Башир Керруми

Красная пелена

Соне, Себастьену, Нордине, Элен и Энцо.

Надеюсь, эта книга усилит ваше любопытство к связи культур, соединяющей вас с южными берегами

Я слеп, но на свете есть люди, которым хуже, чем мне.

Ведь я мог родиться черным!

Рэй Чарльз

Упрямая птица,

несчастная птица,

увидишь ли ты новый рассвет?

Мохаммед Диб. Сумрак-хранитель

Издание осуществлено в рамках Программ содействия издательскому делу при поддержке Французского института

Cet ouvrage a bénéficié du soutien des Programmes d’aide à la publication de l’Institut français

Bachir Kerroumi. Le voile rouge

© Editions Gallimard, 2009

© Е. В. Головина, перевод, 2014

© Издательство «Этерна», оформление, 2014

Глава 1

Я пришел из мира, где юности не существует.

Беззаботность, которая обычно оберегает детей от горькой действительности, покидала нас слишком быстро. Я почувствовал это рано, лет с десяти, по глазам своих товарищей. Невинности, искрившейся в наших взглядах, с каждым месяцем становилось все меньше. Даже наши лица, такие выразительные и часто веселые, с течением времени словно иссыхали. К счастью, мы все мечтали о путешествиях, и это позволяло нам хоть иногда улыбаться.

Уехать… Уехать куда-нибудь далеко, туда, где у нас каждый день будет еда и чистая одежда, где будет вволю воды, чтобы мыться и пить сколько захочешь…

С этой точки зрения наша детская неопытность была преимуществом – она делала нас открытыми будущему. Наша восторженная изобретательность не ведала границ и заставляла придумывать самые невероятные истории.

Встречаясь, мы больше всего любили обсуждать одну и ту же тему – тему переезда в новый мир. В этих постоянных разговорах было что-то маниакальное, но они помогали нам не пасть духом.

Существовал и еще один источник нашего оптимизма, но тайный; он касался вещей, о которых не говорят вслух. Но даже брошенных друг другу беглых заговорщических взглядов хватало, чтобы каждый из нас испытал взволнованный подъем.

Это начиналось ранней весной, когда у нас играли свадьбы и женщины устраивали свои собственные посиделки. Мужчин на них не допускали, но детям вход был открыт. Мальчишек помладше иногда даже переодевали девочками, чтобы они могли принимать участие в танцах. Согласно обычаю даже музыканты были представлены исключительно женщинами. Гостьи всех возрастов одевались в нарядные обтягивающие платья, украшенные вышивкой с блестками, иногда почти прозрачные. Радостные лица, напускная скромность… Нам они казались настоящими красавицами, словно явившимися из волшебной восточной сказки.

Когда одна из танцовщиц, широко раскинув руки, принималась ритмично подергивать плечами, заставляя подрагивать грудь, ее взгляд выдавал наслаждение. Традиционный танец должен продемонстрировать зрителям все части тела. Решающий момент наступал, когда у танцовщицы одновременно приходили в движение живот, грудь и бедра, – и у нас замирали сердца. Чтобы продлить удовольствие, она под гладкие глубокие звуки барабана – у нас он называется дербука — начинала с вызывающей откровенностью вращать бедрами. Меня охватывало пленительное и невероятно сильное чувство. Я ласкал взглядом округлости той из танцовщиц, которую выделял для себя из числа прочих. Я знал, что, когда праздник закончится, каждый из моих допущенных на него приятелей станет с пеной у рта отстаивать превосходство девушки или женщины, очаровавшей его своей красотой и чувственностью своего танца.

Свадьбы были сладостной передышкой, на краткий – слишком краткий – миг вырывавшей нас из грубой действительности нашего нищенского существования.

В тех кварталах Орана, где я провел первые пятнадцать лет своей жизни, бедность не давала нам, в отличие от детей из более зажиточных районов, возможности нормально вырасти. Мы рано расставались с детством.

Я до сих пор не могу думать об этом без грусти. Как будто у меня отняли целые годы – неповторимые годы, наполненные особыми переживаниями, время, когда человек открывает для себя новый мир смыслов и чувств.

Нам грозила опасность лишиться части своего эмоционального богатства.

Нашим родителям бедность причиняла неисчислимые страдания. Мы были им дороги – во всех смыслах слова. Они любили нас, но из-за житейских трудностей помимо собственной воли давали нам понять, что растить нас – тяжкое, порой неподъемное бремя.

Кое-кто из моих знакомых взрослых прямо на лице носил отпечаток трагической судьбы. Они даже внешне напоминали те бронзовые статуи, что стояли в центре города. В их чертах читались все муки прошлого.

Собираясь вместе (по случаю праздников, семейных торжеств или религиозных обрядов), взрослые обсуждали одно и то же. Мужчины говорили об Алжирской войне и превозносили собственную доблесть, женщины делились магическими рецептами того, как удержать возле себя мужа. Однажды я слышал, как мой дед сказал своему знакомому, с которым они пили чай:

– Настоящие бойцы сопротивления никогда не вспоминают о войне – это слишком больно. Те, кто бахвалится своими подвигами, в ней не участвовали и корят себя за трусость. Пусть себе болтают. Наверное, для них это единственный способ не сломаться под грузом сожалений.

С того дня, глядя на этих хвастунов, я не мог не испытывать печали. Война, думал я, не только разорила землю, она прошлась своим катком по живым людям. Долгая оккупация, бесчисленные унижения и пытки – физические и моральные – изъязвили их души и иссушили их сердца.

Меня охватывал страх: успею ли я сбежать из этого ада, пока не превратился в похожий на них живой труп?

Наступающая весна освобождала нас, мальчишек, из того тройного плена, в котором нас держал весь фантасмагорический уклад нашей жизни.

Во-первых, всю осень и зиму мы были вынуждены проводить взаперти. Когда серое ненастье сменялось яркими летними днями, на нас это производило впечатление шока, от которого кружилась голова.

Во-вторых, правившая нами диктатура, уверенная, что служит нам защитой и опорой, навязывала нам свое убогое милитаристское мышление.

Наконец – и эта несвобода была самой пагубной из всех трех, – нас не пускала на волю собственная ментальность.

В семьях, принадлежащих к среднему классу, как и в семьях рабочих, властвовал целый свод табу, ограничивавший нас во всем – в словах, в играх, даже в одежде. Особенно заметно это становилось зимой. Смена времени года словно вдыхала новую жизнь в старые запреты.

Лицемерие всячески приветствовалось. Одно из самых причудливых табу касалось семейных отношений. С виду главой семьи был муж, но на самом деле за все ниточки дергала жена. Именно она – ради общего блага – решала, что хорошо и что плохо для ее отца, мужа, брата…

В доме мужчина представал непререкаемым авторитетом, но он ни в чем не разбирался и не имел права голоса; деньгами распоряжалась женщина, она же занималась детьми и мужем и лечила заболевших…

Достаточно сказать, что муж, которого бросила жена, возвращался жить к матери!

С приходом весны и лета наши тела и мысли как по волшебству освобождались. Когда в хорошую погоду мы смотрели на море, нам казалось, что в нашей душе возникает огромное пространство свободы; оно позволяло хотя бы на краткий миг сбросить путы примитивной материнской любви, глупость национализма и презрительный взгляд Запада.

Каждое непроизнесенное слово

Больно ранит невинную душу.

Однажды вечером кто-то из моих друзей сказал: «Зато у нас есть море. Можно смотреть на него и мечтать о свободе».

Это случилось во время одного из таких разговоров, в предвечерний час, когда мужчины – и юноши, и старики – выползают из душных домов и рассаживаются небольшими группками. Большинство групп формируется по интересам и в силу искренней привязанности, реже – из соображений долга. Члены каждой группы с уважением относятся к остальным, но стараются с ними не смешиваться.

Бывают группы рабочих, группы чиновников, группы богомольцев, группы безработных. Даже местные хулиганы образовывали свою группу, хотя, не смея заявить о себе во всеуслышание, старались вести себя как порядочные работяги. Но никто на их счет не обманывался. Все, включая их самих, понимали, что их здесь терпят при одном условии: если свои безобразия, даже самые невинные, они будут творить где угодно, только не в своем квартале. Иначе их попросту изгонят. Поэтому они предпочитали бесчинствовать в других районах и даже в других городах.

Своим спасением я обязан мечтам. Мечтам, которые сбываются. Сила воображения позволяла мне путешествовать по всему миру. Я садился на пароход и плыл через Средиземное море в такие дали, что все без исключения страны мира становились мне родными и близкими.

Особенно хорошо я помню один из летних дней – он остался в моей памяти во всех своих подробностях.

После полудня я отправился на городской пляж. Солнце стояло в зените, и его жаркие, ласковые лучи поджаривали мне кожу. Температура была градусов тридцать пять, если не все сорок.

Как все местные жители, я обожал солнце и море и с первых апрельских дней пропадал на пляже, благо располагался он неподалеку от нашего дома.

Мною владело странное и восхитительное чувство.

Песок, раскаленный, как горячие угли, обжигал ноги, и те, кто не позаботился об укрытии – зонтике или палатке, – старались держаться поближе к воде.

В тот день пляж за несколько часов заполнили отпускники, по большей части – бледнокожие. Именно по этому признаку можно безошибочно определить жителя внутренних районов страны. Обитатели Орана уже к июлю становятся черными. А учитывая их врожденный пофигизм, выделить их из толпы не представляло никаких трудностей.

Пространство вокруг меня было усеяно телами людей, которые явственно наслаждались, нежась на солнце.

Опасное удовольствие: ради того чтобы ощутить себя живым изнутри, они рисковали сгореть снаружи.

Было пять часов пополудни. Солнце в это время уже не так печет, и зной чуть спадает. Денек выдался чудесный. Море было спокойным, и люди на пляже, казалось, купаются в атмосфере чувственного блаженства. Я сам переживал тот редкий миг, когда тяготы нищего существования отступали куда-то далеко.

Растянувшись на песке, я исподтишка любовался красотой женских тел.

В нескольких метрах от меня расположилась скромная на вид пара.

Женщина сидела по-турецки. Ее спутник лежал, устроившись головой у нее на бедре.

Эта картина поразила меня своим контрастом. Они выглядели бедняками – с бледной кожей, в стареньких купальных костюмах. Но от них исходило ощущение безмятежности, полного взаимопонимания и абсолютного счастья.

Мне стало грустно. Глядя на них, я не мог не думать об ужасных отношениях, сложившихся между моими собственными родителями.

Несмотря на юный возраст, я прекрасно понимал, как тяжело живется моей матери. Отец взял дурную привычку менять жен как перчатки. После развода с моей мамой он женился еще дважды и бросал каждую очередную жену, как только у нее рождался ребенок. В нашей семье, предки которой вели происхождение из Великой Сахары, на многоженство смотрели косо, но отец, видимо, считал себя самым ловким.

Пока я предавался этим печальным мыслям, нарушившим прелесть прекрасного летнего дня, со стороны моря донесся далекий захлебывающийся крик. Я посмотрел в ту сторону и понял, что там кто-то тонет. Наверняка приезжий. Местные знали, что близ побережья проходят опасные течения, которые мы называли «вихрями».

Я немедленно вскочил и бросился на помощь тонущему. Я плыл быстро, широкими гребками, пока вдруг с ужасом не понял, что тонет один из моих лучших друзей, парень из нашего квартала, и едва не задохнулся.

Я плыл быстро, как только мог. Я должен успеть.

Мой друг беспомощно барахтался в волнах, изредка выныривая, чтобы издать крик о помощи, и тут же вновь уходил под воду.

«Как мне дотащить его до берега?» – думал я.

Я вспомнил рассказы о спасении утопающих, которыми делились с нами старшие мальчишки. Это придало мне храбрости. В каждой из таких историй фигурировал незнакомец, готовый рискнуть своей жизнью ради другого человека.

Я был уже совсем близко. На память мне пришли советы, которые давал тренер по плаванию. Я начал повторять про себя: надо его успокоить, уговорить, чтобы он не дергался, тогда я смогу вместе с ним доплыть до берега.

Едва он увидел, что я рядом, как вцепился мне в плечи и увлек за собой под воду. Я с силой оттолкнул его обеими руками, вынырнул, глотнул воздуха, дождался, когда он тоже появится над водой, схватил его за руку и закричал:

– Успокойся! Успокойся! Ложись на воду! Не дергайся! Не бойся! Не бойся!

Он послушал меня и перевернулся на спину. Лицо у него оставалось над водой, но дышал он прерывисто и с трудом.

Я сказал ему:

– Молодец! Сейчас мы поплывем. Одной рукой я буду грести, а второй – толкать тебя. Выпрями ноги! Просто работай ногами! Слушайся меня, и мы выберемся! До берега недалеко.

Мы проплыли несколько метров, и я почувствовал, что выдохся. Тело друга было слишком тяжелым, у меня не хватало сил. Но я твердил себе: не смей слабеть, не смей! Чтобы не отчаяться, я сам себе внушал, что нам на помощь уже спешат спасатели.

В памяти всплыл еще один совет нашего тренера: «В любых обстоятельствах умейте сохранять спокойствие. Не напрягайтесь, расслабляйте мышцы. Тогда тело станет легким…»

Инстинкт подсказал мне нужные слова. Я повторял другу, что берег уже близко. Мы выберемся! Я улыбнулся ему, и он ответил мне испуганной улыбкой.

Между тем я заметил, что он понемногу успокаивается. Выражение страха покинуло его лицо, и дыхание почти пришло в норму.

Вот и прибрежный песок.

Это происшествие еще долго преследовало меня, возвращаясь в страшных снах. В реальной жизни мне удалось спасти друга, но во сне чьи-то невидимые руки хватали нас и тащили ко дну. Чем кончались эти сны, я не помнил – кто-нибудь из родственников обязательно будил меня посреди кошмара. На грани пробуждения я слышал собственные крики и стоны. Они пугали меня и каждый раз оставляли ощущение полной опустошенности.

Мать, которая придерживалась традиционных взглядов и верила в сверхъестественные силы, мектуб и прочие устаревшие штуки, решила сводить меня к марабу — то есть к колдуну. Она не сомневалась, что я стал жертвой сглаза. Меня эта идея удивила и расстроила: мне казалось диким, что моя мать, выросшая в Оране и ходившая в начальную школу, верит в подобные глупости.

От изумления я потерял дар речи. Мать поняла мое смущение и постаралась меня успокоить.

Слово «мектуб» означает «судьба», но оно подразумевает двойной смысл. В народной культуре под мектубом понимают роковую случайность, которая может привести человека в рай или в ад. Некоторые люди боятся даже произносить его вслух. Преодолев замешательство, я сказал:

– Мам, а дедушка говорит, что всякие заклинатели и колдуны – просто обманщики. Мошенники и шарлатаны.

Чуть помолчав, я добавил:

– Дедушка прав. Ты не волнуйся. Надо только подождать. Все само пройдет.

Мать прислушалась к моим словам и не стала настаивать на своем.

Глава 2

Оран – это город, символизирующий смешение культур. Это странный город – ни восточный, ни западный. Город, к которому по-прежнему липнет его испанское прошлое. Его жители ощущают себя кем-то вроде кочевников – они знают, откуда пришли, но понятия не имеют, где окажутся завтра. Этот город дает вам ни с чем не сравнимое чувство свободы: ты полностью принадлежишь ему, но живешь с мечтой его покинуть.

Оран напоминает темпераментную жительницу Средиземноморья, которая меняется в зависимости от времени года. Летом жгучее солнце подогревает ее чувственность, толкая ее едва ли не к разврату. Осенью неукротимый сирокко, сметающий все на своем пути, будит в ней жестокость. Зимой обнажаются все ее горести, и она рыдает в унисон с проливными дождями. Наконец, весной, когда пробуждается надежда, она прихорашивается и блещет под синью небес своими цветущими садами, оливковыми рощами, виноградниками и пляжами.

В Оране лучшее и худшее идут рука об руку, но одно остается неизменным: гордость и смелость ее жителей. Рабочий, безработный и богач одинаково гордятся своим положением. Жители и жительницы Орана никогда не вешают голову. Большинство из них способны под влиянием минутного порыва рискнуть своей жизнью, порой ради пустяка.

Я жил в районе, застроенном дешевыми муниципальными домами, где соседствовали безработные, бедняки и карьеристы, то есть те, кому удалось выбиться в мелкие начальники: полицейские, чиновники, торговцы… Как и во всяком средиземноморском городе, люди большую часть времени проводили на улице, и, хотя тут случались драки, кражи и измены, в нашем квартале – как и в других кварталах Орана – превыше всего ценились взаимное уважение, гордость и отвага. Здесь я узнал, что человек может быть бедным, но достойным, уважаемым, смелым и гордым. Такие люди чем-то напоминали мне чернокожих американских рабов: несмотря ни на что, они сохранили свое человеческое достоинство, что, например, нашло выражение в таком виде искусства, как госпел.

Первое значительное в моей жизни событие произошло, когда мне было пять лет. Мы с моим младшим братом Ларби, которому исполнилось три года, играли. Ларби был красивый мальчик – с густой гривой черных волос, орехового цвета глазами и светлой кожей. Его личико постоянно светилось какой-то внутренней радостью.

Мне пришлось отлучиться – мать отправила меня в магазин, – а когда я вернулся, мне сказали, что мой младший братишка умер. Скоропостижно, без всяких видимых причин. Я решил, что в его смерти виноваты взрослые, в первую очередь родители. В то время я был убежден, что взрослые на то и нужны, чтобы не позволять детям умирать. Не знаю, прав я или нет, но я всегда считал, что, прояви мои мать с отцом чуть больше внимания и заботы, братишка остался бы жив.

Несколько лет спустя произошло еще одно событие, наложившее отпечаток на все мое дальнейшее существование.

Мой отец – настоящий бабник и мот – захотел поменять жену. Ради другой женщины он бросил семью. Мать забрала детей и перебралась к своим родителям. Она начала искать работу и вскоре устроилась на прядильную фабрику. Работала она в три смены: одну неделю – с шести утра до двух часов дня; вторую – с двух дня до десяти вечера; третью – с десяти вечера до шести утра. Фабрика располагалась за городом, и мать каждый день тратила три часа на дорогу туда и обратно. Я был в семье старшим сыном, и случившееся заставило меня быстро повзрослеть. В двенадцать-тринадцать лет мое детство кончилось.

Я стал неуправляемым, нахальным и злым. Терпеть не мог никакой дисциплины. Инстинктивно пытался навязать окружающим свои собственные правила поведения. Испытывая глубочайшее уважение к каждому человеческому существу, я не выносил ни малейших проявлений несправедливости и по три-четыре раза на неделе затевал драки – в основном с теми, кто обижал слабых или неподобающе вел себя с женщинами. Ростом я был на полторы головы выше сверстников и стал общаться с парнями на пять-шесть лет старше себя. Ради самоутверждения я упражнялся со складным ножом, мачете и палкой, хотя умел драться и голыми руками. Я всегда предпочитал нападать первым, помня поговорку: «Пусть плачет твоя мать, а не моя».

Днем моя жизнь была связана со школой, вечером – с футболом. Футбол я любил больше всего на свете. По выходным я ходил на блошиный рынок, где торговал поношенной одеждой, сменившей двух-трех владельцев. Поначалу товаром меня снабжал дед; он же назначал цену. Если мне удавалось продать ту или иную вещь дороже, разницу я клал себе в карман.

Постепенно я обрел самостоятельность и начал работать на себя.

Свое первое дело я провернул так. Взял у деда взаймы 150 франков и накупил на них всякой посуды. Еще приобрел таз, в который всю эту посуду и сложил. Затем, прихватив с собой приятеля, пошел обходить окрестные дома. Я предлагал хозяйкам обменять старую одежду на набор стаканов, тарелку или еще что-нибудь в этом роде. Например, мне показывали куртку. Я внимательно осматривал ее, прикидывал, сколько смогу за нее выручить, и называл цену, ровно вдвое меньшую. Иногда приходилось отчаянно торговаться, но я не уступал. К концу дня я относил всю груду старья торговцам, державшим на блошином рынке свои лавки, и продавал им все оптом. Это были прожженные мошенники, но дед научил меня, что, если хочешь получить свою цену, надо запрашивать вдвое. Я так и поступал – в ответ они предлагали мне четверть. Торговля велась в насмешливом тоне, как принято среди жителей Средиземноморья. Иногда покупатель упирался, и вместо ста процентов я наваривал всего сорок или шестьдесят. В отдельные дни мне удавалось заработать сотню франков, в другие – не больше тридцати. Это зависело от целого ряда факторов: потребностей домохозяек в посуде, состояния вещей, соотношения спроса и предложения на блошином рынке. Полученные деньги я делил на две части. Одну отдавал матери на хозяйство, вторую тратил на себя, то есть на футбол и кино.

Я жил в хаотическом мире, сотканном из противоречий.

Молодежь делилась на три категории: фаталистов, зубрил и шустриков.

Фаталисты обладали примитивным складом ума и ленивым характером, они жили с родителями, целыми днями мечтали, глядя на солнце и надеясь, что однажды провидение изменит их жизнь к лучшему. Мы называли их «друзьями солнца» или членами клуба позеров, потому что они тратили свою жизнь на то, чтобы принимать различные позы – непонятно только, перед кем.

Зубрилы – молодые и, в общем-то, неглупые ребята – поняли, что успех в жизни напрямую зависит от успехов в учебе. Их было немного, и фаталисты жутко им завидовали.

Наконец, были шустрики. Эти отличались особым хитроумием. Они быстро сообразили, что учебу забрасывать не следует, но одновременно старались где-нибудь подработать – хотя бы для того, чтобы обеспечить себе независимость. К шустрикам принадлежал примерно каждый третий парень в нашем районе; обычно они выбивались в местных заводил и служили связующим звеном между зубрилами и фаталистами.

Девушки, в свою очередь, тоже делились на три категории: дуры, жадины и принцессы.

Дуры были безмозглыми курицами, помешанными на французской попсе в ее наихудшей разновидности, тратившими все свое время на макияж и тряпки, следуя указаниям из модных журналов, а представления о сексе получавшими из порнографических изданий.

Ко второй группе относились особы расчетливые и хитрые. Эти думали только о том, как бы удачно выйти замуж, и упражнялись в искусстве манипуляции окружающими.

Девушек третьей категории я называл принцессами. В них было много природной грации, а кроме того – некоторая небрежность ко всему искусственному, надуманному, вроде моды и материальных вещей. Они интересовались образованием и культурой, им удавалось как-то вырваться из собственной среды и даже оказывать на нее воспитательное воздействие. Если они выходили замуж, то уж по любви, а не по расчету. Ум и чувство собственного достоинства делали их настоящими красавицами.

Глава 3

Как-то вечером мы с приятелями сидели на улице возле нашего дома и вели разговор о будущем. Нас было четверо – Юсеф, Кадер, Джамель и я.

Юсеф заявил:

– Моя цель в жизни – стать профессиональным музыкантом.

Кадер самым серьезным тоном сказал:

– А я хочу найти работу, все равно какую, и поскорее жениться, потому что моя цель – завести семью.

Мы с Джамелем обменялись взглядами. Джамель из всех нас был самым хитрым.

– А я, – сказал он, – хочу годика на четыре, на пять, уехать в Саудовскую Аравию, потому что там хорошо платят. Подкоплю деньжат, потом вернусь и открою здесь свое дело.

Мне говорить не хотелось, и я молчал. Тогда Кадер повернулся ко мне:

– А ты?

Я и сам толком не знал, чего хочу. Знал только одно: что я не желаю протухнуть в этом гетто. В один прекрасный день я отсюда уеду – все равно куда.

– А я хочу, – произнес я, – переплыть Средиземное море.

Что это было – фигура речи или предчувствие, – об этом в тот момент я и сам не догадывался. Наверное, что-то такое сидело у меня в подсознании. В любом случае, я помнил пример деда и бабки со стороны матери.

Когда я был маленьким, зимними вечерами мы с дедом, бабушкой, мамой и сестрой любили сидеть вокруг маджмара. Маджмар – это такой большой глиняный горшок, в который кладут угли, подливают немного жидкого топлива и поджигают. Он не только обогревает дом – ну, вернее, не весь дом, а ту комнату, в которой стоит маджмар, но и служит очагом: если сверху подвесить котелок, в нем можно варить еду.

Во время этих посиделок дедушка с бабушкой рассказывали мне про свою жизнь. Они родились в Сахаре, в самом сердце алжирской пустыни, на границе с Мавританией. Им было лет по двадцать пять – двадцать шесть, когда они решили перебраться в Оран, за тысячу километров от дома. Первым уехал дед. Его переход через пустыню был долгим и мучительным.

Сначала он ехал верхом на муле, но через несколько дней мул заболел. Дед оставил его и продолжил путь пешком. В заплечной сумке у него хранился чай, чайник, пшеничная крупка и вода.

Вот что он рассказывал:

– Один раз я, как всегда под вечер, остановился, чтобы испечь лепешку. Взял крупки, добавил воды и замесил тесто. Набрал сухих стеблей, высек двумя камнями искру и запалил костерок. Положил лепешку печься и наполнил водой чайник. Когда хлеб испекся, поставил на огонь чайник.

Потом я поел, выпил чаю и лег поспать. Я почти заснул и вдруг чувствую, руку пронзила дикая боль. Я тут же вскочил. Оказалось, меня цапнул скорпион! Схватил я нож, перетянул руку платком и сделал надрез в месте укуса. Потекла кровь, а вместе с ней вышел и скорпионий яд.

Через три недели мне на пути попалась деревня. Я хотел задержаться в ней хотя бы на несколько дней, чтобы подработать. Мне повезло – как раз начался сбор фиников. Меня наняли, конечно, за гроши. Иногда работникам платили монету-другую, но чаще просто давали несколько кило фиников. Мы их меняли на чай или муку.

Проработал я так несколько недель и понял, что запасов накопил достаточно, чтобы продолжать путь. Потом я поступал точно так же. Удача не всегда мне улыбалась, но все же через четыре месяца я добрался до Орана. Это был другой мир.

Слушая дедушкины истории, я представлял его себе героем кинофильма. Порой его рассказы наполняли меня чувством гордости за него, порой – чувством страха, но я неизменно слушал их с открытым ртом.

Мой дед был человеком здоровым во всех отношениях – и телом, и духом. От его лица веяло безмятежностью, хотя в глазах таилась лукавинка. Несмотря на бедность, он никогда не стал бы есть что попало и как попало и всегда следил за собой. Например, сам чинил и гладил себе одежду; знакомые сапожники научили его правильно ухаживать за обувью. Он пользовался простым, но чрезвычайно действенным методом. Возьмите сапожную щетку и, не прибегая ни к каким средствам, тщательно очистите обувь от грязи и пыли. Убедившись, что обувь чиста, нанесите на щетку немного ваксы и хорошенько отполируйте обувь. Затем отложите ее на часок, после чего повторите операцию, снова с небольшим количеством ваксы. Ботинки будут сиять как новенькие.

Чем больше я размышляю, тем увереннее прихожу к выводу, что главные жизненные ценности привил мне дед.

А как же школа, спросите вы. Бросьте! Если не считать уроков физкультуры, о школе у меня сохранились самые отвратительные воспоминания. Что в началке, что в лицее, нас, как стадо баранов, сгоняли по пятьдесят человек в класс. Большинство учителей нас ненавидели и думали только о своей карьере. При виде каждого из них мне неизменно вспоминались загонщики скота из ковбойских фильмов. Если кто-нибудь из учеников не мог ответить на заданный вопрос, они лупили его палкой, а иногда даже хлестали кнутом. Они вели себя с нами как в армии. Да они и в самом деле были бывшими вояками, нанятыми диктаторским режимом и мечтавшими во всем походить на президента республики.

В классе у нас учились и дети богатеев, и дети бедняков. К богатым я относил сынков полицейских, жандармов, высокопоставленных чиновников и торговцев. К бедным – ребят из семей рабочих или безработных. Детишек богатеев не били никогда. В крайнем случае могли отчитать. Все шишки доставались детям бедняков – их постоянно колотили палкой или железной линейкой. Несправедливость, господствовавшая в так называемой социалистической стране, ничем не уступала порядкам, принятым в империалистических странах. В школе, как и во всем алжирском обществе, царила продажность. Людей вынуждали давать и брать взятки, а тот, кто не имел денег, был обречен влачить жалкое существование на грани нищеты. «В Алжире надо быть или богатым, или занимать высокий пост – иначе подохнешь с голоду», – так мы говорили между собой.

