееся докрасна, было подобно углям в жаровне. Житель Ранибага, звали его Ноти Рам, свидетель этого происшествия (умер он лишь в 1961 году, и все говорили, что этому парню можно доверять), клялся на «Рамаяне»: дом сгорел дотла, но тело Бабаджи сияло, как отполированная медная статуя.

Премаватара Парамаханса Шри Йогананда в своей увлекательнейшей книге «Автобиография йогина» сообщает, что Хайдкханди Баба неусыпно наблюдает за благополучием человечества, время от времени проявляясь в разных обличьях.

Один раджа приехал навестить великого святого и такое испытал потрясение, что привел жену попросить у Бабаджи благословения.

Жена сказала потом:

— Как ты думаешь, Бабе лет восемьдесят?

— Восемьдесят?! — вскричал Раджа. — Мне показалось, ему около одиннадцати!!!

Это было очень древнее существо, вероятно, странствовавшее по Вселенной со времен «Махабхараты». Недаром он знал давно забытые всеми языки и хорошо помнил манускрипты, начертанные еще в присутствии Брахмы. Однако с людьми Хайдакханди Баба общался на тех языках, какие они понимали.

Он не страдал от голода и жажды, но с благодарностью принимал фрукты, молоко или воду. Его экскременты, сообщает Шри Йогананда, не давали никакого запаха и распадались очень быстро. Приятный запах мускуса распространялся всюду вокруг него…

Рассказывают, как в пещеру к нему явился лев, трижды обошел вокруг Бабы и удалился восвояси; как он жарил лепешки пури на воде, а получались — будто на масле; как одним стаканом чая напоил двести человек, но стакан все равно остался полон…

В 1893 году Бабаджи основал в Хайдакханди храм Шивы и обитель для паломников. Когда он неожиданно исчез, дерево кадамба, под которым он любил медитировать, дало побеги деревьев пипала и баньяна. Теперь три разных дерева растут из одного ствола, символизируя Брахму, Вишну и Шиву.

Из поля зрения этого мира пропал Бабаджи так: в 1922 году он вошел в слияние двух рек и растворился в свете.

Сорок восемь лет не было о нем ни слуху ни духу. Только в снах и видениях он являлся к тем, кто звал его и любил. В 1970 году сыну одного преданного приснилось, что Бабаджи вернулся и он снова в Хайдакханской пещере.

Тот сразу пустился в путь и действительно обнаружил в пещере юношу, погруженного в медитацию. Новое пришествие Бабаджи, фактически недавнее, было отснято множеством фотографов. Сотни снимков: с момента его проявления из потока света в облике сияющего божества — до ухода, спустя всего четырнадцать лет, — располневшего, сильно повзрослевшего, в общем-то, прожившего свое тело человека.

14 февраля 1984 года в возрасте двадцати восьми лет Бабаджи оставил своих учеников. Причем он заранее об этом предупредил.

— Я скоро отправлюсь в большое путешествие, — сказал он, — в котором вы не сможете меня сопровождать. Осталось немного времени, и оно быстро уходит…

Никто не воспринял это всерьез, люди так и не поняли, почему Бабаджи тем февралем часто просил их петь гимн «Сита Рам, Сита Рам, боло пиаре», погребальную песнь Индии.

Преданные Бабаджи говорили нам, что его материя «сгорела», вбирая в себя нечистоты этого мира.

Лёня же Тишков, выпускник Московского медицинского института имени Сеченова, отвечал:

— Не может быть! Наверняка тут всему виной какая-то инфекция. Что-то с печенью или с обменом веществ. Это ж Индия! Нужно быть предельно бдительным.

— Такого, — с горечью он говорил, — Бабу потеряли! Сейчас бы приехали, а он тут. Уверен, я бы с ним подружился…

— Это кто там у вас, — он спрашивал в храме, — на портрете, такой симпатичный, в свитере, похожий на карикатуриста Олега Теслера?..

А это и был как раз сам Шри Бабаджи!

Говорят, на его ладонях и на ступнях иногда появлялись космические знаки. Например, санскритский слог Ом — суть Вселенной, раковина — источник Звука, цветок лотоса — признак бесконечной чистоты, павлин — глубочайшая мудрость, змея — бесстрашие и бессмертие; колесо, буква, солнце, большой нож; трезубец — эмблема верховной власти Шивы, свастика — символ мира, полумесяц, все знаки Зодиака и планетарная система с солнцем и луной посередине.

Подобные знаки возникали на ступнях у Рамы и Кришны.

Есть книга на хинди, которая растолковывает космический смысл каждой части его физического тела. В ней сказано: малейшее движение Бабаджи оказывает влияние на целый космос.

Например, когда он откидывал голову в момент взрыва смеха, весь мир, сам не зная почему, наполнялся огромной любовью.

Аромат его присутствия, похожий на запах мускуса, не спутаешь ни с каким другим, вспоминали его ученики. Этот аромат навсегда оставался на вещах, к которым он прикасался, на шали, на подушке и чуть не полгода сохранялся в комнате, где хоть недолго обитал Бабаджи, это чувствовали даже те, кто вообще о нем ничего не знал.

Около храма тенистая, утонувшая в белой герани веранда, где он любил посидеть — помедитировать. Его «диванчик» окружен соломенными стульями, в мягком кресле, небесно-голубом, дремлет великолепный английский сеттер, крапчатый с яркими рыжими пятнами, как наш Лакки. По стенам развешены картины Бабаджи: три белые горы в ночи, три синих озера в долине и одна луна, плывущая над землей. А на ковре стоит индийский кожаный барабан. Весь мир, наверное, ходил ходуном, когда Бабаджи брал в руки барабан!

По сути, великий гималайский Учитель, Свет Светов, Шива Ом, белоснежный и чистый, как жасмин, чье единственное желание — уничтожить невежество душ, не оставил своим последователям замысловатого учения или философии. С виду ничего особенного:

«…Живите в Истине, Простоте и Любви.

Будьте счастливы. Будьте вежливы.

Будьте источником неугасающей радости.

Узнавайте Бога и все хорошее в каждом лице.

Трудитесь для блага человечества.

Следуйте той религии, какая греет вам душу.

Будьте твердыми, как скала, и глубокими, как море.

А для очищения ума и сердца повторяйте мантру «ОМ НАМА ШИВАЙЯ», что означает: «Всего себя я отдаю в твои руки, Господи!..»

Плюс какая-то основополагающая праздничная песня. С немецкой педантичностью латинскими буквами на языке хинди переписал ее Томас в тетрадочку, и вот мы сидим, скрестив ноги, в храме и распеваем песню Бабаджи с листа на вечернем богослужении.

Здесь, в Чилинауле, как и повсюду в Индии, что-то неугасимо праздновали, возможно, осеннее плодородие. Народу наехало — со всего мира. Гостиница переполнена. Мужчины в ашраме ночуют на циновках в одной комнате, женщины — в другой. Никаких удобств. Зато постоянно песни, танцы…

А Томас — респектабельный человек с положением, приверженец тишины, уединения и комфорта, истинный европеец, абсолютно не фанат. Ему здесь жутко не понравилось. Это Сусанна сбила его с панталыку: «Индия, Гималаи, ашрам…» Захотелось взглянуть хоть одним глазком, и он рванул.

Причем Сусанна Томасу — никакая не возлюбленная. (Так бы еще — не важно где, лишь бы с любимой!) Просто хорошие знакомые. Лет ему около тридцати семи, не за горами кризис середины жизни, он и подумал, эта поездка откроет новые духовные горизонты.

И вот он с ужасом обнаруживает себя не на деревянной скамеечке с перекладинкой для ног в гулком католическом храме с Новым Заветом перед распятием, а на полу в самой что ни на есть разудалой эксцентричной атмосфере, возносящим молитвы какому-то парню в свитере, вдали от семьи, от работы. Главное, дома столько дел! А он тут прохлаждается — в гуще сурового леса, кишащего змеями, в пятидесятиместном номере, какие-то блохи кусаются по ночам…

Еда, правда, хорошая, зато питаться в ашрам подваливают со всей округи! Кого тут только нет — все босые, больные, бедные… Пропащие для этого мира, прокопченные, поросшие волосами аскеты подтягиваются из лесов и, почесываясь, усаживаются кушать рядом с Томасом.

Конечно, чьи помыслы устремлены исключительно к вечному, и не заметит таких пустяков, а Томас на третий день чуть с ума не сошел.

Поэтому он пел сдержанно, смущаясь своего нового, пошитого здесь для него, сугубо этнографического прикида: черных безбрежных брюк и необъятной черной рубахи, а также неблагозвучного имени «Таритат», присвоенного Томасу по прибытии, хотя оно вроде и означает «Снежная вершина».

То ли дело я — ну, прямо заливалась соловьем. До того мне пришлись по душе огненная церемония, умиротворяющая элементы; каменный шива-лингам, вокруг которого собираются те же певуны, на сей раз уж слишком серьезные, в жертвенный костёр бросающие кокосовые орехи как символ низшей своей природы в надежде открыться высшей; старые черные хипари, белобородые и нагие, лет по сто двадцать старательно умерщвлявшие плоть; улыбки, объятия, жаркие поцелуи с первыми встречными-поперечными…

Одна пресветлая бабушка, подруга Бабаджи, которую он при великом скоплении народа воскресил из мертвых (она попала в автокатастрофу, врач констатировал смерть, но Бабаджи сказал ей: «Тебе еще не пора…») — эта чудотворная бабушка сердечно обняла меня и произнесла, сияя:

— Мы все тут счастливы, правда?

— Еще бы!!! — воскликнула я.

Нас обносили чашей с пылающим огнем, мы тянули к огню ладони и поводили ими над головой, и пели, пели, пританцовывая, пока не явился Главный, лучший ученик Бабаджи, как тут его называют, «возлюбленный Шри Маха Муни Радж Махариши, которого бессмертный Бабаджи в своей великой Любви дал нам и сделал нашим Гурудэвом!..».

С этим человеком случилось вот что. Из мириады преданных — Муни Радж был самым преданным Бабаджи (если на этой ниве уместна сравнительная степень). Тем временем известный йог Сита Рам Дас, проповедовавший миллионам последователей в южной Индии, почувствовал, что дни его сочтены, и в своей молитве попросил Бабаджи подарить ему последний даршан.[9]

Взяв немного воды из реки Гаутамы Ганги в Хайдакхане[10] и три листа священного растения тулси, Бабаджи приехал в Калькутту, отдал Сита Рам Дасу свои дары, тот принял их, а потом они долгое время сидели с Бабджи в молчании.

Вскоре Сита Рам Дас ушел из этого мира.

Наутро Бабаджи дал знать, что дух великого йогина вселился в тело его ближайшего ученика Шри Муни Раджа.

Не ведая об этом, только мы пришли, я попросилась на встречу с Муни Раджем. Как раз он проводил индивидуальные собеседования.

Меня спросили:

— Вы хотите с ним поговорить?

Я ответила:

— Нет. Я хочу с ним помолчать.

Меня не позвали.

Глава 15. Том — Снежная вершина

Бьют барабаны, звенят литавры, в храм вплывает герой из «Волшебной лампы Аладдина» — лазоревый тюрбан, всклокоченная борода, мы с Лёней подумали: «САМ!» — а это просто музыкант, столь экзотичный, из-под плаща как вытащит бубен и давай в него колотить!..

Люди расступились, в дверном проеме возник мужик с усами, с опахалом в руках, еще один — в зеленом френче, этакое пышное шествие, включая лысую девочку, и только потом появился Шри Маха Муни Радж Махариши, простой, как Махатма Ганди, в очках, похожий на профессора.

— Ну, вылитый наш Лёва! — удивился Лёня. — А рядом — мальчик, будущий Бабаджи. Правильно, это дело нельзя отпускать.

— Так и вижу в этой ситуации, — говорит Лёня, — художника Володю Сальникова. Как он идет со свитой, с опахалом, играет музыка, вокруг него толпа — и он всем отвечает на вопросы.

В Москве в ТV-галерее Сальников осуществил такой проект: в зале большой экран, на этом экране крупным планом — Володя. Ты приходишь, как в кинотеатр, садишься в первый ряд и что-то спрашиваешь, к примеру, о смысле жизни. А он — с экрана смотрит на тебя и говорит:

— Ты, Лёня, больше внимания должен уделять… — и так далее.

Здорово впечатляет — что он тебя с экрана видит и слышит, а сам непонятно где.

Шри Маха Муни Радж раздавал благословения, всем по очереди щедро насыпая из мешка в протянутые ладони изюм, фундук и кешью вперемешку с маленькими зелеными грушами. Я поклонилась ему, поблагодарила и, сжав орехи в кулаке, задержалась на мгновение, так что некоторое время мы с Муни Раджем внимательно смотрели друг на друга. Взгляд у него ласковый, немного насмешливый. Я с лиловым зонтиком и полосатым рюкзачком, сразу видно, что издалека и путь мой еще далек во всех смыслах этого слова.

Пришла пора возвращаться в Раникет, а ночь уже полночь! Народ не унимается, бушует, фруктовые соки льются рекой. (Вино в ашраме, кажется, не подавали.) На парапете японцы покуривали травку.

Мы купили на память три фотографии: Бабаджи, юный и отрешенный, погруженный в медитацию; отдельно — его лотосоподобные стопы и третья — стоптанные тапочки Бабаджи в солнечном ореоле. А также открытку с его картиной «Три белые горы».

Картины Бабаджи из Хайдакхана Лёне Тишкову очень понравились.

— Хороший какой художник, — поражался Лёня. — И тоже, как я, видимо, нигде не учился рисовать. Когда ему учиться? Ведь надо было постоянно всю эту «дискотеку» на путь наставлять!..

— «Три белые горы», чтоб ты знала, — он говорил, рассматривая открытку под бледным фонарем, — это борьба черного и белого, огня и воды, земли и неба, женского и мужского начала, инь и ян. Черной линией он выстраивает белое пространство, интуитивно нащупывая ДОЛЮ и того, и другого. Лишь только истинный художник понимает, — одобрительно говорил Лёня, — что ради этой цели сияет солнце на земле, дуют ветры, гремит гром, рокочет океан, для той же цели бродит неслышными шагами смерть, белая молния вспыхивает и повисает над миром — не сама по себе, а в черном небе! И белые вершины растут, чтобы отразиться в трех ночных озерах.

Дорога от ашрама, петляя, уходила вниз, с обеих сторон сжатая густым диким лесом. Ну, мы люди привычные. Стали выруливать на дорогу. А какие-то девушки-итальянки (муж мой Лёня на девушек всех народов Земли производит ошеломляющее впечатление. Хотя постоянно жалуется, что он «худой, кожа да кости, и слабый, как макаронина». «И все равно, — я говорю, — вон ты каким пользуешься успехом у женщин!» А он отвечает: «Только за счет остроумия…»), так вот, итальянки ему говорят:

— Ой, пешком не ходите. Там на дорогу из леса ночами выходят леопарды.

Смотрю, Лёня идет — уши горят, опять весь красный и говорит возбужденно:

— Леопарды, блин! Ну, вообще!!!

Мы напугались и боимся идти — пять километров по ночному лесу. Сразу представили себе, как нас рвут леопарды с голодным урчаньем. Откуда-то из глубинных недр всплыл этот первозданный ужас — быть ночью в лесу растерзанным диким зверем.

Решили вернуться обратно — в ночлежку, битком набитую преданными, где от перенаселенности так невыносимо страдал Томас. Однако ни Томаса, ни Сусанны — вообще никого из наших знакомых не обнаружили.

Мы стали метаться, растерянные, встревоженные, в конце концов, два торговца индийским серебром с самоцветами обеспокоились нашей судьбой. Свернули торговлю, пошли разузнавать, нет ли машины — подбросить двух русских до Раникета.

Тут Лёня заметил, что некая шумная компания индусов направляется по этой страшной дороге в темноту. Даже среди них были женщина с ребенком. Мы хотели пристроиться к ним, чтоб у леопардов по крайней мере появился выбор.

А торговцы — нам:

— Это деревенские. Они близко живут. И вообще — не ходите с незнакомыми! Люди всякие бывают. Здесь народ хороший. Но вдруг попадется негодяй, он отнимет ваши деньги!

— Мы, русские, боимся только леопардов, — сказал Лёня.

— Вы наши гости, — торжественно произнес индийский бизнесмен в чалме. — Если леопарды съедят вас, я съем этих леопардов!

С огромным трудом они отыскали машину, разбудили единственного на весь ашрам спящего человека — водителя и через непроглядные полночные леса, как ящик с яйцами, доставили нас в гостиницу.

Денег у нас никто не взял, все только радушно твердили:

— You are welcome!

Расставались — обнимались, на другой день договорились встретиться, но больше не увиделись никогда.

Кого мы из этой компании повстречали спустя несколько дней — немецкого режиссера Томаса (Таритата). Уставший от песен, в глубокой депрессии, он мрачно шагал по центральной улице Раникета, и если раньше в его голове роились какие-то соображения отбросить славу и выгоду этой жизни, свести свое беспокойство к минимуму и передать себя в руки Бесконечного, теперь по его решительному виду было ясно, что новообращенный Таритат твердо решил утонуть в круговороте повседневности. Бедная Сусанна (он нам рассказал) попыталась его образумить, воскликнув:

— Ну, тебе же нравилось все это?!.

Томас ответил ей без колебаний:

— Нравилось-нравилось, а теперь разонравилось!

Пробыв неделю в ашраме, Том-Снежная вершина стал отъявленным материалистом и прямолинейным атеистом. Что там первично — дух или материя, есть ли жизнь после смерти, — отныне все его сомнения развеялись, как дым.

Этим он напомнил сынка моего Серёню, которому я с детства перессказываю мистические книги древнего Востока. Мол, в потусторонних странствиях душа встречает жуткие наваждения. Выходят синие будды, трехголовые, трехглазые, какие-то дракончики косолапые, рычащее чучело льва, красные тигроголовые люди, зеленая богиня мудрости, лисоголовый человек…

— Если ты не испугался, — говорю ему, — не потерял сознания, ты будешь все это смотреть, как мультфильм. Никто тебе не сможет повредить, — предупреждаю я его, — поскольку эти миражи — твои собственные страхи. А если ты не понял этого, ввязался, заметался — всё, ты становишься участником разных ужасов, как и в нормальной, земной, человеческой жизни.

Серёня слушал-слушал и говорит:

— Ты, Марин, лучше голову себе глупостями не забивай. А лучше хозяйство получше веди. «Лисоголовый человек!» А у самой выпечки домашней уже год как не было!..

Самое смешное, про Индию вообще ничего нельзя категорически заявить, чтобы это не имело своей противоположности. Я недавно в газете прочитала высокомерное: «Мы же не едем в Индию покупать компьютер. Но мы поедем туда в поисках божественного — за разрешением вечных вопросов бытия».

Явно человек и слыхом не слыхивал о колоссальных умственных завоеваниях этой страны. Правда, свои научные вершины Индия, в основном, штурмовала до двенадцатого века нашей эры. Зато по сей день всплывают из тьмы тысячелетий новые и новые находки.

Многое было утеряно: книги-то писали на пальмовых листьях или на тонких кусках берестяной коры — бхурджапатре, она легко ломалась. Какой-нибудь патент па сенсационное открытие всех времен и народов или философский трактат, грозящий изменить мировоззрение человечества, отважно существовали в нескольких экземплярах.

И если микроскопический тираж терялся, ломался, уничтожался, короче, пропадал ни за понюшку табаку, то исчезало и само творение. Отныне его можно было лишь вообразить по ссылкам или цитатам, приведенным в других книгах, или раскопать в каких-нибудь безумно древних монастырях. Чуть не половина староиндийских книг вообще не найдены в Индии, но удалось обрести их переводы на китайский и тибетский языки.

К чему я, собственно, клоню: среди утраченных книг — вся литература о материализме в Индии. Я сама с удивлением узнала: в такой безраздельно мистической стране долгое время не то что имела большое влияние, а прямо-таки господствовала материалистическая философия.

Взгляды Карла Маркса о базисе и надстройке подробно изложены в индийских манускриптах четвертого века до н. э., но эти еретические тексты на территории Индии не сохранились, возможно, их просто-напросто в клочья изорвал и проглотил бог лазурного неба Варуна. Зато на индийские скрижали аккуратно внесены высказывания, которые гневно опровергают материалистическую философию, высмеивают ее и показывают, насколько она абсурдна и нелепа!

Материалисты Древней Индии критиковали Веды, восставали против любых форм волшебства, запальчиво объявляли, что бога нет, обрушивались на институт жрецов. Ни рая, ни ада, ни души отдельно от тела, утверждали они, все это опиум для народа! Реально существует исключительно материя в ее различных формах, а также мир, данный нам в ощущениях.

То, к чему дух противоречия за неделю в чудотворной Индии прибуксовал Томаса, Индия «проходила» на протяжении нескольких столетий без малого три тысячи лет тому назад.

Да еще у Томаса кончились наличные. Первое, что он вскричал, случайно увидев нас на улице:

— Я уже сутки без денег!..

Ну, мы решили помочь Томасу в Раникете отыскать банк — хоть деньги снять со счета. Такой он вид приобрел тут, не внушающий доверия. Что значит привычка к наезженной колее. Он жаловался нам, жаловался, прямо чуть не плакал!

— …У всех душа нараспашку, — говорил он, — а туалет — большая редкость!

— Вот и я тоже не большой любитель путешествий в экзотические страны, — стал Лёня утешать Томаса. — Мне нравится, — он говорит, — убогость российского пейзажа. Мне нравятся эти люди в черных пальто приталенных, в черных ботинках и черных шапках. Мне не нужна пестрота! И я не буду питаться папайями, потому что я их не люблю. Я люблю картошку, капусту и гречневую кашу. И вообще, — мечтательно говорил он, — наш край славится огурцами!..

Томас молча идет, ничего не отвечает. Тогда Леня — с другой стороны:

— Хотя, — говорит, — одинокому человеку хорошо тут путешествовать. Бывают ведь такие, у кого ни детей, ни родителей. Ему даже некогда грустить, все время есть чем заняться: присоединиться к кому-нибудь, потом отстать, вот он посмотрел на компас — где север? Вон север, гималайский вид там. Он — туда переезжает, поближе. Все ближе и ближе, так незаметно достигнет снегов… А, конечно, тот, у кого семья, по семье начинает скучать, — по семье, по сыну, по собаке… Тем более — у кого любимая работа. Или уж кому его семья — во! уже — ругань, пьянство, — добавил он, — тоже тут хорошо туда-сюда походить…

Наконец над каким-то проломом в стене, можно даже сказать, над зияющей дырой мы увидели надпись «BANK» и проникли туда со всеми предосторожностями. В окошечке за стеклом сидел индус в чалме с полуприкрытыми глазами. Томас вежливо протянул ему свою кредитную карточку. Тот взял ее, повертел в руках, вернул и спрашивает:

— А что это такое?

Леня отвечает ему, шутя:

— Это? Медиатор, чтобы играть на гитаре!

Другого банка мы не нашли.

— И как мне быть? — развел руками Томас.

Лёня предложил Тому скромную субсидию.

— А! — тот махнул рукой. — Билет обратный у меня в кармане, за проживание уплачено, буду жить, как при коммунизме.

Все тяготы духовных исканий легли Томасу на плечи, когда он отправился к себе, как Лёня говорит, «в санаторий». Черный дурацкий хитон, ни рупии в кармане, до возращения домой — вечность, сейчас придет, усядется по-турецки, откроет тетрадку и будет петь песню Бабаджи, глотая слезы.

— Если по дороге его съест леопард, — вздохнул Лёня, — это будет для него избавлением.

А на обочинах — сосны, сосны, закат и сквозь стволы — пронизывающее свечение, когда каждая пылинка видна, как она дрожит в луче. Неожиданно в ярком сиянии стали проступать очертания человеческой фигуры. Дивный запах ладана или миры, нет, явный аромат мускуса распространился по всей округе, когда, сверкая величием и славой, был воздвигнут Его телесный храм. Существо неизмеримого и нераздельного мира, древний и вечно юный Учитель шел рядом с Томасом-Снежной вершиной неслышными шагами, почти не касаясь земли.

И мы с Лёней долго смотрели им вслед, пока они не исчезли за поворотом.

Глава 16. Дедушки по имени Индра

О том, что в Раникете наступил рассвет, мы узнавали по птичьему гомону и одномоментно включенным репродукторам, откуда принимались литься во всю ивановскую индийские песнопения.

Ой, как они обожают громкую музыку. Такое впечатление, что у каждого дома — громкоговоритель. До глубокой ночи на базаре, из окон домов, чайных и трактиров разносятся вдохновляющие мелодии. Будто у индийца совсем нервов нет. Он так и норовит расположиться поближе к репродуктору и при этом завести с соседом задушевный разговор!

— А?

— Что???

— Что ты сказал??? — только и переспрашивают друг у друга.

Всякий раз меня поражало, что первая песня — «побудка» звучит низковато и мрачновато. Потом часа два раздаются строгие молитвенные напевы. Ближе к полудню, глядишь, дело веселей пошло, музыка так и взмывала к небесам, зато поздним вечером она приобретала таинственный, даже магический окрас.

Такое песнопение — индийская рага — в переводе с санскрита означает «страсть, цвет и привязанность». Каждая нота октавы в ней связана с каким-то цветом, а также голосом птицы или зверя. «До» созвучно ярко-зеленой краске и крику павлина, «ре» — алый цвет, пенье жаворонка, «ми» — золото и блеяние козла, «фа» — желтовато-белый цвет и крик цапли, «соль» — черный, пенье соловья, «ля» — солнечный и ржание лошади, а в ноте «си» цвета сплавляются воедино и слышится трубный рев слона.

Тут всё не просто. Звучащая рага в душе у тебя рождает состояние, в какой-то определенный момент связующее человека и природу — в полдень или полночь, в разгар осени, ранней весной или когда хлынул дождь.

Теперь я поняла, что к чему: цепочка раг начинается с предрассветной поры, и первая, «лалит», знаменует встречу тьмы и света. Утро — время для медитации, музыка звучит в нижних регистрах, очень сосредоточенно. По мере того, как день разворачивается, вступают в силу светлые, воспламеняющие раги. Послеполуденная песнь напоена солнцем, ты прямо физически ощущаешь, как солнечные лучи пробиваются сквозь листву. Ночные раги требуют особой тщательности исполнения, бездонной глубины и самоотдачи.

Доподлинно известно, сказано в самом раннем на свете руководстве по музыкальной грамоте «Самаведе», что в сердцевине всего Сущего скрыто Вибрирующее Слово, Первичный Звук — АУМ, поэтому человек способен достичь неограниченной власти над природой с помощью мантр[11] и песнопений.

Сохранился исторический документ, где говорится о сверхъестественных силах знаменитого Мян-Тан-Сена, придворного музыканта Акбара Великого: Тан-Сен мог своей песней потушить огонь.

Когда падишах вдруг пожелал, чтобы ночная рага зазвучала в полдень, Тан-Сен заблаговременно пропел мантру — и все окрестности дворца погрузились во тьму.

Из тысячи божественных песен, которые распевала древняя Индия, осталось не более ста. А жаль, это ж настоящие сокровища! Европейцы порой не понимают, в чем тут прелесть. Для нас такая музыка — полностью инопланетная. Тут все другое, никаких точек соприкосновения.

Даже я, худший ученик застенчивого учителя седьмой музыкальной школы по классу фортепиано Капкаева Игоря Борисовича (мы с ним любили вместо этюдов Черни и «Полонеза» Огинского читать друг другу футуристов — и мне, и ему нравился поэт Крученых, что не мешало Игорю Борисовичу вызывать в школу мою маму и подолгу, мучительно краснея, молчать. «Мне кажется, — он бормотал, в конце концов, делая томительные паузы, — Марина очень мало времени проводит за инструментом…» — «Очень мало?! — восклицала Люся. — Игорь Борисович, голубчик, да она вообще не проводит за ним никакого времени!..»), даже я поняла, что музыка наших территорий имеет всего две тональности — мажор и минор.

Индийская музыка способна звучать, минимум, в семидесяти двух основных тональностях, ну, и в каких-нибудь нескольких сотнях дополнительных. Тональность — это и есть рага, своеобразная музыкальная рамка, внутри которой исполнитель свободно импровизирует как бог на душу положит.

(Вот почему тут не поют песен хором, даже во время праздничного застолья!)

Европейское ухо подобных тонкостей вообще не улавливает, особенно если на него медведь наступил. В Индии ты не услышишь чистого тона или продолжительного звучания неразукрашенной ноты. Это считается примитивным. Певец или музыкант на «ровной дорожке» обязательно даст трель или форшлаг, он все сделает, чтобы не оскорбить слух индийца отчетливо проявленной мелодией во всей ее неприкрытой наготе.

Поэтому европейские певцы здесь не пользуются большим успехом. Некий трепетный бенгалец, слушая пение прославленного Бениамино Джильи, записанное на пластинку, в ужасе заметался по квартире, подумал: кто-то попал в беду и он слышит крик о помощи.

Зато одной музыкальной фразы достаточно, чтобы индиец мгновенно узнал и напел любую из своих старых добрых песен, до того ему по душе индийская рага. Мы с Лёней тоже навострились и только так насвистывали по утрам вот эту сумрачную арию, знаменующую встречу тьмы и света.

Тьма в Индии густая, тревожная, полная опасностей. Лёня и дома-то относится к ночи со всеми предосторожностями. У него даже есть свои правила.

— Cпать надо, — он говорит, — отвернувшись от соседа, чтобы не испугаться.

Ночь в Гималаях довольно прохладная. От этого все чувства приобретают предельную остроту. Лёне каждую ночь снились пингвины.

Как-то в кромешной темноте я проверила — укрыт ли он одеялом.

Лёня сразу проснулся и вскрикнул:

— Это ты???

— А кто, ты думал? — я спрашиваю.

— А черт их знает — кто! — говорит. — Это мог быть вообще кто угодно.

В отличие от Алморы, прославившейся своими отборными клопами, ночью с потолка в Раникете на меня прыгали блохи, поскольку потолок наших «ласточкиных гнезд» оказался простым переплетением соломки. Делали они это снайперски: покусанной вставала только я — это были укусы радиусом тридцать сантиметров с солидным волдырем посередине.

Я Лёне жалуюсь:

— Ой, тут укусили, там…

— Сочувствую! — он жизнерадостно отвечает — чистый, белый, ни одного укуса! — Но зато какая красота! — Он распахивает дверь. В дверном проеме — будто театральная декорация — умопомрачительная панорама снежных Гималаев, а над ледяными зеркальными пиками всплывает сияющий диск. — Но зато какие виды! — с гордостью говорит Лёня, как будто за ночь сам все это нарисовал. — Но зато какой воздух!!!

— Ха-ха-ха! — доносится с балкона его смех. — Я взял свои штаны, а оттуда вылетела прекрасная бабочка.

— Гуд морнинг, сэр! — приветствует его молоденький деревенский увалень, служащий нашего «отеля».

— Маса надо меня звать! — говорит Лёня по-русски. — Маса!

Мы спустились на первый этаж, в полутемную кафешку, совсем пустую. Только портрет какого-то гуру с горящими глазами, пронизывающими тебя насквозь, до самого того момента, когда ты был амёбой, висит над нашим столиком в гирлянде шафрана.

— Что будем завтракать? — спросил нас дежурный по кухне паренёк, без всякого меню приготовившись занести в блокнот любое наше желание. А сам босой, ноги пыльные.

— Наверно, ни читать, ни писать не умеет, — сказал Лёня, поглядывая на эти ноги. — Только делает вид. Надо заказать что-нибудь простое. А то я видел утром, как он посуду мыл в ведре и клал ее на пол.

Ну, мы заказали вареные яйца.

— Только хорошо вареные!!! — предупредил Лёня. — Вкрутую, понял?

— Понял, понял…

Его не было час. Ровно через час он принес нам четыре яйца.

— Вот, сэр! — сказал этот исполнительный и расторопный молодой человек.

— Как ловко справился! — похвалил его Лёня. — Главное, раз-два, и готово!

Больше мы в это кафе не ходили, а облюбовали себе ресторанчик «Луна» выше по течению улицы.

Там официантами служили два старика, один — седой, с пышными белыми усами, во всем белом, с полотенцем на плече, такая выправка у него военная, внимательный, предупредительный, скажешь ему:

— Дайте нам согревающий сердце суп из овощей и фасоли. Только без специй!!! — умоляешь. — Ни «чилли», ни черного перца — ничего!..

Он головой качает из стороны в сторону, у нас это означало бы: «Ай-ай-ай!», а у них: «Да, да, понял, понял…»

Приносит. Суп так наперчен — есть невозможно.