В 1974 году военная диктатура дала полиции приказ задерживать всех молодых парней с длинными волосами и брить их наголо; девушкам, посмевшим выйти на улицу в мини-юбке, мазали ноги краской. В то же самое время высшие государственные чиновники ходили с длинными волосами; выступая по телевизору, они прятали их за ушами или чем-нибудь прикрывали.

В нашем квартале жили те, кто был «за власть», и те, кто был «против власти»; люди делились на «прозападников» и «антизападников».

Приведу только один факт, который прекрасно иллюстрирует ту атмосферу, в которой я рос.

В те годы в Алжире работало много советских специалистов. В Оране для них построили целый квартал шикарных многоэтажных домов – с детскими площадками, с садами – и обнесли его железным забором с колючей проволокой. Нам было запрещено даже появляться в этом районе; они, впрочем, тоже не имели права с нами общаться. Каждый раз, проходя мимо их зарешеченного городка, я не мог избавиться от ощущения, что смотрю на зоопарк, населенный странными животными, прилетевшими с другой планеты.

Хоть какую-то передышку мне давали футбол, музыка и девушки.

У себя в команде я все чаще выступал уже не в полузащите, а средним нападающим – это если мы играли с ребятами постарше; когда мы встречались с ровесниками, мне доверяли роль капитана. За что я всегда любил футбол, так это за слаженность в игре, когда два или три человека действуют как один. И еще – за те чудные мгновения, когда вратарь ловит мяч и не дает забить гол. Как ни странно, меня, забияку, в футболе привлекал не результат, а красота движений.

Свой вклад в спасение моей души от впадения в варварство и грубость внесла также музыка. Она обогатила мои чувства и пробудила мое воображение.

Я любил музыку двух видов. Во-первых, аль-андалусу. Это традиционная алжирская музыка, основанная на арабо-андалусских ритмах. Под нее обычно поют очень красивые и поэтичные песни, повествующие о страданиях людей в этом и потустороннем мире. Я слушал ее, когда мне надо было о чем-то подумать, когда мне было грустно или больно. Но потом я открыл для себя совсем другую музыку – музыку бунта, и сразу понял, что именно ее мне и не хватало.

Как-то мы с приятелями познакомились с одним молодым эмигрантом, и он рассказал нам о том, что ему пришлось пережить во Франции. Это был длинноволосый парень в джинсах и солнечных очках. Типичный пижон. Чтобы подразнить его, я сказал, пусть не врет, что он родом из Марселя, – на самом деле он здешний, из Орана. В ответ он вытащил из рюкзака магнитофон и несколько кассет и тоном ярмарочного зазывалы провозгласил:

– Хард-рок! Американская музыка!

Из магнитофона полились пронзительные звуки – гитара, бас-гитара и ударник. По телу у меня пробежала судорога, и я понял: ничто на свете не способно лучше выразить состояние моей израненной души. Так в мою жизнь вошли Led Zeppelin, Deep Purple и другие рок-группы.

У меня вообще обостренное слуховое восприятие. Музыка воздействует на меня с невероятной силой. Благодаря музыке я научился понимать, что должны чувствовать девушки.

Больше всего мне нравились принцессы – умные девчонки, не придававшие значения моде. Они смотрели на тебя серьезно и вместе с тем чуть лукаво и двигались свободной и легкой походкой. Я пялился на них, мечтая про себя, что когда-нибудь и у меня будет такая вот подруга. Испытывая к ним огромное уважение, я никогда не пытался «клеиться» ни к одной из них. У нас в Средиземноморье, особенно в Оране, «клеиться» в первую очередь означает «грубо приставать». Но изредка я посылал им восхищенные взгляды. Некоторые из них понимали, что я хочу сказать, других они оставляли равнодушными.

Другие девчонки меня не интересовали. Дуры вызывали жалость, а от жадин хотелось бежать сломя голову.

Глава 4

Мне исполнилось 15 лет, когда случилось событие, ускорившее течение моей жизни.

Мы, полсотни учеников, сидели в помещении, больше похожем на склад, чем на школьный класс. Шел урок математики. Учительница – довольно скованная дама – писала на доске решение примера. Я заметил, что пример она решила неправильно. Быстро проделав нужные вычисления, я потихоньку передал ей свою тетрадь. Она посмотрела мою работу и набросилась на меня как сумасшедшая. Вызвала директора и перед всем классом заявила, что больше не потерпит моего присутствия, потому что я срываю ей урок, что было абсолютным враньем. Надо сказать, что как раз по математике я успевал лучше всего и всегда получал хорошие оценки, хотя по остальным предметам учился так себе. Математика – и еще французский – всегда давалась мне легко, возможно, потому, что требовала понимания, а не тупой зубрежки. Зубрить уроки мне было некогда – и без того еле хватало времени на футбол, работу, музыку и девчонок.

Директор схватил меня за волосы и волоком протащил до своего кабинета. Там он обрушил на меня поток оскорблений, не позволив мне произнести ни слова в свою защиту. Минут через пятнадцать он вызвал своего заместителя, и вдвоем они повели меня в подвал. Директор встал напротив меня и принялся меня избивать. Он наносил мне удар за ударом – сначала кулаками, потом ногами. Я, как мог, закрывал лицо. Но тут до меня дошло, что они не намерены останавливаться, и тогда я решил дать сдачи. Директор стоял ко мне ближе, чем заместитель, и я заехал ему ногой в причинное место, а потом добавил каблуком в рожу. Я рос в неблагополучном районе, где каждый день случались драки, и с детства владел приемами рукопашного боя, тэквондо, бокса и прочего в том же духе. Директор упал, я перепрыгнул через него и бросился к двери. Заместитель даже не шелохнулся. Я взлетел по лестнице, перепрыгивая через ступеньки, и опрометью помчался вон из лицея. Домой я пробирался переулками, опасаясь преследования.

Вечером, когда я сидел дома, рассказывая матери и деду о том, что произошло («Ноги моей больше не будет в этой школе, – добавил я, – лучше пойду работать»), к нам в дверь постучали. Мать пошла открывать. На пороге стоял директор лицея, а с ним рядом – трое полицейских. Позовите сына, потребовали они и сказали, что должны доставить меня в участок. Мать внимательно посмотрела на них, на эту шайку палачей, и поняла, что дело плохо. Но в лице ее не дрогнул ни один мускул. Она спокойно спросила:

– Вы из районного комиссариата полиции?

– Так точно, – ответил один из полицейских.

– Тогда вам должно быть известно, что ваш старший комиссар Ясин Мусади – мой родственник. Не верите? Могу показать вам свое свидетельство о рождении.

Полицейские чуть замялись, а потом один из них сказал:

– Извините за беспокойство, мадам. Мы недостаточно внимательно изучили дело.

Они развернулись и ушли. Мать заперла за ними дверь. На самом деле она их обманула: комиссар был ей не родственником, а просто однофамильцем – она обратила на это внимание, когда ходила в комиссариат оформлять развод. Позже она рассказала мне, что сумела быстро сообразить, что делать, потому, что прежде, во время войны в Алжире, уже попадала в похожие ситуации, сталкиваясь с полицейскими и с французскими солдатами. В тот день я понял: у моей матери, с виду такой кроткой, железный характер.

Немного погодя мать позвала меня на кухню, велела собрать необходимые вещи и на несколько недель уехать к родственникам. Так я и поступил. Раз уж меня вынудили пуститься в бега, я решил, что буду запутывать следы: поживу денька три у дяди, потом переберусь к двоюродному брату, от него – к тете, и так далее. Родни со стороны матери и со стороны отца у меня было достаточно, так что я мог спокойно гостить в трех, если не в четырех десятках семейств. Недели через три я решил вернуться домой. Мать сказала, что из лицея прислали официальное письмо о моем исключении.

– Наконец-то хорошая новость! – чуть подумав, заявил я.

За время своего вынужденного кочевничества по родственникам я впервые начал серьезно размышлять о будущем. Кем я буду? Чем стану заниматься? Может, попробовать пойти на завод?

Еще мальчишкой я с уважением смотрел на старших парней, когда они возвращались с работы. Они казались мне такими взрослыми, такими солидными и уверенными в себе. Пожалуй, пора и мне на собственной шкуре испытать, что это такое, говорил я себе. Посоветовавшись кое с кем из них и попросив о помощи, буквально через несколько дней я получил место у мастера, занимавшегося изготовлением решеток.

Меня поставили к станку и дали в руки пассатижи. Велели скручивать металлический прут сначала с одного края, а потом с другого, чтобы получился крест, а затем загибать его концы. Через два дня руки у меня распухли. Не помню, как я доработал неделю. Платили мне пять франков в день. Никакой страховки, никаких больничных. Весь персонал мастерской работал «в черную». Вечером субботы, получив свои 30 франков, я решил, что ни за что не вернусь на эту каторгу.

На следующей неделе я с помощью очередного приятеля нашел другую работу, на картонажной фабрике. Меня определили в цех по изготовлению обувных коробок. Берешь лист картона, мажешь его клеем, сверху накладываешь того же размера лист тонкой бумаги – цветной или с рисунком, в зависимости от требований производителя обуви. Платили мне столько же, сколько в мастерской по изготовлению решеток, – все те же 30 франков в неделю. Само собой разумеется, платили «в черную» – никакого трудового договора никто со мной не заключал. Директором фабрики, кстати, был лейтенант алжирской армии, живший в Оране, в казарме. Предполагаю, что он сумел влезть на этот рынок, пользуясь властью кадрового офицера.

Каждый день после работы я подсчитывал, сколько коробок склеил. Понемногу у меня в голове начала складываться картина царящих на фабрике порядков. Скупердяи-владельцы, тупицы-бригадиры. Большинство рабочих – бедняки, не имеющие никакого опыта и слишком глупые, чтобы возмутиться или попытаться отстоять свои права. Когда с одним из них на работе произошел несчастный случай, его тут же уволили, и никто из товарищей не посмел за него вступиться. В те дни я точно понял, что собой представляет социализм алжирского образца, – подделка, стоящая на двух столпах: коррупции и нищете. Начальство устраивалось, нагло распиливая бабло, а народ бедствовал, но молча мирился с положением дел.

Face a la crainte

A la honte

aux tentations

Pour qu’eclatent les contradictions.

Подобные мысли стали причиной того, что в один прекрасный день я хлопнул дверью фабрики.

Я решил получить настоящую профессию. Вдоль и поперек обошел весь город в поисках учебного центра, разговаривал с торговцами, ходил в мэрию, заглядывал в государственные училища. Должен уточнить, что в те времена в Оране не существовало справочной службы. Чтобы найти дом, расположенный по такому-то адресу, приходилось садиться на автобус или просто топать ногами. Телефона у нас дома не было – он оставался привилегией элиты или, как я называл это про себя, чиновников продажного государства.

В результате упорных поисков я наткнулся на центр профессиональной подготовки, находившийся километрах в пяти за чертой города. Шагая туда пешком, я раздумывал, какую бы мне профессию выбрать. В отсутствие системы профориентации и вообще какой бы то ни было информации, неудивительно, что я понятия не имел, чем конкретно хочу заниматься.

Но вот я подошел к комплексу блочных домов, стоявших в окружении цветущих садов, теннисных кортов, бассейна и футбольного поля. Интересно, это все для студентов или для преподавателей? – задумался я. Судя по тому, что все сооружения пребывали в ухоженном состоянии, предназначались они для привилегированного класса. Я постучал в дверь, на которой висела вывеска «Приемная комиссия», и, не дождавшись ответа, вошел. И очутился в широком коридоре, по обеим сторонам которого тянулись двери кабинетов. Я стучал в каждую, но ответом мне неизменно была тишина. Наконец, из-за пятой по счету двери раздался ленивый голос:

– Кто там?

Я толкнул дверь и поздоровался с занимавшим кабинет мужчиной. Он ответил на мое приветствие вялым тоном только что проснувшегося человека. Часы показывали три часа дня, и я понял, что прервал его послеобеденный сон.

– Что вам угодно? – спросил мужчина.

– Я хотел бы получить профессиональное образование.

– По какой специальности?

– Я не знаю, каким специальностям у вас обучают. Если бы вы показали мне список, я мог бы выбрать то, что мне подходит.

– А сколько вам лет?

– Пятнадцать.

– Вы слишком молоды. Приходите на следующий год. Мы внесем вас в лист ожидания. В принципе мы принимаем молодых людей начиная с восемнадцати лет, в исключительных случаях – тех, кому исполнилось семнадцать или шестнадцать.

– А вы не знаете, где-нибудь есть училища, куда можно поступить в пятнадцать лет? Может быть, какой-нибудь учебный центр?

– Я же вам объясняю: пятнадцатилетних юношей мы не принимаем. К тому же у нас очередь. Как, впрочем, и в остальных училищах Орана. Срок ожидания составляет от года до трех лет.

– Значит, на будущий год приходить к вам бессмысленно?

– Молодой человек, у меня такое впечатление, что вы не понимаете моих слов. Пусть лучше ваши родители придут. Я постараюсь все им объяснить.

Я жутко разозлился:

– Мои родители – неграмотные люди. С чего вы взяли, что они поймут вас лучше, чем я? Вы только что сказали, что у меня нет ни единого шанса поступить к вам что на будущий год, что через три года. Вы просто пудрите мне мозги вместо того, чтобы прямо сказать «нет». Что тут понимать?

– Молодой человек! – заорал он. – Вы переходите всякие границы! Убирайтесь немедленно, не то я вызову охрану! Или позвоню в полицию!

Он еще разорялся, когда я вышел, громко хлопнув дверью и на прощанье бросив ему: «Сукин сын!»

До дверей подъезда я дошел спокойным неторопливым шагом, чтобы он видел, что я ни капельки его не боюсь. Меня переполняли гнев и ярость. Будь у меня силы, я бы разломал все их блочные стены.

Глава 5

Как обычно в жаркую погоду, вечером жители нашего квартала от мала до велика выползали на улицу, посидеть на холодке.

Взрослые садились отдельно, ребятня – отдельно, старики – своей группкой. Поскольку я был высокого роста, мне всегда давали на три-четыре года больше, чем было на самом деле, и потому мне не составляло большого труда присоединиться к компании взрослой молодежи, которую составляли парни от восемнадцати до двадцати пяти лет. Главной темой их разговоров, повторявшейся практически ежедневно, был отъезд, точнее сказать, эмиграция в Европу. Одни мечтали уехать во Францию, другие – в Германию, третьи – в Скандинавию. Я редко к ним прислушивался – мне казалось, меня это не касается. До последнего времени я был уверен, что должен решать свои проблемы здесь, где живу. Но после посещения центра профессионального образования тема переезда на Запад стала интересовать меня гораздо больше.

Буквально на следующий день я постарался поподробнее разузнать об особенностях жизни во Франции, Испании и Германии. Расспрашивал знакомых, написал несколько писем дальним родственникам, живущим во Франции. Я собирал информацию о жизни в этих странах и начал задумываться о способах покинуть Алжир. Время от времени я делился с приятелями своими соображениями, но никогда не сообщал конкретных деталей; меня в первую очередь интересовала их реакция. Мне хотелось раззадорить их, пробудить в них желание шевелиться. Чем больше я узнавал, тем более реальные очертания приобретал мой план и тем больше крепла моя решимость уехать.

Как-то вечером один из друзей сказал мне:

– Слышь, а ведь ты не сможешь отсюда свалить. Ты несовершеннолетний. Придется ждать, пока тебе не стукнет двадцать один год!

– Без тебя знаю, – ответил я. – Но я уже все продумал. Есть два способа уехать из Алжира, даже если ты несовершеннолетний. Во-первых, твои родители могут обратиться с ходатайством к властям и подписать бумагу, в которой говорится, что они согласны отпустить тебя в европейскую страну на определенный срок. Правда, надо иметь на руках подтверждение принимающей стороны, то есть гарантию того, что тебе будет где жить. Во-вторых, можно попытаться пересечь границу нелегально. Проводники берут за это примерно две тысячи франков. Они сажают тебя на торговый корабль в Оране и везут до Сета или до Марселя.

Друзья смотрели на меня разинув рот, изумленные точностью сведений, которыми я располагал.

– Ого! – воскликнул один из них. – Видать, ты серьезно изучил это дело.

– Можно подумать, ты и впрямь собрался линять! – удивленно добавил второй.

Я немного помолчал, подогревая их интерес, и небрежно протянул:

– Возможно…

Затем, понимая, что полностью завладел их вниманием, я продолжил:

– Первый вариант отпадает сразу. Мои родители ни за что не подпишут разрешение на отъезд. Но главное, окончательное решение принимает консульство – французское, испанское или какое другое. Именно они дают визу на въезд в страну. А мы с вами прекрасно знаем, что получить визу можно только по блату. Зато второй вариант вполне реален – при условии, что наберешь требуемую сумму денег. Лично я думаю, что уезжать лучше вдвоем или втроем. Вместе не так страшно.

Ребята слушали меня, затаив дыхание.

– Чтобы план удался, – добавил я, – сразу по приезде в Европу желательно разделиться. Просто чтобы не привлекать к себе лишнего внимания.

Повисло молчание. В этот миг я почувствовал, что отношение друзей ко мне изменилось. Как будто я вырос в их глазах. Перешел из разряда болтливых юнцов в категорию серьезных парней, с которыми не грех и посоветоваться.

В последующие дни мы не раз собирались на улице и обсуждали достоинства и недостатки первого и второго вариантов.

Что касается меня, то я вернулся к прежнему занятию – обходил домохозяек и собирал на продажу поношенные вещи. У меня появилась ясная цель: уехать в Европу. Что я там стану делать? Этого я пока не знал, хотя кое-какие туманные идеи и бродили у меня в голове. Впрочем, я не слишком волновался. С моими-то способностями, с моей находчивостью! Как-нибудь не пропаду! Мы договорились с друзьями, что все наши разговоры сохраним в тайне. И поклялись друг другу, что никому не проболтаемся о своих планах. Я всецело им доверял. В нашей культуре слово чести – не пустой звук. В Оране человека часто оценивают по тому, насколько твердо он держит данное слово.

Заниматься детальной проработкой плана ребята поручили мне. Я постарался собрать воедино всю полученную информацию и потратил целый день на ее обдумывание. Вечером я изложил им свою программу, включавшую несколько пунктов:

1. Немедленно решить, кто из нас едет (нас было пятеро, и все мечтали убраться из Алжира, но я знал, что перейти от слов к делу готов далеко не каждый).

2. Выбрать один из двух вариантов.

3. Определить, в какую из стран Европы бежать.

4. Составить список знакомых, к которым можно будет обратиться за помощью.

5. Разработать для каждого свой план действий по прибытии в Европу.

Я еще не успел договорить, но уже почувствовал, как между нами пробежал холодок. Ребята испугались. Я понял, что обязан разрядить атмосферу, пока она не обернулась паникой. И как можно серьезнее произнес:

– Лично я еду.

На несколько минут установилась мертвая тишина.

– Кто еще? – спросил я.

Почти сразу мне ответили двое друзей. Итак, нас стало трое. Двое остальных смущенно молчали. В глубине души я надеялся, что они откажутся участвовать в побеге, потому что мне казалось, что в группе не должно быть больше трех человек, иначе все предприятие станет слишком рискованным. Один из двух молчунов сказал наконец, что ему надо подумать, но… В общем, он сомневается, стоит ли ввязываться в это дело. Второй заговорил о том, что у него здесь слишком много разных обязательств и он не может вот так запросто все бросить.

Чтобы избавить их от ненужного смущения, я сказал:

– Если у нас все получится, вы можете последовать нашему примеру через пару-тройку месяцев.

Глава 6

Назначенная дата отъезда приближалась. Теперь от решающего дня нас отделяло всего семь недель. Страх во мне рос с каждым днем. Но радостное предвкушение открыть для себя новый мир придавало мне сил и энергии и не позволяло свернуть с пути, следовать которым я решил давно.

Как и оба моих товарища, я много работал на рынке, чтобы собрать сумму, необходимую для уплаты проводникам. И все-таки расчеты показывали, что скопить достаточно к нужному дню я не успеваю. Я чувствовал себя в цейтноте. В тот день, когда эта ужасная истина стала очевидной, на меня накатило отчаяние. Я сидел, закрыв лицо руками, и погружался в пучину тоски. Что бы там ни говорили люди, но удары судьбы вовсе не делают меня сильнее – напротив, ослабляют.

В голове у меня вертелся один и тот же вопрос: где раздобыть недостающую сумму денег?

Друзья мои были такие же бедняки, как и я, – у них не разживешься. Родители ни за что не согласятся на мой отъезд. Да и в любом случае, у матери, с ее зарплатой простой работницы, никаких накоплений отродясь не водилось. Про отца я предпочитал не думать. Если честно, я не виделся с ним уже целый год. Возможно, я для него вообще никогда не существовал.

Совершенно машинально я развернул газету, оставленную кем-то на скамейке. Газета была недельной давности. Я и взял-то ее только потому, что в ней напечатали статью про мою любимую футбольную команду.

Не знаю почему, но, читая – признаюсь, без особого интереса – комментарии игроков, я вдруг решил, что надо поговорить о деньгах с дедом. Он наверняка что-нибудь придумает. А главное, поймет мое стремление бежать – не зря он сам когда-то покинул родные места. И даже если не сможет помочь мне деньгами, задерживать меня точно не станет.

У нас в семье обо всем, что по-настоящему важно, принято говорить обиняками, используя поговорки и всякие фигуры речи.

Я дождался момента, когда дед садился пить чай. Обычно в это время он бывал в самом лучшем настроении. Пожалуй, впервые в жизни я с таким вниманием наблюдал, как он готовит свой любимый напиток. Для него приготовление чая продолжало оставаться изысканным ритуалом, каковым оно считается в области Сахары.

Я следил за каждым его движением, подгадывая, в какой миг лучше всего к нему обратиться и завести разговор на интересующую меня тему. Нарушать его священнодействие я не собирался – ни в коем случае. Как только чай был заварен, я принялся вслух вспоминать пословицы и поговорки, посвященные путешествиям и разлуке с родиной.

Я не мог заставить себя произнести слово «Франция». Вспоминал Европу, Испанию… Я не представлял себе, как подступиться к главному. Меня охватила растерянность. От былой веры в себя не осталось и следа.

И тогда заговорил дед:

– Сынок! Франция – очень большая и богатая страна. Но и бедных в ней хватает. Жизнь там не легче, чем у нас, а может быть, и тяжелее. Денег у людей больше, и ссорятся они между собой яростнее, чем мы.

Он пристально посмотрел мне в глаза, словно давал понять: то, что он сейчас скажет, не просто важно, а очень важно. Он всегда так делал, если желал, чтобы его слова прочно засели у меня в башке. Или если считал, что должен предостеречь меня от опасности.

– Хочешь не иметь проблем – поезжай один, – продолжил он. – И пока не найдешь места, в котором тебе будет хорошо, держись ото всех подальше.

Я наконец решился заговорить о деньгах, но дед прервал меня:

– Я знаю, что ты нуждаешься в некоторых средствах. Не волнуйся, я тебе помогу. Но сначала, будь добр, объясни мне, как и с кем ты собираешься ехать во Францию.

Я посвятил его в наши планы, только соврал насчет даты предполагаемого отъезда. И сейчас же пожалел о своей лжи – его лицо светилось таким доверием ко мне, какого я никогда не читал на лицах своих родителей. Гораздо позже мне стало известно, что он отнес в ломбард свои восточные ковры и медные подносы. И раздобыл деньги, которых мне не хватало.

С первого шага

Тоска по корням,

Яростный поиск себя.

Я все еще иду к своим истокам —

И нет конца моему пути.

Мы всемером жили в маленькой двухкомнатной квартире. По вечерам я запирался в туалете – это было единственное спокойное место, где никто не мог меня потревожить.

Я считал и пересчитывал денежные купюры. После обмена динаров на черном рынке в моем распоряжении оказалось две тысячи пятьсот франков. Огромная для меня сумма. Прежде я и помыслить не мог, что стану обладателем такого богатства. Моя мать на государственном заводе получала пятьсот франков в месяц.

Впрочем, мои восторги быстро рассеялись. Бо́льшую часть этих денег придется отдать проводникам. Мне останется совсем немного. Эта мысль меня огорчала, но не настолько, чтобы вызвать чувство вины.

Шли дни. У нас – двух моих приятелей и меня – постепенно сам собой сложился своего рода ритуал. Каждый вечер мы встречались возле порта, там, где швартовались корабли, отбывающие в Европу.

Это место всегда, еще до того, как мы выработали план побега, производило на нас чарующее впечатление. Здесь у нас словно вырастали крылья за спиной. Мы мечтали вырваться из нищеты, но еще больше – из удушливой атмосферы, в которой жили.

О том, как будет протекать наше путешествие, мы не имели ни малейшего представления – не знали даже, на каком корабле поплывем. Связник назвал нам дату и час отъезда и указал точное место встречи, но больше не сказал ничего. Мы догадывались, что человек, с которым мы имели дело, – второй, если не третий в целой цепочке, из чего вытекало, что расспрашивать его о подробностях бесполезно.

Каждый раз он все более угрожающим тоном обязательно повторял одно и то же:

– Если не хотите неприятностей, не вздумайте ни с кем болтать! Я работаю не один – не забывайте об этом! Так что – молчок!

Поначалу эта грубость и страх, засевший у него в глазах, немного пугали меня. Однако позже нам стало известно, что он – всего лишь жалкий посыльный у настоящих проводников.

Тем временем, встречаясь в порту, мы стали вести себя по-другому. Вместо того чтобы смотреть друг на друга, мы устремляли взоры на море. И могли сидеть так часами… Нас завораживала та потаенная сила, что скрывалась за зеленовато-голубым простором, насыщенным острым запахом моря…

В мечтах мы садились на один из пришвартованных в гавани кораблей и устремлялись в загадочные дальние страны. Нам нравилось угадывать по внешнему виду кораблей, под каким флагом они ходят и куда плывут.

Самое яркое впечатление производили на нас огромные торговые суда. Никто из нашей троицы никогда не пересекал Средиземное море. Украдкой косясь друг на друга, мы старательно прятали страх и печаль, кажется, навечно застывшие на наших лицах. Ни один из нас ни разу не позволил этому страху вырваться наружу, ничем не дал остальным понять, что сомневается в успехе предприятия.

Мы дали друг другу слово и не нарушим его, что бы ни случилось!

Не знаю почему – возможно, не желая искушать судьбу, – но мы старались не думать о том пугающем будущем, что ждало нас впереди. Тем более не обсуждали вероятность пойти на попятный путь – эта тема была у нас под запретом. Мы заметили, что, не сговариваясь, обходили стороной даже самый слабый намек на то, что отъезд может сорваться.

Между тем тревожных вопросов возникало все больше, а ответов на них не было. Куда они нас спрячут – неужели в трюм? Может, запихнут в контейнер? Сколько времени продлится путешествие? В какой порт мы прибудем?

Как ни странно, подобные размышления укрепляли наш дух. И изгоняли из головы другие мысли – те, от которых кровь стынет в жилах, а ноги делаются ватными, – мысли о жизни и смерти. Что касается лично меня, то я был убежден: ничего плохого с нами не случится.

Несмотря на страхи, мы никогда не задумывались над тем, что будет, если нас поймают. У себя в квартале я видел парней, которых арестовали на таможне. Первым делом их волокли в тюрьму. Но даже потом, когда, освободившись, они возвращались в родительский дом, соседи смотрели на них как на прокаженных. Я частенько наблюдал за ними. У них на лицах застыла печать поражения. Они стыдились смотреть людям в глаза. Как бы там ни было, вновь вписаться в рутину привычной жизни им было трудно.

Главная опасность подстерегала нас не за морем, а здесь. Но она была не в силах поколебать нашу решимость. Мы понимали, что должны вырваться из этого гетто. И если ценой свободы будет смерть – что ж, мы заплатим эту цену!

По поводу нелегального пересечения границ ходило множество слухов. Болтали, что проводники – матросы с греческих кораблей – выбрасывали беглецов за борт, едва корабль выходил в открытое море. И мы знали, что доля истины в этих байках все-таки есть. Иначе почему кое-кто из тех, кто уехал много лет назад, ни разу не дал о себе знать?

Все мы умели здорово драться. Нож, мачете, палка, даже сабля – всеми этими предметами мы владели виртуозно. Кадер был чемпионом по боевым искусствам и как никто орудовал нунчаками, побеждая почти в каждой уличной потасовке. Я предпочитал выкидной нож, с которым легче было застать противника врасплох. И только Юсеф ходил безоружным, повторяя, что ему это ни к чему.

И вот этот знаменательный день – день, которого мы ждали с таким нетерпением и которого так боялись, – день нашего отъезда настал.