— А представляешь, — говорит Лёня, — как бы они наперчили, если б мы не запретили им этого делать?!

Другой — в любую жару в рыжей вязаной кофте, суконном жилете, видно, радикулит, артрит, пальцы узловатые. Вот из кармашка он достает блокнот, карандаш и старательно выводит буквы, безмолвно шевеля губами, как школьник.

Мы попросили по чашечке кофе. Старик помолчал, подумал, дважды переспросил, сделал «Ай-ай-ай…», и его не было больше часа.

Оказывается, он снял фартук и побежал в магазин за кофе. В лавке через дорогу молотого не нашлось, тогда он отправился в город, там встретил друга, пока обменивались приветствиями, спрашивали да переспрашивали, здоров ли сам, жена, дети, внуки?..

А мы с Леней уже никуда не торопимся. В этой стране — если ты торопишься, всё, ты пропал, ты с ума сойдешь, никакая нервная система не выдержит, сбой ожидает любую психику. Ибо время в Индии течет не как вода, но как мед.

Главное, поел — и ждешь: что будет? Прислушиваешься к внутренним ощущениям: как? Обошлось? Или заранее выпить что-нибудь профилактическое? А заболит живот — прямо ужас охватывает. Как в песенке веселой, которую мы с Лёней сочинили, когда отравились на свадьбе у хороших знакомых:

Я что-то отравился

Ля-ля ля-ля ля-ля ля-ля,

Мне что-то плохо стало

Ля-ля ля-ля ля-ля ля-ля,

Мне просто хуже нету

Ля-ля ля-ля ля-ля ля-ля,

И я отдал концы!..

Например, нам говорили, что фрукты в Индии, если их не варят, должны двадцать минут вымачиваться в растворе какого-то красного дезинфицирующего мыла, а потом ошпариваться кипятком.

Кстати, той ночью, когда со всеми приключениями нас привезли из ашрама в Раникет, видимо, на нервной почве меня прихватила медвежья болезнь.

— В чем дело? — забеспокоился Лёня. — У тебя расстройство желудка??? Ты что — съела подношение Учителя?

— Реплика циника, — простонала я.

— Реплика медика, — отвечает Лёня.

За бордовыми портьерами нашего «Лунного» ресторана — балкон, прямо под ним лепится к скале китайская деревенька. В чистом виде клочок Китая, будто пересаженный на землю Индии, как говорят ботаники, с «дёрном».

Интересно, с каких они тут пор? Может, с древних времен, когда Китай принял из Арьядеши[12] драгоценный подарок — учение Будды. С тех пор всем китайцам, наверно, хотелось посмотреть, что за Индия такая.

Множество паломников начали путешествовать между Индией и Китаем. Но только единицы добирались до цели. Есть документ, в котором говорится, что в пути пропадали девяносто процентов странников, не убоявшихся долгой, тяжелой дороги, полной смертельных опасностей. Два года жизни они отдавали пути, это в одну сторону!

А ведь еще и обратно! Когда бесподобный Сюань Цзан отправлялся в странствие, император Танской династии подмешал в питье горсть земли и подал ему со словами: «Вы поступили бы хорошо, выпив эту чашу, ибо разве не сказано нам, что горсть родной земли стоит больше, чем десять тысяч цзиней иноземного золота?»

Причем на подходах к Индии они застревали в какой-нибудь индийской колонии, в Индонезии или на Суматре, чтобы до прибытия на родину Будды как следует изучить санскрит.

Это были выдающиеся люди, грандиозные личности, выполнявшие серьезную работу. Буддийский мастер Кумараджива (не менее легендарный индиец, чем дзэн-буддист Бодхидхарма), прибывший по суше в четвертом веке в Китай, наставлял своего ученика, монаха по имени Фа Сянь, тот во что бы то ни стало решил повидать Индию:

— Только не потрать всё свое время на религиозные постижения, а тщательно изучай жизнь и обычаи людей, тогда китайский народ сможет лучше понять индийский.

По суше путь от Китая проходил через пустыню Гоби, потом вдоль старых караванных путей — сквозь равнины и горы Центральной и Средней Азии, и, переправившись через северные проходы в Гималаях, ты, наконец, попадал в Индию.

Существовал и другой способ — морской, не менее опасный, зато более короткий: на корабле через Индокитай, Яву и Суматру, Малайю и Никобарские острова.

Бесподобный Сюань Цзан в седьмом веке прибыл в Индию по суше и так же отбыл спустя годы, оставив уникальные записки о приключениях и опасностях, которые он пережил.

Он исходил Индию вдоль и поперек, встречая повсюду почет и уважение. Любознательного китайца интересовало буквально всё: Ганга, Инд, Брахмапутра, Индийский океан, Аравийское море и Бенгальский залив, засуха, наводнения, бесчисленные сорта риса и роз, конопля, цветок лотоса, опиум, старинные книги, написанные на огромных сушеных древесных листьях; горные недра, хранящие несметные богатства — в том числе золото и соль; носороги, слоны, гепарды, исполинские крокодилы, живущие в Ганге и пожирающие все на своем пути, даже крокодилов других пород; культ обезьян, почитание змей, синие лисицы, огромные ящерицы, похожие на китайских драконов; магические танцы, музыкальные инстументы, подземные храмы, йоги, факиры, местная версия сотворения мира, преступления и наказания, бытовые пейзажи, еда индийцев, утварь, обряд венчания, наука о любви «Камасутра», безбрачие, многоженство, суеверия, касты, похоронный обряд, фантастические истории, культ Гаруды, лекарственные травы и сказочное дерево талипат колоссальных размеров.

«Дерево это достигает полного роста не ранее как через восемьдесят лет, — писал неутомимый китаец. — Тогда на его верхушке со страшным треском и шумом лопается огромный стручок, из которого появляется гигантский белоснежный цветок. Со временем цветок перерождается в циклопическую гроздь. И на протяжении полутора лет из нее сыплются на землю орехи. Оставив на земле семена, дерево медленно увядает и падает при натиске первого муссона».

Это был человек, которого коснулись вибрации великого мира. Никто никогда не видел его сбитым с толку или зараженным жадностью, гневом и человеческими привязанностями. Куда бы он ни шел, он приносил с собой целительную силу какой-то безграничной космической радости.

Высоколобая Индия одарила его почетными наградами, учеными званиями и степенями, он стал магистром права и проректором крупного индийского университета!..

Мата Бхарата[13] плакала, когда ей пришла пора провожать его в обратную дорогу. Зато весь Китай во главе с императором ликовал по случаю возвращения поистине бесценного сокровища нации живым и невредимым.

То уважение, которым он пользовался в обеих странах, привело, ни много, ни мало, к установлению политических связей между правительствами: Индия и Китай обменялись посольствами.

А Сюань Цзан, не откладывая в долгий ящик, даже не дав отстояться впечатлениям, засел за книгу об Индии, тотчас взялся переводить целый чемодан привезенных им рукописей. И все писал письма в Индию — просил прислать еще.

«Дорогой Сюань Цзан! — отвечал ему знакомый индийский ученый. — Шлём вам пару белых одеяний, чтобы показать: мы не забываем о вас. Путь долог, а потому не сетуйте на ничтожность подарка…Что касается сутр и шастр, которые могут понадобиться, просим вас немедленно прислать список…»

«Мой дорогой и внимательный друг! — писал ему Сюань Цзан. — Из числа сутр и шастр, которые удалось привезти с собой, я перевел уже тридцать томов. Со смирением вынужден уведомить вас, что, переправляясь через Инд, я потерял груз со священными текстами. Вот список этих текстов. Прошу вас прислать их мне, если будет такая возможность. Примите, пожалуйста, в подарок несколько мелких, незначительных предметов. Бесконечно преданный Вам — Сюань Цзан».

Балкон ресторана «Луна» плыл над китайской деревушкой, её дощатыми пагодами и чужеземной речью, словно корзина аэростата. Наверное, кто-то в те давние времена, с такими муками и трудами добравшись в Индию, не решился возвращаться в Поднебесную. Отсюда пошли, мне кажется, крошечные кусочки Китая, разбросанные по всему полуострову Индостан.

Так вот, на этом балконе в свободное от работы время усаживались на стулья из фанеры и часами сидели два наших старика-официанта. Что интересно, и того и другого деда звали Индра. Просто Индра, в честь многорукого тысячеглазого громовержца, бога богов небесной тверди. Два дяди Индры в дымчатых мягких пилотках глядели в полном молчании, как с гор в долину стекают облака. Если к ним выйдешь, они обернутся, посмотрят на тебя, не улыбнутся, не скажут ничего, только взглянут, но это уже много. Хоть три часа, хоть пять, будь уверен, и слова не проронят.

Лёня любил постоять-помолчать с ними на балконе. Позавтракает, выйдет из-за стола:

— Пойду, — скажет, — с мужиками покалякаю!

Глава 17. «Зажги светильник своей любви!»

Нет, я никак не могла понять: ну, «панорама снежных Гималаев» — да, а где обещанные в проспекте «зеркальные озера и благоуханье горных трав»? (На «нетронутом животном мире» я уж не настаивала.)

Как-то мы предприняли попытку повидать «девственную природу» окрестностей Раникета и добраться до знаменитой на всю Горную Индию площадки для гольфа. Мы прочитали: и виды там неописуемые, и что-то еще такое, что со всей Индии приезжают и дивятся.

Мы вышли за город, идем, озираемся благодушно, вдруг видим: с одной стороны — колючая проволока, с другой — колючая проволока. Уже одно это нам не понравилось. Хотели свернуть, взять немного левее — солдат преграждает путь: «Нельзя!»

Сюда нельзя. Туда нельзя.

За каменным забором — площадь, и сотни людей в каких-то платках сидят, скрестив ноги, в шахматном порядке.

Я говорю:

— Сними их! Наверное, они медитируют!

А Лёня:

— Что-то мне не нравится, что все медитируют под палящим солнцем, а один ходит между ними с палкой. Наверное, надсмотрщик.

Тут и я тоже стала замечать, что это не такая уж благостная картина.

— С виду медитируют, а сами устав учат из-под палки. Военный устав! — сказал Лёня. И оказался недалек от истины.

Навстречу нам с гор спускалась кучка солдат.

— Good morning, mam! — они крикнули мне весело.

— Good morning, brave Indian soldiers![14] — я отвечаю им браво.

— А! Здесь на каждом шагу военные базы! — догадался Лёня.

Колючие ограждения стали забирать вверх, отступая в горы, и на обочине дороги появилось что-то типа девственной природы. Лёня расслабился, повеселел, шагает по траве, закинув голову к верхушкам гималайских сосен, вспугивая стайки серых куропаток (в деревнях любят слушать, как куропатки перекликаются на рассвете и на закате), поэтому не заметил свернувшуюся на опушке полутораметровую змею и чуть на нее не наступил! Вся бронзовая, с фиолетовыми пятнами, она лежала, свернувшись кольцами, грелась на солнце. Почуяв незадачливого Лёню, она с тихим шелестом заскользила под откос…

А Лёня:

— …Скорей! Сниму! Серёжке, сыну, покажу!!!

Схватил камеру и со страшным топотом бросился за ней — в траву по пояс. Законы джунглей, по которым мы последнее время жили, не позволяли мне орать. Поэтому я прошипела как можно убедительней:

— Дорогой! Может, тебе не стоит преследовать этого питона?

Мы долго шли по жаре. Я снова, в который раз, стерла ноги. У меня даже на пятках были водяные мозоли. Хотя я много могу пройти — ну, очень много! — а все-таки нет у меня навыка идти бесконечно.

Вообще у нас нет многих полезных навыков. Как моя мама в Москве отправилась в церковь, там идет служба, все то упадут на колени, то поднимутся, даже древние старушки… А мать моя, Люся, — поёт «Аллилуйя!», осеняет себя крестом очень жизнерадостно, и больше ничего. После службы к ней подошел священник, отец Александр, он у нее обычно принимает грехи. И говорит с укоризной:

— У вас совсем нет навыка стоять на коленях!..

О, я так устала, просто кошмар. Дорога явно делает крюк. Нам по ней идти и идти еще часа два с половиной. Смотрю, направо тропинка уходит в лес. Наверняка в нашу сторону — сокращает расстояние.

Я говорю:

— Давай срежем?

А на обочине, присев на корточки, отдыхает индийский крестьянин — «дехканин», как тут говорят. Рядом с ним лежит на земле мотыга.

Я — ему:

— Друг! Если мы пойдем по этой дорожке, приведет ли она к площадке для гольфа?

Он сказал:

— М-м-м… Да!

И мы свернули.

Тут нам встретилась женщина с корзиной на голове, а в корзине у нее — стог сена, вышиной с деревенский дом у нас в Уваровке! Она остановилась и спрашивает:

— ВЫ КУДА???

Я очень удивилась. Индийские женщины не имеют обыкновения приставать к незнакомым людям с вопросами или советами, что их очень красит.

А Лёня:

— Дак… Туда!

— Зачем? — она спросила.

— Погулять, — сказали мы.

Краем глаза я заметила, что эта женщина с корзиной и крестьянин с мотыгой в смятении глядят нам вслед.

Тропинка спускалась вниз и скрывалась в густом лесу. Туда почти не проникало солнце, ты сразу попадал из яркого солнечного света в прохладную лесную тень. Никто, казалось, не проходил по этой тайной тропе, и лес был дикий. Ни даже слабого дуновения ветерка! Ни один листок не пошевелится. Полная тишина.

И в этой тишине прямо перед нами возникла ящерица, похоже, игуана — с царским гребнем на голове, как дракон Комодо, крупная, с карельскую озерную щуку, жемчужная, с синим отливом спина, изумрудное брюшко, чешуйчатые лапы с перепонками, коготки, и так голова у нее достойно покоится на плечах — очень нежное и гордое создание.

Мы к ней стали тихонько подбираться, и она подпустила меня и Лёню довольно близко — я увидела, как мы отразились в глянце ее аспидно-черных глаз. А исчезла она плавно, будто уплыла от нас по воде.

Лично я испытывала ликование при виде лесной реки, зеленых волнистых холмов, овеянных былой славой, крутых утесов, камней, покрытых серо-зеленым мхом, и бесчисленных горных хребтов. Прямо дыхание перехватило от счастья, когда грациозный коричневый олень с легкой неторопливостью пересек нашу тропу.

Но Лёня, как начальник экспедиции, был, конечно, настороже.

— Слушай, — говорит он, — здесь вообще-то безопасно? Все дорогой идут, а мы лесом. Эта обстановка внушает тревогу. Особенно мне, уральцу: лес у нас на Урале считается враждебным человеку.

Или он вдруг спрашивал:

— Вон те, белые — чайки или кто? Может, это беркуты?

А там птицы кружат в тишине — над верхушками деревьев. Неведомые нам птицы белые — с весьма приличным размахом крыльев, классические орлы и жутковатые стервятники. Безо всякого преувеличения можно сказать, что над нами нависла туча птиц довольно внушительных размеров. Лёня говорит:

— Чегой-то орлы так низко парят? Орлы не нападут на нас?

— …И никого! — Лёня встревожился не на шутку. — Хоть бы грибник какой-нибудь прошел. Смотри: лес стоит — не колышется. Чувствуешь себя героем миров Роберта Шекли. Прилетел на другую планету — ничего не понятно, только ощущение опасности.

— Все ты, все ты!.. — он давай ругаться. — Вечно тебе хочется путь сократить. А его не надо сокращать! Он уж какой есть, такой весь и придется пройти — до каждого малейшего на твой непосвященный взгляд излишнего изгиба!..

Я предложила сделать привал. Но он не согласился.

— Тут надо сидеть на привале — спина к спине, чтобы видеть, откуда возникнет угроза. Но лучше все-таки отдыхать не в сердце джунглей, а на открытых местах: ляжешь на краю какой-нибудь полянки, — мечтательно говорит, — а там индийцы играют в гольф.

И вот наконец мы достигли края громадной долины, именуемой «площадкой для гольфа».

Я просто рухнула, не в силах больше сделать ни шага.

А Лёня кричит:

— Вставай! Вставай! Пойдем дальше! Смотри, все куда-то бегут — и взрослые, и дети… Наверняка тут есть что-то такое, что раз увидишь и не забудешь никогда! Всю жизнь потом будешь вспоминать!.. Как тогда — эти снежные горы!..

Жара, многие с зонтами, все действительно куда-то идут. Правда, в разных направлениях. Мы заметались: в одну потащились сторону, потом в другую, а это ж огромные расстояния! Опять забурились в лес, продираемся сквозь бурелом в надежде, что вот-вот, сейчас-сейчас… откроется неописуемый пейзаж — водоем или ущелье… То, что отныне и до конца будет нам сниться длинными московскими ночами.