Связник назначил нам встречу на складе, расположенном в нескольких километрах от порта. На самом деле когда-то там был завод, но он давно закрылся. Нас, кандидатов на побег, собралось в этом мрачном местечке десятка два человек. Самых разных возрастов, но почти все – мужчины. Женщина была всего одна. Разумеется, с ней был муж – мы решили, что муж, – который держал ее за руку. Люди разбились на маленькие группки и тихо переговаривались. У меня сложилось четкое впечатление, что никто не торопился знакомиться и называть свое имя. В глазах у всех читались тревога и грусть. Рядом с нами сидел на земле мужчина лет сорока с четками в руках; он низко опустил голову, и по щекам его катились слезы. Как ни удивительно, но его вид придал мне храбрости и изгнал из моей души вползавший в нее липкий страх.

Вскоре явился проводник. Он созвал нас в кружок. Это был высокий широкоплечий мужчина с тюрбаном на голове. Я заметил у него изрядное пивное пузцо, а вот лица разглядеть не сумел – он носил большие солнечные очки и густую бороду, явно фальшивую. Тоном, не допускающим возражений, он приказал нам разбиться на группы по пять человек и каждой группе сообщил ее номер. Мы попали в четвертую. Затем он рассказал, что сейчас поведет нас на корабль.

Только сейчас нам стало известно, что нас спрячут между контейнерами с грузами.

– Не вздумайте высовываться! – повысив голос, сказал он. – Даже если прижмет, сидите и терпите. Если на вас наткнется корабельная охрана, вам каюк. Имейте в виду, заступаться за вас там будет некому!

И добавил c кривой ухмылкой:

– Не дрейфить! Я сказал, что доставлю вас куда требуется, значит, так и будет!

Затем по-военному отсалютовал и развернулся на каблуках.

Я, холодея от ужаса, сидел на земле. Слова проводника не только не успокоили меня – напротив, пробудили все мои уснувшие было страхи. Выходит дело, на корабле есть своя полиция! Кадер заметил, как я испугался.

– Да врет он все, – сказал он и положил руку мне на плечо. – Наверняка надеется стрясти с нас побольше бабла.

Он немного помолчал, а потом тряхнул головой, словно говоря: «Да он держит нас за лохов! Ну-ну! Не на таковских напал!» И улыбнулся.

– Как только он поймет, что больше с нас взять нечего, сразу отцепится, – продолжил он. – У них же тут целая система! Представляешь, сколько они каждый день имеют? Да тут все должно работать как часы!

Его рассуждения показались мне вполне логичными. Проводники заинтересованы в том, чтобы «машина», делающая деньги из воздуха, не давала сбоев. Слова Кадера немного успокоили меня, хотя и не окончательно, тем более что я видел, как после «беседы» с этим стервятником исказились от страха лица остальных наших товарищей.

Как только стемнело, к складу подъехал грузовичок, выкрашенный серым – точь-в-точь как полицейские фургоны. Он вкатился внутрь помещения, и из него выпрыгнул уже знакомый нам подручный проводников. В руке он держал электрический фонарик. Встав позади машины, он распахнул дверцу и окинул взглядом собравшихся вокруг людей. Затем махнул рукой, показывая, чтобы мы забирались в кузов. И пяти минут не прошло, как мы уже стояли, тесно притиснувшись друг к другу, прижимая к себе сумки с вещами. Нам повезло – мы трое влезли в грузовик последними и оказались с краю, поэтому нам было чем дышать, – внутри фургона висел тошнотворный запах тухлятины. Двадцать минут спустя шофер заглушил мотор. От неожиданности мы вздрогнули.

– Мы уже на корабле, – тихим голосом сказал Кадер. – С ума сойти!

Несмотря на темноту, я чувствовал охватившее людей возбуждение. Юсеф положил руку мне на голову и жарким шепотом проговорил мне прямо в ухо:

– Никто не посмеет нас остановить! Этот мир принадлежит нам!

Глава 7

Май 1975 года, семь часов утра.

Я еду в поезде «Марсель – Париж».

Еще вчера такие слова, как «Европа», «Запад», «Франция», звучали для меня магическим заклинанием. Сегодня они – часть моей жизни, и я вместе с другими людьми, оказавшимися в этой стране, учусь постигать, что они означают в реальности. Мне самому не верится, что все это происходит со мной! Еще несколько дней назад мир для меня делился на две части: Запад и все остальное. Сегодня я так больше не думаю. Я понимаю, что Земля – едина и неделима и она принадлежит всем, кто ее населяет.

Эти мысли возникали в моем мозгу неким откровением, и от них мне становилось легче на душе.

Для многих моих ровесников из Орана Запад оставался недостижимой мечтой. Мне повезло, размышлял я, ведь я преодолел первый этап на пути достижения своей цели.

Но стоило мне припомнить все те слухи, что ходили у нас по поводу нелегальных эмигрантов, по поводу тысяч людей, безжалостно убитых проводниками и выброшенных в море, как кровь стыла у меня в жилах.

В памяти всплывал разговор стариков, подслушанный мной на похоронах бродячего торговца овощами и фруктами Мусы Каиба. Рассказывали, что он, сговорившись с приятелями, купил лодку, на которой планировал добраться до испанских берегов. Лодка была рассчитана на пять человек, а их было девять – семь мужчин и две женщины. Все они погибли. Одни утверждали, что их расстреляла береговая охрана, другие – что они пали жертвой морских пиратов.

Я почти не верил в удачу. Но теперь все изменится.

Накануне вечером, когда нас выпустили из фургона, он развернулся и уехал прочь, оставив нас посреди загромождавших трюм контейнеров. Мы поскорее забились по углам, прячась от любопытных взглядов.

Мы трое – Кадер, Юсеф и я – всю ночь простояли, тесно прижавшись друг к другу: так было и теплее, и спокойнее.

В Марсель мы прибыли ранним серым утром. Не успел корабль причалить, как за нами пришли какие-то люди. Они вывели нас наружу по хлипким и узким мосткам, а затем проводили по кривым улочкам подальше от порта. Ни одного полицейского или таможенника нам не встретилось.

После этого мы разбрелись кто куда.

Наша троица пешком двинулась к вокзалу Сен-Шарль, часто останавливаясь, чтобы спросить дорогу. Здесь, как и было договорено, наши пути расходились и каждый направлялся в свою сторону.

Вот так я и оказался в несущемся на всех парах поезде – один, предоставленный самому себе.

За окном сменялись пейзажи, но я на них не смотрел. В голове беспорядочно роились самые разные мысли. Внезапно на меня нахлынуло чувство глубокой печали, и на глазах выступили слезы. Ну да, я достиг своей цели, но что станет со мной дальше? У меня был адрес одного отеля в Париже, адрес дяди в Лилле и полученный от знакомого телефон одного человека в Роттердаме. Больше – ничего. Впереди – полная неизвестность.

Я сидел в купе второго класса. Один. Наверное, во всем было виновато это одиночество, но мне вдруг почудилось, что атмосфера вокруг сгущается, заставляя меня со всей остротой ощутить свою неприкаянность. Это ностальгия, понял я. И собрал все свои силы, чтобы ей противостоять. Я всегда терпеть не мог разговоры про ностальгию, считая ее слабостью.

Вагон потряхивало на стыках, и в том же ритме метались мои мысли. С одной стороны, я тосковал по пляжам Орана, по морю, по футболу с друзьями, по «принцессам», которыми восхищался. С другой – я ни о чем не жалел, и меньше всего – о той беспросветной судьбе, какая ждала меня в спеленутом по рукам и ногам обществе; я видел отчаяние на лице матери; знал, в какой бедности живут мои дед и бабка; успел убедиться в трусливой подлости отца и непроходимой глупости многих обитателей нашего квартала. Все это я сознательно отринул, став добровольной жертвой собственного выбора.

После проведенной на ногах ночи меня потянуло в сон. Но не успел я задремать, как меня разбудили. Проверка билетов. Я не глядя протянул контролеру билет, он прокомпостировал его, сказал мне: «Всего хорошего» – и закрыл за собой дверь купе. Это был мой первый контакт с французом. Почему-то он вселил в меня чувство уверенности. Я снова закрыл глаза и спокойно заснул.

Несколько часов спустя поезд прибыл на большой парижский вокзал. Нет, не просто большой – огромный. Здание с высоченными потолками и бесконечными коридорами произвело на меня оглушительное впечатление. Я бродил по перронам в поисках выхода. Я изумлялся: почему люди вокруг передвигаются так быстро? Куда они спешат? Ничего подобного я никогда прежде не видел. В Оране мы привыкли к неторопливости, порой чрезмерной. Наверное, в каждом городе, говорил себе я, свои странности, которых чужаку не понять.

Мне надо было попасть в отель на площади Барбес. Адрес у меня был, и я помнил совет, которым поделился со мной один многоопытный житель Орана:

– Если не хочешь, чтобы тебя замели, не суйся в метро.

Покинув здание вокзала, я попытался расспросить прохожих, как мне добраться до Барбеса. Стоило мне сказать, что я намерен идти туда пешком, большинство закатывали глаза. По-французски я изъяснялся с большим трудом, и мне было нелегко понять смысл полученных ответов. Наконец я заметил мужчину, внешне похожего на араба, и обратился к нему по-арабски, стараясь, чтобы мой голос звучал как можно натуральнее.

– Вы что, турист? – спросил он.

– Нет, я приехал сюда учиться, – соврал я.

Впрочем, если подумать, это не обязательно была ложь. Возможно, подсознание подсказало мне ответ в надежде на будущее.

Мужчина объяснил мне дорогу, назвав все главные проспекты и улицы, по которым мне предстояло пройти, чтобы добраться до отеля.

Часа два спустя я уже стоял в крошечном холле невзрачной гостинички. Обстановка производила гнетущее впечатление. Я поздоровался с портье – бледным мужчиной, похожим на алжирца. Он глядел на меня с усталой печалью, словно нес на своих плечах все бремя мира. Я сказал по-арабски, что приехал от Абделя из Орана и что мне нужен номер на одну ночь – всего на одну, потому что завтра утром я уезжаю.

На ломаном арабском он ответил, что не знает в Оране никакого Абделя, хотя, может быть, его хозяин знает? Потребовал с меня пятьдесят франков и вручил ключ, указав, что номер находится на четвертом этаже. Я направился к деревянной лестнице со сломанными перилами. Ступени у нее скрипели так отчаянно, что сомневаться не приходилось: здание не сегодня-завтра обрушится. Краска на стенах давно облупилась. Отперев ключом дверь, я очутился в крохотной каморке, в которой из всей мебели имелась железная кровать и умывальник. Все тут было старым, грязным и бедным. Я присел на кровать – пружины застонали. Тут мне стало так худо, что я зарылся лицом в ладони. Все это напоминало дурной сон. В мозгу настойчиво свербила одна-единственная мысль: как мне выбраться из этого кошмара?

Не раздеваясь, я лег на кровать и уснул. Когда я пробудился, на улице стемнело. Меня мучил голод – я не ел уже сутки. Во все время путешествия я сгрыз только несколько кусочков сахару. Спустившись вниз, я спросил у портье, нет ли поблизости недорого ресторана. Он указал на соседний бар, по его словам, дешевый.

Через пару минут я уже входил в бар. Поздоровался с барменом и спросил, можно ли у них поесть.

– Сэндвич или блюдо? – спросил он.

Мне хотелось чего-нибудь горячего. Он указал на столик в глубине зала. Я сел и осмотрелся. Здесь были и мужчины, и женщины. Одни молча пили, другие разговаривали – кое-кто на повышенных тонах, – третьи играли в какую-то странную игру. Позже я узнал, что она называется «421».

Вскоре ко мне подошел бармен:

– Сегодня у нас два блюда: бифштекс с жареной картошкой и кускус.

Есть хотелось страшно, и я выбрал кускус. Мне надо было поплотнее набить пустой живот.

– Кускус с мергезом, мясом на гриле, королевский, с курицей или с молодым барашком?

Поскольку про остальные виды я ничего не знал, то выбрал знакомый вариант:

– С бараниной.

Он принес мне кускус, овощи и мясо. С первым же проглоченным куском на меня нахлынули воспоминания о родном доме и домашних обедах. Я представил себе ароматный кускус, приготовленный мамой или бабушкой, – он не шел ни в какое сравнение с безвкусной парижской имитацией, овощи и мясо для которой явно были не первой свежести. Но я был голоден как волк и проглотил все, до последней крошки. Оплатил счет и вернулся в отель.

Денег у меня было мало, и это не могло меня не беспокоить. Прежде чем заснуть, я мысленно повторил себе план действий на завтра. Первым делом приехать в Лилль и найти дядю. Откровенно говоря, я почти его не знал. Если он поможет мне найти работу, останусь в Лилле. Если нет, отправлюсь в Роттердам, а там видно будет.

Проснулся я ни свет ни заря и двинулся на вокзал.

На сей раз я ехал в общем вагоне с двумя рядами сидений, тянувшихся вдоль центрального прохода. Я занял место у окна. Повернув голову, я заметил стоящего рядом мужчину в костюме, который смотрел на меня инквизиторским взглядом. Я быстро окинул его взглядом с ног до головы. Пола пиджака у него явно оттопыривалась с одной стороны. Легавый, догадался я и почти не удивился тому, как быстро его раскусил. В Оране мне нередко приходилось сталкиваться с полицейскими в штатском. Наверное, во всех странах мира они похожи друг на друга.

Мужчина сел на в противоположном от меня ряду и развернул газету. Я достал сборник арабской поэзии и погрузился в чтение. Я знал, что не сделал ничего дурного, и присутствие легавого стало мне совершенно безразлично. С самого раннего детства я всегда считал: если я не сделал ничего дурного, мне не в чем себя упрекать и нечего бояться. Это свойство характера помогло мне устоять в сложных жизненных ситуациях, вплоть до самых опасных.

И наоборот, когда кто-нибудь начинает меня задирать, во мне просыпается агрессия. Она растет и крепнет, но мне удается держать ее под контролем до той минуты, когда я начинаю понимать: надо бить, потому что это вопрос жизни и смерти. И после этого у меня исчезают всякие сомнения. Тот, кто привык существовать во враждебном окружении, либо принимает вызов и становится бойцом, либо переходит в разряд жертвы. Но стоит мне задуматься о судьбе жертв, как силы у меня удваиваются.

На вокзале Лилля я заметил группу девушек – все, как одна, голубоглазые блондинки, все высокие и все, как одна, красивые. Я остановился посмотреть на них, и настроение у меня чуть-чуть улучшилось. Чем ближе они подходили, тем спокойнее делалось у меня на душе. Похоже, парень, сказал я себе, единственное, что не дает тебе терять надежду, это девушки.

Немного потоптавшись на месте, я выбрался на улицу. Мне надо было в больничный городок, и пришлось спрашивать дорогу у прохожих. Отмахав пешком немалое расстояние, я наконец нашел дом своего дяди. В ближайшем баре я обратился к бармену с вопросом, не знаком ли он с моим родственником. Он его знал и объяснил мне, где нужная квартира. По узкой лестнице – такой узкой, что поднимался я боком, – я поднялся на второй этаж и постучал в дверь. Открывший мне мужчина поинтересовался, что мне надо. Я ответил, что здесь живет мой дядя, господин Сарауи, и что я к нему. Он согласно кивнул. По его акценту я догадался, что он родом из Алжира, из восточных областей. Он пригласил меня в дом и добавил:

– Ваш дядя действительно живет здесь, но сейчас его нет, он в Алжире. Если вам негде остановиться, можете на пару ночей остаться здесь.

Квартира состояла из единственной грязной комнатки с угольной печкой и кроватью; на полу валялся матрас. Если мне не изменяет память, в углу еще стоял газовый баллон для готовки. Бедность обстановки меня поразила, но я с благодарностью принял приглашение задержаться здесь. Мужчина захотел уточнить, как долго я рассчитываю у него прогостить.

– Дня два, может быть, три.

Он кивнул, правда довольно нерешительно, и процедил сквозь зубы:

– Ну ладно. Добро пожаловать.

Чуть помолчал и добавил:

– Я каменщик. Утром встаю рано. Я дам вам второй ключ. Вечером увидимся.

Я тоже кивнул. Особого желания вступать с ним в беседу я не испытывал.

В тот же вечер сожитель моего дяди пригласил меня на ужин. Он сварил большую кастрюлю макарон, залил их кипящим молоком и перемешал. Протянул мне полную тарелку и кусок черствого хлеба. Ел я на полу. Ни разу в жизни у меня не было такого невкусного ужина. Когда мы поели, он спросил:

– Ну так, молодой человек, зачем ты приехал во Францию?

– По двум причинам, – ответил я. – Я хочу работать и учиться.

Он расхохотался.

– Работы ты здесь не найдешь. Выглядишь слишком молодо. Сколько тебе? Восемнадцать? Девятнадцать? Да и документов у тебя наверняка нет. В крайнем случае туристическая виза. А чтобы устроиться на работу, надо иметь вид на жительство и специальное разрешение. А насчет учебы… На учебу деньги нужны. У тебя ведь денег нет?

Мне не хотелось быть грубым, и я ответил:

– Вы меня извините, но мне все объясняли по-другому. Главное – иметь крышу над головой. Я хорошо подготовился, изучил все правила. Если есть жилье, можно записаться в училище или в университет и получить студенческий билет. А студентам разрешается работать до двадцати часов в неделю.

Я надеялся, что он предложит мне пожить у него, но, к сожалению, он вдруг спросил:

– А чем занимаются твои родители в Алжире? Кем работают?

– Мать на текстильной фабрике. Про отца не знаю. Вроде бы он механик.

– Ты что же, родного отца не знаешь? Странно! Почему?

Мне не хотелось распространяться на эту тему, и я постарался ответить как можно короче:

– Мой отец женится каждые три-четыре года. Заводит детей, а потом бросает семью. Я его уже лет пять не видел. Поэтому я решил, что его как бы не существует. Я правда почти ничего о нем не знаю.

У него на лице нарисовалось сочувствие. Кажется, моя история его тронула. Неужели ему тоже пришлось пережить нечто подобное? Мне вспомнилось, что в нашем квартале в Оране я знал ребят, которые виделись со своими отцами не чаще раза в год, а то и в два. Эти самые отцы работали во Франции и приезжали в Алжир на какой-нибудь месяц, за который успевали сделать жене очередного ребенка. Потом они снова уезжали, а женщины оставались одни, выкручиваясь изо всех сил. По правде сказать, не думаю, что эти отцы были счастливыми людьми – они ведь не знали собственных детей, не видели, как те растут. Не исключено, что мой собеседник и сам принадлежал к их числу. Но, в отличие от моего отца, они по крайней мере имели веские причины для разлуки с семьей. Они зарабатывали деньги. Понимая, что новый знакомый не спешит предложить мне помощь, я спросил его:

– Вы, случайно, не знаете кого-нибудь с машиной, кто собирается в воскресенье в Бельгию? Чтобы я мог поехать с ним, а вечером вернуться?

Он задумался.

– Есть у меня один приятель, который часто мотается туда по воскресеньям. Заплатишь ему сколько-нибудь, он тебя прихватит.

– А вы не могли бы узнать, сколько это будет стоить?

– Ладно, спрошу. Я с ним завтра увижусь.

И тут он задал мне последний вопрос:

– А все-таки скажи честно, парень, у тебя есть документы?

Я ответил как мог уверенно, стараясь, чтобы он не уловил в моем тоне ни малейшей фальши:

– Да были у меня документы! Я их по дороге потерял.

– А в комиссариат ты заявил?

– Нет, конечно. Я же тут никого не знаю. Я и обнаружил-то, что потерял их, только в поезде.

– Так вот знай. Здесь, во Франции, если человек теряет документы, он должен пойти в комиссариат и написать заявление. Иначе получается, что он находится в стране незаконно.

Его слова подали мне одну идею. С самым наивным видом, на какой только был способен, я спросил:

– А вы не могли сходить со мной завтра в комиссариат?

Он согласно кивнул, но уточнил:

– Только после шести. Днем я на работе.

У меня в мозгу уже складывалась целая комбинация, как в покере. Я отчаянно блефовал, но готов был пойти ва-банк.

Он сдержал свое обещание и на следующий вечер отвел меня в комиссариат. Пока мы сидели на деревянной скамье, ожидая своей очереди, я сказал ему, что мне девятнадцать лет. На самом деле мне было пятнадцать с половиной. Затем я произнес вслух фразу, которую собирался повторить полицейским:

– Я приехал на каникулы к дяде, но в дороге потерял документы.

Наверное, подсознательная уверенность, что я ни в чем не виноват, подсказала мне нужный тон. Забыв на миг об опасности высылки, я попросил дядиного приятеля вести вместо меня переговоры с полицейскими.

Эта тактика полностью себя оправдала. Лично от меня потребовалось лишь назвать свои имя и фамилию, адрес и возраст. Покидая здание комиссариата, я держал в руках официальный бланк подтверждения об утере документов. Разумеется, в этой стратегии крылись свои риски, и я отдавал себе в этом отчет. Но я также понимал, что в моих силах свести эти риски к минимуму. Надо просто не высовываться, быть тише воды и ниже травы.

Следующие два дня я гулял по Лиллю, одновременно пытаясь найти хоть какую-нибудь работу. Но, куда бы я ни обращался – в магазин, ресторанчик, мелкую фирму, – везде получал отрицательный ответ. Одни говорили, что мне не хватает квалификации, другие – что справка об утере документов не может заменить вид на жительство, третьи – что им вообще не требуются работники. Так что по вечерам я возвращался домой несолоно хлебавши.

Глава 8

На четвертый вечер я сидел в соседнем с дядиным домом баре, устроившись в уголке неподалеку от стойки.

Я исподтишка разглядывал посетителей бара и старательно прислушивался к их разговорам – мне было интересно, какие проблемы волнуют людей в этом новом для меня мире. Атмосфера в баре царила мрачная. Здесь были представлены самые разные национальности: уроженцы Магриба, африканцы, французы, турки и так далее, в основном – мужчины. Редкие женщины совершенно терялись в их массе. Большинство клиентов смотрели угрюмо, с выражением беспросветного отчаяния. Они болтали, смеялись, играли, но делали это как-то автоматически, без увлечения. Даже споры о футболе или скачках они вели вяло.

У меня возникло впечатление, что эти люди давно смирились со своей судьбой и не видели возможности ее изменить.

Что было тому виной? Одиночество? Душевная боль, превратившая их в живых мертвецов? Этого я не знал.

Прежде мне еще не доводилось видеть ничего подобного, и меня охватила глубокая печаль. Даже в Оране, при всей тамошней нищете, я не наблюдал такой безысходности. Здесь же, глядя на лица этих людей, я читал на них такую пронзительную, въевшуюся в плоть и кровь тоску, что по спине у меня побежали мурашки. Если это – иммиграция, то зачем я проделал путь длиной в сотни километров? – спрашивал я себя.

Я медленно пил свой кофе с молоком, стараясь растянуть удовольствие и заглушить голод – есть мне тем вечером было нечего.

Напротив меня села за столик женщина. На вид лет сорока пяти – пятидесяти, с увядшим лицом и дряблым телом. Мне почудилось, что она явилась сюда из моих страшных снов. Она спросила, не марокканец ли я, и я отрицательно покачал головой. Но потом добавил, что у меня есть родственники марокканцы; действительно, моя бабка с отцовской стороны родом из Марокко. Но сам я, объяснил я женщине, приехал из Алжира, из Орана.

– Ах, Оран! – воскликнула она, на миг просветлев лицом. – Сказочный город!

Я улыбнулся. Значит, во Франции все еще жива легенда об Оране как о прекрасном для жизни месте.

Но я не собирался разбивать ее иллюзии. Пусть думает, что в Оране и в самом деле существует земной рай.

Затем она устроила мне настоящий допрос – в манере, свойственной всем обитателям Средиземноморья. Вам задают какой-нибудь вопрос и, едва выслушав ответ, тут же задают следующий. И так до бесконечности.

Я назвался студентом и, поскольку ее бесцеремонность мне совсем не нравилась, отвечать старался в основном пословицами и поговорками.

Вообще-то жители Северной Африки любят играть в эту своеобразную игру, которая позволяет слушателю толковать полученные ответы как ему вздумается. На женщину, судя по всему, они произвели благоприятное впечатление, потому что она пригласила меня на следующий день на обед.

Покидая кафе, она сказала:

– До завтра.

Окружающая обстановка действовала на меня настолько угнетающе, что я забыл спросить, как ее зовут, и сам ей не представился. Но дал себе слово назавтра исправить эту оплошность.

Как мы и договаривались, она ждала меня возле черного хода своего обшарпанного дома.

Стены в подъезде были такие грязные и замызганные, что уже никто не смог бы определить, какой краской – серой или зеленой – они выкрашены. Я бы не удивился, если бы ветхая лестница вдруг начала проваливаться у нас под ногами.

Мы с моей новой знакомой прошли длинным коридором, в котором витали запахи дезинфекции. Она впустила меня в свою комнату – чистенькую и уютную. На полу лежал матрас; стояло два старых деревянных кресла и низкий столик. В углу была оборудована крохотная кухонька.

– Садись, сынок, – сказала она мне, указывая на стул. – Я очень рада, что ты у меня в гостях.

И добавила:

– Ты напоминаешь мне сына. Он остался в Марокко.

При этих словах ее лицо осветилось радостью. Мне показалось, что она говорит искренне. Я сказал ей, как меня зовут. Она тоже назвала мне свое имя – Аиша.

По-арабски «Аиша» значит «живая». Мы вкладываем в это слово понятие благоденствия.

Я воспринял это как добрый знак. Она подала мне большую тарелку риса с шафраном, картофель и кусок мяса.

– Кушай, сынок, а то ты больно худенький. Наверное, плохо питаешься.

Наворачивая угощение, я задал ей вопрос:

– А что ты думаешь насчет иммигрантов? Тех, что приехали сюда, во Францию?

– На нас тут смотрят как на собак, если не хуже. Собак-то хоть жалеют. Вот, смотри, сынок. Я работаю уборщицей в нескольких гостиницах и еще хожу убираться в одну французскую семью. И там и там я делаю свое дело хорошо. Но видел бы ты, как на меня смотрят! Слышал бы, как со мной говорят! Хуже, чем с собакой, много хуже! А все почему? Потому что меня зовут Аиша, потому что у меня смуглая кожа. Они думают, что я – низшее существо, что я – не такая, как они. Не понимаю, как у них мозги устроены. Ну да, они говорят по-французски лучше, чем я, но почему они все решили, что я дура? Ум ведь не в голове, ум – в сердце…

Один раз хозяйка заплатила мне только треть того, что должна была. И сказала: «Не нравится, иди пожалуйся в полицию». Знает, что у меня нет документов и никуда я жаловаться не пойду. Знает, что я всего боюсь. По-моему, французские полицейские к нам относятся не так, как к ним, своим соотечественникам, а много, много хуже. Что мне было делать? Я села и заплакала. А потом стала искать другую работу. У нас, у иммигрантов, никакой жизни нет. На нас смотрят как на пустое место. И вернуться домой мы не можем, потому что там просто умрем с голоду. Иногда мне кажется, что мы тут делаемся какими-то бесчувственными. Как будто умираем заживо.

Знаешь, сегодня утром я была счастлива – потому что знала, что ты придешь ко мне в гости. Но такое со мной случается редко. Чаще всего я или боюсь, или отчаиваюсь. И понимаю, что этот настрой меня потихоньку убивает. Прости, что рассказываю тебе все это, но мне больше не с кем поговорить. А ты – хороший мальчик. Добрый. Надеюсь, с учебой у тебя все будет в порядке.

Мы немного помолчали, а потом я сказал:

– Я долго думал. Не знаю, стоит ли мне оставаться во Франции. Я хотел бы учиться и работать. Просил у алжирского правительства стипендию, но получил отказ. Вот ты давно живешь в Европе… Скажи, а в других странах у тебя есть знакомые?

– Поезжай в Голландию, вот тебе мой совет. У меня там брат. Там вроде бы полиция не такая строгая, да и работу найти легче.

Ее слова соответствовали тому, что я уже слышал раньше.

– Если хочешь передать весточку брату, – предложил я, – давай, я отвезу.

– Спасибо, сынок. Мне так много надо ему рассказать. Только вот писать я не умею. Так и не выучилась.

– Ничего страшного, – успокоил я ее. – Если твой брат умеет читать по-арабски, я напишу письмо от тебя.

– Вот спасибо! У нас, ты ведь и сам знаешь, в школу ходили только дочки богатых. Остальные девочки так и росли неграмотными. Когда я была маленькой, отец не позволил мне учиться. Может, из-за бедности, а может, не хотел нарушать традицию. Мы это даже никогда не обсуждали. У нас вообще отношение к женщинам невероятно лицемерное. Мужчины утверждают, что они защищают женщин, а на самом деле бессовестно их угнетают. На женщин смотрят как на существ второго сорта. Но так быть не должно. Лично я думаю, что женщины намного умнее мужчин. Когда я смотрю, как мужчины ведут себя в кафе, мне их просто жалко делается. О чем они говорят? О скачках да о сексе. И пьют без остановки. Почему я все это говорю тебе, сынок? Потому что не хочу, чтобы ты стал таким же, как они. Но ты хоть читать умеешь! А если человеку доступны книги, он найдет для себя спасение.

– Не бойся, Аиша, таким, как они, я точно не стану. А ты лучше скажи мне, как попасть в Голландию, чтобы меня не задержали на таможне?

Едва я произнес эти слова, как понял по выражению ее лица: она догадалась, что у меня тоже нет документов.

– Если не хочешь, чтобы тебя поймали таможенники или полицейские, поезжай на автобусе. Садись в субботу вечером, часиков в девять-десять. Выйдешь в какой-нибудь деревушке поближе к бельгийской границе, а дальше пойдешь пешком. Обычно пешеходов никто не проверяет. Но если тебя вдруг остановят, скажешь просто, что идешь на дискотеку по ту сторону границы.

Еще можно добраться автостопом. Французы, которые вечером едут развлекаться на дискотеке где-нибудь в Бельгии, обычно уже навеселе, так что вполне могут тебя взять.

Как только окажешься в Бельгии, садись на поезд до Брюсселя, а уж там пересядешь на другой и на нем доедешь до Фландрии. Выйдешь в ближайшем к голландской границе городе. Я знала, как он называется, да вот забыла… Походишь по городу, пока не найдешь указатели, в какой стороне Голландия. Вот по этим указателям и иди. Полтора часа – и ты в другой стране. Там опять можешь сесть на поезд. Имей в виду, в Бельгии и в Голландии на приезжих вроде нас почти не обращают внимания. Там тебе ничего особенно не грозит.

Она убрала со стола и предложила мне чаю. Я охотно согласился.

– Раз уж сегодня такой удачный день, – сказала она, – я заведу тебе хорошую музыку. Она называется «андалус», а поет поэт по имени Бензарга. Он давно умер… Очень я люблю одну его песню. Называется «Рашда». Вот, послушай…

Песня проняла меня до самых печенок. Мне вспомнилась вся моя жизнь, проведенная в Оране, вспомнились те вечера, когда мы с друзьями сидели за чаем и тоже слушали музыку. Самые старшие у нас курили опиум, но никогда не предлагали младшим последовать их примеру – опиум стоил слишком дорого.

Из глубин памяти всплыло еще одно воспоминание. Прошлым летом мой двоюродный брат женился, и они с отцом под влиянием близких захотели пригласить на свадьбу группу, исполняющую музыку в стиле рай.

Отец жениха зашел к моему деду. Они пили чай, и мой дядя, тщательно подбирая слова, стал делиться своими планами насчет музыкального сопровождения будущей церемонии, особо подчеркивая, что приглашение группы обойдется совсем недорого, и даже назвал имя исполнителя песен в стиле рай, известное каждому жителю Орана. Кстати, должен заметить, что, если верить его поклонникам, своей шумной славой он был обязан скандальным выступлениям в местных кабаре.

Я своими глазами видел, как напряглось лицо деда. Он строго посмотрел на сына и внука и сказал:

– Не понимаю, как вам может нравиться эта вульгарная музыка! Она не только безвкусная, она еще и аморальная!

Отец с сыном опустили головы. Уж они-то хорошо изучили характер моего деда! И теперь молча ждали его приговора.

Я в данном случае был согласен с дедом. На мой взгляд, музыка рай ввергает человека в отчаяние, будит в нем какие-то звериные инстинкты. Стоит пройтись по центральным улицам Орана, на которых полно баров, специализирующихся на двух вещах: алкоголе и музыке рай. Люди ходят в них с единственной целью – напиться до бесчувствия. И музыка рай тому способствует. Я уж не говорю про тексты песен – это чистая порнография!

– Ступайте к Шейху Эль-Тлемсани, – сказал дед. – Он – великий исполнитель музыки андалус.

Чуть помолчав, он добавил:

– Только та музыка, что трогает сердце, делает нас лучше. Такая музыка полна не только любви, но и уважения к другим людям.

Он подлил себе чаю, сделал пару глотков и продолжил:

– В новом городе каждый год проходит традиционный праздник. Съездите в Бешар или в Эссаурию, послушайте музыку гнауа, и вы поймете, чем она отличается. Многие из этих песен вселяют в нашу душу радость, заставляют ноги пуститься в пляс. Но есть и такие, в которых дышит настоящая мудрость…

С проигрывателя лилась музыка, погружая нас с Аишей в недалекое прошлое, будя воспоминания о семье и близких. Я видел, как в глазах хозяйки дома печаль сменялась радостью и наоборот… Впрочем, не исключено, что я приписывал ей чувства, во власти которых находился сам.

Я простился с Аишей, пообещав, что до отъезда еще обязательно зайду с ней повидаться.

В субботу, последовав ее советам, я пустился в путь. Как она и предрекала, никаких проблем на границе у меня не возникло. Поздним субботним вечером на пунктах таможенной проверки не было ни одного служащего и мною никто не заинтересовался. Единственным затруднением стало отсутствие четких указателей, из-за чего я прошагал много лишних километров, без конца сбиваясь с дороги. Но решимость придавала мне сил. Ничто – ни страх, ни физическая усталость – не могло заставить меня повернуть обратно.

Наконец я достиг цели своего путешествия.

Роттердам показался мне городом из черно-белого кино. Он весь – здания, деревья, даже люди – утопал в какой-то серой дымке. Наверное, такое ощущение складывалось из-за низкого, затянутого тяжелыми тучами неба.

Несмотря ни на что, прохожие выглядели вполне здоровыми и веселыми. Какой разительный контраст с моим родным Ораном! У нас, стоит наступить первым зимним дням, все жители как будто съеживаются; кажется, будто из них вытекает жизнь. Неужели, подумалось мне, жители Средиземноморья подсажены на солнце как на наркотик?

Неподалеку от вокзала я заметил молодого североафриканца. Он стоял, опустив на землю большой дешевый чемодан. Я приблизился к нему, вежливо поздоровался, и он ответил на мое приветствие.

– Вы, случайно, не знаете, где это? – спросил я, протягивая ему бумажку с адресом.

Он объяснил мне, что указанная улица находится на городской окраине, и посоветовал сесть на трамвай, даже показал, где ближайшая остановка. А потом вдруг спросил:

– Ты сам-то откуда? Работа не нужна?

– Я приехал из Франции, скорее всего, на пару-тройку месяцев. А работа мне и в самом деле нужна.

Тогда он сказал мне, чтобы вечером я пришел в бар «Надежда», расположенный в одном из рабочих кварталов.

– Спросишь месье Баба-Султана, скажешь, что ты от меня. Он распределяет работу.

Я спросил, а что за работа.

– Мойщиком посуды, или официантом, или каменщиком, или чернорабочим, или на заводе что-нибудь делать…

– А месье Баба-Султан – хороший хозяин? – снова спросил я.

Он улыбнулся:

– Он не хозяин. Он просто ищет свободные места на местных предприятиях и устраивает на них желающих. За это мы отдаем ему двадцать процентов от получки.

– Да он же просто работорговец! – возмутился я.

Моему собеседнику эта характеристика не понравилась.

– Никогда не произноси вслух это слово! – сурово сказал он. – Или не смей говорить, что пришел от меня!

– Не волнуйся, – успокоил я его. – Ничего такого я там не скажу.

Шагая к трамвайной остановке, я твердил про себя: «Ну и трус! Почему на свете так много трусов и так мало храбрых людей?»

Я сел в трамвай. Приятный сюрприз – кондуктором оказалась женщина. Я протянул ей горсть французских монет, она усмехнулась и отрицательно покачала головой. Мы обменялись долгим взглядом, после чего она сделала мне знак пройти в вагон. По-голландски я не знал ни слова, по-французски изъяснялся с пятого на десятое, зато глаза у меня были зоркие. Благодаря своей наблюдательности я много раз выпутывался из самых сложных положений. Сейчас я имел все основания быть довольным собой. Мне хватило всего одного взгляда, чтобы человек понял меня и встал на мою сторону. Меня вдруг пронзила одна простая мысль. Все те, кого мы называем иностранцами, кто приехал в нашу страну издалека, – в сущности, такие же люди, как и мы, вместе с нами владеющие универсальным языком человечества – языком чувств. Лично мне овладение этим языком давалось легко – я всегда умел ладить с другими людьми, особенно с женщинами. Вот и сейчас наш обмен взглядами с женщиной-кондуктором длился всего несколько коротких секунд, но он наполнил меня ощущением блаженства.

Вскоре я уже стучал в дверь месье Си Мохамеда Блини – брата Аиши. Он жил в рабочем общежитии, в одной из комнатушек, больше похожих на кроличьи клетки. В его собственной было не протиснуться от громоздившихся здесь картонных коробок с одеждой и обувью. Запах в помещении стоял отвратительный – воняло подгоревшей пищей и нестираным бельем… Мне хотелось бежать отсюда со всех ног. К несчастью, выбора у меня не было. Я протянул месье Блини письмо от сестры. Судя по его реакции, мое появление не вызвало в нем восторга. Письмо он читал стоя. Дочитал до конца и фальшиво отеческим тоном произнес:

– Если хочешь здесь зацепиться, учти: тебе придется много работать и слушаться старших.

– Я не боюсь работы, – ответил я. – И характер у меня спокойный, можете не волноваться.

– У тебя есть деньги?

– Есть немного. При себе – совсем чуть-чуть. Остальное – в Лилле, в банке. Как только я тут устроюсь, дядя перешлет мне их по почте.

Это было откровенное вранье. Но я уже раскусил этого типа. Его интересовали только деньги. Он начал рассказывать, как ему удалось преуспеть там, где другие провалились, – старался произвести на меня впечатление. Не дождавшись восхищенных восклицаний, он смутился, и в глазах у него вспыхнул огонек беспокойства.

Да он просто дурак, понял я. Почему бы мне не воспользоваться его глупостью? И я попросил его помочь мне получить комнату в этом общежитии, пообещав, что он получит письменное подтверждение от моего дяди. К тому же я заплачу ему за хлопоты триста франков… Выражение его лица мгновенно изменилось. Он спросил, не желаю ли я выпить чаю, и предложил садиться на стоящую возле стены картонную коробку.

– Ну, мальчик, что же ты умеешь делать? – поинтересовался он, заваривая чай.

– Немного разбираюсь в электричестве и в механике, – ответил я. – Еще играю в футбол и пишу стихи.

– Ты умеешь писать! – восхитился он. – Это прекрасно! Я вот, к сожалению, мало учился – читать и писать умею, но плохо. Когда беру в руки книгу, только огорчаюсь. Чувствую себя каким-то мертвецом. У нас в Марокко в школу ходят только дети богачей. А мы, бедняки, должны с детства работать. Да-да, с восьми-девяти лет. Вот она, несправедливость. Мне иногда кажется, что я – слепец, блуждающий во тьме. Мальчик мой, не мог бы ты оказать мне одну услугу? Вечером я хочу пригласить тебя на ужин, а потом попрошу написать письма моим родным в Марокко и сестре.

– Ну конечно, Си Мохамед, с удовольствием, – ответил я.

Затем он поинтересовался, ел ли я сегодня, и я признался, что нет.

Он порылся в одной из коробок, извлек на свет кусок хлеба и квадратик масла и протянул мне со словами:

– Вот, возьми, это тебя подкрепит. Ничего другого пока предложить не могу, но вечером угощу получше.

Он смотрел, как я с жадностью ем хлеб, и мне почудилось, что в его глазах мелькнуло нечто вроде сочувствия. Может, он не так глуп, как я решил поначалу? Мне стало чуть легче, и я спросил, чем он занимается.

– Весной, летом и осенью нанимаюсь на стройку разнорабочим. Зимой устраиваюсь на завод. На стройке работать интересней – можно многому научиться, но мне больше нравится на заводе. Условия лучше, да и свар между рабочими не бывает. Не то что на стройке… Знаешь, появится там какой-нибудь говнюк и начинает корчить из себя крутого. Еще и денег требует. Особенно опасайся турок – хуже них никого нет. Ох, мальчик мой, ты еще совсем молодой, ты только что приехал. Не знаешь здешних порядков. Ты запомни главное: сиди тихо, не высовывайся, трудись на совесть. Не связывайся с местными пьянчугами. Остерегайся шлюх – они только и думают, как обобрать рабочего парня.

Я согласно кивнул головой:

– Не волнуйся, Си Мохамед, я не пью и не курю. Что меня интересует, так это возможность читать и заниматься спортом. Я не собираюсь ни с кем сближаться. Мне, если честно, компания не нужна, особенно дурная. Мне и с самим собой хорошо.

– Вроде как мозги у тебя на месте, – подвел итог нашему разговору Си Мохамед. – Это хорошо.

После чего предложил отправиться к коменданту общежития и договориться насчет комнаты.

Глава 9

Я подхватил свою сумку и последовал за месье Блини.

В конце длинного коридора располагалась небольшая комнатушка за деревянной дверью, украшенной вырезанными ножом надписями – я только не смог разобрать, арабскими или латинскими. Си Мохамед постучал. Из-за двери ему крикнули, что можно войти.

Мы вступили в комнату, и Си Мохамед с порога заявил, что я – его младший двоюродный брат из Марокко, из той же деревни, приехавший на несколько месяцев в Голландию, чтобы заработать. Меня это удивило. С какой стати, подумал я, он выдает меня за своего родственника?

Я испытывал двойственное чувство. С одной стороны, меня тронуло, что он представил меня как своего, как бы давая понять коменданту, что мне можно доверять; с другой – я не мог понять, почему было не сказать честно, что я не марокканец, а алжирец. Комендант поинтересовался, устроился ли я уже на работу. Я солгал, сказав, что приступаю в понедельник.

– Платить за комнату буду в конце каждой недели, – добавил я.

С самого начала нашего разговора меня не покидало ощущение, что его терзает какая-то забота. Так и оказалось. Он вдруг спросил, не играю ли я в футбол.

– Ты, случайно, в защите играть не умеешь? Крайним левым?

– Умею. Я почти на любой позиции могу играть, только на воротах никогда не стоял. Больше всего мне нравится играть средним полузащитником, но и крайним левым тоже могу – я бью с обеих ног.

– Да что ты говоришь! С обеих ног! А еще что ты умеешь?

– Делаю дриблинг левой и правой. Могу пасовать. Могу бить штрафной. Забивать тоже могу. Отбирать мяч у соперника…

– Ну вот что, парень. Ты мне сегодня понадобишься. У меня заболел игрок, крайний левый, а заменить его некем. Подсобишь?

– Да пожалуйста. Но только у меня ни формы нет, ни бутс…

– Это ничего. Ты малый здоровый, так я тебе дам свои бутсы. И форму тоже. Погоди, сейчас принесу.

Он ненадолго ушел, но вскоре вернулся с пластиковым пакетом в руках – в нем лежали футбольные бутсы и форма.

– Слушай, надо поспешить, – беспокойно сказал он. – Через пятнадцать минут автобус подойдет. Если опоздаем, водитель опять орать будет.

Он о чем-то заговорил с Си Мохамедом, а я пока примерил обувь. Бутсы оказались мне впору. Затем я прикинул размер трусов – способом, каким мы обычно пользовались на толкучках Орана. Надо расправить трусы и приложить их резинкой к согнутой руке – от локтя до сжатого кулака. Трусы коменданта были для меня чуть великоваты, но, поскольку они завязывались на поясе шнурком, я решил, что играть в них смогу. Сложил вещи в свою сумку и объявил коменданту, что я готов. Мы вышли из комнаты и все втроем направились к автобусной остановке.

Пока мы шагали, встречные обитатели общежития вежливо здоровались с комендантом. На остановке нас уже поджидало несколько человек – как я понял, футболисты и болельщики. Комендант представил меня всей компании, не забыв упомянуть, что я умею бить с обеих ног. Затем прикрикнул, требуя тишины, и напомнил каждому его позицию, а также изложил стратегию игры. В его представлении все выглядело проще некуда: четыре защитника (правый, левый, центральный и свободный), три полузащитника (два фланговых и один центральный) и три нападающих (два оттянутых и один центральный).

Я слушал пояснения коменданта, и мне все больше делалось не по себе. Вид у него был такой, словно он выступал на похоронах. Каждую фразу он произносил с мрачной серьезностью, делая между ними многозначительные паузы.

Неужели я попал в какую-то секту, с ужасом подумал я. Самое неприятное заключалось в том, что я понятия не имел, каких догм придерживаются «сектанты». Для меня футбол всегда оставался игрой – соревнованием на ловкость и красоту движений, но не более того. Впервые увидев по телевизору игру бразильской сборной, я, помню, пришел в неописуемый восторг. Как они обращались с мячом! Казалось, на поле собралась компания веселой детворы. Игра доставляла им удовольствие – чтобы в этом убедиться, достаточно было взглянуть на их счастливые лица.

Наша поездка длилась около часа. Я все это время продремал. Рядом со мной сидел мужчина лет тридцати. Когда я открыл глаза, он с беспокойством спросил:

– А ты уверен, что сможешь играть? Какой-то вид у тебя измотанный…

– Не волнуйся, – ответил я, стараясь, чтобы в голосе не прорезалось ни ноты сомнения. – Я всегда перед игрой сплю.

По его глазам я видел, что мои слова его не убедили. Он объяснил, что сам играет в центральной защите и надеется, что в трудные моменты мы с ним будем друг другу помогать. Например, если нападающий с мячом окажется напротив него, я должен сзади его подстраховать. Я согласился, что это разумная тактика и что я так и сделаю.

Первые пятнадцать минут матча я спокойно играл в защите, не собираясь рисковать. Каждый раз, когда игрок команды соперника попадал в мою зону, я отбирал у него мяч и отправлял как можно дальше. Но, понаблюдав за ходом игры, я пришел к выводу, что нападению противника явно не хватает техничности; футболисты были тяжеловаты и двигались недостаточно быстро. Тогда я изменил манеру игры. Поскольку меня поставили в защиту, я решил, что, отобрав у соперника мяч, постараюсь пасовать нашим полузащитникам, давая им возможность перейти в атаку. Незадолго до окончания первого тайма я оказался почти на середине поля и сумел остановить атаку флангового нападающего. Отобрав у него мяч, я, повинуясь инстинкту, обошел дриблингом двух игроков и дал пас нашему центральному нападающему, который находился прямо на линии ворот соперника. Пас был высокий, и ему не составило труда встретить мяч головой и отправить его прямиком в ворота.

Моя способность к финтам буквально потрясла моих товарищей по команде, как и мое умение бить то с правой, то с левой, не давая сопернику возможности догадаться, в какую сторону я буду пасовать.

В определенный момент я понял, что процентов на пятьдесят стал для них своим.

В начале второго тайма судья назначил угловой. Игрок соперника принял мяч на грудь и отбил в наши ворота, сравняв счет. До конца матча оставалось десять минут, когда я решил рискнуть. Мяч был в моей зоне, но на меня шли сразу два противника. Первого я легко обошел дриблингом, а вот второй подставил мне подножку. Я упал. Судья назначил штрафной. К мячу подошел парень из нашей команды, который обычно бил штрафные. Мне очень хотелось, чтобы на сей раз он уступил это право мне – у меня был богатый опыт таких ударов, и я крайне редко мазал. Несколько секунд я размышлял, как мне убедить этого взрослого, по моим понятиям, дядьку – ему было лет тридцать, если не все тридцать пять. Наконец, я решился. Глядя ему прямо в глаза, я взял его за локоть и сказал:

– Мне кажется, я смогу хорошо ударить.

Он уставился на меня, но я не опустил глаз.

– Ладно, – махнул он рукой. – Давай!

Я понимал, что иду на риск. «Ты просто обязан показать высший класс, – сказал я себе. – Соберись! Не поднимай ногу слишком высоко. Удар должен получиться резаным и мощным».

Я посмотрел на игроков, выстроившихся стенкой. Я находился чуть левее от них. Чтобы заставить их нервничать, я придумал трюк. Обратившись к товарищу, попросил его сказать арбитру, что, на мой взгляд, расстояние до стенки меньше установленного правилами. Он так и сделал. Арбитр измерил расстояние – действительно, оно было на несколько сантиметров меньше требуемого – и заставил стенку чуть сдвинуться назад. Моя затея сработала! Я видел, как игроки соперничающей команды напряглись.

Меня от вратаря отделяло метров двадцать. Я ударил по мячу сухим, слегка резаным и мощным ударом – с такой силой я никогда раньше не бил. Чтобы обойти стенку, я метил в левый верхний угол. Мяч пролетел по траектории, напоминающей траекторию ракеты, слегка задел верхнюю перекладину и упал в сетку ворот.

Мы выиграли.

Товарищи бросились меня поздравлять. У меня же в голове билась одна-единственная мысль: «Возможно, сегодня я лягу спать в тепле и не на голодный желудок, а завтра мне помогут найти работу». Эта мысль согревала, но я не собирался впадать в эйфорию. Я понимал, что мне следует хранить холодный рассудок.

На обратном пути игроки, болельщики и комендант шумно выражали свою радость, а я снова уснул.

В тот же вечер комендант устроил товарищеский ужин, на котором я был главной достопримечательностью. Все вокруг изумлялись моей молодости, моему росту и моей безмятежности.

Один рабочий сказал мне:

– Ты классно играешь! Тебе надо в спортивную секцию!

Перед тем как мы сели за стол, комендант произнес хвалебную речь в мою честь. Потом всем раздали награды – пластиковые пакеты с продуктами: кофе, рисом, медом, печеньем и тому подобным.

Ужин проходил шумно и весело. Я устал от него еще больше, чем от матча.

Наконец комендант отвел меня в мою комнату.

Она была маленькой и очень чистой, явно недавно отремонтированной. Из всей мебели здесь имелось: раковина справа от двери, деревянная кровать возле стены и небольшой комод.

Стоя возле большого окна без занавесок и глядя на бежевого цвета стены, я со страхом думал: неужели мне предстоит застрять в этой комнатушке навсегда? Или мой путь приведет меня куда-то еще? Но куда?

Я слишком устал, чтобы долго размышлять над этими вопросами. Но прежде чем погрузиться в глубокий сон, я успел уловить мелькнувшую в мозгу ясную мысль. Выход из любого положения найдется всегда. Все зависит от меня. Я ни от кого не завишу. И у меня есть крыша над головой.

На следующий день мне предложили работу на стройке. Начинать надо было в ближайший понедельник.

Работа была очень тяжелой.

В первый же день я дважды поранился. В первый раз, поднимая балку, пропорол гвоздем руку. Во второй раз, разбивая молотом стену, уронил себе на ногу камень. Меня пронзила острая боль, как при вывихе. Возвращаясь домой, я вопрошал сам себя: в какой ад я угодил? От усталости я еле шевелился. Одна мысль о том, что завтра – и всю неделю – мне предстоит повторение этого кошмара, на меня нападала безысходная тоска. Может, бросить все это? Но как тогда жить? Чем платить за жилье? Я продолжал размышлять над своим будущим и постепенно пришел к выводу, что мне надо поискать другую работу – не такую выматывающую.

И вдруг меня осенило. А что, если обратиться к коменданту? Пусть поговорит с остальными рабочими и убедит их давать мне работу полегче. Аргумент у меня был самый простой: если комендант хочет, чтобы я забивал голы, он должен меня беречь. Дойдя до общежития, я прямиком направился к нему в кабинет. Он принял меня очень тепло, начал расспрашивать, как у меня прошел день. Я все ему рассказал, намеренно сгущая краски, и под конец открыто попросил уговорить начальника стройки не нагружать меня самой тяжелой работой, иначе я не смогу успешно играть в футбол. Он прямо-таки вскипел от ярости. И сказал, что сегодня же вечером поговорит с начальником стройки – своим хорошим знакомым – и что все устроится.

Действительно, на следующий день мне поручили не такую сложную и физически не такую трудную работу.

Прошло несколько недель. За это время я познакомился с молодым – лет двадцати пяти – тридцати – марокканцем, место которого занял в футбольной команде. Мы сразу прониклись взаимной симпатией. Во время нашего разговора он сказал, что, если я недоволен своей нынешней работой, он может устроить меня мойщиком посуды в ресторан, где трудится сам. Я радостно согласился и попросил его отвести меня к владельцу.

Уже со следующей недели я начал мыть посуду в ресторане. Обстановка здесь была совсем другая. Работа оказалась более монотонной, чем на стройке, и гораздо более утомительной, особенно в обеденное время. Но все эти недостатки искупались тем, что около трех часов пополудни наступал благословенный миг – я садился напротив нашей молоденькой кассирши, голубоглазой и белокурой, и пил кофе с молоком, краешком глаза разглядывая ее. Я восхищался ею, как восхищаются прекрасной картиной в музее. Почему я вспомнил о картине? Потому что образ этой девушки преследовал меня днем и ночью и оставался единственным, что примиряло меня с окружающим миром и человечеством.

Из лишенных корней небес

Родились солнце и луна,

Родились свет и тень,

Родился жизни сок

И страсть к творению

Меж пламенем и горькими слезами.

Через пару дней она, разгадав мою хитрость, стала посматривать на меня с дружелюбным лукавством. Наверное, решила, что я хочу за нею приударить, тогда как на самом деле ни о чем подобном я даже не помышлял. Мне просто хотелось смотреть на нее, пить глазами ее красоту. В каком-то смысле она была моим солнцем – тем самым солнцем, что согревает вас своими живительными лучами.

Зато вечером, возвращаясь в общежитие – благодаря своим футбольным успехам я стал здесь местной знаменитостью, – я снова чувствовал себя запертым в гетто.

Да, в гетто, мало чем отличающемся от того, из которого я вырвался, сбежав из Орана. Никаких книг, никаких интересных собеседников. Меня окружали люди по большей части неграмотные или, в лучшем случае, невероятно ограниченные. О чем они могли говорить? О работе, о семье, о футболе… Всякий раз, столкнувшись с кем-нибудь из них, я приходил в свою комнату и без сил опускался на стул. Мне требовалось время, чтобы хоть немного прийти в себя…

Как-то воскресным днем я сидел на скамейке в парке и в сотый раз перечитывал тоненькую книжку стихов, с которой не расставался. Я заучивал наизусть пару-другую строф, заодно размышляя о своей судьбе. Что мне делать? Оставаться здесь или вернуться во Францию?

Вдруг мимо прошла та самая кассирша. Она увидела меня, повернулась и подошла ближе. Я так растерялся, что не мог выдавить из себя ни слова – да и на каком языке? По-голландски я не говорил, по-французски – еле-еле. И что-то подсказывало мне, что она не знает арабского. Поэтому я просто ей улыбнулся.

Она подошла к скамье. Я поднялся ей навстречу и протянул руку. К моему изумлению, она поцеловала меня в губы. От неожиданности я совсем ошалел. Подозреваю, что на протяжении нескольких секунд на моем лице последовательно сменились все цвета радуги. Стоит ли упоминать, что из головы у меня вылетели даже те немногие французские слова, которые я знал? Она заметила мое смущение и поцеловала меня еще раз, на сей раз долгим поцелуем. В этот миг со мной произошло какое-то волшебное превращение, и я уже сам потянулся к ней губами. Когда мы сели на скамью, я спросил:

– Ты говоришь по-французски?

– Немножко, – ответила она.

– Как тебя зовут?

– Анна.

Я назвал свое имя. Мне пришлось повторить трижды, чтобы она сумела его правильно воспроизвести. Затем между нами завязалась совершенно сюрреалистическая беседа. Каждый из нас произносил одно, максимум два слова, надеясь, что второй поймет, что имеется в виду. Я бы сказал, что мы вели «символический разговор».

Зато наши взгляды были красноречивее любых слов. Я смотрел ей прямо в глаза, и она отвечала мне тем же. В ее зрачках вспыхивали искры искреннего чувства. Потом настал миг, когда я больше не мог сдерживаться. Я обнял ее за талию и привлек к себе, тем самым положив конец нашей странной беседе, состоявшей из междометий. Я обнимал и целовал ее. Мне было легко, все заботы и печали исчезли без следа. Я вдруг понял, что такое счастье. Давно я не испытывал ничего похожего. Давно, а может быть, никогда. Это было глубокое и сильное чувство. Мне казалось, что у меня больше нет тела – я парил в нематериальном и сладостном мире.