Пересекая заросли боярышника и бамбука, мы обнаружили картонный щит. Там было написано, к счастью, по-английски (о, майн Готт, как говорила моя бабушка Мария, немка, а ведь могли бы написать на хинди!..):

— ОСТОРОЖНО! ТИГРЫ!!!

Ни слова не говоря, мы кинулись обратно.

— В чем тут секрет? — стал Лёня разгадывать тайну этой необъяснимой достопримечательности. — Ну, поляна для гольфа, спортивная площадка. И что?..

Я говорю:

— Да просто их радует открытое пространство!

— Что ты говоришь такое?!! — возмутился он. — Ты соображаешь, что ты говоришь??? Семь километров пилили, чуть не попали в лапы тигру, все ноги стерли — и вышли… на поляну! Я таких полян, знаешь, сколько навидался?

— Сэр! Сэр! — мы услышали. — Леди! Остановитесь!..

Оборачиваемся: за нами гонятся какие-то старшеклассники.

Мы сначала делали вид, что не обращаем на них внимания. Но когда толпа здоровых тинейджеров с воплями несется за тобой, нервы не выдерживают, даже если это миролюбивые лица индийской национациональности. Мы с Лёней дрогнули и обратились в позорное бегство. Вижу, они нас догоняют. Я резко затормозила и обернулась к ним с улыбкой.

Тут все начали со мной здороваться, знакомиться, жать руку. Окружили меня, хлопают в ладоши и просят:

— Мадам! Данс!!![15]

И надо же! Среди этих обалдуев тоже хлопал в ладоши — громче всех и кричал «Мадам, данс!» их учитель. Ну — туземцы! Лёня еле отвлёк эту теплую компанию: сказал, чтобы все сосредоточились, он сейчас будет делать фотоснимок на память. А индийцы как раз очень любят фотографироваться. Правда, наша фотография для них совсем получилась бесполезной (он снимал на свой аппарат), не важно, они приосанились, сделали серьезные физиономии. Короче, мы еле от них отделались.

Я сняла сандалии, пошла босиком. Земля горячая, трава мягкая, повсюду какашки оленей. Когда так идешь, ни о чем не хочется думать, только чувствовать, что ты ступаешь по Земле!

Ты ей свое тепло отдаешь, она тебе свое. Как говорили древние иудеи: «Под нами простерты вечные объятия…» Тогда у тебя совсем другая походка. (…Или, например, чудо человеческой улыбки! Перед отъездом в Москве ходила на почту за переводом, забыла паспорт, стою — руки развела, улыбаюсь. И незнакомая женщина, работник почты, мне деньги выдала без паспорта…)

Тут Лёню осенило:

— Да, да, действительно, им, видимо, нравится открытое пространство! Индийцы все норовят обожествить, а здесь им кажется, что это храм природный!

— Я в шоке, просто в шоке! — говорил он. — Вот это поле — оно ничего для нас не значило. А теперь я понял: это для них экзотическое место, радость всей Горной Индии! И не только Горной! Они любят эту поляну, приезжают сюда, играют в разные игры, веселятся, устраивают пикники, они видят на плоскости маленькими других людей, и для них это чудо.

Главное, подъезжает автобус за автобусом, оттуда с криком выскакивают люди и бросаются бежать по этой поляне. Но все равно они друг от друга бесконечно далеки, такой простор — невозможно приблизиться!

Странно, что к нам опять подгребли школьники со школьницами, на сей раз культурные, воспитанные дети с хорошими манерами из Дели. Расселись вокруг и начали спрашивать, откуда мы и куда, трудно ли быть художником в России и что нас поманило в эти края. Они хорошо говорили по-английски, а слушали серьезно, внимательно. Видимо, ученики особенной школы, похожей на славную «Шантиникетон»,[16] которую в начале века открыл, ухнув на это дело всю свою Нобелевскую премию, великий поэт Рабиндранат Тагор.

Там обучали в парках и садах, под сенью дерев, среди поющих птиц. Тагор считал, в такой обстановке ребенку легче выразить скрытые сокровища своей одаренности. (Сынок мой, Серёня, в школьные годы восхищался учителем по литературе: «Ой, он такой образованный — Пушкина от Гоголя с первого взгляда может отличить!»)

— Истинное воспитание, — говаривал Рабиндранат Тагор, седой, длинноволосый великан, бенгальский гений, философ глубочайших прозрений, — не в том, чтобы ребятам что-то вдалбливать из внешних источников. Но вывести на поверхность вашего существа бездонные родники внутренней мудрости.

Почему-то мне важно, что Рабиндранат лично учил детей петь, — естественно и без усилий, как поют птицы. Сам он переложил на музыку сотни индийских стихотворений, своих собственных и сочиненных в древности.

(«Опьяненный блаженством пения, — я забываюсь и зову Тебя своим другом, о мой Господь!»)

Интересно, что ученики в Шантиникетоне, хотя и не проходили специальную подготовку в йоге, соблюдали длительные периоды молчания.

Время от времени нам встречались в Индии такие утонченные люди. Тогда мы просто расслаблялись и отдыхали в их присутствии.

Лёжа в тени единственного на всю поляну гигантского дерева, уходившего ветвями в самый космос, посреди бесподобной, изумрудной, залитой солнцем долины, вобравшей все мыслимые красоты этого мира: увенчанная горами, обрамлённая озерами, усыпанная цветами, — мы думали, какие мы дураки, что в первый момент не оценили ее красоты и величия.

— А вон семейка — прямо на солнце лежит! — говорит Лёня. — Им-то что! У них носы не обгорят. У них носы две тысячи лет назад обгорели…

— Земля тут какая разогретая! — он говорил. — Метра на полтора, наверно, прогрелась! Она излучает энергию, дает, а не забирает, как будто держит тебя на своих ладонях. От этой земли жар так и пышет, а на Урале — там тянет прохладцей.

Так мы лежали, улавливая трепет здешней земли, и от избытка чувств я запела старую бенгальскую песню Тагора «Зажги светильник своей любви!». Вокруг спаривались кузнечики, мухи, стрекозы и жуки, уж очень здесь буйно торжествует жизненная сила, отовсюду струятся будоражащие токи, сам воздух наэлектризован, каждая твоя клетка насыщается неразрушимым светом.

Везде ползают огромные черные муравьи, блестящие на солнце. Увидят, что ты присел, подкрадываются и вынюхивают, не собираешься ли ты подкрепиться, — любая крошка вызывает сонмище муравьев.

Древнегреческий географ Страбон посвятил муравьям Индии немало волнующих строк. Что это-де мифический зверь — полулев, полумуравей, он меньше собаки, но больше лисицы. Шкуры таких муравьев похожи на леопардовы шкуры, а заняты они тем, что роют в горах золотой песок, требующий только незначительной плавки. Люди тайком приезжают за этим песком на вьючных животных. Если муравьи заметят непрошеных гостей — то храбро вступают в борьбу и преследуют убегающих, а если догонят, то похитителям несдобровать.

(«Это непостижимо, но всё, вплоть до тел муравьев, есть земля незагрязненных чудес…» — говорили древние.)

А Лёня так сказал:

— Что нам бояться муравья? Взял его рукой, рассмотрел повнимательней и выбросил подальше.

Внезапно прилетели бабочки и стали садиться к Лёне на лицо. Он шевельнется, они взлетят, а протянет руку, и бабочка опускается к нему на ладонь. Тогда он велел мне взять камеру и быстро снять полнометражный фильм на эту тему.

— «Даблусфильм» представляет, — объявил Лёня, — документальный сериал «Насекомые». Фильм первый: «Бабочка».

(Весной в Москве он снял фильм второй, «Червяки», — о том, как он, Лёня, ходит под проливным дождем и спасает от неминуемой гибели под подошвами москвичей доверчивых дождевых червяков.)

— А может, это вообще особенность бабочек — садиться на светлые руки и лица?.. — пытался он докопаться до истины. — Ведь она не знает, что руки бывают белые!..

— Какое облако живое! — он продолжал удивляться. — Меняется каждым своим миллиметром: в микроскопическую долю секунды — мельчайшей долей дюйма!.. Поэтому оно все движется и живет. И там орлы парят, видишь две черные точки?

Вдруг в небе возникла голова. В чалме, глаза карие, чуть-чуть навыкате, щетка черных усов, она парила в облаках не хуже орла — до того тут сместились все масштабы и расстояния, мы даже не сразу поняли, что над нами склонился незнакомый дядька.

— Шанти-шанти![17] — приветливо сказал он. Из-за спины у него выглядывало многочисленное семейство.

Мы нехотя поднялись, опять пошли расспросы: откуда, кто да какими судьбами?

— Ах, из России?!! — закричал этот любознательный домохозяин. — Вау! Из самой Москвы??? Тогда я обязан станцевать вам танец Шивы!

Мы ахнуть не успели, как он принял изначальную позу, на миг застыл, а потом запел и затанцевал…

Вот это был номер! Мы прямо обалдели. Жена, теща, дети, брат, сват — все притоптывают, прихлопывают, а этот новоявленный Шива, раскинув множество рук, отплясывает свой самый первый на земле божественный танец, где каждый жест, взгляд, любая вещица означает что-то космически грандиозное: рука, держащая барабан, символизирует созидание, ни больше и ни меньше; вторая рука с полностью раскрытой ладонью и вытянутыми пальцами — защиту мира; зато взметнувшийся к небесам огонь в третьей руке намекает на грядущее разрушение Вселенной согласно Его непререкаемой воле в ночь конца всех времен.

Прямо у нас на глазах барабан, который эта семья самым непочтительным образом таскала в тряпичной затрапезной сумке, дал импульс началу движения материи, рождению космических ритмов и языку Галактик.

Волосы пляшущего Шивы, случайно встреченного мной и Лёней на поляне для гольфа, были украшены неподдельными звездами, в одном глазу сияло солнце, в другом — луна, месяц над головой говорил о полном самоконтроле, а священная Ганга, стекавшая по волосам, несла в своих водах нектар бессмертия.

Мы бурно зааплодировали. Леня подарил «Шиве» — вылитому, надо сказать, Пушкину Александру Сергеевичу — значок с изображением профиля Пушкина, русский рубль и открытку с красным даблоидом.

Обратно мы возвращались по шоссе, никуда не сворачивая, вокруг ни души, ни машин, ни автобусов. Лес на обочине замер, и вдруг ветви, листья, трава — все вскипело, это сверху с горы к нам спускалось полчище обезьян.

Я снова вспомнила Страбона: как македоняне, прибывшие завоевать Индию, увидели на холмах бесчисленные войска. Имя им было легион. Греки двинули туда свои полки, но при ближайшем рассмотрении обнаружили, что это обезьяны!

Ну, мы испугались. Тем более они с малышами. Юнцы, гоняясь друг за другом, перебегали через дорогу, забирались на деревья. Взрослые вышагивали солидно, с высоты своего положения взирая на подрастающее поколение…

Среди обезьян выделялся крупный старый самец исключительно криминального вида. Издали приметив меня и Лёню, он шествовал по земле, параллельно дороге, всё в более и более опасной близости с нами. Даже чуть-чуть обгонял, стараясь заглянуть в глаза, и брови поднимал, пугал. Другие обезьяны держались от него на почтительном расстоянии, но вся команда покорно следовала за ним.

— Где мой штатив от камеры? — грозно спросил Лёня. — А ну-ка дай мне его, я им буду обороняться от обезьян!

Он произнес это нарочно громко, чтоб обезьяний авторитет принял к сведению: мы не так уж беззащитны. Тогда тот вышел на асфальт, преградив нам путь, и стал демонстративно чесать себе пятерней грудь, а также громко зевать, обнажая воинственные клыки.

Мы с Лёней до того приуныли, стоим — а темнеет, звезды уже зажигаются. И опять, опять, как манна небесная, с гор — едет, громыхая, спасительный фанерный фургончик.

Мы:

— Эй! Эй! Друг!..

Прыгнули туда, дверь захлопнули, вздохнули с облегчением и покатили в Раникет.

— …Что? Съел? — крикнул Лёня нашему обидчику и потряс из окна штативом.

Тот ответил оскорбительным жестом: нехотя встал, повернулся, задрал хвост трубой и продемонстрировал нам свою вызывающую боевую раскраску.

Глава 18. «Поющий камень» и «счастливая вода»

Пришла пора подумать о подарках.

— Приедем домой, — сказал Лёня, — а все будут стоять и ждать — что мы вынем из сумки.

И предложил дарить друзьям в Москве придорожные камни Индии да бутылочки со святой водой Ганги.

Как наш Серёга, когда был маленький, сделал концептуальную работу «Поющий камень».

— Открываешь коробку — и он поет, — говорил. — Неслышно. Однако человек хорошо понимает его песню.

Также были созданы «Невидимый камень» («В ящике лежит камень, но его не видно») и «Счастливая вода» («Кто выпьет всю — тот попадет в ад, кто — чуть-чуть, попадет в рай; а кто — нормально отопьёт, останется на земле»).

— Надену желтую кофту, красные штаны, шапку кшатрия, — говорит Лёня, — и пойду на встречу с Курицыным — камень отдавать!

Мы сидели на рюкзаках среди высочайших гималайских сосен, ноги утопали в изумрудной траве, перед глазами расстилались синие горы, тающие в белилах туч и небесном кобальте фиолетовом, в самом воздухе здесь витало благословение, которое не может быть ни найдено, ни дано.

Вот где должен жить человек, возвышаясь над миром, размышляя о Причинах Всего Сущего, думала я, смотрела — и не могла насмотреться, мое сердце было объято печалью, ибо я понимала, что вижу Гималаи в последний раз.

Как говорится, грех жаловаться, все сбылось и состоялось, слава Божественному Водителю, я иду по этой земле тропами своей любви. Что вело меня сюда? Несколько историй, несколько мелодий и непоколебимая вера в сны о чем-то большем…

Эх, жаль, мало где побывали. Мне-то хотелось легко, как летучая мышь, перемещаться по Индии, все исходить Гималайские горы, отправиться в цветущую долину Кулу, где обитали Рерихи, в Шимлу — там живет далай-лама, которого мы почитаем, я с ним собиралась встретиться и поговорить. Хотя бы коснуться рукою высокогорных глетчеров — гималайских ледников… Пройти нескончаемую долину Ассам, омываемую Брахмапутрой и грозно окаймленную хребтами Дулэ и Нага во всем их величии. Я слышала, из этой долины к северу в королевство Бутан ведет на протяжении четырехсот верст лишь одна горная дорога. Далее к западу следуют магические места — королевства Сикким и Непал, Кемаун, Гервал, страна пяти рек Северный Пенджаб и Кашмир.

(…Те самые королевства, о которых грезит много лет великий писатель Владислав Отрошенко, сосед наш по Орехово-Борисову.

Однажды он позвонил и говорит:

— Марина! Приходи, у меня есть печенье, конфеты и мед, я сварю тебе кофе по-турецки. Будешь пить кофе и слушать мой новый рассказ. Я хочу с тобой посоветоваться.

И давай мне читать удивительную историю о некоем тамбурмажоре. Того шальным образом занесло в королевство Бутан. Весь рассказ — это вдохновенная, грандиозная, неслыханная лекция, тамбурмажор оглашает ее в Бутане прямо на русском языке. Но из всего потока красноречия только единственный слушатель раскумекал одно слово «барабан», то есть в конце концов становится ясно, что никто ничего не понимает.

— Я хочу свой рассказ послать королю Бутана, — сказал возбужденно Владик, сверкая глазами. — …Это страна моей мечты!)

От гор и до моря, от моря — до гор идти месяцами, добраться до холмов Бомбея, а там переплыть Индийский океан на арабском судне и двинуться дальше, туда, куда направляет тебя в сумерках доброе небо, охраняющее путников…

Но судьба (индийцы зовут судьбу «кисмат») распорядилась иначе, подарив нам маршрут, который уж был уготован. И я горько заплакала от радости, как говорит мама карикатуриста Олега Теслера.

— Все-таки ты не понимаешь ничего, — сказал мне Лёня. — Иногда ты силишься понять, но в целом… Главное, не горевать по таким пустякам. Главное, генеральную линию держать. Я обещаю, ты веришь мне или нет? Даю тебе слово, что мы сюда вернемся.

(Биолог и художник Женя Тумаков, увлеченный Востоком, рассказывал: он был в семинаре, там изучали технику «Лицо Будды» — если что-то тебя огорчает, сделай лицо Будды, вспомни и воспроизведи. От этого сразу приходит спокойствие.

— А в последнее время, — сказал мне Женя, — я начал вспоминать лицо Лёни, его взгляд и улыбку. Я не знаю, какой он в семье, но к нему, как ни придешь, никогда он не покажет, что ему некогда или что-то не так…

Этот Женя приобрел себе автоответчик. Если ты звонишь ему, а Женя Тумаков где-то шляется, в трубке раздается его голос. «Каждый из нас, — произносит он, — обладает изначальным счастьем. Вот и я страшно счастлив. Смейтесь вместе со мной: «Ха-ха-ха-ха!!!»)

Пора, пора возвращаться домой, все друзья и родные уже вспоминаются на каждом шагу. Да и в гостиницу нет пути назад. Мы с Лёней оттуда бежали, с вещами, зажав носы. После полудня к нам в келью явился паренек с ведром навоза, вывалил и начал старательно натирать им полы.

Что делать, старинный обычай! В «порядочном» доме пол натирается каждый день коровьим калом. Если не натереть пол перед званым обедом или вечеринкой, ты просто намеренно оскорбишь гостей. Они увидят в этом неуважение к их особам. Ходят слухи, что даже европейцы, дорожащие деловыми отношениями с индийцами, должны придерживаться этого этикета хотя бы у себя в приёмной.

Вообще я заметила, здесь очень высоко ценится кал!

— Да кал везде ценится, — говорит Лёня. — Кроме России. Потому что у нас его навалом. Хоть ты его на экспорт вывози!..

Затем мы поговорили о мирских вещах. О билетах на автобус. Словом, стали решать, как добираться в Дели.

Местный экспресс отправлялся через полтора часа, мы купили билеты.

Лёня приволок откуда-то сломанный стул, и мы по очереди на нем сидели, вспоминая заветный стул Лёни Пурыгина Гениального из Нары. В конце восьмидесятых этот стул выставлялся в Доме художников на Кузнецком мосту. Прямо на сиденье там были начертаны ласковое приглашение присесть и разные заманчивые обещания: кого терзают страхи — очистится; кого — одолели муки совести, они умолкнут; кто ищет просветления — просветлится; кто хочет ребенка — забеременеет и так далее. «Но если ты работник министерства, — грозно предупреждала надпись на стуле, — гомосексуалист, наркоман или искусствовед — то тебя прохватит понос!»

На остановке начал собираться народ. Все весело приветствовали друг друга — отъезжающие, провожающие. Предстояло нешуточное путешествие по горным дорогам, экспресс отправлялся вечером, а собирался прибыть в Дели утром. Больше часа я с наслаждением впитывала мелодию этой речи, такой дружелюбной, мягкой, что неискушенный путешественник мог бы подумать: в ней нет не только ругательств, но и обидного слова!

Однако в Индии распространен жестокий обычай, когда именно слово используется, как оружие, разящее наповал. Скажем, кто-то тебя обидел, ты так и пышешь злобой, жаждой мщенья, а эта обида не подлежит законному рассмотрению. Ладно, ты идешь на базар и нанимаешь там пару старух, известных глубокими познаниями в науке чудовищных оскорблений и ругательств. Они берут хороший задаток, усаживаются у двери твоего обидчика и обрушивают на бедного хозяина неистощимые запасы брани. Для пущей язвительности нанятые фурии поносят все его семейство, особенно, как водится в нашем лучшем из миров, бедную, ни в чем не повинную, маму.

Причем считается, что свидетелем этого позора спокойно может быть кто угодно, кроме самого объекта преследования. Но если хоть одна живая душа узнает, что это слышал адресат, — плакала его репутация.

Чтоб, не дай бог, ничего не услышать, хозяин осажденного дома прячется в отдаленнейшую комнату и оказывается в строгом заточении.

Полицейские не вмешиваются в подобные дела, несчастный пленник остается без всякой помощи и поневоле должен вступить в переговоры с тем, кого обидел…

Подъехал автобус. Почему-то автобусы в Индии, даже дальнобойные экспрессы, мне вспоминаются громоздкими, разболтанными, сооруженными из фанеры, с частично закрывающимися дверьми и навсегда открытыми окнами.

Мы сдали в багаж сумку с нашими ботинками — Лёнины замечательные кроссовки и мои французкие белые башмаки, мягкие, удобные, которые я прочила себе на черную старость, сели у такого заклинившего распахнутого окна на первом сиденье поближе к водителю, и, памятуя о том, как мы ехали по этой дороге сюда, приготовились к самому худшему.

Народ набился в автобус до отказа. Что интересно, с нами уезжали обратно в Дели двое японцев, которых мы встретили в ашраме Бабаджи. Они тогда, ночью, сидели на парапете и покуривали травку. Мы встретились, как родные. И я сказала, чтобы поддержать разговор:

— До чего же все-таки у разных народов нашей Земли разнообразные носы!

На что Лёня строго отозвался:

— У всех людей носы совершенно одинаковые. Это углубление около носов различной величины.

— А японцы?! — воскликнула я запальчиво.

— Японец — другой вопрос, — исчерпывающе ответил Лёня.

Как дипломированный медик, он всегда делает очень компетентные заявления, касающиеся плоти. Например, он сказал мне однажды:

— Моё сердце принадлежит только тебе, но остальные части тела…

Глава 19. Да поможет нам «Камасутра»!

Автобус тронулся. Вечер, попахивающий дымком вечер, окрасил горные склоны тусклой медью и бирюзой. Кстати, горы тут чуть ли не целиком состоят из железной руды. Именно в этом районе когда-то впервые в Индии было выплавлено железо. Топливом служили дрова. Опасаясь, что в топках будут сожжены все леса Кумаона, англичанин Генри Рамзей данной ему властью закрыл плавильни.

Красный бык пасся на зеленом поле. Быстро темнело. Аромат сандалового дерева проникал в автобус сквозь запах бензина и гашиша, который курили несколько индусов, дружно сидя в ряд в кабине водителя! Мне было не видно, курил ли вместе с ними водитель, но Лёня был полон опасений, что курил!

Мы мчались вдоль глубоких ущелий, здесь это называют кхад — что значит пропасть, обрыв, дорога не имела никаких заградительных валиков, сгущалась темнота ночи, деревья в своих фантастических очертаниях стали далекими, отстраненными и замкнутыми, то тут, то там появлялись светящиеся точки: это в домах зажигали фонарь или разводили огонь в очаге.

Ежеминутно подавая сигналы (на каждом повороте — наскальный рисунок огромного клаксона), шофер вместе с пассажирами несся вниз, только ветер свистел в ушах. Лёня около рапахнутых в черную бездну окон бормотал взбудораженно:

— Лишь бы ехать, все равно на чем, по этим горным дорогам! Все равно куда — справа пропасть, слева камни… Крутые виражи!.. Еще бы марихуану за щеку заложить… и все уже все равно!

Где-то за полночь автобус, громыхая, спланировал в Наини Тал: довольно многолюдное место на берегу озера. Музыка, разноцветные огни, работают увеселительные заведения, народ прогуливается на берегу — вполне курортная обстановка… При этом во всей округе, как всегда, ни одного туалета! Я туда, я сюда — нигде и ничего!

— Мэм, — обратилась ко мне пышнотелая индианка из нашего автобуса, — вы, случайно, не знаете, где тут туалет?

— Она у меня спрашивает! — сказала я Лёне.

А впереди дальняя дорога! И вряд ли предусмотрены еще остановки. Я говорю ей решительно:

— Идем!

Она:

— Куда? Куда?.. — а сама бежит уже за мной, окрыленная надеждой.

Я — в подворотню. Там роятся какие-то типчики, зато по крайней мере темно. Мы с ней присели с краю, а этот дворик оказался проходной, как муравьиная тропа.

Она кричит мне:

— Ай! Мужчины! — и голову накрыла сари, при этом обнажив свою круглую темную попу.

Ночь, воздух, напоенный разнотравьем, пенье цикад, звездное небо… Что ж это за цвет у звезд в Наини Тале — ну, прямо непереносимая голубизна! Давно еще на эту тему Лёня Тишков сочинил стих:

Идет старуха по дороге,

Из звездных дырок смотрят боги…

Вот моя жизнь: в скалистом дворике гималайском, в безумной дали от родного дома судьба свела меня с индийскою подругой, и я стою — сторожу ее от нескромных взглядов случайного ночного прохожего.

Все буддийские истины и вещи мира слились в одно целое, чистыми глазами глядела я вокруг, со всех сторон ко мне подступал незнакомый мир, где царило безмолвие, которое никогда не прекратится, какой бы шум мы ни поднимали, где необязательно стареть и умирать, а мысль о том, что мы не умеем летать, просто не имеет реальной основы… И наконец-то ясна как никогда глубинная сущность неба, земли и людей.

Индийская женщина — чудо нашей планеты. Ее сотворение в Индии имеет потрясающую историю. Когда божественный творец Тваштри взялся за это дело, он обнаружил, что израсходовал все материалы на мужчину и плотного сырья не осталось. Тогда, повествуют древние мифы Индии, Тваштри взял округлость луны, изгибы ползучих растений, цепкость усиков вьюна, трепет листьев, гибкость тростника, невесомость травы, форму слоновьего хобота, взгляд лани и сплоченность пчелиного роя, радость солнечных лучей, плач облаков и переменчивость ветра, робость зайца и тщеславие павлина, мягкость груди попугая и твердость алмаза, сладость меда и свирепость тигра, жар огня и холод снегов, болтовню сойки, воркование голубя, вероломство журавля, верность дикой утки, и, перемешав это все, он сотворил женщину и подарил ее мужчине.

Спустя некоторое время они оба щедро были одарены «Камасутрой» — древнейшим трактатом о любви, поистине грандиозным фолиантом, составленным глубоко религиозным философом, ученым Ватсъяяной.

В своей беспримерной энциклопедии Ватсъяяна словно под микроскопом рассмотрел всё, что хоть каким-то боком касается любовных отношений. Как приступить к этому делу — тысяча вариантов! Какими различными путями возможно двигаться к апофеозу — полторы тысячи! И пять тысяч вариаций на тему завершения любовной игры.

Автором предложены миллионы поз партнеров во время любовного соития и специальные инструкции, как заниматься любовью в воде, в лесу, на траве, на обветренной голой скале и на дереве. А если ты со своей возлюбленной вдруг взлетел над этим безумным миром, то как продолжать любить друг друга в небе, над облаками, в лучах нестерпимо сияющего солнца, не дрогнуть, не испугаться, и на большой высоте случайно не выпустить ее из своих объятий.

Или, к примеру, любимый мужчина вернулся с работы, упал и уснул, и так день за днем и ночь за ночью, тогда тебе, бедолаге, «Камасутра» дружески порекомендует не приходить в отчаяние, не посыпать голову пеплом, короче, не падать духом, но взять себя в руки и выполнить определенные упражнения на разжигание его ослабевшей страсти. Чтобы всколыхнуть в нем желание, сладострастные древние сутры советуют жарко обнять этого оболтуса и разбудить поцелуем, но не простым, а таким, чтобы он худо-бедно смог догадаться о твоем намерении. Этот вид поцелуя называется «воспламеняющим».

Да поможет нам «Камасутра»! Но боюсь, что подобная методика забуксует на российских просторах. Тут по телевизору проводили блиц опрос — что вы собираетесь подарить жене на Восьмое марта? Многие мужики на улице ответили очень серьезно:

— Ночь любви.

Неудивительно, что по статистике у наших мужчин сексуальность — на восьмом месте. А на седьмом — чувство юмора.

Поэтому я Лёне всегда говорю:

— Имеешь сына — корми, а имеешь жену — люби!

— А имеешь мужа — уважай, — подхватывает Лёня. — Уважай и бойся.

Союз мужчины и женщины в Индии был освящен сводом жестких законов, в котором говорилось:

«Жена должна ждать мужа восемь лет, если он отлучился для богомолья; шесть лет, если он поехал по делам, для учения или для славы; и три года, когда он отправился для своего удовольствия.

Жена должна всегда улыбаться своему мужу.

Женские имена должны быть приятны, кротки, легки, очаровательны для воображения и иметь доброе предзнаменование.

Никто не должен жениться на женщине болезненной и болтливой, а также на такой, у которой на голове слишком мало или слишком много волос. Напротив, пусть всякий избирает себе в супруги девушку, тело которой особенно мягко, волосы и зубы количеством своим занимают середину, а поступь полна приличия, как поступь фламинго или молодого слона…»

Радостные и веселые, вернулись мы с индийской подругой в автобус, она — поступью молодого, а я — зрелых лет слона. Лёня стал рассказывать, как он в багажном отделении автобуса из нашей сумки с ботинками хотел достать свою соломенную шапку — надеть поверх платка, чтобы сохранить в тепле голову.

— Так эти индийцы такие бдительные, — он говорит, — сто раз билеты у меня проверили, потребовали жетон на багаж, паспорт и тщательно лицо сверяли с фотографией.

Наини Тал отплыл, как многопалубный корабль в открытый океан, мы снова погрузились во тьму, на длинной лавке в кабине водителя задымили гашишем японцы.

Мы с Лёней задремали и не заметили, как пролетела ночь, хотя еще не рассвело, какая-то суета началась на автовокзале, мы выбрались из автобуса, разминая онемевшие члены.

Лёня на прощанье обнял японцев и сказал:

— Ну, что? Встретимся весной в Харакане? Человек не может, если хоть раз побывал в Индии, — он хочет туда вернуться. Как в Сибирь. Он не может уже не поехать опять в Сибирь. Или на Урал!..

И вдруг запел:

— «Если вы не бывали в Пенджабе, приглашаем вас в гости и ждем…»

— Шабаш![18] — ответили ему эти двое приветливых накурившихся японских парней.

Лёня сунулся в багажное отделение — забрать сумку с ботинками, но, оказывается, эту сумку у нас украли. Кто? Когда? При каких обстоятельствах? Ничего не известно.

Обескураженные, мы наняли моторикшу и попросили нас отвезти в какую-нибудь недорогую гостиницу.

— Это две мистические страны — Индия и Россия, неподвластные логике, — размышлял бедный Лёня, вмиг лишившийся дорогих кожаных кроссовок. — Тут они чистят с утра до вечера, моют, подметают — грязь стоит везде, вонь невообразимая! Здесь они сторожат из последних сил, сохраняют бдительность — тут же у нас уперли ботинки, никто и глазом не моргнул… Поэтому наши две страны так дружат, — заключил он.

Глава 20. Слон — это наше все!

Мы проснулись от пенья труб и барабанного боя, когда уже начало смеркаться, до того нас уморила ночная дорога.

Окошко нашей гостиницы глядело в колодец безлюдного двора, но вдруг в щели между стенками домов проплыл хобот, потом огромное серое ухо, внушительная нога, затем туловище, похожее на аэростат, опять нога и хвост. Из чего мы сделали вывод, что по городу, прямо по проезжей части дороги шагает слон!

Мы выскочили на улицу — улица усыпана цветами, дома украшены зонтиками, флагами и флюгерами. Толпы народа стоят на обочине и, пританцовывая, наблюдают праздничное шествие: впереди идут музыканты с царскими барабанами, тазами, литаврами, трубами и колокольчиками, едут колесницы, запряженные быками, следом ведут прирученных тигров, львов, пантер, буйволов, а в больших четырехколесных повозках движутся целые деревья с ветвями и листвой, и с ветки на ветку, как жар горя, перелетают ослепительно разноцветные ручные птицы.

Посреди этого великолепия в окружении сверкающей свиты несколько чернокожих индусов несли в паланкине кого-то из древних мифологических царей. Сиденье царского паланкина устлано дорогими коврами, тигровыми шкурами, расшитыми подушками. Для пущего блеска, поди, из Делийского национального музея, вытащили богатую царскую утварь: золотые сосуды, котлы и чаши, столы, кресла, умывальницы из индийской меди… Все экспонаты усыпаны драгоценными камнями — смарагдами, бериллами и рубинами.

Пехота впереди, царь со свитой посередине, конница по бокам, а дальше — о боги! — идут слоны в серебряной сбруе, с накинутыми на спины, щедро расшитыми золотом, сияющими чепраками. У каждого слона восседает на шее вожатый корнак с босыми пятками, а рядом на своих двоих шагает слуга, который беседует со слоном, увещевает его вести себя смирно, не шалить, не воровать ничего мимоходом в лавках, обещая ему по возвращении сочных свежих листьев. Если слон не желает прислушиваться к словам и бузит, его завораживают ритмическим напевом под звуки бубнов.