Вдруг она оторвалась от меня, посмотрела на часы и сказала:

– Мне пора.

Затем поцеловала меня в последний раз и ушла к остановке трамвая.

Я остался, и меня охватила грусть. Постепенно возвращались все черные мысли, все заботы и тревоги.

К тому моменту, когда я вернулся в общежитие, во мне уже созрело решение. Я должен уехать. Я еще не знал, куда и когда я поеду, но одно понял наверняка: мне надо получить профессию.

Возможно, мне удастся поступить на учебу, используя свой футбольный талант?

Но на следующий день, когда настал час моего благословенного отдыха, я с удивлением обнаружил, что созерцание кассирши больше не доставляет мне никакого удовольствия. Я просто пил свой кофе с молоком, но не испытывал к девушке никаких чувств.

Наверное, дело было в том, что, стоило мне задуматься о ней, как в голову лезли самые печальные мысли. Вот почему я стал ее избегать. Из отвлеченного прекрасного образа она превратилась в живую женщину. Она мне нравилась, но я понимал, что нас с ней разделяет слишком много непреодолимых барьеров.

Я прожил в Голландии уже несколько месяцев – четыре или пять, я уж и сам точно не помнил. Но в моем положении ничего не изменилось. Зарабатывал я сущие гроши. Питался плохо. Много работал. И ничему не учился. Все эти мысли подталкивали меня к тому, что необходимо разработать какой-то план, который приведет меня к поставленной цели. Получить образование.

В тот же вечер я отправился в комнату отдыха, расположенную в подвальном этаже общежития. Там стояли столы и скамейки, лежали наборы настольных игр. В комнате уже находились двое мужчин: один постарше, лет сорока – сорока пяти, а второй помоложе – ему могло быть лет двадцать пять. Тот, что постарше, сидел в дальнем углу, положив руки на стол; молодой чуть поодаль играл в настольный футбол. Они вели какой-то странный диалог. Молодой на чем свет стоит костерил старшего, а тот время от времени вяло отбрехивался:

– Отстань, я тебе ничего не сделал.

Очень быстро я понял, в чем дело. Молодой считал себя вправе оскорблять старшего, единственный грех которого заключался в том, что он был гомосексуалистом. Меня это так возмутило, что я не раздумывая решил встать на его защиту. Сев за стол метрах в двух от молодого, я окинул его суровым взглядом, ни слова не говоря, вынул из кармана свой выкидной нож и принялся небрежно поигрывать им. Парень тут же сообразил, что я не одобряю его поведения. Он моментально замолчал, опустил глаза в пол и вышел из комнаты.

Эта сценка напомнила мне стычки, в которых мне приходилось участвовать в Оране, когда требовалось защитить ребенка, женщину или старика.

Мужчина поблагодарил меня и спросил, не хочу ли я выпить с ним кофе. Он достал термос и пластиковые стаканчики, наполнил их и протянул мне один со словами:

– Молодой человек, вы напомнили мне ребят из моего родного города. У нас в Касабланке не принято ни за что ни про что нападать на других людей. У нас бы этого мерзавца живо проучили.

Я сел за стол напротив него. Он казался мне одновременно жизнерадостным и немного робким. Чуть помолчав, он поинтересовался, зачем я ношу с собой нож.

– А вы представьте себе, что у вас с собой тоже был бы нож. И вы положили бы его рядом с собой на стол. Как вы думаете, он осмелился бы поливать вас грязью?

– Понимаю, – ответил он. – Пожалуй, вы правы. Но я не смею носить с собой оружие. Наверное, я трус.

– При чем тут трусость? – не согласился я. – Это вопрос жизни и смерти! Особенно в таких местах, как это!

Он недоверчиво покачал головой и, решив сменить тему, спросил меня, чем я занимаюсь. Я не стал скрывать, что недоволен своим положением.

– Мы тут живем, как в гетто. А я ненавижу гетто! Мне кажется, единственный шанс вырваться отсюда – это пойти куда-нибудь учиться.

Мой собеседник одобрительно кивнул. Похоже, он проникся ко мне искренним сочувствием. Несколько секунд он сидел, разглядывая свои положенные на стол руки. Может быть, это его личный способ бороться с мыслями о жизни взаперти, мелькнуло у меня.

Я уже собрался проститься с ним, когда он вдруг снова заговорил. Его интересовало, кем я хочу стать. Я не вполне понимал, зачем ему это, и ответил довольно обтекаемо:

– Да я много чем увлекаюсь. Люблю математику, языки, биологию… Еще механику и все, что связано с электричеством…

Он поднял голову и торжественно произнес:

– Я, Абдерахмен, даю тебе слово сделать все, чтобы ты поступил учиться. У меня два родных брата в Бельгии и три двоюродных во Франции. Я напишу всем. Мы найдем выход.

Глава 10

Наступила зима 1976 года.

Сказано – сделано, гласит пословица. Так и произошло. Несколько недель спустя Абдерахмен сообщил, что один из его двоюродных братьев, живущий в Бретани, готов принять меня и оказать посильную помощь.

Так я отправился в Ренн. Город оказался для меня настоящим благословенным приютом. Наконец-то я перестал ощущать, что окружающие пялятся на меня как на неизвестное науке животное. Прохожие на улицах глядели или дружелюбно, или равнодушно, но никогда – с враждебностью.

В моем новом жилище витали странные запахи – невнятная смесь мочи, мясного рагу и духов. Поначалу меня замутило от этого коктейля, и прошло не меньше получаса, пока я не принюхался и не перестал его замечать.

Месье и мадам Фарес, люди простые и скромные, приняли меня очень ласково. Они жили в коттеджном поселке. Она отличалась веселым нравом и словоохотливостью, он вел себя более сдержанно; всякий раз, когда мы встречались с ним взглядом, мне делалось немного не по себе. Они напомнили мне семейные пары, с которыми я иногда сталкивался в Оране, – такие супруги сами себе навязывают такое количество всяких табу и запретов, что едва ли не каждое произнесенное в их присутствии слово кажется непристойным.

Как-то вечером, за ужином, я решился немного разрядить гнетущую атмосферу и поведал о своих приключениях в Роттердаме, стараясь придать рассказу юмористический оттенок. Она смеялась с удовольствием, и даже он пару раз улыбнулся. В общем и целом я понял, что не такие уж они зануды.

На следующее утро мадам Фарес перехватила меня по пути в ванную.

– Горячей воды у нас нет, – сказала она, – но, если ты хочешь принять ванну, я могу нагреть тебе воды.

– Что вы, спасибо! Я привык мыться холодной водой.

Но она так настаивала, что я согласился.

Когда она принесла обещанную воду, я чуть в обморок не грохнулся. На ней был надет прозрачный халат, не скрывавший ровным счетом ничего… Я смотрел на изгибы ее тела, не в силах отвести взгляд.

– Я тебе нравлюсь? – спросила она.

– Вы очень красивая, – вежливо ответил я. – Вашему мужу крупно повезло, что у него такая жена.

– Мой муж в пять утра ушел на работу. Кроме нас с тобой дома никого нет. Только ты и я.

Она взяла меня за руку и повела в спальню. Я стоял перед ней столбом, не представляя, что должен делать, и тогда она заявила:

– Ни о чем не беспокойся. У меня есть свои причины так поступать. Мой муж болен. Он больше не способен любить женщину. Вот почему я так несчастна. И потом, ты мне нравишься. Я хочу тебя.

Она положила руки мне на плечи, прижалась ко мне всем телом и впилась своими губами в мои. После ее слов я понял, что мне не в чем себя винить, и отдался сладостным ощущениям. Мы долго ласкали друг друга и перепробовали все возможные позы. Каждый из нас словно старался доставить другому как можно больше наслаждения. Это были незабываемые минуты; они придали мне моральных сил. Я чувствовал себя непобедимым.

В памяти всплыли отрадные воспоминания. Мне было четырнадцать, когда одна из соседок, старше меня примерно вдвое, открыла для меня мир чувственной любви.

За завтраком я признался:

– Я уже много месяцев не был с женщиной. А те редкие встречи, что выпадали мне в последнее время… С тем же успехом можно заниматься любовью с надувной куклой… После такой любви охватывает такая тоска, что хочется исчезнуть. А с тобой я чувствую себя сильным и полным жизни.

Она улыбнулась и опустила глаза.

Несмотря ни на что, меня не отпускала одна настойчивая мысль. Мне хотелось узнать, чем же таким болен ее муж. Собравшись с духом, я сказал:

– Я хочу задать тебе один вопрос. Если он покажется тебе нескромным, не отвечай. Что это за болезнь, которая не дает твоему мужу любить тебя?

Она издала протяжный вздох и посмотрела мне прямо в глаза. Ее взгляд, секунду назад веселый и радостный, стал печальным и суровым. Она как будто постарела на пять лет.

– Очень трудно объяснить, что произошло у нас с мужем. Об одном тебя прошу: не суди меня слишком строго.

– Не волнуйся, я стараюсь вообще никого не осуждать. На мой взгляд, что бы ни случилось с человеком, все идет ему на пользу, дает ему новый опыт. Я никогда не был ханжой. Меня воспитали в уважении к свободе человека, и я считаю, что свобода выше религии. Когда у меня все хорошо, я верю в Бога просто из чувства благодарности. А когда все плохо, я вообще ни во что не верю.

Она немного успокоилась, черты ее лица разгладились. Когда она заговорила, голос ее звучал серьезно и печально:

– Мой муж ничем не болен. Но он гомосексуалист. Мы с ним знакомы с детства, жили по соседству. И он мой самый лучший друг. Мы с ним ровесники. Подружились, когда нам было года по четыре… Мы никогда ничего не скрывали друг от друга. Когда мы подросли, он признался мне, что его тянет к мальчикам. С тех пор мы стали с ним еще ближе, словно брат и сестра.

Ему исполнилось двадцать пять, когда он уехал во Францию. Летом он каждый год приезжал навестить родителей и обязательно заходил ко мне. Все вокруг – родня, близкая и далекая, все эти тетушки и дядюшки, без конца твердили, что ему пора жениться. Когда мы с ним встречались, он просил у меня совета – что делать? В его семье, да и во всей деревне гомосексуальность считалась страшным стыдом, несмываемым пятном на репутации. Если бы он признался своим, что не может любить женщину, ему пришлось бы уехать навсегда, иначе… Иначе могло дойти до убийства. С другой стороны, я жила с родителями, которые не позволяли мне не то что работать, но даже выходить одной на улицу. Я мечтала о замужестве, потому что для меня это был единственный способ вырваться из клетки.

Как-то днем я сидела и в который раз перечитывала книгу, которую мой друг привез мне из Франции, – «Отверженных» Виктора Гюго. Вдруг раздался стук в дверь. Я спрятала книгу, надела на голову покрывало и пошла открывать. Там стоял пожилой мужчина лет шестидесяти. Он спросил, дома ли мой отец. Я ответила, что отца нет – он вернется не раньше восьми вечера.

– Не могли бы вы сказать, зачем вам нужен мой отец? – спросила я. – Я все ему передам.

– Меня зовут Сиди Абделькадер. Я пришел, чтобы просить у него руки его старшей дочери.

Я сразу догадалась, что старик никогда меня не видел. Наверное, ему обо мне рассказывали. Меня охватила внезапная слабость. В глазах потемнело, словно я вошла в темную комнату.

Но не прошло и нескольких мгновений, как в голове у меня прояснилось. «Это будет катастрофа, – сказала я себе. – Я ни за что не выйду замуж за этого старика, один вид которого ввергает меня в ужас». Я поняла, что должна срочно что-то предпринять.

– Видите ли, господин, – сказала я, – девушка, о которой вы говорите, уже обещана другому. Вы немного опоздали. Но я могу назвать вам другую невесту. Это прекрасная девушка, моя двоюродная сестра, ее зовут Зулихан. Настоящая красавица, к тому же умеет готовить. И характер – просто золото. Она будет счастлива стать вашей женой. Знаете дом между обувной лавкой и турецкой баней? Вот там они живут. Только не говорите, что это я вас к ним направила.

– Благодарю вас, госпожа, – ответил старик. – Вы тоже ничего не говорите своему отцу.

Я вспоминаю тот день так, словно пережила ад. Воображение уже рисовало мне кошмарные картины замужества. При одной мысли о том, что он дотронется до меня, мне делалось дурно. Меня чуть не вырвало!

Она на минуту прервала свой рассказ.

Я не сводил с нее глаз. Ее лицо приобретало все более жесткое выражение. Мне было очевидно, что чем дальше, тем труднее ей вспоминать всю эту историю.

Она снова заговорила. Теперь она сидела, вцепившись руками в стол, а ее голос звучал хрипло. Мне показалось, что она вот-вот потеряет сознание.

– Угроза быть выданной за старика настолько пугала меня, что я подумывала наложить на себя руки. За два года до этого моя соседка Рашида – очень умная и красивая девушка – покончила с собой по той же самой причине. Правду мы узнали только много времени спустя. Отец хотел насильно выдать ее замуж за богатого торговца, получив в качестве выкупа дом. Но ей хватило смелости лишить себя жизни.

Ее убило узаконенное насилие, которое считается у нас традицией и встречает единодушное одобрение. Для меня насилие несовместимо с браком, который должен основываться на любви и нежности. Особенно меня бесит, что свадьба у нас превращается в маскарад, который служит одной цели: успокоить соседей насчет того, что невеста сохранила свое целомудрие.

Кстати, насчет целомудрия… Я уверена, что для женщины нет ничего более дикого и унизительного, чем этот варварский обычай. Мужчины изобрели его десять веков тому назад! Для чего? Чтобы превратить жизнь женщины в тюремное заключение! Та же традиция требует выставлять на всеобщее обозрение окровавленные простыни – доказательство невинности новобрачной. Разве это не ужасно? Не отвратительно? Даже звери не ведут себя так!

А наши старухи? Я имею в виду пожилых женщин с большим жизненным опытом. Вместо того чтобы воспротивиться этому ужасному обычаю, они машут руками и радостно восклицают: «Ю-ю!»

Иногда мне кажется, что таким извращенным способом они выражают свою боль по загубленной жизни.

И вот так я сидела и предавалась самым черным мыслям, когда вдруг услышала легкий стук – кто-то бросил мне в окно камешек. Впрочем, я знала, кто это – мой друг. У нас с ним был свой особый знак. Я поняла, что он ждет меня на условленном месте, за конюшней. Я взяла с собой ведра, как будто собиралась отнести ослам воды, и побежала к нему. Рассказала обо всем, что произошло в этот день, и попросила взять меня с собой во Францию. Он успокоил меня, а потом сказал:

– Я придумал кое-что получше. Я сам попрошу у твоего отца твоей руки. Мы поженимся, и я увезу тебя с собой.

Я так обрадовалась, что бросилась ему на шею. И вот я на протяжении многих лет живу во Франции со своим другом, который официально считается моим мужем. Не могу сказать, что я счастлива, но и несчастной я себя не чувствую.

Однажды вечером ее муж захотел прощупать меня на предмет моего отношения к гомосексуалистам.

– Говорят, в Оране к однополой любви относятся вполне терпимо. Это и правда так?

– Это и так и не так. С одной стороны, жители Орана обладают собственной культурой с сильными традициями свободы нравов, но с другой – лицемерия хватает и у нас. В некоторых кругах общества люди страшно озабочены соблюдением внешних приличий, хотя за закрытыми дверями творят что кому вздумается. Можно сказать, что мы вольнодумцы на практике и набожные традиционалисты на словах. Во всяком случае, в рабочей среде дело обстоит именно так. А вот среди представителей среднего класса степень терпимости гораздо выше. Там принято с уважением относиться к вкусам окружающих. Одним словом, в средних и высших кругах общества царит полная свобода нравов. Про Оран говорят, что это единственный в Северной Африке город, открытый любым меньшинствам. И я могу подтвердить, что это действительно так и есть. Хотя, если учесть, что население постоянно пополняется за счет крестьян, которым требуется время, чтобы привыкнуть к новой обстановке, часть жителей по-прежнему исповедует устаревшие взгляды.

Супруги Фарес были людьми искренними и симпатичными. Мне хорошо жилось у них. Постепенно между нами зарождалась настоящая дружба.

Они помогли мне найти работу на рынке, и каждые выходные я отправлялся помогать бродячим торговцам.

Некоторое время спустя мне удалось записаться в сельскохозяйственное училище и получить студенческий билет.

Платили мне мало, но денег хватало, чтобы платить за квартиру и даже немного отсылать матери. Наконец-то я зажил относительно устроенной жизнью и был полон планов и надежд.

Самой большой трудностью в училище стал для меня французский язык. Я понимал, что должен как можно скорее нагнать свое отставание от остальных студентов. Я накупил книг, учебников и словарей и все свободное время упорно занимался.

Успехи не заставили себя ждать. Уже через несколько месяцев я стал одним из лучших в своей группе.

Глава 11

Однажды утром, проснувшись, я обнаружил, что ничего не вижу. Глаза словно застлало какой-то красной пеленой.

Я встал, с трудом различая стены, и подошел к окну. Красная пелена продолжала висеть перед глазами. Кроме того, мне было больно смотреть на дневной свет.

По пути в столовую я без конца натыкался на стены. Тогда я остановился, силясь понять, что со мной. Ясно было одно: я почти ничего не вижу.

Кое-как, на ощупь, я добрался до столовой. Хозяйка дома встала мне навстречу.

– Что с тобой? – спросила она. – Почему ты идешь, вытянув вперед руки? Ты что, заболел?

– Я ничего не понимаю, – ответил я. – Почему-то я ничего не вижу. У меня перед глазами какая-то красная пелена.

Она сказала, что я должен немедленно отправиться к врачу.

Пока она помогала мне умыться и одеться, я не мог избавиться от ощущения, что окружающий мир ухнул в какую-то пропасть, утащив за собой и меня. Мне казалось, что я плачу, но слезы не проливаются из глаз, а остаются внутри головы. На самом деле это были не слезы. Это была кровь, из-за которой и образовалась красная пелена.

По дороге в больницу я не знал, что и думать. Меня одолевали самые черные мысли. Вопросы, один страшнее другого, теснились в мозгу. А что, если врачи не сумеют меня вылечить? Что я стану делать? Жив ли я еще? Может быть, я уже умер? Или умираю? Я постоянно спотыкался и несколько раз чуть не упал.

Почему это несчастье приключилось именно со мной? Мне ведь всего семнадцать лет! Под влиянием страха и боли я начал проклинать все на свете, включая Бога.

Потом, немного успокоившись, я задумался над более практическими вопросами. Я иду в больницу, но какими документами я располагаю? Только временным видом на жительство. Успеют ли меня вылечить за три месяца? Ведь потом срок действия моего студенческого билета заканчивается. К тому же в больнице, наверное, придется платить. А откуда я возьму деньги?

Моя спутница остановилась и сказала:

– Не волнуйся! Там очень хорошие врачи. Они тебя вылечат! Я буду навещать тебя каждый день.

Я обнял ее и прижал к себе. Ее забота немного успокоила меня. Может быть, все действительно не так уж страшно?

И все же этот путь, который должен был вести меня к надежде, почему-то казался мне дорогой на кладбище.

Мы пришли в больницу и поднялись в приемный покой. Дежурная – молодая женщина – поинтересовалась, что нам нужно, и спокойным тоном, без раздражения, но и без сочувствия, направила нас в отделение неотложной помощи. Проплутав по длинным коридорам, в которых витали запахи дезинфекции, мы наконец очутились в большой комнате, заполненной ожидавшими своей очереди пациентами; одни из них выглядели обыкновенно, другие глядели затравленно, третьи стонали от боли. Мы просидели несколько часов, пока медсестра не пригласила нас в кабинет. Прием вел молодой жизнерадостный доктор. Он засыпал меня вопросами о причинах моего недомогания, но не получил вразумительного ответа. Да и что я мог ему сказать, если сам не понимал, что со мной произошло? Тогда, обращаясь к моей спутнице, он заявил:

– Я оставлю его в больнице. Завтра утром его осмотрит профессор.

Меня отвели в палату на одного и выдали пижаму, которая оказалась мне коротка, так что я в ней походил не на больного, а на клоуна.

Первая моя ночь в больнице прошла ужасно. Я в принципе не страдаю недостатком воображения, и сейчас оно рисовало мне картины будущего одну страшнее другой. Иногда, не в силах сдержаться, я принимался плакать. Как ни странно, слезы приносили облегчение.

Судьба нанесла мне слишком жестокий удар.

Если я ослепну, все мои грандиозные планы – стать профессиональным футболистом, получить высшее образование, переехать в Канаду или еще куда-нибудь – полетят кувырком. Я чувствовал, что погружаюсь в пучину отчаяния.

Внутренняя сила, всегда выручавшая меня в трудных ситуациях, куда-то улетучилась. Воля оставила меня, разум мой туманился, сознание мутилось.

Вдруг меня пронзила кошмарная мысль. Может быть, лучше покончить со всем этим сразу? У меня не было ответа на этот вопрос. В то же время во мне зрела уверенность, что мой выбор сводится к двум возможностям: наложить на себя руки и разом прекратить все страдания или вступить в борьбу и жить полной жизнью, с высоко поднятой головой.

От этих мыслей мое настроение чуть улучшилось. Несмотря на усталость, я почувствовал, что преодолел в душе какой-то важный барьер. Осознав, что решение – жить или умереть – зависит только от меня, я немного воспрянул духом.

На следующее утро меня разбудило хлопанье дверей и звуки шагов по коридору. В палату зашла молоденькая санитарка. Она принесла мне завтрак и перекинулась со мной парой слов. Я еще не вполне проснулся и отвечал на ее вопросы коротко. Мне хотелось побыть одному, мысленно подвести некие итоги… Итоги чего? Этого я и сам не знал, просто ощущал потребность осмыслить происходящее.

Потом началась утренняя суета. Меня водили из кабинета в кабинет. Незадолго до полудня ко мне в палату пришел тот самый профессор, с которым были связаны мои надежды. Его сопровождала целая группа людей в белых халатах – наверное, студенты и интерны. Прислушиваясь к репликам, которыми они обменивались на мой счет, я довольно быстро утратил энтузиазм. Больше всего они напоминали учителя с учениками, тогда как мне отводилась роль в лучшем случае классной доски. Профессор, указывая на меня, пустился в многословные объяснения, из которых я не понял ни слова. Зато смысл вопросов, задаваемых ему учениками, был мне предельно ясен. Из этого я вывел, что, возможно, профессор, в отличие от студентов, плохо говорит по-французски. Кстати, он ни разу не обратился ко мне, даже не поздоровался – очевидно, считал меня умственно отсталым. И вообще как человеческая личность я явно не представлял для него никакого интереса.

Сквозь красную пелену, застилавшую глаза, мне удавалось кое-что различать, и я принялся разглядывать входивших в группу девушек. Особенно мне запомнилась одна – высокая красивая шатенка с изумительной фигурой. Я настолько увлекся ее созерцанием, что вскоре совсем перестал слышать разглагольствования профессора Турнесоля{Профессор Турнесоль, он же Трифон Подсолнечников, он же профессор Лакмус – гениальный рассеянный ученый, персонаж комикса «Приключения Тинтина».}.

Позже, размышляя над презрительным отношением профессора, я решил, что оно объясняется тем, что он видел во мне всего лишь подопытного кролика, материал для своих экспериментов. Такой подход оставлял мне мало шансов на исцеление. Меня охватил гнев. Захотелось расколотить им тут все к чертовой бабушке.

В палату вошла медсестра с градусником. Измеряя мне температуру, она задавала мне разные вопросы:

– Откуда вы? Кем работают ваши родители? Где вы учитесь?

Ее дружеский благожелательный тон заметно поднял мне настроение.

Разумеется, я не сказал ей всей правды, ограничившись самыми короткими ответами. Не скажу, что я сознательно лгал. Скорее, воспользовался нашим с ней разговором как предлогом отвлечься от мрачных мыслей. В какой-то момент я поймал себя на том, что шучу с ней! В моем положении это была роскошь!

Прощаясь, она сообщила, что завтра меня ждет «великий день»:

– Сегодня не ужинайте. И постарайтесь с шести вечера до семи утра выпить не меньше трех литров воды.

Выражение «великий день» означало, что на завтра мне назначена операция. Не успела сестра выйти из палаты, как на меня вновь нахлынули сомнения. Страх холодной волной прокатывался по телу, от пальцев ног до макушки.

Возле палаты остановилась тележка с обедом. Мне подали кусок вареного мяса с картофельным пюре, яблоко, стаканчик йогурта и графин воды. Я был голоден и все съел, хотя еда была такой же пресной и невыразительной, как недавнее выступление профессора, и от нее исходил такой же отвратительный душок.

Пробудившись после операции, я не сразу сообразил, где нахожусь. Наверное, сказывались последствия наркоза. Я даже не понимал, что сейчас – день или ночь.

Я провел рукой по лицу и обнаружил, что глаза и половина лица у меня закрыты толстыми повязками. Кроме того, оказалось, что мне в руку воткнута игла от капельницы, а лежу я в кровати с решеткой.

Постепенно ко мне возвращалось сознание. «Здесь я, по крайней мере, в безопасности, – подумал я. – И никакие полицейские не явятся требовать у меня документы!» Как всегда в трудные минуты, единственным, что меня спасало, оставалась ирония.

Но напрасно я старался изгнать из мыслей один и тот же назойливый вопрос: вернется ли ко мне зрение? Мне хотелось верить, что это так, но…

В памяти сами собой всплывали печальные картины, свидетелем которых я был в детстве. Я снова как наяву видел слепых попрошаек на улицах Орана – одетых в лохмотья, с беспросветной тоской на лицах… Нам, мальчишкам, было больно смотреть на них, служивших живым олицетворением нищеты, угрожавшей каждому из нас. Мы жалели их.

Образ оранских слепых возродил во мне старые страхи, и я снова почувствовал искушение разом покончить с этой никчемной жизнью.

В то же время – очевидно, во мне заговорил инстинкт выживания – я пытался найти в своем новом положении хоть что-то позитивное, за что мог зацепиться. Я вспомнил о двух знаменитых алжирских музыкантах – слепом скрипаче и слепом лютнисте. Последний помимо всего прочего возглавлял оркестр государственного алжирского радио и телевидения. Но их история не слишком меня обнадежила – я понимал, что речь идет о людях, наделенных выдающимися талантами, тогда как я сам ничем не выделялся из общей человеческой массы. Да и средствами выучиться музыке я не располагал.

В жизни мне уже привелось испытать немало лишений и разочарований, но до сих пор я успешно преодолевал любые трудности. Однако то, что случилось со мной сейчас! За что мне такое наказание? В душе поднималась волна протеста, унося с собой остатки веры.

Все эти размышления так вымотали меня, что я снова погрузился в сон. Впрочем, не исключено, что еще действовал наркоз.

Меня разбудила медсестра.

– Просыпайся, красавчик, – приговаривала она. – Пора на перевязку.

Ее голос звучал так ласково, что мне захотелось поделиться с ней своими сомнениями.

– Пожалуйста, – взмолился я, – скажите, что доктор сделал с моими глазами!

– Вам, молодой человек, провели операцию витрэктомии. Это означает, что из глазной жидкости, которая называется стекловидным телом, вам удалили кровь.

– А когда я снова смогу видеть?

– Ну, я не врач и точно не знаю, какой у вас диагноз, но я могу спросить у доктора. Обычно зрение возвращается к больному дня через три-четыре, но все зависит от диагноза. Например, если у вас глаукома, то и месяц может пройти. А теперь мне пора – другие пациенты ждут.

– Мадам, прошу вас, поговорите со мной еще немножко!

– Молодой человек, мне правда некогда. Может быть, постараюсь заглянуть к вам в конце дня. Если выдастся минутка, обещаю, что приду вас проведать.

Была еще одна неприятность, отравлявшая мне существование: на протяжении десяти дней мне пришлось лежать на спине, без подушки, не имея права поворачиваться на бок и даже просто поворачивать голову. Кормили меня исключительно жидкой пищей, естественные надобности я отправлял с помощью санитарок, а вместо душа довольствовался обтираниями.

На следующий день в дверь палаты постучали. Санитарка впустила ко мне женщину, которая представилась социальным работником. Та первым делом поинтересовалась, как я себя чувствую. Вопрос показался мне настолько бестактным, что я не удержался и сказал:

– Я в больнице. Только что перенес операцию. Я ничего не вижу и не знаю, вернется ко мне зрение или нет. Я даже не знаю, что врачи делают с моими глазами! Если постараться ответить на ваш вопрос о моем самочувствии, – съязвил я, – то приходится признать, что оно далеко от идеального!