Помню, когда-то меня поразил рассказ о том, как слоны переправляются через реку. Войдя в воду, они продолжают ступать по дну реки, погружаясь в нее, пока целиком не очутятся под водой. Только торчит из воды кончик носа. Вожатый отдельно плывет над слоном, но держит в руке веревку, привязанную к хоботу. Если река слишком глубока, слоны оставляют дно и продолжают путь вплавь. Причем поднимаются не выше, чем требует того длина хобота!

На первом слоне, удобно устроившись на диване, едут важные персоны, над ними развевается знамя времен «Рамаяны» с изображением дракона. Далее следуют боевые слоны, которых в индийском эпосе звали бронеукрашен-ными. Вооружение их заключается в здоровенной башне, где помещается чуть не пятнадцать штук ратников! Но слоны сами по себе умели метать в цель камни и пользоваться оружием.

Географ Страбон рассказывает случаи, когда слон мужественно выносил из сражения истекающих кровью вожатых или, рискуя жизнью, прикрывал воинов, когда те ползли по-пластунски между его передними ногами навстречу врагу.

Стоило слону, на котором восседал индийский главнокомандующий, неожиданно пасть — индусы обращались в бегство. Неважно, как складывалась битва. Много раз на протяжении нескольких веков повторялся один тот же сюжет — падение слона, несущего полководца, мигом превращало в поражение почти выигранную битву.

Слон благороден, разумен, справедлив, на редкость понятлив и чуток, о слонах можно говорить бесконечно, я благоговею перед слонами, это поразительные существа, я лично в юности была знакома со старой слонихой Дженни, когда работала служителем по уходу за животными в Уголке Дурова. Наша дружба началась с того, что она огрела меня хоботом по спине.

У нее был чудный дрессировщик, усатый чех невообразимой доброты — Карел Створа. У Карела было два сына Антон и Андрей, которых Дженни хоботом качала в колыбели. Она их любила, как собственных сыновей, а когда они выросли, даже прощала им запах алкоголя, всегда исходивший от этих парней, но больше ни от кого не терпела ничего подобного. И меня-то она оглоушила тогда из-за скромной рюмочки «кагора», пропущенной под цветущей грушей в компании моего дорогого друга, дрессировщика медведей — бессменного Деда Мороза Театра на Божедомке, красавца Юры Ананьева.

… И на хоботе веселом

Мы напишем: все напрасно

Человек удел вдогонку

На песке и смерти нет, —

вспомнила я стихотворение Лёни Тишкова.

Много вдохновенных строк и огромных рисунков китайской тушью на белой-белой бумаге Лёня посвятил слонам. Он сочинил удивительную историю «Живущие в хоботе» — о том, что рядом с человеком всегда есть огромное Нечто.

— Что же это? — мы вопрошаем. — Бог, подсознание, вечность?

— Иногда тебе кажется, — отвечает нам Лёня, — кто-то ведет тебя, ведает всей твоей жизнью или следит за тобой, когда ты спишь. Не пугайся: это всего лишь слон. И ты — в его хоботе, голый, слабый, но в безопасности, здесь тепло и сыро. Это огромная матка, ты в хоботе — как остановленное рождение: весь еще там, а голова наружу. Любуйся из хобота миром и будь счастлив: два бивня охраняют тебя, двое маленьких глаз присматривают за тобой. Завтра твой слон покажет тебе долину фиалок и научит срывать бананы. Слон и человек не могут жить друг без друга, — подводит Лёня итог, — и оба мечтают о свободе, забывая о розе любви.

…На улице шум, гам, толкучка, знай, карманы свои придерживай, такие тут личности подозрительные шныряют, и две молодые крепкие африканки с Берега Слоновой Кости на обочине дороги танцуют танец живота. Мы до того возвеселились, даже забыли про наш с Лёней уговор не вступать очертя голову в слишком близкие контакты с местным населением. Как ни крути, свои гениальные научные открытия и философские прозрения индийцы, в основном, свершили до двенадцатого века. Дальше дело немного застопорилось, пошло на убыль. И сейчас вы видите, какие ребята у нас в переходах метро — в чалмах с бородами — торгуют бумажниками, платками и ожерельями.

О, нет, ничего пессимистического не собираюсь я говорить про горячо мной любимый и почитаемый индийский народ. Но ведь и в России порой мы встречаем подобную картину. Как это объявление из репродуктора на площади трех вокзалов:

— Дорогие москвичи и гости столицы! Москва — город Пушкина и Пастернака, Булгакова и Есенина, Станиславского и Немировича-Данченко приглашает вас посетить вещевой рынок «Динамо»!

Так что Лёня в Дели часто мне говорил:

— По-моему, мы правильную позицию занимаем — полуприветливую…

Тут-то к нам, как бы невзначай, приблизился весьма невысокий гражданин индийской национальности, кругленький, с напомаженными усами, сам намасленный, волосы набриолинены, воплощенное дружелюбие!

— Вечер добрый! — Лицо его озарила широкая улыбка. — Вижу, люди нездешние. Откуда вы будете?

— Из Москвы, — отвечаем мы.

— О, Россия!.. Горбачёв!.. Перестройка!!! Знаю-знаю! Надолго к нам?

— Завтра — последний день…

— Так давайте я вас покатаю по городу, покажу наш Дели, — он говорит на хорошем английском языке. — Не можете ведь вы покинуть нас, не посетив знаменитое место кремации выдающихся политических деятелей Индии? Увидите прославленный минарет Кутб-Минар, Красный форт и колонну из нержавеющего железа… Я моторикша. Вот моя машина. В восемь утра буду ждать вас у входа в отель!.. С утра до позднего вечера четыреста рупий вас устроит? Тогда — привет, — сказал этот славный мужичок и растворился в воздухе.

— Ой, — опомнившись, сказал Лёня. — Что-то этот напомаженный типчик живо напомнил мне режиссера с телевидения, который прилетел из Афганистана…

Был такой случай, на ежегодную книжную ярмарку к Лёне в павильон пришел интелигентный мужчина, сел на стул и говорит:

— Я с режиссер с РТР. Программа «Вести». Сейчас придет оператор — подснимем ваш павильон. Уф! Час назад из Афганистана — замерз, голодный, в транспортном салоне летели несколько часов. Во! — он показал себе на ноги. — Ботинки американские подарили — кожаные, с металлическими носами! Ничего так, а?

— Да-а-а! — восхищенно ответил Лёня.

— Черт, — в сердцах говорит режиссер, порывшись в карманах, — даже денег русских нет. В желудке пусто, надо бы поесть, а рублей нету. Сейчас оператор придет — принесет. Вот мое удостоверение.

И показывает удостоверение — всё честь по чести, с фотографией и печатью: «РТР. Телевидение. «Вести». Аркадий Чернов».

Лёня говорит:

— Слушайте, Аркадий, вот вам сто рублей — идите поешьте, а потом приходите.

Тот взял деньги, ушел и больше не вернулся.

— …Зря согласились, — бредя по ночному Дели, переживал Лёня. — Чует мое сердце, ничем хорошим это знакомство не кончится.

— Ты всегда готов заподозрить человека во всех смертных грехах! — отзывалась я, Лёнина сварливая жена.

На что он отвечал просто и ясно:

— Зато это спасает меня от разочарований.

Глава 21. Вы какой хотите суржик?

В семь утра, наспех проглотив чапатти с чаем, мы вышли из гостиницы и увидели нашего моторикшу. Он стоял на другой стороне дороги и призывно махал рукой. Над крышами давно взошло солнце. Утро было нежаркое, свежее, дул прохладный ветерок, в кои-то веки в Дели дышалось полной грудью. Мы сели на заднее сиденье и поехали.

Дели — ужасно древний город. Даже удивительно, что он полностью или почти что полностью уничтожался семь раз. Можно сказать, совсем недавно, в 1737 году Дели разграбил персидский шах Надир, а в 1761 — правитель афганцев Ахмед-шах Абдали.

Поэтому почти ничего неизвестно о его прошлом. Я только знаю, что самое древнее название города — Индрапрастха.

По рассказам Страбона, здесь жил беззаботный народ, уверенный в себе и гордый своими традициями, блуждавший в поисках таинственного, народ, который больше всего на свете интересовался вопросами, связанными с природой Земли, космоса и человека, радостно принимавший жизнь и встречавший смерть без особой боязни. Греческий историк, участник похода Александра Македонского в Индию, был поражен их беспечностью.

— В мирное время, — он сообщает, — они все время пьют чай, приготовленный на жирном свежем молоке с пальмовым сахаром. Но главное для них — танцы, песни, пиршества и молитвы.

Зато на битву с чужестранцами Мата Бхарата поднимала миллион пехотинцев, сотню тысяч всадников, десятки тысяч колесниц и тысячи слонов!.. Причем расположение этих частей в битве соответствовало старинной расстановке фигур на шахматной доске.

Кстати, если кто не в курсе, шахматы в шестом веке изобрел индийский мудрец, вполне возможно, бродивший по тем же улочкам Дели, где мы сейчас едем.

Господи, какое было волшебное утро! Мы ехали на мотороллере с крышей, что уже замечательно, потому что вдруг начал собираться дождь, стадо «небесных коров» потихоньку надвигалось с севера. Но главное, мы увидели своими глазами восьмое чудо света — огромную старозаветную колонну, сплошь монолит из очень чистого железа, какое и сейчас довольно трудно получить. Как выплавили в начале нашей эры такую махину? Ни ржавчина ее не берет, ни сокрушительные для железа индийские атмосферные явления.

Когда-то на курсах по НЛО, которые я прилежно посещала, слышала я предположения, мол, ее в город Дели забросили инопланетяне. И я верю! Уж больно она обтекаемая и устремленная ввысь.

Мне Дина Рубина рассказывала — один высокопоставленный израильский чиновник так завершил свою речь о современной ситуации в Израиле.

— В общем, дети мои, — сказал он с глубоким вздохом, — если мы не будем верить в чудеса — нам пиздец.

Хороший еврей найдет за день сто поводов поблагодарить Бога.

Также и хороший индус ни при каких обстоятельствах не должен забывать, что Мир создан для восторга, для восхищения Жизнью. Восторг — Причина Существованья, восторг — само Существование, и Цель Существования — восторг!

Любой здравомыслящий индус подвердит: если ты отделен от восхищения, значит, потерян ключ. Ведь человек — это канал Божественного, он для того сюда специально снаряжен, чтобы притягивать наслаждение из космоса, чему в «Упанишадах» есть особое определение Тад ванам: «Это — Восторг, и как Восторг он должен проводиться».

И тут же в Дели бытует народное поверье: каждый, кто сможет обхватить индийскую железную колонну руками, стоя к ней спиной, будет счастлив! Поэтому нижняя часть колонны отполирована руками и без того счастливых, но жаждущих еще большего счастья индусов.

Я выскочила из машины, стала совершать суетливые попытки сомкнуть пальцы за легендарной колонной. А Лёня даже и не подумал выскакивать, будучи автором стихотворения «Вы какой хотите суржик», прозрачного и невесомого, как дым.

Вы какой хотите суржик?

Белый красный никакой

Переходит по веревке

Через реку человек

Ноги строгие верстает

Опускает пальцы вдаль

Струны век перебирает

Набирает в зубы сталь

Не ловите счастья яйца

И тепла хотите съесть?

Не получится родные

Не старайтеся никак.

К чему пробужденной душе обнимать нержавеющую колонну? В пещере своего сердца он обретает радость, и ему не надо перелистывать Библию, напоминая себе, что отыскать Бога значит похоронить свои печали.

Например, я, такой веселый человек, шагаю по жизни легко, посмеиваясь, а тут взглянула на себя в зеркало и увидела, что на меня смотрит какое-то полностью исстрадавшееся лицо.

— И пока вы блуждали и совершали это странствие и плакали, — говорил Будда своим ученикам, — из ваших глаз было пролито больше слез, чем воды в четырех больших океанах…

Что ж, ничего, Путь труден, идти по нему — то же, что по лезвию бритвы. Но не отчаивайся. Проснись, встань и иди! В этом ведическом гимне о бесконечном странствии каждая строфа заканчивается припевом: «Чарайвети! Чарайвети!» — «О, путник, иди вперед, иди вперед!»

Да, я иду, я хочу отыскать непомерную радость, неистощимую, безграничную, бездонную, ни от чего не зависящую — одно только ликование в чистом виде!

Правильно говорит моя свекровь, старейшая учительница младших классов уральского городка Нижние Серги (ей под девяносто!), Тишкова Раиса Александровна: «Не живи уныло, цени всё, что было!»

Ибо лучшее в этом мире создано опьяненными Восторгом, и да простят меня другие народы нашей Земли, львиная доля тут приходится на древних индусов, явно испытавших Потрясение Вездесущим Бытием.

Отрезанная морями и горами, Индийская империя с щедростью распространяла свой светлый гений на целый мир. Это записано в старинных индийских книгах, в дневниках арабских путешественников, слухами о том полнятся китайские летописи, персидские, греческие и латинские источники.

Ветхие листы на санскрите содержат описания опасных морских путешествий и кораблекрушений. Найдена такая надпись 1088 года на тамильском языке о гильдии торговцев, дескать, вот они, храбрецы, рожденные, чтобы странствовать, начиная с Золотого века, проникая по суше и воде в области шести континентов и торгуя оптом и в розницу конями и слонами, лекарствами, благовониями и драгоценными камнями.

В 1414 году одно из посольств Индии повезло в Китай ценные подарки, а среди них живого жирафа! Каким образом жираф ухитрился попасть в Индию, остается тайной. Вероятно, он был получен из Африки и послан императору Мин, как диковина.

Китайцы очень обрадовались жирафу — последователи Конфуция считают его благоприятным символом. Придворный художник сделал потрясающее изображение жирафа на шелке, а придворный летописец оставил нам пространное описание его длинной шеи. «Министры и народ, — писал он, — собирались поглядеть на него, и радость их не знала предела».

От Персии до Китайского моря, от ледяных просторов Сибири до островов Ява и Борнео, в Океании, в безводных просторах Тибета, Монголии и Маньчжурии, в Индонезии, в древних цивилизациях Японии и Кореи — повсюду Индия оставила след ли, отголосок, отзвук или отблеск своей феерической культуры.

Яванские и балийские танцы возникли из индийского танца. Искусство письма пришло на Филиппины из Индии. Кампучия заимствовала у Южной Индии алфавит и переняла немало санскритских слов. Многие из тех сказок, которые мы считаем русскими народными, уходят своими корнями в индийские мифы и легенды…

Далеко за пределами Индии по сей день высятся руины храмов, окруженные озерами. Подобные святилища могли бы украсить собой невиданные города на какой-нибудь другой планете, так вот это — индийские сооружения, пронизанные той же неуловимой красотой, какая часто живет между строк великой поэмы…

В старых греческих книгах сохранилось предание о том, что индийские философы посещали Сократа и беседовали с ним о том о сём.

Случалось, и греческие философы наносили индийцам ответный визит. Во всяком случае, Пифагор испытал на себе мощное воздействие индийской философии. Близко к сердцу воспринял ее Платон.

Хотя, что ни говори, философ редко имеет страсть к путешествиям. Куда регулярнее, чем философы, в Индию прибывали иноземные завоеватели.

Также в Индию толпами приплывали гречанки, которым здесь всегда оказывали теплый прием. Важной статьей импорта из Греции в Индию были «греческие вина, поющие юноши и прекрасные девушки».

Словом, достигшие полного расцвета древние цивилизации совершали обмен во всех областях красивой жизни. По мере возможности. В одном греческом источнике записано, что царь Паталипутры, отец императора Ашоки, обратился к приезжему образованному греку с просьбой купить и прислать ему сладкого вина, сушеных фиг и философа-софиста.

Тот почтительно ответил:

— Мы пошлем вам фиг и вина. Однако законы Греции запрещают продавать философов.

Древние обитатели Индрапрастхи воспринимали мир как множество взаимодействующих миров, разных планов сознания и планов бытия. Эти люди равно открыты были «реальному» и «запредельному», поэтому они так продвинули вперед науку, особенно математику.