На самом деле я понятия не имел, кто такие социальные работники и в чем заключается их работа, а потому спросил:

– Что вы собираетесь предпринять? От процедур, уколов и перевязок меня уже тошнит. К тому же должен вам заявить: начиная с этой минуты я намерен требовать объяснений! Пусть мне расскажут, что со мной делают! И какой смысл в моем так называемом лечении!

Несмотря на грубость моего тона, социальный работник не обиделась:

– Не волнуйтесь, пожалуйста! Я не врач и не медсестра, моя задача – помогать людям вернуться к жизни после больницы. Например, получить карточку социального страхования, подать заявление на предоставление социального жилья или путевки в дом отдыха. – Она чуть помолчала, а потом добавила веселым тоном: – И, поверьте, я никогда никого и пальцем не тронула!

Ее ответ меня немного успокоил и даже отчасти развеял мой страх перед врачами. Все тот же инстинкт выживания заставил меня задать ей еще один вопрос:

– Как вы думаете, какие профессии доступны слепому?

– Я обязательно найду для вас эту информацию, – пообещала она, – но не надо отчаиваться раньше времени. Я уверена, что вы поправитесь.

– Поймите меня, я не пессимист, но и не оптимист. Я просто реально смотрю на вещи. И хочу заранее быть готовым к любому повороту событий, даже самому печальному.

– Такая предусмотрительность в вашем возрасте! Удивительно. И все-таки не теряйте надежды. Жизнь вам еще улыбнется.

Наверное, следовало поблагодарить ее за отзывчивость, но вместо этого я сказал:

– Я надеюсь не только вернуть себе зрение. Я надеюсь получить профессию, которая позволит мне ни от кого не зависеть.

Она ничего не ответила. Улыбнулась мне дежурной улыбкой и ушла.

В те мгновения я впервые осознал, что наделен способностью понимать чувства и эмоции других людей на слух, не видя их лиц. Так, я сразу распознал лицемерный характер оперировавшего меня профессора – когда он обращался к своим помощникам, в его голосе прорывались с трудом скрываемые ноты недовольства. Очевидно, больные его здорово раздражали. Зачем он только взялся лечить людей, недоумевал я. Стал бы механиком и ремонтировал машины – им по крайней мере все равно, что с ними делают!

По нескольку раз в день я приподнимал с глаз повязку и пытался открыть глаза. К сожалению, меня окружала сплошная тьма. Неужели профессор лишил меня остатков зрения, сохранявшихся до операции? Во мне постепенно зрела настоящая ненависть к этому человеку. Когда она охватывала меня особенно сильно, я всерьез размышлял о самоубийстве.

Мне казалось, я с каждым днем все глубже проваливаюсь в пропасть. Я падал и падал вниз, не зная, за что зацепиться, чтобы остановить падение.

На следующее утро ожидался обход великого профессора. Я решил, что должен задать ему пару вопросов. Когда он вошел ко мне в палату, я выпалил:

– Доктор, вернется ко мне зрение или нет? И не могли бы вы объяснить, что именно проделали с моими глазами?

Он продолжал вещать что-то своим студентам. На меня он не обратил ни малейшего внимания.

Тут уж я не выдержал:

– Никогда не думал, что в этой больнице работают глухие врачи!

В палате повисла ледяная тишина. Спустя несколько секунд вся компания покинула палату.

Я чувствовал себя полным ничтожеством. Именно тогда я уверился, что ослеп навсегда.

Не знаю, что было тому причиной, возможно моя выходка, но вскоре меня перевели в Париж, в клинику Кошена. Впрочем, не исключено, что врачи городской больницы Ренна просто избавились от меня, потому что не знали, что со мной дальше делать. Как бы там ни было, они объяснили, что теперь мной займется настоящее медицинское светило. Мой случай был объявлен исключительным, но меня уверили, что в Париже мне непременно помогут.

Глава 12

Мне без конца вспоминалась история моего деда, особенно его рассказ о странствии через весь Алжир, от Сахары до Орана. Наверное, эти воспоминания служили мне спасательным кругом, за который я цеплялся из последних сил. Если он сумел преодолеть все препятствия на своем пути, значит, и я обязан не ударить в грязь лицом.

Во мне постепенно пробуждался инстинкт самосохранения. Я начал вникать в происходящее, оценивая обстановку, царящую в клинике Кошена.

Со дня моего перевода сюда прошло около трех недель, когда ко мне в палату, на вторую койку, положили еще одного пациента. По разговорам медсестер и санитарок я понял, что этот человек не только слеп, но и передвигается в инвалидной коляске. Я испытал двойственное чувство: расстроился из-за него, бедняги, и порадовался за себя – мысль о том, что я тоже могу оказаться в инвалидной коляске, наполняла меня ужасом. Мы с ним обменялись традиционными приветствиями, и я рассказал ему свою историю. Она его огорчила, и он принялся меня утешать. По всей видимости, он считал, что мне не повезло еще больше, чем ему, тогда как я полагал, что все обстоит ровно наоборот!

Не знаю, что тому причиной – страх, неспособность влезть в чужую шкуру, попытка самозащиты, – но только мы оба повели себя самым парадоксальным образом. Каждый из нас испытывал ко второму безграничную жалость и сочувствие, искренне веря, что тому гораздо хуже.

Сосед рассказал, что ему тридцать два года, он женат и очень любит свою жену. В последние полгода его жизнь превратилась в настоящий кошмар. Он заболел диабетом. После очередного приступа у него развилась глаукома, и он полностью ослеп. Слепота привела к потере чувства равновесия, которое опирается на зрение и слух, и он потерял способность не только передвигаться, но даже просто стоять на ногах. Все эти шесть месяцев он пребывал в состоянии беспомощного младенца. И не переставал повторять, что, благодарение небесам, у него замечательная, любящая жена и благодаря ей он обязательно выкарабкается из этого ужаса. Он говорил с такой безмятежной убежденностью, что я почти забывал, насколько серьезно его положение.

Наши беседы заставили меня понять, что в моем случае задумываться о самоубийстве – непростительная глупость. Не важно, к каким результатам приведет мое лечение, я не имею права опускать руки и должен продолжать бороться против собственных слабостей. Только это не даст мне погрузиться в пучину отчаяния.

Первое, что я сделал, – попытался компенсировать отсутствие зрения, развивая другие способности. Я взял привычку прогуливаться больничными коридорами, стараясь различать и запоминать запахи и звуки и определять их источник.

Я проделывал эти упражнения два-три раза в день – с той же настойчивостью, с какой еще недавно тренировался на спортплощадке.

Вскоре я заметил, что острота моего восприятия явно повысилась, и поставил перед собой новую дерзкую цель – самостоятельно проделать путь от палаты до столовой.

Я потратил целый день, расспрашивая других больных об особенностях этого перехода, после чего составил в уме воображаемый маршрут.

Мне надо было выйти из корпуса офтальмологии, обойти два здания и пересечь дорогу, по которой не только передвигались пешеходы, но и проезжали машины. Я наметил для себя ключевые точки и решил, что постараюсь запомнить их расположение по запахам и звукам.

В тот же вечер я приступил к осуществлению своего плана. Задача оказалась намного труднее, чем я предполагал. Я натыкался на цветочные тумбы, скамейки и еще какие-то предметы, о назначении которых даже не догадывался. Но самая большая трудность заключалась в том, что у меня не было никакого опыта в передвижении на улице. В открытом пространстве звуки распространяются быстрее, чем в помещении. Но, несмотря на синяки на коленках, я добрался до цели. Это так меня воодушевило, что я решил продолжить начатое.

Невыносимее всего были вечера.

Как только больничный персонал начинал расходиться по домам, в палатах и коридорах повисала тоскливая и мрачная пустота. И меня охватывало уныние.

Как ни странно, стоило мне поговорить с медсестрой или санитаркой, как моя тоска усиливалась. Звуки женского голоса не только не радовали меня, но, напротив, лишали последнего самообладания. Наверное, мозг, регистрируя их, рождал ассоциацию со светом, видеть который мне отныне было не дано. При этом мужские голоса не действовали на меня никак. Подобные приступы отчаяния повторялись практически каждый вечер. Думаю, не я один страдал от них, но и остальные пациенты.

Благодаря снотворным спал я хорошо. Если я забывал принять таблетку, мне снились кошмары; я задыхался от страха, но не мог проснуться. Днем мысли о слепоте терзали меня с не меньшей силой, но сознанию худо-бедно удавалось удерживать их в узде, не позволяя мне удариться в панику. Но во сне… Мне снилось, что я умираю, и мною завладевал непреодолимый страх, усугубленный чувством собственной беспомощности.

В то время, когда я еще мог видеть, ночные кошмары меня не волновали. Пробуждаясь, я с легкостью отгонял память о них, тем более что окружающий мир предоставлял мне для этого массу возможностей. Мне хватало самой малости – симпатичного лица незнакомой девушки на улице, голубизны неба, спокойной непоколебимости древесных стволов в парке… Эти картины вытесняли жуткие образы, привидевшиеся во сне, и те теряли власть надо мной.

Но теперь все изменилось. Я лишился средств защиты. Не видя реального мира, я оставался заложником кошмаров, которые въедались в мою память.

Дни, заполненные скукой, печалью и тоской, я пытался пережить, находя себе занятия. Лучшим из них стала работа над развитием моих собственных органов чувств, альтернативных зрению. Я действовал интуитивно, уповая на то, что обостренные слух, обоняние и осязание помогут мне хотя бы частично возместить утрату способности видеть.

С обонянием дело не заладилось с самого начала. Я приказывал себе принюхиваться к окружающим запахам, но поскольку в больнице дурных ароматов было значительно больше, чем приятных, то мои упражнения неизменно оборачивались кошмаром, на сей раз не во сне, а наяву.

Спасаясь от смрада, я забредал в самые отдаленные уголки больничного здания, пугая сестер и санитарок, боявшихся, что я упаду или налечу на каталку. Я через силу улыбался и успокаивал их, говоря, что волноваться не о чем и я отлично ориентируюсь в темноте.

Единственным местом, где мой нос находил отдохновение, был маленький полузаброшенный садик за нашим корпусом. Здесь хотя бы не воняло лекарствами.

Особенно я любил бывать здесь в ветреные дни. Воздух под порывами ветра делался чище, уносил запахи бензиновой гари и напитывался ароматом цветущих растений.

А вот тренироваться слушать было невероятно увлекательно. У меня от природы тонкий слух, поэтому мне было достаточно лишь слегка напрячь его, чтобы успешно расшифровать окружающие звуки. Я быстро научился распознавать шаги врачей и другого больничного персонала по коридорам, отличать их по особенностям походки и шарканью подошв. Каждый день я по нескольку раз говорил своему товарищу: «О, к нам в палату идет доктор такой-то» или «Сестра такая-то отправилась к соседям».

Поскольку я угадывал девять раз из десяти, он то и дело восхищенно восклицал:

– Ну у тебя и ухо!

И, подумав, добавлял:

– Славное ты себе развлечение нашел.

– Это не развлечение, – отшучивался я. – Я собираюсь стать великим музыкантом. Возможно, наследую славу Моцарта!

Это наводило его на определенные мысли и заставляло интересоваться моими музыкальными пристрастиями.

– Я очень люблю блюз, ритм-энд-блюз, хард-рок и Брассенса.

Он признался, что, в свою очередь, обожает джаз. И принимался подробно рассказывать о разных стилях и исполнителях, упоминая Майлза Дэвиса, Джанго Рейнхардта, Чарли Паркера и многих других.

Он говорил с такой страстью, что слушать его было одно удовольствие. Я и не знал, что джазовая музыка способна вызывать в людях такие эмоции.

Когда он выдыхался, я подхватывал эстафету и пускался в восхваление блюза. Так мы могли проговорить много часов. Обычно нас прерывали санитарки, явившиеся с обедом или ужином.

Постепенно менялось и поведение моего товарища. Поначалу сдержанный, чтобы не сказать рассеянный, теперь он и сам старался укрепить вспыхнувшую между нами симпатию. Надо сказать, что музыкальные беседы и в самом деле очень нас сблизили.

Чем дальше, тем больше общих тем у нас находилось. Мы обсуждали книги, спорт, путешествия. Каждому из нас было чем поделиться с другим.

Как-то раз я сказал, что, на мой взгляд, узнаю от него намного больше, чем он от меня. Уж не знаю, что тому причиной – его душевная доброта или искреннее убеждение, – но только он ответил:

– Несмотря на молодость, ты успел много пережить. Ты кажешься таким зрелым, что я дал бы тебе лет на пять, а то и на десять больше.

Я поблагодарил его. Для меня его слова звучали комплиментом.

Мне сделали на глазах еще одну операцию – снова с нулевым результатом.

Я уже пролежал в здешней больнице около двух месяцев. Мне стало казаться, что врачи и медсестры, обращаясь ко мне, прячут смущение. Я не сразу понял, в чем дело, но потом все-таки догадался.

Обычно больных госпитализировали на две недели. За это время к большинству из них возвращалось зрение, по крайней мере частично, и клиника могла по праву гордиться достигнутыми успехами. Но мой случай обещал обернуться полным провалом медицины.

Они что-то такое напортачили и теперь не чаяли, как бы избавиться от нежелательного свидетеля.

Я не ошибся в своих предположениях. Несколько дней спустя ко мне зашла социальный работник. Она завела разговор издалека, но я сразу понял, к чему она ведет. Меня собирались в ближайшее время выставить вон.

– Молодой человек! Профессор считает, что вам понадобится еще одна операция, которая, по его мнению, вернет вам зрение. Но… Поскольку шрам от предыдущей операции у вас еще не зарубцевался, придется ждать месяц или два.

Вы сказали, что в Париже вам жить негде. Мы хотим предложить вам отправиться на это время в санаторий, расположенный в пригороде. Там вы будете под наблюдением офтальмолога. Восстановите свои силы, отдохнете от больницы… Как только состояние ваших глаз улучшится, вы вернетесь сюда и ляжете на операцию. Я уверена, что она пройдет успешно.

Социальный работник говорила ненатурально веселым голосом, так и излучавшим фальшивый оптимизм. Ее хитрости не могли меня обмануть. Я понимал, что она не меньше моего сомневается в возможностях медицины.

Ее предложение – впрочем, разве это было предложение? – ввергло меня в такую тоску, что я не сдержался и заплакал. Слез под повязкой было не видно, но она догадалась, что со мной происходит, взяла меня за руку и сказала совсем другим, человечным тоном:

– Верьте в себя. Вы – человек незаурядный и обязательно найдете выход из положения. А я буду вас навещать.

Глава 13

Я расстроился вовсе не из-за того, что мне опять приходилось перебираться на новое место. К этому я привык – не зря же мой род ведет начало от кочевников. Нет, меня угнетало бессилие медицины справиться с моим заболеванием. В глубине души у меня поселилась уверенность, что врачам мой случай оказался не по зубам, следовательно, каждая новая попытка для меня будет означать напрасные надежды, а для них – материал для исследований.

В Оране я имел возможность наблюдать, как врачи «штопали» пациентов. Они напоминали мне средневековых лекарей, излюбленной методикой которых оставалось кровопускание – независимо от болезни. Я и раньше интересовался биологией и даже читал отдельные статьи в медицинских журналах. Даже если понимал я в них далеко не все, но главное мне было ясно: несмотря на несомненный прогресс медицины, человеческий организм, устроенный невероятно сложно, все еще скрывает от ученых большинство своих тайн.

На самом деле меня больше всего волновала неспособность врачей объяснить больному, что с ним происходит. На мой взгляд, человек, не умеющий внятно изложить основы своих профессиональных знаний, не имеет права именоваться специалистом.

Стоит ли упоминать, что мое настроение от подобных размышлений нисколько не улучшалось? Я чувствовал, что впереди меня ждет полная неизвестность.

Снова вернулись мысли о самоубийстве. Особенно настойчиво они заявляли о себе по вечерам, когда в моей душе воцарялись тоска и уныние. Правда, утром мне становилось лучше; тяжкие думы отступали, сменяясь надеждами. Признаюсь, я позволял себе мечтать, словно грезил наяву, лишь бы забыть об удручающей реальности.

Это была моя давняя привычка, появившаяся у меня лет в пять или шесть под влиянием деда. Человек очень скромных возможностей, он обладал тонким вкусом и чувством юмора, благодаря которым умел на самые обыденные вещи и самые неприятные ситуации смотреть так, что они уже не казались столь ужасными.

Моим бесценным помощником стала поэзия. Я мог часами сидеть, отдавшись на волю фантазии, вспоминая и приукрашивая те образы, которые успел увидеть за свою недолгую жизнь, и сочинял стихи. В эти минуты меня наполняла чистая радость.

Назад возврата нет —

Ты обречен,

Прикован,

Тысячелетьями воспоминаний.

За несколько дней до этого меня перевезли из клиники в санаторий, расположенный неподалеку от Парижа, в небольшом и чистеньком пригороде. Контраст между тишиной и покоем этих мест и шумной суетой XIV округа поражал всякое воображение. В больнице я благодаря уличному гвалту ощущал себя живым, тогда как здесь чувствовал себя похороненным заживо. В пустынных коридорах санатория витала атмосфера холода и мрачного уныния.

Уборщик проводил меня до комнаты и объявил двум ее обитателям:

– Вот, принимайте товарища!

Мои новые соседи ничего не ответили; похоже, они пребывали в такой же оторопи, что и я.

Я вежливо поздоровался и вкратце рассказал им о себе, после чего попытался расспросить их, как они здесь очутились. Лучше бы я этого не делал! Их положение оказалось не только не лучше моего – оно было просто ужасным.

До самого вечера я не мог прийти в себя от услышанного.

На кровати напротив моей расположился пятидесятипятилетний Пьер – безработный, разведенный, бездомный и к тому же больной циррозом.

Противоположный угол занимал Мохамед – марокканец тридцати пяти лет, в прошлом каменщик. Во Франции у него не было никого из родных. Он работал на стройке и упал с высоты третьего этажа, после чего у него парализовало обе ноги. Он страшно возмущался тем, что система социального страхования отказалась признать его травму производственной, оставив его без средств к существованию. Он не умел ни читать, ни писать и не представлял, как найдет другую работу.

Отныне каждый наш день проходил под стенания Мохамеда о своей несчастной судьбе.

Поначалу я с сочувствием отнесся к его истории и, как мог, старался поднять ему моральный дух. Но очень скоро убедился, что это бесполезно. Несчастье сломило его; он был способен только жаловаться и ныть.

Пьер, напротив, почти всегда молчал. В те редкие минуты, когда он все-таки подавал голос, я даже вздрагивал, словно застигнутый врасплох.

Как-то раз к нам в комнату зашел уборщик.

– Эй, парень, – обращаясь ко мне, спросил он. – Ты ведь из Алжира, да? А из какого города?

– Из Орана.

– А из какого района?

Я назвал ему наш район.

– О! Знаю-знаю! Самый хулиганский район!

– Ничего подобного, – спокойно возразил я. – В нашем районе живут не хулиганы, а рабочие. Среди нас есть и бедняки, и те, кого называют средним классом, но все относятся друг к другу с уважением. И порядка у нас побольше, чем в иных богатых кварталах. Не знаю, откуда родом вы сами, но наши «хулиганы» кормят всех нищих в округе.

Он смутился и поспешил повернуться к Мохамеду. Они обменялись парой-тройкой дебильных шуток, и уборщик ушел. Моя речь – по моему мнению, абсолютно адекватная – соседям показалась верхом неприличия. Они считали, что негоже семнадцатилетнему сопляку вступать в спор со старшим по возрасту.

С этого дня персонал санатория начал поглядывать на меня с подозрительностью. Наверняка уборщик расписал им нашу стычку в самых живописных красках, выставив меня чуть ли не агрессивным психом.

У меня лет с девяти сформировалась стойкая привычка говорить вслух то, что обычно люди предпочитают держать при себе. Каждый раз, когда кто-нибудь из взрослых изрекал в моем присутствии явную глупость, я ставил его на место. Все вокруг притворно ахали, дескать, так себя не ведут! Но стоило мне остаться наедине с одним из лицемеров, и что же я слышал? «Молодец! Правильно ты его! Такого дурака еще поискать!»

Я считал подобное поведение взрослых чем-то сродни шизофрении и не мог им не возмущаться. Наверное, по этой причине так называемые старшие всегда утверждали, что у меня дурной характер.

Я, в свою очередь, полагал, что дурной характер как раз у них. А как еще относиться к лицемерию? Я хотя бы вел себя честно и говорил то, что думал. Те из взрослых, кто помоложе, утверждали, что я выпендриваюсь. Как ни странно, эта оценка меня не смущала, напротив, вселяла в меня уверенность в том, что я все делаю правильно.

Вскоре произошло событие, заставившее меня крепко призадуматься. На протяжении целой недели меня каждый день направляли на анализ крови. Я спросил у врача, зачем это нужно, и он ответил мне какой-то научной тарабарщиной. Не знаю, может быть, в его словах и был смысл, но я его не уловил. Возмутившись, я сказал:

– Доктор! Не могли бы вы повторить то же самое на нормальном человеческом языке? Я ничего не понял из ваших объяснений!

– Не волнуйтесь, я не собираюсь отправлять вашу кровь на колбасу! И прекратите задавать глупые вопросы!

Тут уж я не на шутку разозлился.

– Вы ведь даже не офтальмолог! – почти выкрикнул я. – И меня направили сюда не на лечение! Я просто жду, пока зарубцуется шрам от предыдущей операции. Зачем вы каждый день берете у меня кровь на анализ? Если не скажете, я потребую вызвать сюда моего хирурга, и вы будете разбираться с ним!

Хирурга и впрямь пришлось вызвать, но после этого инцидента напряжение вокруг меня немного спало. Временами жизнь в санатории даже стала казаться мне приятной.

Надо сказать, что по сравнению с остальными пациентами я пользовался относительной свободой. Мне отменили все ненужные процедуры, и я мог ходить где хотел. Мне даже предложили пройти курс трудовой терапии, в ходе которого я учился печатать на машинке.

По какой-то странной закономерности почти весь персонал санатория отличала общая печать угрюмости, как нельзя лучше соответствовавшая атмосфере заведения, как будто их специально отбирали по этому признаку.

К нам в комнату регулярно заглядывала санитарка по имени Мари-Франсуаза – вечно чем-то недовольная блондинка, по мнению моих товарищей, крашеная и внешне крайне малопривлекательная; она пряталась у нас, чтобы тайком выкурить косячок.

Была еще Мари-Клод – сварливая и глуповатая особа, донимавшая нас рассказами о своем женихе. Поскольку она часто путалась в деталях, мы догадывались, что жених этот – фигура воображаемая. Настроение у нее менялось по сто раз на дню – она могла наорать на тебя, а через пять минут уже ворковала как ни в чем не бывало. Работу свою она выполняла добросовестно, но пациенты ее не любили; никому не нравилась вздорность ее характера.

Уборщик, с которым у меня произошла стычка, был ненамного лучше. Сам из иммигрантов, он вел себя так, словно стыдился собственного происхождения. Из-за габаритов – он был невероятно толст – его прозвали Плюшевым Мишкой, но лично я не находил в нем ничего «плюшевого». Мне он напоминал скорее гадюку с ядовитым жалом. Шуточки, которые он отпускал, заставляли меня серьезно усомниться в наличии у него мозга. Нахрапистый и наглый, он демонстрировал полное отсутствие культуры, в том числе арабской, и постоянно издевался над «понаехавшими тут» уроженцами Магриба, воспроизводя самые отвратительные националистические клише.

Под завязку набитый стереотипами, Плюшевый Мишка, помимо всего прочего, раздражал меня своей непредсказуемостью: сегодня веселый и дружелюбный, завтра он мог ни с того ни с сего нагавкать на любого. В разговорах с нами он принимал покровительственный тон и вечно пытался учить нас жизни. Профессор веника и тряпки! Лично я не вижу ничего позорного в труде уборщика, но точно знаю, что многие не слишком умные иммигранты, вынужденные выполнять эту работу, никогда не рассказывают родным и близким, когда приезжают домой в отпуск, чем именно занимаются. Они корчат из себя невесть кого, а возвращаясь к своим совкам и метлам, злятся на весь свет.

Единственным лучом света в этом тусклом царстве была медсестра, не дававшая мне окончательно разувериться в роде человеческом.

Ее звали Полина, ей было лет тридцать пять. По голосу и манере разговаривать я представлял ее себе красивой брюнеткой с тонкими чертами лица, матовой кожей и искристым взглядом. Скорее всего, этот образ не имел ничего общего с реальностью, но меня это не смущало. У меня уже появилась привычка каждому человеку, с которым я общался, придумывать внешний облик, отвечающий его характеру, и пусть этот облик оставался целиком и полностью плодом моего воображения, я им дорожил и не собирался от него отказываться.

Полина приходила к нам два раза в день – мерить температуру и раздавать таблетки. Она всегда улыбалась, всегда разговаривала ласково, и мы ждали ее прихода с нетерпением. Она словно солнышко озаряла наше мрачное существование.

Особенно заметным контраст между поведением Полины и всех остальных становился, когда она заходила к нам в комнату не одна, а в сопровождении Мари-Клод или Мари-Франсуазы. Обе санитарки тут же начинали разговаривать с нами сквозь зубы. Я долго ломал себе голову, пытаясь понять, в чем дело, и наконец догадался. Они просто завидовали Полине и ее доброте.

Мне также нравилась Надин, проводившая у нас курсы трудотерапии.

Я ходил к ней на занятия каждый день, обучаясь печатать на машинке. Класс располагался на последнем этаже здания, но я без труда добирался туда самостоятельно: шел, вытягивая вперед руки, чтобы на что-нибудь не наткнуться, а поднимаясь по лестнице, приволакивал ноги, ощупывая каждую ступеньку.

В классе-мастерской всегда витала теплая, почти радостная атмосфера, так не похожая на ту, что царила за ее стенами. Каждый занимался своим делом; мы негромко переговаривались под звуки радио, включенного на музыкальную программу.

Пациенты с физическими травмами рук разрабатывали мускулатуру с помощью лепки, плетения и прочих видов деятельности.

Слепых, кроме меня, здесь не было, и мне поставили отдельный столик в стороне от остальных – возможно, потому что древняя пишущая машинка, на которой я тренировался, издавала оглушительный грохот.

Благодаря Надин я совершил важное открытие. Оказывается, я могу научиться писать, не прибегая к посторонней помощи.

Что касается радио, то, слушая музыку, я понял, что способен испытывать те же волнующие чувства, какие она вызывала во мне всегда. Значит, даже ослепнув, я не потеряю способности к сопереживанию. Думаю, что именно в эту минуту моя решимость начать заново отстраивать свою жизнь оформилась и окрепла.

У меня появилась навязчивая идея – раздобыть себе радио. Денег у меня не было, следовательно, о том, чтобы просто пойти и купить приемник, не приходилось и мечтать. Приходилось выпрашивать его у тех, кто обладал вожделенным устройством, чаще всего – у Надин. И вот в один прекрасный день она вошла к нам в комнату и сказала, протягивая мне пакет:

– Держи! Это подарок для тебя.

Я очень удивился – до сих пор мне не часто случалось получать подарки.

– Это транзисторный приемник, – добавила Надин.

Мое счастье было беспредельным. Я не знал, как мне отблагодарить Надин, и поднялся, чтобы чмокнуть ее в щеку. Но она чуть повернула голову и подставила мне свои губы. На краткий миг я напрочь забыл о своем несчастье. Сладость поцелуя пробудила во мне невероятную жажду жизни. Раньше я и не подозревал, что человек может до такой степени хотеть жить.

Глава 14

Теперь, когда я был погружен в вечный сумрак, единственной связью с миром стали для меня звуки, в первую очередь человеческие голоса. Подаренный радиоприемник вернул мне вкус к жизни, и я перестал столь остро ощущать свое одиночество.

Я слушал передачи и наслаждался музыкой. Кроме того, я начал постепенно узнавать, что собой представляет западный мир. Я всегда любил поэзию, поэтому на меня огромное впечатление произвели песни Брассенса. С не меньшим удовольствием я слушал других исполнителей, в том числе Ферра, Ферре, Трене.

Я не расставался со своим радиоприемником ни на час. Наконец-то я получил неиссякаемый источник информации! Я переключался с государственных каналов на коммерческие, и каждая передача приносила мне что-то новое. Даже реклама меня не раздражала, ведь благодаря ей я ближе знакомился с французским обществом.