«Знаете ли вы, — говорил мне Серёгин репетитор по математике Андрей Игоревич Лотов, не от хорошей жизни призванный к нам в дом для дорогостоящих дополнительных занятий, ибо школьная математичка Белоногова не справлялась с нашей фамильной неуспеваемостью по алгебре и геометрии (хотя я писала ей в своих письмах: «О, Белоногова, возьми моего сына в ученики, усади у своих белых ног, научи уму-разуму…»), — знаете ли вы, Марина Львовна, — величественно спрашивал у меня многоумный Лотов, — что математика — язык, на котором человек разговаривает с Богом?!»

Эта фраза казалась мне сильно преувеличенной, напыщенной и непонятной.

Но прав, прав был заносчивый репетитор: математика, подобно санскриту, как раз и зародилась в Индии специально, чтобы завязать разговор с Богом — на языке ископаемой геометрической алгебры при начертании оккультных фигур для алтарей. Особенно круг (на востоке его называют мандала), — символ пробужденного сознания, Чистой Земли и Поля Будды.

Что же касается знака «нуль», как две капли воды похожего на круг-мандалу, — впервые он был обнаружен до нашей эры в индийской священной книге, и обозначал приблизительно то же самое: фундаментальную философскую категорию «шунья» — «ничто», по сути дела, ту самую нирвану, в которую ушел, просветлившись, Будда.

Нуль было изобразили в виде точки, позднее — в виде кружка. Знаменитый английский профессор воскликнул по поводу изобретения нуля:

— Ни одно математическое открытие не имело такого значения для мирового прогресса разума и могущества, как нуль! Предоставить пустому «ничто» имя, место, образ, символ, а также практическое применение смог только индийский народ, который способен создать из нирваны динамомашины!..

Другой английский математик воспел нуль еще более восторженно:

— За этот пятитысячелетний период возвысилось и пало множество цивилизаций. Каждая из них оставила в наследство свою литературу, искусство, философию и религию. Но даже если бы Индия просто изобрела нуль и больше ничего — это был бы великий вклад и потрясающий подарок человечеству.

Однако индийцы не остановились на нуле. Девять родных и до боли знакомых нам цифр 1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, которые ошибочно именуют «арабскими», поскольку они прибыли в Европу через Багдад, никакие не арабские, а индийские! Ведь на протяжении нескольких тысячелетий повсюду царили только римские цифры, такие тяжелые и неповоротливые, что даже для самого простого вычисления приходилось бежать вызывать специалиста.

Да уйму открытий индийцы сделали, уйму! Дроби, умножение и деление дробей, квадраты и квадратные корни, кубы и кубические корни; неимоверно философский знак минус — вводится понятие отрицательных величин!.. Это индусы вычислили, что длина окружности «пи» равняется 3,1416!.. Они решили обозначить в алгебре буквами алфавита неизвестные величины. А число «десять» в Индии приняли за основу счисления еще в эпоху Ригведы.

Даже высокоразвитые древние народы — римляне, греки, арабы и персы — все, что более тысячи, вообще никак не называли. Далее у них следовали мириады. В Индии же имелось восемнадцать специальных названий для чисел до десяти с восемнадцатью нулями, и это не'предел! В сказании о Будде говорится, что Будда лично придумал имена числам до десяти в пятидесятой степени!!!

С другой стороны, именно в Индии существовало мельчайшее в мире деление времени и пространства. Наименьшей единицей времени считалась одна семнадцатая секунды. А самой ничтожной линейной мерой — микроскопическая частица дюйма!

И пусть эти необозримо грандиозные и бесконечно малые величины чаще всего использовали в теоретических и философских целях, неважно, вопросы времени и пространства индийцы рассматривали поистине во вселенском масштабе. Неохватные эры, которыми мыслит современная геология, или астрономические расстояния до звезд вряд ли тут поразили бы чье-нибудь воображение, если в самых древних индийских трактатах можно прочитать такие слова: «В пустоте каждого атома лежат обширные миры, разнообразные, как пылинки в солнечном луче».

Опьяненные восторгом индийцы впрок и на века совершали одно гениальное открытие за другим.

Эта Земля — мёд для живущих на ней, эти живущие — мёд для этой Земли, — доносится до нас их неповторимая песнь Бытию, записанная в древних Упанишадах. — Эта дорога — мёд для идущих по ней, эти идущие — мёд для этой дороги.

Размышляя о важной роли индийцев в развитии человечества, Лёня слегка почтительней стал поглядывать на шофера нашей мотоциклетки. В какой-то момент этот напомаженный субчик нам даже показался достойным представителем своего великого, духовно продвинутого народа. Но путь богат сюрпризами. А прогулка только начиналась.

Глава 22. «No more indians!»

Внезапно на город Дели налетел ураган. Это случилось так неожиданно, мы даже не поняли, как быть. Сильнейшие порывы ветра с дождем чуть ли не срывали с мотороллера брезентовую крышу, да что там крышу! Вся проезжая часть дороги превратилась в полноводную реку, ноги у нас в машине по щиколотку в воде. А шофер едет дальше, как ни в чем не бывало.

Я говорю:

— Гашиш! (Он нам так представился — Гашиш). Поворачивайте обратно. Я хочу вернуться в гостиницу.

А он отвечает:

— Сахиб! Сахиба![19] Это мелкий дождичек. Он сейчас пройдет!

Я говорю:

— Ничего он не пройдет. Знаю я ваши затяжные индийские дожди.

— Но вы ведь собирались делать шопинг!..

А как раз город Дели праздновал день рождения Махатмы Ганди. И по этому случаю все магазины были закрыты. Все до одного! Назавтра мы улетали в Москву, и я уже поняла, что осталась без колечек и браслетиков, без индийских нарядов, сари, юбок и вышитых кофт, без слонов деревянных, индийских колокольчиков, куркумы, кари, бус и соломенных сандалий… Зато всюду, куда ни бросишь взор, в белых одеяниях с бритыми головами — босиком, только посох в руке — брели толпы фанатов Махатмы Ганди.

— Погодите, сахиб, сахиба! — уговаривал нас Гашиш не прерывать прогулки. — Я знаю ювелирный магазин, там работает мой брат, он со скидкой продаст вам любые украшения! Это близко, рукой подать, рядом, за поворотом!..

— Только не за этим, а за тем!.. — он бормотал. — И не за тем, а во-он за тем!..

А сам кругами, кругами, все увеличивая радиус, гляжу, пошли какие-то глиняные домишки, мы явно выехали за город, громадный слон разукрашенный трудится в маленькой деревне, тащит бревно. Какая-то страшная река бурлит под мостом, выходит из берегов, заливает поля. А ветер! Холодный дождь хлещет, как будто бы это не Индия, а Финляндия.

Я кричу:

— Не надо мне ваших украшений! Я вся промокла, замерзла, вы Лёню простудите!

А Лёня сжался в комочек, забился в угол и стонет обреченно:

— И так меня позавчера продуло ветром с гор… Я тебе сто раз говорил! Ты можешь не вступать в близкие отношения на улице хотя бы с ярко выраженным шудрой?

— Где ж я тебе брамина возьму? — кричу я. — На дворе Кали-юга!

Тут нас чуть не перевернуло новым порывом ветра.

— Да он нас просто похитил! — простонал Лёня. — Сейчас завезет в какую-нибудь глухомань и продаст в рабство.

— А мы ему подзатыльников наваляем! Гашиш! — я ору. — Поворачивай оглобли!

— Сахиб, сахиба, — говорит он скороговоркой. — Что вы так нервничаете? Вот ювелирный магазин, — и тормозит под проливным дождем у дома, одиноко притулившегося на обочине дороги.

Дверь была заперта, но Гашиш быстро сбегал куда-то и минут через семь притащил исполинского индуса в чалме с черной бородой и чернейшими глазами, которые посверкивали из-под смоляных бровей. Тот держался с большим достоинством, вынул ключ, повернул его в замке, все так артистично. Гашиш тоже приосанился, выпятил грудь — этакий месопотамский царек.

С торжествующей улыбкой продавец рассыпал передо мной на прилавке индийские драгоценности. Что твоей душе угодно — жемчуга, малахиты, опалы, сапфиры, гранаты или рубины? В золоте или в серебре?.. Или в платине?..

Даже у такого законченного аскета, как я, который отрекся от мирских забот и давно уже ищет сокровища в неизмеримом, просто глаза разбежались.

— Ладно, выбирай, — обреченно говорит Лёня, доставая кошелек. — Раз уж заехали в такую глухомань, купи себе что-нибудь в подарок на память о нашем похищении.

Я выбрала сияющий серебряный браслет и серебряную гривну с опалом, в котором виднелись вспышки красного, синего и зеленого пламени, пронизанного кое-где голубовато-белой искоркой бриллианта. Все это, конечно, очень дорого стоило, ну, я подумала, один раз в жизни — можно.

Мы распрощались с братаном Гашиша, сели в свою повозку и велели строптивому возничему отправляться в Дели.

Тот опять артачился, так и норовил, как договорились вчера, кататься до темноты ныл, уклонялся от возвращения. А когда подъехал к отелю, вдруг неожиданно гнусавым голосом стал выпрашивать всю сумму целиком, а не то, что он заработал за эти пару-тройку часов.

— Дайте мне четыреста рупий, сахиб!!! — он гундел на всю улицу. — Умоляю! Все четыреста рупий на бочку!!! Это будет такой для меня удар, если вы не дадите… Я не переживу! — он возопил, после чего стал в наших глазах еще менее симпатичным, чем был до сих пор.

Вот мы сидим в машине, льет дождь, и древний как мир спектакль наш моторикша разыгрывает на улицах вечного города, привыкшего к театральным представлениям.

А мимо — по лужам, под дождем безволосые подвижники с посохами, в белых одеяниях нескончаемым потоком движутся к месту кремации Махатмы Ганди, где краткая надпись на плите полированного гранита напомнит им: «Истина существует!»

Как-то вернейшая, безгранично честная жена Ганди Кастурабай (она служила казначеем общественных фондов, которые обожаемый всеми Махатма обладал магической способностью доводить до миллионов), не смогла отчитаться, куда она подевала четыре рупии. Тогда (так и хочется сказать — разъяренный) Махатма Ганди после тщательной проверки счетов безжалостно предал гласности совершенную его женой растрату в четыре рупии и обрушил на нее публичное порицание.

Правильно здесь говорят — в одной и той же воде ты встретишь и лотосы, и крокодила.

Внезапно я поймала себя на том, что наслаждаюсь созерцанием ливня в Дели, толпы, с любопытством поглядывающей на тарарам в мотороллере, все новых и новых людей на дороге, и наш моторикша — прохвост, конечно, отъявленный мошенник, (его «серебро» заржавеет и превратится в Москве в обычные железки, «опал» потускнеет, окажется совсем не опалом), я вдруг поняла, станет удивительным воспоминанием, без которого моя жизнь не столь будет полной и живописной. Как в стишке, сочиненном Серёней:

Кому я голову рубил,

Тот для меня стал ближе брата,

Родней родного он отца,

Дороже жемчуга и злата…

— Всё, — не выдержал Лёня, — возьми, Гашиш, четыреста рупий, только чтобы не видеть больше тебя и не слышать.

— No more indians! — провозгласил Лёня, вырвавшись из плена.

…И открыл Бог Пророку Исайе свои намерения в таких словах: «Итак, вы придете с весельем и будете провожаемы с миром; горы и холмы будут петь пред вами песнь, и все дерева в поле рукоплескать вам».

Мы полетели домой, с ног до головы почему-то, я даже не помню почему, украшенные гирляндами шафрана, под звуки раковин и барабанов, над необъятностью древних и потаенных земель, над историями любви, столь же отчаянной и неисповедимой, как пути птиц в воздухе и пути рыб в воде, осознавая великую космическую игру и внутренние просторы.

Мы научились вызывать ветер и шевелить траву всегда, когда захочешь. Но так и не поняли, как погрузиться в воду и не утонуть, войти в огонь — и не обжечься, разбить самоцвет на шее у Дракона, добраться до пятицветного Феникса и удержать вечность на ладони.

Эпилог

Вернувшись, из всех наших сумок, карманов и рюкзаков я стала вытряхивать квитанции, билетики и чеки — мятые разноцветные бумажки без всяких печатей, с полностью расплывшимися от дождей чернилами, чек из ресторана «МОON-отель» с автографами от дядюшек Индр, квитанция счета из гостиницы «Лучшие виды на гималайские пики» со следами ночной борьбы с клопами в Алморе, счет из «ласточкина гнезда» в Раникете, поразительно сохранивший запах коровьего навоза, которым тот паренек натирал полы, автобусный билет от Раникета в Дели, пахнущий дымком гашиша… Ворох легких листков, похожих на бабочек, мирно шелестел в соломенной шапке — это был мой финансовый отчет за путешествие в Индию перед дедушкой Соросом.

Лишь бросив взгляд в эту шапку — беглый, наметанный взгляд — московское представительство Института «Открытое общество» убедительно попросило меня отдать обратно добрую половину полученных на поездку денег, поскольку наш побег с Конгресса в Гималаи потребовал расходов, не предусмотренных первоначальной сметой.

Бабочки в шапке забили крылами, облако радужной пыльцы взметнулось в воздух — таких денег у меня отродясь не бывало. Положение усугубилось тем, что перед нашим возвращением из Индии в России разразился дефолт. Ни гонораров не платили, ни работы никто не предлагал, о раздаче авансов населению и думать было нечего.

Зато мой нежданный-негаданный долг вырос и расправил плечи.

«Дорогие друзья! — писала я ставшему для меня в одночасье закрытым "Открытому обществу". — Андерсеновская награда — это не деньги, а слава и любовь. Плюс металлический сосуд в виде цветка лотоса, символизирующего духовное пробуждение и вечную весну. Да, я поехала в Дели участвовать в Конгрессе, но внезапно Дорога позвала меня… Знаете ли Вы, что такое Зов Несбыточного? Случалось ли Вам почувствовать па себе его властную силу? Могла ли не откликнуться на него — я, писатель и путешественник, давно и беззаветно влюбленный в Индию?.. Что если в моем финансовом отчете — долю гранта, предназначенную на аккредитацию, обеды в дорогом ресторане и проживание в шикарной гостинице, перебросить на бесприютные скитания, приключения, авантюры, короче, на сбор материала для новой книги?..»

«Нет, нет и нет! — неумолимо отзывались на служебном бланке эксперты программы "Гранты на поездки". — Мы не принимаем Ваши обоснования использования гранта ТАА869, целенаправленно выданного на участие в Международном Конгрессе в Дели, посвященном литературе для детей и юношества. Вам следует немедленно вернуть в бюджет программы сумму в размере… В противном же случае мы будем вынуждены…»

Ой, мама, мама моя!..

Мама моя Люся, не дрогнув, выудила из заветного ящичка прибереженные на всякий пожарный сто долларов. Так было положено начало великому сбору средств дедушке Соросу, в котором приняли участие все мои родственники и знакомые.

Что ж, наше странствие представляло собой поистине царский дар, и я благодарю Фонд Сороса за то, что он не все отобрал у меня из того, что выдал.

Послесловие

Душа моя исполнена благодарности, и я должна излить ее на тех, кто помог стать явью моей мечте увидеть Индию и написать эту книгу.

Подруга Светка — издатель и поэт Светлана Пшеничных! Помнишь ли тот майский день в Пицунде в Доме творчества на семинаре молодых писателей, когда ты с чемоданом смущенно постучала ко мне в номер, понимая, в каком я буду ужасе, что ко мне, яростно дорожащей уединением, подселили незнакомую женщину?!

Ни сном, ни духом не предполагала я, сколь важную роль тебе предназначено сыграть в моей жизни, просто полюбила с первой минуты и уж буду любить до последней. А то, что ты своими силами издала книгу «Моя собака любит джаз», которая спустя много лет после нашей встречи привела меня в Гималаи, за это тебе отдельное спасибо.

Два доблестных рыцаря отстаивали в Большом совете право «Моей собаки» быть награжденной Почетным дипломом Андерсена: Анатолий Степанович Мороз и Леонид Львович Яхнин.

Растроганная, позвонила я Морозу. Он ответил: — А что я должен был делать, когда услышал слово «Москвина»?

Писатель Владик Отрошенко! Уж сколько лет мы живем по соседству в Орехово-Борисове на Ореховом бульваре, а всякий раз, увидев из окна, как ты — высокий, молодой, с горящими глазами вдохновенно шагаешь по двору неведомо куда — весной ли, поздней осенью, и ветер гонит листья или снег, взметая длинные полы твоего пальто, ей-богу, радуюсь, как дитя. Тем более, от тебя всегда исходят тома «Ригведы», «Мокшадхармы», древних «Упанишад», «Бхагаватгиты» — вся эта смесь молитв и гимнов, жертвенных обрядов, волшебств, поэзии, благодаря которой можно почувствовать хоть отдаленно суть мироздания и ощутить свою причастность к космическому творению, причем в академических изданиях, в классических переводах.