Можно сказать, что я проникал во французскую культуру через ее голоса. Я старался не пропускать ни одной передачи, посвященной литературе и кино. Но с особенным нетерпением я ждал, когда будут передавать очередную радиопостановку. Канал «Франс-культюр» транслировал радиоспектакли два раза в неделю – в четверг вечером и в воскресенье днем.

Еще одной любимой передачей стала для меня «Звоните, мы здесь!», выходившая на канале РТЛ. Ее ведущие предлагали слушателям, столкнувшимся в жизни с серьезной проблемой, звонить на радиостанцию и делиться своими трудностями. Прослушав нескольку выпусков, я осознал, что у меня в душе зародилась смутная надежда…

На самом деле положение мое оставляло желать много лучшего. Мой студенческий билет был некоторое время назад аннулирован, что автоматически означало, что я лишился легального статуса. Из этого следовало, что прямо из больницы меня отправят назад в Алжир. Катастрофа! Едва ли не худшая, чем потеря зрения!

«Нет! – сказал я себе. – Этого не будет. Я не намерен стать объектом североафриканской жалости, которая превращает человека в живой труп. Лучше умереть. Ни за что я не дам им повод проливать надо мной слезы. Я достаточно насмотрелся на всех этих доброхотов, этих якобы набожных ханжей и лицемеров. Я никогда не был нытиком и не собираюсь им становиться. Пусть приберегут свои носовые платки для других».

Я всегда предпочитал общаться с людьми, для которых чувства были способом установления с окружающими связей, основанных на равенстве, теплоте и оптимизме. Правда, такой тип общения требует ума, а природа далеко не всех наделила равными способностями.

Одним словом, столкнувшись с необходимостью получения вида на жительство, я решил обратиться за помощью к программе «Звоните, мы здесь!». Не зря же говорили, что эта передача творит чудеса.

Чтобы дозвониться в студию и записаться в лист ожидания, мне пришлось проявить выдержку и упорство, сравнимые с теми, что потребовал от меня пеший переход из Бельгии в Голландию. Шагай, шагай, шагай и снова шагай!

Через три недели мое терпение и настойчивость были вознаграждены: меня соединили с журналистом, который вел программу.

Я заранее отрепетировал речь, которую произнесу по телефону. Просто попрошу помощи у любого, кто согласится обменять вместо меня мой студенческий билет на более новый в префектуре.

Но ведущий начал расспрашивать меня, как именно я потерял зрение, что со мной было в больнице и так далее. Я старался отвечать как можно более лаконично, но, как выяснилось, мои слова растрогали многих слушателей до слез. Я не очень хорошо отношусь к плаксам, но тут сказал себе: ладно, пусть поплачут; психологи говорят, плакать полезно – меньше риск заболеть.

Зато телефонистки, работавшие в справочной санатория, меня возненавидели. И получаса не прошло после моего разговора с ведущим программы, а на них обрушился шквал звонков. Телефон звонил не переставая. У меня в комнате аппарата не было, поэтому отвечать на звонки приходилось медсестрам и санитаркам. В конце концов им это надоело, и они переселили меня в справочную, чтобы я сам снимал трубку. Нечего и говорить, что после этого эпизода персонал санатория дружно невзлюбил меня: еще бы, я вносил суматоху в их привычное ленивое существование. Но я не обращал на их враждебность никакого внимания; успев привыкнуть к одиночеству, я меньше страдал по обществу злобных дураков.

На следующий день к моему новому статусу добавился еще один – я стал избранником почтальона. В санатории мало кто из больных получал письма, тем более ежедневно. А мне на протяжении двух недель несли их пачками.

Да, я получал письма десятками. Например, в первые три дня я каждый день получал до сотни писем.

Передо мной встала серьезная проблема: как их прочесть? Мои соседи по комнате ничем мне помочь не могли, потому что оба были неграмотными. Ждать содействия от персонала тем более не приходилось. И тут мне повезло. Меня пришла навестить одна пожилая дама, с которой у нас моментально установились очень теплые и дружеские отношения. Одно ее присутствие оказывало на меня воздействие более благотворное, чем все больничные лекарства, вместе взятые.

Она не отличалась особой говорливостью, но те немногие слова, которые она произносила, возвращали мне веру в себя. Благодаря ей я смог ознакомиться с письмами, присланными мне слушателями радиопередачи. Чего в них только не было – призывы не падать духом, более или менее пристойные предложения, вопли отчаяния и советы надеяться на лучшее. Мы и представить себе не можем, до чего люди не похожи друг на друга и какие разные заботы их одолевают.

Я сохранил все эти письма. Вот, например, что мне писали.

Месье М.:

«Малыш, меня жутко растрогала твоя история. Я уже старик, мне семьдесят три года, и я очень одинок. Я хорошо знаю твою страну, потому что пятнадцать лет прослужил в ней легионером. Из всех близких у меня только собака и четыре кошки. Живу я в большом доме неподалеку от Парижа. Если хочешь, я готов тебя усыновить и дать тебе свою фамилию».

Мадемуазель Н., Бельгия:

«Милый, ничего не бойся, да хранит тебя Иисус! Не волнуйся, Господь тебя исцелит. Я целыми днями молюсь за тебя. В воскресенье, восьмого, я приеду тебя навестить, и мы вместе пойдем в Божий храм. Я отдаю тебе свое сердце. Если ты не против, мы можем обвенчаться».

Мадемуазель П., Париж:

«Не падай духом, старина. Я тоже слепая, мне шестнадцать лет, и я хожу в школу. Еще я учусь играть на фортепиано. Давай переписываться, а? Ты знаешь алфавит Брайля?»

На протяжении пары недель я был местной знаменитостью.

Ко мне с утра до вечера приходили посетители, и я по сто раз отвечал на одни и те же вопросы. Среди них попадались всякие, в том числе довольно каверзные, и тогда я отшучивался. Люди реагировали по-разному: одни начинали смеяться, другие умолкали, понимая, что я не собираюсь перед каждым встречным-поперечным раскрывать душу. Но большинство напрягались, не готовые признать за мной право на чувство юмора. Но я просто не мог поступать иначе. Праздное любопытство слишком больно ранило меня.

У меня отбою не было от предложений. Меня приглашали в гости на выходные или на воскресный обед. Разумеется, я отвечал на эти приглашения отказом, но не потому, что боялся, а потому, что не хотел попадать в зависимость от кого бы то ни было. Я не нуждался в сочувствии и не желал превращаться в музейный экспонат. В душе я испытывал глубокую благодарность ко всем, кто отозвался на мой призыв, но превращаться в комнатную собачку не входило в мои планы. «С тем же успехом я мог бы общаться с аквариумными рыбками, – думал я. – Они хотя бы не задают идиотских вопросов».

На фоне всей этой суматохи я продолжал учиться машинописи. Я уже понял, что если мне и суждено обрести хотя бы долю самостоятельности, то это случится благодаря письму.

Короткая записка мадемуазель П., слепой шестнадцатилетней девушки, стала лишним подтверждением того, о чем я и так догадывался. Мое положение станет не таким драматичным, если я научусь печатать на машинке и освою азбуку Брайля. Кроме того, с некоторого времени у меня родилась идея поступить на курсы массажистов.

Поток писем и посетителей понемногу иссяк, но проблема с получением вида на жительство так и оставалась нерешенной. Ни один из моих гостей не выказал готовности заняться вместо меня улаживанием формальностей с префектурой. Должен сказать, что это действительно был геркулесов труд.

Зато одна из моих корреспонденток, мадемуазель К., поняв, насколько важно для меня иметь связь с миром, организовала у себя в классе сбор средств и преподнесла мне портативную пишущую машинку. Подумать только, ребята и девчонки, мои ровесники, не пожалели своих карманных денег и скинулись мне на подарок! Я испытывал к ним чувство искренней признательности, впрочем омраченное тенью печали. Стоит ли говорить, что я предпочел бы оказаться на их месте?..

Мое пребывание в санатории подходило к концу. Меня снова ждала клиника Кошена и очередная операция.

Пьер старался меня поддержать:

– Слушай, сегодня медицина реально творит чудеса!

Мохамед был настроен далеко не так оптимистично:

– Чудеса, как же! Они думают, что они боги! Верить в медицину – все равно что верить в Бога. И то и другое – пустой звук. Жизнь – не сахар, и нечего морочить себе голову несбыточными мечтами.

Глава 15

Хирург сделал мне операцию. Не знаю, на что он надеялся. Лично я не питал никаких иллюзий, убежденный, что зрение уже никогда ко мне не вернется.

Мои заботы в то время сводились к тому, чтобы найти в Париже жилье и поступить в училище или в университет. Со всем остальным я справлюсь.

Каждого человека, с которым я сталкивался – медсестер, санитарок, канцелярских работников, пациентов, посетителей, – я засыпал вопросами. В конце дня я подбивал итог. Через две недели методичных расспросов мне удалось раздобыть адрес молодежного общежития в XIV округе и центра обучения для слепых. Это была полезная информация, благодаря которой мое будущее представало не в таком уж мрачном свете, но насущной проблемы она не решала. У меня по-прежнему не было вида на жительство. Я понимал, что должен срочно найти выход. Я был готов переехать в любой заброшенный угол, лишь бы он располагался в Европе, а не в алжирском аду.

Ко мне постепенно возвращалась способность анализировать происходящее и строить планы на будущее. У меня не было ни денег, ни родственников, ни друзей, на поддержку которых я мог бы рассчитывать. Оставалась только моя собственная воля к достижению поставленной цели.

Данные задачи выглядели просто.

Мне нужен вид на жительство. Его выдает префектура полиции.

Для получения документа необходимо предоставить справку о том, что у тебя есть жилье, или работа, или студенческий билет. У меня не было ни первого, ни второго, ни третьего. Была только койка в больнице.

После многодневных размышлений, сопровождавшихся мучительными сомнениями, я решил попросить социального работника записать меня в центр обучения слепых, где мне, возможно, выдадут какой-нибудь документ. Затем с помощью все той же сотрудницы социальной службы можно попробовать получить место в молодежном общежитии. Если мне удастся раздобыть эти две справки, я отправлюсь в префектуру полиции за видом на жительство.

Не успел я до конца сформулировать программу своих действий, как меня охватило чувство эйфории, и я даже рассмеялся. Сосед по палате запросто мог принять меня за душевнобольного, но, к счастью, он спал. На всякий случай я выждал несколько дней, стараясь подавить в себе приступы энтузиазма, чтобы излишний оптимизм не мешал мне действовать трезво и расчетливо. Я знал, что у меня нет права на ошибку.

Первое препятствие я преодолел, поселившись в общежитии. Это было большое здание, похожее на гигантскую кроличью клетку, поделенную на комнатушки площадью восемь квадратных метров каждая. Когда я проходил бесконечно длинным коридором, меня не покидало ощущение, что я нахожусь в курятнике – из-за каждой двери слышалось приглушенное кудахтанье.

В каждой комнатке жило по четыре-пять человек. Впервые в жизни я столкнулся с таким количеством представителей разных народов. Здесь были европейцы, азиаты, африканцы со всех уголков земли. Может быть, из-за ближайшего поворота мне навстречу выйдет марсианин? Я бы не удивился.

На первом этаже располагались столовая и комнаты отдыха. В подвале по идее должны были размещаться комнаты для занятий музыкой и театральный кружок, но на самом деле здесь активно шла торговля наркотиками, в первую очередь гашишем. Сюда стекались дилеры и наркоманы со всего департамента Иль-де-Франс.

Многие из обитателей общежития сразу стали угощать меня гашишем или кокаином. Я отказался, причем в самой резкой форме: пусть сразу поймут, что со мной этот номер не пройдет. Вообще я всегда связывал употребление наркотиков, как легких, так и тяжелых, с болезнью. Здорового человека, каким я себя считал, должен интересовать спорт. Не понимаю, зачем молодые ребята губят себя наркотой. Жить надо полной жизнью – или не жить вовсе. Никакие полумеры тут не работают. Моя решительность спасла меня от этого адского соблазна, которому поддались многие из моих новых соседей по общежитию, в том числе отличные и способные парни, имевшие все шансы преуспеть в жизни.

На следующий после заселения день меня повели знакомиться с центром обучения. Я шел туда со страхом – боялся попасть в печальное царство слепых. Как ни крути, но приходилось признать: отныне я ограничен в свободе передвижения и мое существование во многом зависит от доброй воли других людей. Эта мысль здорово портила мне настроение. Я привык действовать самостоятельно, привык к тому, что я – одиночка, и вот теперь мне предстояло полностью пересмотреть свои взгляды и заново учиться жить в мире тьмы.

У меня непростой характер; я склонен к драчливости. Как ни парадоксально, в состоянии самого глубокого отчаяния во мне вдруг просыпается воля к борьбе. До сих пор мне довелось пережить немало трудных ситуаций, но ни одна из них не могла сравниться с потерей зрения. Раны, подобные этой, неисцелимы. Тем не менее я не собирался сдаваться. Случалось, люди спрашивали меня: «Ну как, ты все-таки смирился со своей слепотой?» На что я неизменно отвечал: «Да ничего подобного! Я просто притворяюсь!» Действительно, я полагал, что, смирившись с непоправимым, я сделаю шаг к тому, чтобы сложить оружие.

Кроме того, я заметил: безропотный инвалид удобен окружающим, которые поступают с ним так, как сами считают нужным, не интересуясь его мнением и невольно все дальше толкая его к отчаянию. Я не собирался идти этим путем. Чтобы не потерять себя, я должен руководствоваться логикой борьбы и вдохновляться грядущей победой. Я хотел обрести независимость, научиться обходиться без посторонней помощи, а если и прибегать к ней, то только на равноправной основе, оказывая помогающему полезные услуги. Я желал не только брать, но и отдавать. Если в моем существовании и есть какой-то смысл, говорил себе я, то он заключается как раз в этом.

Первым делом я решил, что буду самостоятельно добираться до учебного центра.

Мои первые передвижения с белой палкой по парижским улицам и в метро можно было снимать для фильма в жанре трагикомедии. Авантюра, достойная странствия по дебрям Амазонки! Во всяком случае, опасностей она таила ничуть не меньше.

Я шел по тротуару, постукивая палкой слева и справа, чтобы не наткнуться на препятствие.

Пятьсот метров, отделявшие меня от входа в метро, преподнесли мне кучу неприятных сюрпризов: я дважды ударился головой о столб, поранил ногу об амортизатор автомобиля, а в довершение всего какая-то женщина наступила на мою палку и надломила ее.

Но до метро я добрался. «Уф! – выдохнул я про себя. – Здесь будет полегче. Здесь хоть столбов нет!» Как жестоко я заблуждался! Не сумев правильно определить расстояние до края платформы, я шагнул в пустоту и свалился на рельсы. От ужаса погибнуть под поездом я вскарабкался на платформу за считаные секунды. Все тело болело, как будто накануне меня долго колотили. Как ни странно, хладнокровия я не утратил. Наверное, в глубине души я был готов к тому, что за свободу придется платить высокую цену. В самом деле, чтобы беспрепятственно передвигаться по городу, этому следовало научиться. Я отказался от предложения переселиться в санаторий именно потому, что хотел доказать себе, что смогу ходить по улицам один. В тот день я кусал от досады пальцы. В санатории мне наверняка подсказали бы, какие существуют приемы, облегчающие жизнь незрячим. Но… Время сожалений прошло. «Выкручивайся как можешь!» – сказал я себе.

Добравшись до учебного центра, я первым делом попросил аптечку. Секретарь центра, очень славная женщина, смазала мои синяки и ссадины и посоветовала мне на обратном пути воспользоваться обществом другого незрячего парня, который жил в том же общежитии, что и я.

Учебный центр располагался в подвале большого жилого дома. Нас – слепых и слабовидящих – было около шестидесяти человек. Меня поразило, что всех нас загнали в этот тесный подвал. Неужели Франция так стыдится нас, что не нашла для нас места получше? С глаз долой, из сердца вон?

Еще одним потрясением стало для меня знакомство с людьми слепыми от рождения. Их поведение казалось мне шокирующим. Они беспрестанно размахивали руками, реагировали на каждый звук и каждое слово. Все это походило на палату в сумасшедшем доме. К вечеру я пришел к выводу, что попал в филиал психушки. В действительности я просто попал в другой мир, не имеющий ничего общего с тем, к которому я привык.

Я ничего не мог с собой поделать – мои новые товарищи все до одного производили на меня впечатление ненормальных. Их манера речи отличалась жутким примитивом, они беспрестанно притискивались друг к другу и трогали друг друга руками – слепые, чтобы понять, с кем имеют дело, слабовидящие – чтобы хоть что-то разглядеть.

От некоторых исходил крайне неприятный запах, как будто они понятия не имели об элементарных правилах гигиены. Причем к уровню образования эти их качества не имели отношения: среди них были те, кто вполне успешно окончил школу и получил аттестат зрелости. Поговорив с некоторыми из них, я понял, что с ними не так. Большинство с младенчества жили в интернатах – так называемых специальных школах для слепых, своего рода гетто. Обычно дети учатся навыкам общения, копируя взрослых, но этим ребятам копировать было некого. Выросшие в искусственной изоляции, они стали такими, какими стали.

На обед мы ходили в столовую, расположенную примерно в километре от учебного центра. Там обедали сотрудники районной администрации, разрешившие слепым ее посещать.

Ровно в полдень мы отправлялись в путь. Слабовидящие, а также самые бойкие или просто хорошо запомнившие дорогу, помогали остальным. Живописную, должно быть, картину мы собой представляли. Разбившись на группки человека по четыре-пять, мы шли, ведомые вожаком, вытянувшись цепочкой и положив руку на плечо впереди идущему. Среди нас были записные остряки – эти всю дорогу отпускали шуточки и смеялись. Другие издавали жалобные стоны. Третьи громко ругались, непонятно на кого. Какое впечатление производило наше шествие на прохожих? Какие чувства мы вызывали – сострадание, презрение, насмешку? Не знаю.

Меня особенно терзал один вопрос. Почему некоторые из моих незрячих товарищей постоянно трясли головой? Вряд ли это была какая-то игра, ведь до появления в учебном центре никто из них не был знаком с другими. Я несколько недель мучительно размышлял над этой загадкой. Должно же быть какое-то рациональное объяснение! Полагаю, во мне говорил страх заразиться этой привычкой.

При каждом удобном случае я задавал этот вопрос нашим педагогам. «У них тик», – слышал я в ответ. Меня он не удовлетворил. Во-первых, что это такое – тик? Какой-то особый ген? Или название болезни? И если да, то не заразна ли она? На эти вопросы я не получил ни одного вразумительного ответа. Мои собеседники смущенно умолкали, а потом признавались, что сами не знают. «Вот дураки! – кипятился я про себя. – Повторяют с умным видом чужие глупости вместо того, чтобы разобраться в проблеме!»

В течение последующих дней один из учащихся – его звали Пьер, и он, как и я, был слепым – показал мне некоторые приемы владения палкой. Мы с ним стали вместе ездить из общежития в центр, и меня поражало, с какой ловкостью он передвигается, минуя препятствия.

Но этим его помощь не ограничивалась. Благодаря ему со мной случилась редчайшая в мире вещь, возможно выпадающая людям раз или два в жизни, но не больше. Он каким-то таинственным образом сумел передать мне свою уверенность и полное отсутствие страха в передвижениях по городу. Он ничего мне специально не объяснял, но в его присутствии я вдруг почувствовал веру в свои силы и перестал паниковать. Это здорово подняло мой моральный дух.

Отныне я больше не смотрел в будущее с тоской. Чернота, окутывающая меня, словно начала рассеиваться, и в ней замаячил яркий светлый луч. Впервые за много месяцев мне захотелось улыбнуться.

Глава 16

По вечерам, заперевшись в своей восьмиметровой комнатенке, я наслаждался одиночеством. Постепенно я вернулся к своему любимому занятию – писать стихи по-арабски. Доверяя бумаге строчки, пронизанные глубоким чувством, впитавшие в себя все пережитое, я испытывал несказанное удовольствие.

Я никогда не планировал стать поэтом. Но сочинение стихов приносило мне радость, которую я не променял бы ни на что другое. Это было подлинное счастье.

Исписанные листки я без всякой жалости выбрасывал в мусорную корзину. Сознательно или неосознанно, но обычно в стихах я старался выразить свои впечатления от минувшего дня, свои мысли, навеянные разговорами с другими людьми. Среди товарищей по учебе и преподавателей у меня сложилась определенная репутация. «Этот за словом в карман не полезет!» – частенько приходилось слышать мне. Я знал, что этой оценкой обязан своим упражнениям в стихосложении, но не спешил ни перед кем раскрывать свой секрет.

Я ловлю голоса отверженных,

Я, бездомный поэт,

Я внимаю стонам иссохшей земли,

И в моем разверстом сердце поднимается гнев.

Между нами с Пьером установились отношения искренней дружбы. Он уже год жил в общежитии и проходил обучение в центре. Благодаря своему открытому характеру и природной любознательности он сумел более или менее успешно освоиться в нашем квартале.

Как-то субботним вечером он пригласил меня в бистро. Незрячие обитатели общежития любили собираться здесь в конце недели за бутылкой вина и немудрящей закуской.

Мне казалось, я понимал, почему они выбрали местом встреч это облюбованное иммигрантами бистро. Наверное, находясь среди своих, легче прощать себе неудачи. В бистро и правда царила скорее средиземноморская, чем парижская атмосфера. Все свободно общались друг с другом, не ощущалось никакой натянутости. В число завсегдатаев входили рабочие из стран Магриба и Африки, португальцы, французы, живущие на минимальную зарплату, безработные всех цветов кожи, пара-тройка проституток, наркоторговцев и скупщиков краденого. В зале всегда стоял гвалт, а над головами посетителей плавали густые клубы табачного дыма.

Но никакая непринужденность обстановки и теплота общения не могли скрыть жестокой реальности.

За весельем и дружелюбием собиравшихся здесь людей угадывалось глубокое отчаяние. Сожаление о разбитой жизни, безысходность и глухая тоска сквозили чуть ли в каждом слове. В этом бистро я наблюдал примерно то же, чему был свидетелем во время моего краткого пребывания в Лилле, но теперь как бы изнутри. Чем позднее становилось, тем быстрее развязывались языки. Кто-то открыто оплакивал свою судьбу, кто-то пел, кто-то пытался подцепить подружку, кто-то обделывал свои темные делишки…

Атмосфера сгущалась на глазах, заставляя всех, кто еще чувствовал себя живым, бежать отсюда прочь. Складывалось впечатление, что люди приходят сюда, чтобы выплеснуть из души хотя бы часть накопившейся боли.

Должен сказать, что даже я, не слишком склонный к сантиментам, начинал испытывать к ним острую жалость.

Но сколько открытий я совершил в этом сумрачном мирке! Моя наблюдательность, отныне основанная исключительно на звуках, получила обильную пищу для развития. С другой стороны, я не понимал, почему воспринимаю убожество этих несчастных людей настолько отстраненно? Может быть, потому, что не видел их лиц? Или потому, что привык с ранних лет преодолевать трудности и рассчитывать только на себя? Я решил, что обдумаю это позже.

К нам за стол подсел подвыпивший мужчина, настойчиво предлагая угостить нас стаканчиком вина. Мы согласились, но я оставался настороже. Никогда не доверял любителям спиртного.

По-французски он изъяснялся с заметным трудом, но вел себя очень приветливо. Задал нам пару-тройку идиотских вопросов, которыми обычно засыпают слепых, но к ответам явно не прислушивался. И вдруг ни с того ни с сего начал рассказывать нам о себе. Он работал на автомобильном заводе, на конвейере. Во Франции жил уже девятнадцать лет. Его звали Ахмед.

– Знаете, а я люблю Францию. Когда я бежал из Алжира, дядя настаивал, чтобы я приехал к нему в Бельгию. Но я выбрал Францию. Сам не знаю почему. Наверное, мне судьбой так предначертано. «Ахмед должен жить во Франции».

Мы внимательно слушали. Его голос звучал искренне, и он, судя по всему, говорил серьезно.

– Извините, я выпил немного… Вообще-то я не пью. Это все из-за жены. Мы поженились пятнадцать лет назад. Чего мне стоило перетащить ее сюда! И вот в прошлом году наконец удалось… Какой же я был дурак, какой дурак! Не успела она получить вид на жительство, и – фьють! Только я ее и видел… Сбежала тайком, как воровка… Теперь-то я знаю, что в Алжире у нее был любовник. И сейчас она постарается вызвать его сюда. Я кретин. Брат предупреждал меня, чтобы я ей не верил. Но я ее любил… Я до сих пор ее люблю, эту стерву. Умереть бы… Жить не хочется…

На последних словах он расплакался. Ему на помощь поспешил мужчина из-за соседнего стола, подхватил его под мышки и увел на улицу.

Разумеется, история этого бедолаги не могла не вызвать к нему общего сочувствия. Все заговорили одновременно, выражая ему свою поддержку. Поскольку я молчал, один из товарищей обратился ко мне с вопросом:

– А ты что об этом думаешь?

– Я думаю, что этот человек так и не повзрослел. Он спутал жену с матерью. И ведет себя как маленький мальчик.

Товарищей моя реакция поразила.

– Нехорошо так говорить! – сказал Пьер.

– Почему же? – не согласился я. – В моих словах нет злобы. Я просто считаю, что он ошибается, полагая, что жена принадлежит ему. Она ведь не вещь, которую он купил. И что за глупости он болтал о любви! Никакой любви не существует. Есть мимолетное чувство, которое присутствует здесь и сейчас. Пока ты любишь женщину, а она любит тебя, между вами вспыхивает любовь. Но когда один из вас уходит, вместе с ним уходит и любовь. Вот что я имел в виду.

Ришар, самый старший из нас, сказал:

– Ерунда! Если двое любят друг друга, они должны пожениться и быть верными друг другу всю жизнь! А его жена просто его предала.

Тут к нам подошла женщина, краем уха слушавшая наш разговор.

– А я думаю, что молодой человек, – она указала на меня, – говорит правду. Я выходила замуж три раза и каждый раз – по любви. Моя любовь продолжалась ровно столько, сколько ей было отпущено, а потом заканчивалась. Но дело не в этом. Если бы я всю жизнь любила только одного человека, я была бы точно так же счастлива, как с моими тремя мужьями.

Она повернулась в мою сторону и добавила:

– Вы правильно делаете, когда разделяете жизнь и любовь. В жизни есть еще много всего. Дружба, увлечения, работа, путешествия… Да мало ли что!

Первое воскресенье в новом жилище прошло у меня странно. Мне нравилось, что больше не надо дышать запахом лекарств, слушать глупые разговоры санитарок и питать напрасные надежды перед очередным врачебным обходом. Но мне не хватало ласкового прикосновения к моему лицу – к глазам, щекам, губам – рук медсестры, меняющей повязку. Они будили во мне сладостные чувства. Иногда я грезил о них, позволяя своим фантазиям заходить все дальше и дальше… Это помогало мне не думать о том, что происходит в действительности.

И вот я остался совсем один. Наедине с собой и с целым пустым воскресеньем. И я задумался о своем будущем.

Смотреться в зеркало мне не было никакого смысла, и я решил внимательно оглядеть себя, так сказать, изнутри. Это довольно опасное занятие, особенно если у тебя нет твердых опор. Можно в любую минуту сорваться и ухнуть в бездну. И все-таки я рискнул.

Я сказал себе: «Избавься от иллюзий! Битва только начинается. Ты ослеп, и ослеп навсегда. Тебе не на кого рассчитывать. Твоя жизнь подобна партии в покер. Значит, надо первым делом выучить правила игры. Если, конечно, ты не хочешь кончить свои дни на тротуаре с протянутой рукой. Бр-р! Лучше смерть!»

В голове роилось множество вопросов. Чем я могу зарабатывать на жизнь? Во Франции есть слепые специалисты, но все они сумели получить хорошее образование. А я?

Какая работа даст мне средства к существованию и поможет скопить необходимую сумму, чтобы все-таки продолжить учебу?

Я просидел несколько часов, так и этак прокручивая в голове все эти мучительные вопросы, но так и не нашел на них ответов.

Деморализованный, но еще не отчаявшийся, я решил выйти прогуляться, выпить в соседнем бистро чашку кофе и чуть развеяться.

Было часа три дня. Попивая свой кофе, я наблюдал за тем, что творилось вокруг. Букмекеры принимали ставки на скачки, скупщики краденого вели бойкую торговлю джинсами, часами, автомагнитолами и прочим барахлом.