— Однако этим текстам, — ты всякий раз предупреждаешь меня заботливо, — имеют право внимать только брамины…

Несколько лет назад я с удовольствием прочитала книгу «Образы Индии» — повесть-странствие философа, культуролога, уникального мыслителя современности Георгия Гачева. Но, как сказал Георгий Дмитриевич, встретившись со мной в лесу на лыжне в Переделкине:

— Вы-то, Марина, путешествуете и телесно, а я — по боль-шей части — ментально!

В ментальном путешествии Гачева по Индии лейтмотивом проходят самые что ни на есть фантастические сообщения древнегреческого географа Страбона. И до того Георгий Дмитриевич колоритно их преподнес, я даже позавидовала.

Естественно, взявшись писать об Индии, чуть ли не первым делом, я забрала у нашего сына Серёни Страбона, подаренного ему в институте преподавателем истории культуры, и давай там выискивать приличествующие случаю цитаты. В конце концов, я подумала, и кошке не возбраняется смотреть на короля: пусть мою повесть-странствие тоже украсит собою Страбон, не является же он личной собственностью многоуважаемого Георгия Дмитриевича!

И только сейчас, решив отметить Страбона в своей библиографии («Российская академия наук», серия «Памятники исторической мысли», научно-издательский центр «Ладомир», Москва, 1994), я вдруг замечаю коротенький текст на титульном листе:

«Издательство благодарит Гачева Г.Д. за предоставление экземпляра книги, с которого осуществлено данное репринтное издание».

Увидимся на лыжне, в смущении расскажу Вам эту историю, Георгий Дмитриевич. И поблагодарю за упоительное чтение!

В Доме творчества «Переделкино» Лёня отправился в библиотеку и откопал там исчерпывающую книгу об Индии Джавахарлала Неру.

Я сдула с нее пыль веков и прочитала от корки до корки. Внушительный фолиант «Моя Индия», написанный на одном дыхании, — с такой любовью, с такими глубокими познаниями в истории, географии, филологии, музыке, архитектуре, психологии, религии… Причем все это время Неру кочевал из одной тюрьмы в другую. Очень он был хороший человек, Джавахарлал Неру, главное, из приличной семьи, умный, добрый, самозабвенный, похожий по характеру на нашего Николая Чернышевского.

Снова нам предоставил для работы свою безбрежную библиотеку художник Женя Тумаков. Он зашел к Лёне попросить ключ от крыши над Лениной мастерской, сказал, что по четвергам будет встречаться там с товарищами — тренировать внутреннюю улыбку, и заодно выдал мне объемный том «Махабхараты» — «Нараяния» — мифологическо-богословский трактат, ранняя каноническая книга вишнуистской секты Панчаратринов, VI век нашей эры — ашхабадского издательства «Ылым»; Елену Бла-ватскую «Из пещер и дебрей Индостана»; а чудесный Шри Пре-маватара Парамаханса Йогананда «Автобиография йогина» до сих пор обитает у меня на рабочем столе.

Я с таким удовольствием его читаю, что расшифрую хотя бы славное имя Йогананды. «Йога» — единение, «ананда» — блаженство; Премаватара — Воплощение Божественной Любви; Парамаханса — «Парама» — высочайший, «ханса» — лебедь. Белый лебедь в индийской мифологии изображается носителем Брахмы — Творца мира. Священный ханса обладает способностью извлекать молоко из смеси с водой, являя собой символ распознавания. Причем «ахан-са» или «хан-са» — произносится как «хон-н-н со-о-о», что означает «Я — Он». Два эти могущественных слова на санскрите имеют такую точно вибрацию, как вдох и выдох: с каждым дыханием человек бессознательно утверждает истину своего бытия: Я — Он, Блаженный и Благословенный Дух…

В разгар перечисления великих книг к нам в гости вдруг нагрянул старший Лёнин брат Валерий Александрович Тишков — профессор, доктор исторических наук, директор Института этнологии и этнографии, член-корреспондент Академии наук — и спрашивает у меня:

— Заканчиваешь рукопись об Индии?

— Ну… да! — я говорю застенчиво.

— Афанасия Никитина «Хождение за три моря» читала?

— Нет, — отвечаю честно.

— А «Десятилетнее странствование и приключение в Бухарин, Хиве, Персии и Индии и возвращение оттуда через Англию в Россию» сержанта русской службы Филиппа Ефремова?

— Нет, не читала…

— А записи российских мореплавателей Крузенштерна и Ли-сянского? Герасим Лебедев, ученый, музыкант, он прожил в Индии двенадцать лет, оставил дневники, читала?

— Нет.

— О, ну хотя бы «Письма об Индии» Салтыкова с великолепными картинками автора?

А Бэшема «Чудо, которым была Индия», без него моя жена Лариса не может прожить и дня? А удивительные исследования Куценкова Анатолия, учителя Ирины Семашко, — он потрясающий индолог, заведовал отделом Индии в Институте востоковедения?

— …Так-так, — сказал разочарованно Валера. — Выходит, твоя книга написана в жанре «Frеsh еуе»[20], который был модный двадцать лет тому назад?..

Действительно, о самой Индии я накопила не так уж много материалов. Мы туг не говорим о полном собрании сочинений Рабиндраната Тагора.

Зато можно было бы гордиться своим знакомством с изысканиями единственного в своем роде биографа Рабиндраната Тагора по имени Пробхата Кумара Мукхопаддхая. У себя дома он создал уходящую за горизонт картотеку, где собраны точные сведения о том, что делал поэт каждый день и каждый час — в течение своей долгой жизни.

Ведь речь, как я понимаю, в библиографии должна идти о солидных этнографических и философских исследованиях. Имя Блаватской Валерий Александрович Тишков не посоветовал мне и шепотом произносить, если я хочу, чтобы моя книга была рекомендована к прочтению нормальным людям.

Ладно, вот у меня — пожалуйста — Бонгард-Левин Григорий Максимович «Древнеиндийская цивилизация», издательство «Наука», Москва, 1980 г.; Наталья Лидова «Драма и ритуал в Древней Индии», «Наука», 1992 г.; сборник статей «Литература и культура древней и средневековой Индии», «Наука», 1979 г.; «Эпос, легенды, мифы древней Индии» Пола Томаса — перевод с английского довольно редкой старой книги, вышедший у нас в 2000 г. в издательстве «Евразия», с великолепными старинными изображениями зооморфных божеств и скотоподобных демонов (подарок художницы Лии Орловой). Так вроде все интеллигентно! Однако нет, конечно, широкого охвата индийской действительности.

За широким охватом я пошла в «Библиоглобус». Спрашиваю:

— Есть что-нибудь об Индии?

— Нет, ничего, — мне отвечают. — Кроме одной-единственной книги «ВСЕ ОБ ИНДИИ»!

— Так давайте ее сюда! — я воскликнула.

— Там суперобложка порвана, последний экземпляр!

— Да бог с ним, с «супером»! — кричу. Почувствовала, какая это счастливая находка. Приносят гигантскую книгу из серии «Цивилизации». И я глазам своим не верю: да, «Все об Индии», Москва, 2002 г. Составитель и главный редактор, научное редактирование, художественное оформление, даже корректор — Г.И. Царёва. А издательство — В.П. Царёва. По-видимому, дружная семья.

Листаю — сокровища Али-Бабы: арийская раса, коренные племена, Могольская империя, климат, деревья, травы, цветы, животный мир, магические танцы, подземные храмы, секты, обряды, аскеты, мифы о Брахме, боги индусского пантеона, деревни, города, ремесла, утварь, мебель, кораблестроение, сады, религиозные культы, священные животные… Авторы статей Э. Арнольд, Н. Тютчев, А. Снесарев, 3. Рагозина, С. Ольденбург…

Причем так написано художественно. И у самой Царёвой впечатляющие статьи, особенно мне понравился ее рассказ о ноте «са», некоей музыкальной сердцевине (формально она соответствует нашей ноте «до»). Вся музыка, так говорят индийцы, покоится в чреве «са». Учитель запрещает ученику петь или исполнять другую ноту, пока тот не найдет и не овладеет своим истинным «са». Потому что индийский слушатель, пишет Г. И. Царёва, приучен к тому, чтобы настраиваться не столько на акустический характер звука, сколько на устремленное к вечности сознание исполнителя.

Неплохо сказано!

Многое мною почерпнуто отовсюду. Только эта информация носит скорее практический, нежели академический характер. Например, такие наставления:

«Никогда не позволяйте тибетцу пройти мимо вас по улице, не завязав с ним разговор, а начав разговаривать, не останавливайтесь, пока не заставите его рассмеяться. Тибетцы любят смеяться, и если они знают, что вы собираетесь их рассмешить, они будут любить вас и всегда захотят остановиться и поболтать с вами».

Или:

«На Тибете и в некоторых районах Горной Индии высунутый язык означает: "Я не замышляю против тебя ничего плохого!"»

«Встретив брамина, нужно поклониться, сложив обе ладони и поднося их раза два или три ко лбу. Другим знакомым отдают мусульманский «салам» — прижимают руку сначала к сердцу, потом ко рту и ко лбу…»

«Если вы случайно встретите тигра (очень важное сообщение от Гржимека!), не пугайтесь, но вежливо поприветствуйте его. Приветствие у тигра выглядит так — он подходит близко и отрывистым дыханием выталкивает воздух сквозь сомкнутые губы. Лучше всего ему ответить таким же тигриным приветствием…»

И какие-то основополагающие вещи взяты были на вооружение, типа:

Подлинный странник не обладает ничем.

Ни один человек не отличается

от остальных людей.

Объяснить Истину невозможно.

Это все.

Пребудьте в покое!

В связи с последним утверждением — почтительно приветствую своего друга, философа Серёгу Седова, который только и делает с утра до вечера, что всячески пытается познать самого себя. Из его уст я впервые услышала имя просветленного Учителя — ОШО— и с тех пор благодарю Всевышнего, что Седов явил себя человечеству. От него я узнала о Кришнамурти. Он дал мне почитать книгу Сатпрема «Шри Ауробиндо, или Путешествие сознания» о жизни человека, который открыл йогу земного преображения и совершил попытку приблизить новую эру в эволюции Земли. Седов подарил мне книжку «Проснись и рычи» просветленного Шри Пунджаджи.

К моим путешествиям Серёга относится весьма скептически.

— Еще не всю Землю поцеловала? — ворчливо говорит он.

Считает, я лишь напрасно стаптываю свои соломенные сандалии.

Всегда недоволен, когда мы уезжаем с Лёней, наш сын Серёня. Ему приходится оставаться со стариком Лакки, английским сеттером, тому пошел семнадцатый год.

А моя мама Люся вечно волнуется, когда мы летаем на самолете. Особенно вдвоем с Лёней.

— Полное безрассудство, — она пожимает плечами. — Все яйца в одной корзине!

Спасибо Стасу Зенину — за годы дружбы с ним я прочитала тонны книг, способствующих просветлению. Сначала Стас эти тексты копировал, переплетал, по мере прочтения растолковывал, внимательно следил, чтобы у меня от подобной информации не «поехала крыша», учил, как ВСЕ ЭТО можно взять и применить в повседневной жизни.

А когда его друг Костя Кравчук начал переводить и издавать невиданные в России книги Ошо, и разные буддийские и дзэн-буддийские манускрипты, тогда они оба — в четыре руки — снабжали меня потрясающей эзотерической литературой.

«Марина, жизнь — это…» — так Костя надписал мне изданный им пятитомник Раджнеша «Тантра. Книга тайн».

— …Что, Костя?!! Что такое жизнь?!! — мне страстно хочется спросить, но, к сожалению, он больше ничего не добавил.

И древнюю «Дхаммападу» — золотые изречения Будды — перевод с пали, введение и комментарии В. Н. Топорова («ибо многие не знают, что нам суждено здесь погибнуть, у тех же, кто знает, сразу прекращаются ссоры»), и наставления Шри Раманы Махариши «Будь тем, кто ты есть», и «Шамбалу, или Священный путь воина» Чогьяма Трунгпа-ринпоче, и многие-многие другие замечательные книги рюкзаками носил мне Стас, при этом давая бесценные уроки медитации.

В общем, если я стану перечислять реально присутствующую в моем странствии литературу, этому списку не будет конца.

Лучше поблагодарю Наталью Игрунову блестящего критика и литературоведа. О ее преданности журналу «Дружба народов» ходят легенды. Повесть об Индии еще не была написана, когда Наталья увидела ее напечатанной в «Дружбе». С тех пор она трепетно ожидала каждую главу. Получив, разочарованно спрашивала:

— Это все? А дальше? Пока, я смотрю, не густо…

И так целый год. Последние главы я дописывала, когда почти готовую повесть уже сверстали для журнала. А Игрунова Наталья дышала в затылок и торопила коня. Боюсь, это был единственный путь для «Небесных тихоходов» достойно прошагать и завершить свой маршрут.

Боже правый, лишь искоса, боковым зрением поглядываю на Дину Рубину — фронтальный взгляд невозможен, так велико ее сияние, которое она равномерно и деловито распространила на всю мою жизнь. Как раньше пели у нас на российских просторах: «Мы рождены, чтоб сказку сделать былью!» Так Дина Рубина не покладая рук, не приходя в уныние — творит из меня, лентяя и залежалой тыквы, всемирно известного писателя, о котором лучшие издатели этой планеты обязаны только мечтать.

Р. S.: Когда мы приехали домой, нам с Лёней позвонил сибирский художник-карикатурист Володя Степанов.

— Ребята! — кричит он в телефонную трубку. — Газета «Вечерний Новосибирск» в хронике культурной жизни опубликовала заметку о вашем путешествии!

И прочитал:

— «Недавно детская писательница Марина Москвина вернулась из Индии. Она изучала там «Камасутру». Надеемся, это положительно скажется на ее произведениях, адресованных детям и юношеству».

Р. Р. S.:…Господи, спасибо тебе за любовь!

Москва, 2002–2003 гг.

Примечания

1

— Вы Хэппи???

2

— Да! Да! Мы счастливы!!!

3

«Лучший вид на Гималайские пики»

4

Тот, кто достиг союза со «сва», или подлинным Я.

5

Мантра, в которой звучат имена Рамы и Ситы.

6

Молитвенное песнопение.

7

«Только пописать!!!»

8

Баба или Бабу — почтительное обращение в Индии к старшему или святому. Бабаджи, «почтенный отец» — высшая степень благоговения.

9

Духовная встреча, благословение, созерцание святого человека.

10

В Хайдхакхане находится основной ашрам Бабаджи, основанный в 1893 году Хайдакханди Бабой. А здесь, в Чилинауле над Раникетом, — произросла боковая ветвь.

11

Звуковая формула, священное изречение, магическое заклятие.

12

Так называли китайцы Индию: «арья» — «благородный», «деша» — «область»: Благородная область, или Мадхьядеша — Срединная земля, поскольку это был признанный центр культуры и религии сотен мириадов стран.

13

Мать Индия.

14

— Доброе утро, храбрые индийские солдаты!

15

Танцуйте!!!

16

«Гавань мира».

17

Мир вам!

18

По-индийски — хорошо, отлично!

19

Господин! Госпожа!

20

«Свежий глаз».

Content

Москвина Марина Небесные тихоходы

Глава 1. «Утренний ветерок, дующий из рая»

Глава 2. Где наш Хэппи?

Глава 3. «Добавьте масла… Предложите Кришне»

Глава 4. Дорога в Наини Тал

Глава 5. Утро в Наини Тале

Глава 6. Алмора

Глава 7. Восход гималайский

Глава 8. О том, как мы не погуляли на природе

Глава 9. Гоша из Касар Дэви

Глава 10. «Снежный ангел»

Глава 11. Дождь в Алморе

Глава 12. Живое сердце санскрита

Глава 13. Рама Лила

Глава 14. Ом нама шивайя!

Глава 15. Том — Снежная вершина

Глава 16. Дедушки по имени Индра

Глава 17. «Зажги светильник своей любви!»

Глава 18. «Поющий камень» и «счастливая вода»

Глава 19. Да поможет нам «Камасутра»!

Глава 20. Слон — это наше все!

Глава 21. Вы какой хотите суржик?

Глава 22. «No more indians!»

Эпилог

Послесловие

Примечания