Возвращаясь из туалета, я не сразу смог найти свое место. Я помнил, что сидел недалеко от барной стойки, за которой устроился некий весельчак, развлекавший соседей анекдотами.

– Эй, слепой, ты что, перебрал? – вдруг раздался его голос.

От возмущения кровь во мне вскипела. Я был готов броситься на хама.

– Заткнись, ублюдок! – почти выкрикнул я.

Видно, большим умом он не отличался, потому что приблизился ко мне почти вплотную и произнес: «Ах ты, вонючий…» – но не успел договорить. Я головой нанес ему в лицо удар, от которого он упал. Мне этого показалось мало, и я продолжал молотить его кулаками. В ту минуту я не владел собой. Наверное, вся моя боль и отчаяние вырвались на волю, найдя себе случайную мишень. Не знаю, чем бы кончилось дело, если бы несколько смельчаков не бросились и не оттащили меня от валявшегося на полу мерзавца. Хозяин бистро выпроводил его вон и сказал мне:

– Этот придурок давно нарывался. Только некому было поставить его на место. Ничего, полежит на больничной койке, глядишь, поумнеет.

Я вернулся за свой столик, и вскоре ко мне подсел старик.

– Меня зовут Акли, – представился он, – по возрасту я тебе в дедушки гожусь. Все тут зовут меня Шибани. Ты тоже можешь так меня звать. Я родом из Алжира, из Кабилии. Во Франции уже сорок лет. А ты откуда?

– Я из Орана. Вот, учусь, как жить слепым.

– Оранец, значит? Вон оно что… Теперь понимаю, почему ты ему навалял. Вы, оранцы, ребята веселые, но драться умеете.

– Не лучше и не хуже других. И потом, нельзя по мне одному судить обо всем Оране. Там у нас всякие есть. Я, например, уважаю других, но, если меня оскорбляют, терпеть не стану. Я вот заметил: в мире полно хамов, которые только на словах грозные. А по сути – слабаки слабаками… Таким лучше молчать в тряпочку.

– Правильно говоришь, парень. Но все-таки люди должны проявлять друг к другу побольше уважения. Ладно, оставим это. Ты мне лучше вот что скажи. Ты считать умеешь? У меня тут своя торговлишка, да вот что-то баланс не сходится. Не пойму, в чем дело.

– Конечно умею. Я в математике всегда был силен. Даже всякие заковыристые задачки решал.

– Да что ты? Тогда слушай. Я беру товар на распродажах. Покупаю партиями, а потом перепродаю на вывоз. Сейчас у меня партия транзисторов; половину я отдаю экспортерам, то есть налог на добавленную стоимость не плачу, а половину реализую здесь, во Франции, уже с налогом. Часть, предназначенная на вывоз, стоит чуть дороже. Но что-то у меня не сходится. Сколько ни пересчитываю, результат всякий раз разный. Не поможешь?

Его просьба меня обрадовала. Наконец-то мне представилась возможность раскинуть мозгами. Помнится, в Оране я немало часов провел, ломая голову над математическими задачками.

Видеть я не мог, но попросил у него лист бумаги и ручку; они были нужны мне, чтобы сосредоточиться. Затем я начал задавать ему вопросы, стараясь выстроить получаемую информацию в логическом порядке. Параллельно с этим я мысленно группировал проводимые операции, присваивая каждой группе свое обозначение. В конце результат явился сам собой. На самом деле я, опираясь на знание алгебры, просто составил и решил в уме уравнение.

Я озвучил Шибани ответ, и он восхищенно воскликнул:

– Вот это работа! Сразу видно, что ты учился в школе! А ты уверен, что не ошибся с результатом?

– Целиком и полностью.

Я объяснил ему, как поэтапно нашел правильное решение.

– Поверить не могу, что ты слепой, – произнес Шибани. – Ты зорче многих из нас. Больше того, ты видишь то, что скрыто от глаз обычного человека, Аллах акбар! Это в тебе от Бога, не иначе. Господь ниспослал тебе талант. Позволь тебя угостить.

И сейчас же добавил:

– Сам я не пью, но ты заказывай что хочешь.

– Я тоже не пью. Вот от стакана сока не откажусь.

– Мальчик мой, какое счастье, что я тебя встретил. С тобой не соскучишься. Через два часа я собрался поужинать, прямо здесь. Позволь пригласить тебя разделить со мной трапезу. И предупреждаю: плачу я.

Драка в баре сильно расстроила меня.

Я снова сорвался. Меня угнетала не только слепота, но и то, что тратил свои не такие уж могучие силы на драку со всякими дураками. Я чувствовал себя опустошенным, никому не нужным. В голове снова зашевелились мысли о самоубийстве.

Вспомнились мои бесплодные утренние размышления. В голове у меня царил такой сумбур, что я был просто не способен более или менее отчетливо представить себе свое будущее. Если раньше я всегда точно знал, чего хочу, то теперь терялся в тумане сомнений, и этот туман становился все гуще.

Почему бы разом не покончить со всем этим? Нет, во мне говорило не отчаяние. Если я и наложу на себя руки, то сделаю это вполне осознанно, более того – рационально. Отчаяние – удел слабаков. Это не для меня.

Зачем мне жить? Зачем длить страдание? Если вся моя жизнь отныне – сплошная мука, то разве не самый лучший выход распроститься с ней?

Мне казалось, что во мне говорит голос разума, и было все труднее ему возражать.

Но ведь самоубийство – это признание провала, одернул я себя. А я ненавижу проигрывать.

Нет, я ни за что не опущу руки! Гнев, на мгновение охвативший меня на себя самого, придал мне новых сил.

Хватит рассуждать! Я взял в руки табличку и грифель и записал несколько строк:

Я мечтал об удаче,

Но столкнулся с несчастьем.

И взгляд угас в разбитом зеркале надежды,

Но улыбка жива и не умерло чувство.

Свет, что озаряет сердца, согревает мне душу.

Глава 17

Внезапно меня обожгла мысль: я слепой, но думаю и рассуждаю как зрячий. Может быть, именно в этом проблема? Погоди, остановил я себя, разве можно думать как слепой? Это же абсурд! Я не знаю, что значит быть слепым. Разве существуют какие-то особенные мысли, мысли слепого? Я знаю, что такое тьма. Для меня всё – тьма. Люди – тьма, города – тьма, даже пища – тьма… Возможно, я – единственный, кто не видит, что африканцы – черные. Эта невинная шутка вернула мне толику юмора и позволила отступить от края пропасти.

На самом деле меня окружала не полная темнота. Левым глазом я видел нечто вроде светло-коричневой доски, на которой вспыхивали искры света и появлялись цветовые пятна – зеленые, синие, желтые… Правый глаз застилала плотная серая пелена, в зависимости от моего настроения менявшая оттенок от светлого до темного. Так что нечего ныть насчет тьмы, сказал я себе. Попробуй подойти к решению проблемы по-другому.

В учебном центре для слепых нам преподавали французский, шрифт Брайля, машинопись, ручной труд, телефонию и так далее.

Нас готовили к работе на телефонных коммутаторах. Те, кто отличался более высокими умственными способностями, могли рассчитывать на должность секретаря, машинистки или стенографиста…

Новички посещали курс под названием «Психологическая поддержка в период адаптации». Когда мне сказали, что меня ждет психиатр, я спросил у девушки-секретаря, зачем я ему понадобился. Она смутилась и вместо объяснения пробормотала:

– Да вы не бойтесь, она добрая…

Я решил порасспросить своих более опытных товарищей. Один из них дал мне такой ответ:

– Если начнешь перед ней рыдать, она утрет твои слезы. Но если ты не плакса, она ничем тебе не поможет.

– Да что все это значит? – настаивал я.

– Я был на приеме у психиатра раз десять, – продолжил мой товарищ. – Пытался объяснить ей, что моя главная проблема заключается в том, что я всегда мечтал стать художником. Надеялся, что она мне что-нибудь подскажет. Но она сказала, что я должен поскорее забыть все, чему меня учили в художественном училище. Сначала я так и сделал – и чуть не помер от тоски. В общем, я по-прежнему пишу картины. И пусть я их не вижу, это для меня не важно. Мне хватает воображения, чтобы представлять себе, что у меня получилось. – Он чуть помолчал, а потом добавил: – Ты извини, но давай не будем о психологии. Больно уж тема неприятная…

Вскоре я отправился на консультацию к даме-психологу. Встреча проходила в душной комнатушке без единого окна, в которой было нечем дышать. Поскольку помещение было тесное, мы сидели очень близко друг к другу. Я слышал ее голос совсем рядом и, хотя не мог ее видеть, старался смотреть ей в лицо. Мне казалось, от нее исходит волна смущения и неловкости.

– Вы видите хотя бы немного? – спросила она.

– Нет, мадам.

– Совсем ничего?

– Совсем.

– Но вы смотрите мне прямо в глаза!

Я хотел было сказать ей правду, но вместо этого с улыбкой произнес:

– Ваши глаза слишком прекрасны, чтобы от них отвернуться!

Она явно не поняла, говорю я серьезно или шучу, и смутилась еще больше.

Интересно, что она собирается со мной делать, думал я. Честно говоря, мне было немного страшно.

Я понятия не имел о том, что такое психология. Не знал даже, куда ее отнести – к терапии, хирургии или какой другой медицинской науке. А может быть, это какое-нибудь особенное западное колдовство?

Она начала расспрашивать меня о детстве, о родителях, о наших взаимоотношениях, о моих привязанностях. Ее вопросы отличались банальностью и бестактностью.

Я никогда никому не рассказывал о своей жизни. Общаясь с теми или иными людьми, я сочинял про себя всякие истории. У меня всегда имелось несколько заготовок, к которым я в случае надобности прибегал. Поэтому и на ее вопросы я отвечал в том же духе, предложив одну из версий. Происходящее напоминало мне допрос инквизиции и не вызывало ни малейшего желания открывать правду. Но чтобы мои россказни звучали достоверней, я время от времени сообщал одну-две точные детали. Одним словом, я по-своему развлекался.

Вдруг моего слуха коснулся тихий звук щелчка – так обычно щелкают электронные приборы. Я прислушался и понял: в магнитофоне закончилась лента. Мне удалось скрыть свое удивление, и я продолжал говорить как ни в чем не бывало. Дама-психолог, стараясь действовать бесшумно, откинула крышку магнитофона, перевернула кассету другой стороной и снова нажала на кнопку записи. Аппарат стоял у нее в ящике стола. Я еще немного напряг слух и уловил шуршание ленты. Выходит, она записывала наш разговор. Не предупредив меня! Я решил проверить, так ли это. Я уже понял, что быть психологом значит лезть постороннему человеку в душу. Теперь я хотел убедиться, насколько психологи правдивы.

– Простите, мадам, – сказал я. – Мне послышалось или вы и в самом деле записываете нашу беседу на магнитофон?

– Здесь нет никакого магнитофона, – ответила она. – Не понимаю, что вы могли услышать.

И быстро задвинула ящик стола.

– Еще раз прошу меня извинить, мадам, – не сдавался я, – но я совершенно точно слышал шум магнитофона.

«Плохой психолог да к тому же еще и лгунья!» – подумал я.

Все это казалось мне странным. Зачем ей записывать мои слова? Будь она чуть посимпатичней, я бы дал ей совет пойти со своим магнитофоном в ближайшее бистро. Там выбор разговоров куда больше!

Она задала мне следующий вопрос. Не замечал ли я за собой каких-либо странностей – из тех, про которые принято говорить «тараканы в голове»?

– В течение дня, – начал я, – все более или менее нормально. Я вижусь с людьми, занимаюсь тем и другим, и мне просто некогда думать про каких-то там тараканов. Но по вечерам я почти всегда чувствую себя более чем странно. И тогда меня и правда одолевают тараканы. Особенно набежавшие из соседних комнат. У нас там такие неряхи живут…

– Я прошу вас отвечать на мои вопросы серьезно! Это слишком важно, чтобы шутить.

– Не понимаю, что тут серьезного. Для меня есть только одна серьезная проблема. Я хочу точно знать, вернется ко мне зрение или нет. Все, что меня интересует, это возможность видеть.

– Молодой человек, я думаю, ваша проблема в том, что вы постоянно вспоминаете свое прошлое, когда вы были зрячим. Если вы хотите избавиться от депрессии, вы должны поставить на прошлом жирный крест. Зачеркнуть его в памяти навсегда.

– Мадам, я никогда не зачеркну свое прошлое, потому что это ни в малейшей степени не поможет мне получить документы в префектуре и раздобыть сэндвич себе на ужин. Вам известно, например, что я ем всего раз в день, в столовой учебного центра? У меня нет денег даже на самые дешевые продукты. Так на что же мне уповать, кроме своих воспоминаний? Я, видите ли, все еще хочу чувствовать себя живым и надеяться на лучшее.

– Молодой человек, сеанс окончен. До свидания. До следующего раза.

– Вы ошибаетесь. Следующего раза не будет. Впрочем, у меня есть к вам встречное предложение. Давайте встретимся, но не здесь, а в кафе, ближе к вечеру. Вы угостите меня сэндвичем и кофе, а я в обмен расскажу вам все, что вы хотите знать.

– Молодой человек, я не работаю в кафе! И я вынуждена буду поставить директора центра в известность о том, что вы отказываетесь от моих консультаций.

Из кабинета я уходил в глубокой задумчивости.

«Странная это профессия – психология, – говорил я себе. – До чего должно быть тоскливо – день напролет слушать чужие истории. И почему она всем незрячим дает один и тот же совет? Забыть о прошлой жизни… Шла бы в морг проповедовать покойникам. Там ее точно ждал бы успех».

Эта встреча смутила меня и ввергла в еще большую растерянность. Может, я плохо понимаю смысл выражения «поставить жирный крест»? Что-то в нем было до ужаса противное… Слово «крест» вызывало в памяти картины кладбища. Но я-то ведь жив! И не собираюсь хоронить себя заживо.

В конце концов мне надоело размышлять на эту тему. Я решил про себя, что эта дама – попросту сумасшедшая и мне не следует обращать на нее внимание.

Если что и помешает мне выкарабкаться, то уж никак не ее глупые заявления. Я сам разберусь, что для меня хорошо и что плохо.

На самом деле к этому времени я, возможно неосознанно, пришел к важному выводу: мое будущее зависит только от меня.

Передо мной вновь засветилась искорка надежды. Я еще не знал, к чему она меня приведет, но уже одно то, что она зажглась в моей душе, служило хорошим признаком и помогало мне выстоять.

Вечером, придя домой, я снова принялся обдумывать свое житье, но по сравнению с утром гораздо более спокойно. Мне удалось ненадолго отвлечься от навязчивых мыслей о собственной слепоте.

И вдруг меня словно озарило. Человек – это прежде всего сознание и чувства. Едва эта истина открылась мне, как меня охватило воодушевление сродни эйфории.

Стоп, сказал я себе. Может быть, ты просто самообольщаешься? Я постарался честно ответить себе на этот вопрос. И снова убедился: нет, я не обманываюсь. Главное в человеке – то, о чем он думает и какие чувства испытывает.

Мне тут же захотелось перечитать арабскую поэзию. Раньше я читал стихи на арабском почти каждый день. Они дарили мне сладостное, слегка окрашенное грустью удовольствие, они просветляли мой разум и обогащали воображение. Именно стихи помогали мне держаться в самые трудные минуты.

Я достал свой сборник стихов и раскрыл его наугад. И тут же сам себя обругал дураком: книга была напечатана обычном шрифтом, а не шрифтом Брайля. Я же не смогу ее читать! Тогда я опустил томик на колени и принялся читать вслух стихи, которые помнил наизусть.

Зеркало помнит

Мой мерцающий свет.

Я жив. Я жив. Я жив

В лучезарных снах.

Впервые после потери зрения эти строки наполнили меня ощущением силы и счастья. Как будто что-то щелкнуло у меня в мозгу. Мне вдруг стало ясно: даже у слепого никто не может отнять способности ценить жизнь и испытывать благословенные мгновения радости.

Шли недели, и я постепенно постигал науку самостоятельности. Я уже гораздо увереннее передвигался по улицам и в метро. Я успешно овладевал чтением и письмом по Брайлю, что также доставляло мне искреннее удовольствие – я уже мог прочитать целую книгу.

Я записался в библиотеку при ассоциации незрячих. Просматривая напечатанный шрифтом Брайля каталог, я наткнулся на две книги: «Постороннего» Камю и «Письмо о слепых» Дидро.

Прежде я ничего не слышал ни о той ни о другой и выбрал их благодаря тематике: в первой говорилось об Алжире, во второй – о слепых.

Я прочитал «Постороннего» дважды. Кое-что в этом романе меня смущало.

Мать и дедушка с бабушкой рассказывали мне о жизни в период французской колонизации. Французы не считали их за людей, называя «туземцами». В устах европейцев это значит примерно то же, что «дикий зверь». Они были лишены тех прав, которыми были наделены алжирцы европейского происхождения; откровенно говоря, они были лишены каких бы то ни было прав. Но у Камю европеец, убивший «туземца», идет под суд, и его приговаривают к смертной казни. Невероятно! Я решил, что «Посторонний» – превосходно написанная книга, но рассказанная в ней история не имеет никакого отношения к реальной действительности.

Минуло несколько дней. На уроке французского в учебном центре наша преподавательница, молодая женщина с приятным теплым голосом, задала нам, десятку учеников, вопрос о том, что мы сейчас читаем. Мне мгновенно пришел на память «Посторонний» Камю. Когда пришла моя очередь отвечать, я не удержался и задал ей вопрос о достоверности рассказанной писателем истории. В классе повисла тишина. Мои товарищи напрягали слух, чтобы не пропустить ни слова из ее ответа.

Когда она заговорила, ее голос звучал значительно и серьезно:

– Я думаю, что Камю стремился пробудить в французах метрополии совесть, показать им, в каких условиях живет коренное население Алжира, где в то время царил настоящий апартеид. Его роман стал своего рода провокацией и, возможно, оказал влияние на изменение менталитета французов. Не забывайте, что Камю был близок к коммунистам и поддерживал тесные связи с алжирцами арабского происхождения. И действительно, эта книга произвела революцию в умах. Жители метрополии пересмотрели свои убеждения, а алжирские французы восприняли ее крайне враждебно.

Еще один вопрос не давал мне покоя:

– Скажите, пожалуйста, разве так бывает, чтобы одна-единственная книга перевернула сознание целого общества?

– Такова сила печатного слова. На протяжении веков книги способствовали распространению новых идей, меняли поведение людей, вызывали революции и так далее. Книги свергли не одного диктатора! Я очень люблю книги, и я бы сказала, что благодаря книгам человек становится человеком.

Я не все понял из ее объяснения, но ее ответ мне понравился.

А еще несколько дней спустя я узнал, что она тоже незрячая.

Я уже три месяца посещал ее занятия, но ни разу даже не заподозрил, что она не видит, – настолько уверенно она держалась, настолько свободно перемещалась по классу, настолько интересно вела уроки.

Но вот однажды к нам в класс заглянула секретарь центра, которая принесла нашей преподавательнице какую-то бумагу, и с удивлением спросила, почему мы не зажигаем света и сидим в темноте.

– Мы тут все слепые, – со смехом ответила преподавательница, – так зачем зря жечь электричество?

Я понемногу приспосабливался к жизни в общежитии и временами даже находил в ней приятные стороны.

Знакомство со зрячими обитателями общежития и местными жителями позволило мне довольно скоро завести множество друзей и подруг – впрочем, я всегда отличался общительностью, а теперь меня особенно сильно тянуло к людям. Я старался вести себя вежливо, но не заискивающе, и окружающие, насколько я мог это заметить по случайным встречам на улице или в лифте, начали относиться ко мне уважительно.

От природы я человек жизнерадостный, но, ослепнув, стал бояться чужого сочувствия. Я слишком близко столкнулся с ним в больнице, где на меня смотрели как на существо второго сорта. И вот наконец-то у меня появилось ощущение, что я общаюсь с людьми на равных.

Однажды вечером я сидел в столовой за ужином с товарищами – и слепыми, и зрячими, – когда к нам подошла незнакомая девушка. Она представилась сотрудницей общежития и предложила организовать вечера чтения, во время которых зрячие стали бы читать вслух незрячим.

Меня потряс ее грудной голос. И вообще, она держалась так приветливо, что все мои слепые товарищи с восторгом приняли ее предложение.

На следующий день, в семь часов вечера, мы собрались в кабинете заместителя директора, служившем одновременно читальней. Девушка выбрала для нас автобиографический роман молодого бельгийского писателя.

Она начала читать, но я не мог сосредоточиться на содержании романа, совершенно загипнотизированный мелодичностью ее голоса. Тембр, интонации – все в нем звучало тихой музыкой, наполнявшей меня ощущением счастья.

Закончив чтение, она попросила нас высказаться.

Я молчал. Язык у меня подвешен хорошо, но я не мог произнести ни слова – просто потому, что не следил за развитием сюжета. А как мне хотелось бы завязать с ней беседу!

Я покидал собрание в приподнятом настроении. Весь вечер у меня в ушах продолжал звучать ее голос. Я чувствовал, что оживаю, словно погружаясь в атмосферу мягкости и нежности. Мне ни о чем не хотелось думать. Хорошо бы время сейчас остановилось.

Вечером, уже лежа в постели, я долго предавался сладким мечтам. Может быть, ее голос и облик изгонят из моего сна ставшие привычными кошмары?

В этот миг я совершил открытие, навсегда изменившее мое сознание. Звук голоса этой женщины звучал у меня в голове, окрашиваясь в разные цвета! Я впервые понял, что человеческие голоса имеют разные оттенки. Не знаю, откуда во мне взялось это знание, но чем дольше я над ним размышлял, тем очевиднее мне становилось, что иначе и быть не может. Я буквально видел ее голос в цвете, и это был теплый и чистый цвет.

Начиная с этого дня я внимательно прислушивался к голосам других людей и убедился, что каждый из них имеет свою окраску. Низкий мужской голос – из тех, что принято называть замогильными, – был безнадежно черным. Голос женщины среднего возраста, если он был достаточно высоким и теплым, представлялся мне голубовато-зеленым, цвета морской волны. Встречались голоса, от которых хотелось бежать без оглядки. Так, пронзительный голос виделся мне белесым, как стены старого кладбища. Тусклые голоса вгоняли в тоску. Не важно, кому они принадлежали, мужчинам или женщинам, – я не мог избавиться от ощущения, что они покрыты налетом отвратительной серой плесени.

По утрам я просыпался преисполненный любви к обладательнице волшебного голоса. Я думал о ней, и кровь стыла у меня в жилах.

Суровая реальность призывала меня к трезвому взгляду на ситуацию. Какие у меня шансы? Я слепой, нищий, да еще и иностранец. Целых три препятствия, и какие! Покорить Эверест и то было бы легче…

Тем не менее я постарался собрать о ней как можно больше сведений. С самым безразличным видом я расспрашивал своих незрячих соседей по общежитию, а также немногих зрячих друзей, с которыми встречался в столовой центра или в местном кафе.

Два дня спустя я уже знал, что ее зовут Шарлина. Я также выяснил, как давно она работает в общежитии, чем увлекается и какой у нее характер. Оказалось, она увлекается шахматами. Почти каждый вечер она приходила в комнату отдыха и играла партию-другую с молодым студентом-математиком – по слухам, довольно странным парнем.

Я на всякий случай поинтересовался у одного из своих незрячих товарищей:

– А слепые могут играть в шахматы?

Он сказал, что могут, и добавил, что существует ассоциация слепых шахматистов.

Я связался с этой ассоциацией. Каково же было мое разочарование, когда мне сказали, что курс обучения длится от трех до шести месяцев! Не говоря уже о том, что специальный набор для игры в шахматы стоил около четырехсот франков, которых у меня, разумеется, не было. Пособие по игре в шахматы по системе Брайля стоило еще сотню франков. В общей сложности выходило пятьсот. Где же их взять? Катастрофа!

И тут я вспомнил про старика Шибани. Он ведь говорил, что покупает товар на распродажах…

Один раз я уже помог ему разобраться с ценами. Почему бы не предложить ему свои услуги в качестве помощника?

Я долго раздумывал, в какой форме сделать ему предложение. Мои козыри – устный счет и умение составлять и решать уравнения с одним неизвестным. Но как использовать их в области купли-продажи? И все же я решил рискнуть.

В тот же вечер я пошел в кафе, куда часто заглядывал Шибани. Он и в самом деле был здесь. При виде меня он очень обрадовался. Спросил, что я выпью, и я заказал себе чашку черного кофе без сахара. Мной владело радостное возбуждение. Если Шибани согласится взять меня в помощники, у меня появятся деньги на шахматы и я, возможно, сумею завоевать сердце Шарлины. Если Шибани ответит мне отказом, я снова буду в смятении.

Шибани внимательно выслушал меня и сказал:

– Мальчик мой! Я не могу брать на себя долгосрочных обязательств. Но, поскольку торговля во многом похожа на игру, я хочу дать тебе шанс. Ты отправишься со мной на ближайшую распродажу. Если нам удастся заключить выгодную сделку, ты получишь часть прибыли. Если нет, я угощу тебя обедом, и будем считать, что мы квиты.

Я благодарно протянул ему руку и постарался его успокоить:

– Не волнуйтесь, у меня тоже есть опыт в купле-продаже.

Должно быть, мои физические данные – я был на голову выше его и вдвое шире в плечах, – а также моя уверенность произвели на него хорошее впечатление. По силе рукопожатия я понял, что он мне доверяет.

Пять дней и пять ночей накануне участия в торгах обернулись для меня кошмаром. От безудержного оптимизма я переходил к полному пессимизму, после чего погружался в унылое состояние, которому нет имени. К счастью, эти фазы длились недолго, по два-три часа каждая.

Мы с Шибани встретились в торговом зале, где собрались оптовики.

– Не бросайся на первые предложения, – предупредил меня он, – это для крупных оптовиков. У меня таких средств нет. Когда объявят партии товара, который меня интересует, я подам тебе знак.

Я согласно кивнул, но тем не менее стал следить за торгами с пристальным вниманием. Механизм заключения сделок, поведение людей, их реакции – все это представлялось мне важным. Вдруг меня озарила одна идея, которой я тут же поделился с Шибани.

Для каждой партии товара объявлялась общая цена и количество изделий. Шибани плохо считал в уме, поэтому ориентировался только на объявленную суммарную стоимость лота. Но мне ничего не стоило произвести в уме операцию деления и назвать Шибани цену одной единицы товара, чтобы он мог сообразить, выгодно ему заключать сделку или нет.

Я решил поэкспериментировать на партии джинсов. Разделил цену лота на количество входящих в него джинсов. Еще раньше, во время наших бесед, я обратил внимание на то, что он предпочитает вести счет в старых франках. И вслух объявил:

– Одна пара джинсов идет по две тысячи шестьсот старых франков. Что вы об этом думаете?

Он прикинул в уме и сказал:

– Я мог бы продать их в квартале Барбес или Клиньянкур…

Если бы он ориентировался на общую стоимость партии, догадался я, то не стал бы ее приобретать, сочтя слишком дорогой. Я повторил свой прием еще несколько раз. Шибани купил пять партий товара.

– Ну все, на сегодня хватит! – сказал он и добавил: – Надеюсь, ты принесешь мне удачу.

Мне его слова не понравились. При чем тут удача? Уж не собирается ли он меня надуть?

– Месье Шибани, – веско произнес я. – Не надо думать, что я действовал наугад. Я все просчитал. Если вы сумеете реализовать товар по самым выгодным ценам, то получите четыре миллиона старых франков. Если вы захотите продать его поскорей, пусть даже дешевле, то выручите два миллиона. Какую долю вы планируете заплатить мне?

Я не случайно задал ему этот вопрос. У меня уже родилась одна идейка. В списке продаваемых лотов я обнаружил партию пластинок на 33 оборота с рок-музыкой, эстрадной музыкой и тому подобным. Стоил он совсем недорого: по моим подсчетам, одна пластинка обходилась в три франка пятьдесят сантимов. Если бы мне удалось приобрести партию, я бы смог перепродать пластинки обитателям общежития примерно по 20 франков за штуку.

Мой вопрос смутил Шибани.

Я поспешил его успокоить:

– Месье Шибани, не волнуйтесь, я спрашиваю вас об этом только потому, что хочу предложить вам сделку. Скажите все-таки, какую сумму вы планируете выделить мне?

– Если все волей Аллаха пройдет хорошо, – наконец выдавил он из себя, – я заплачу тебе сто тысяч старых франков.

То есть тысячу новых франков. А партия пластинок стоила 600.

– Тогда купите для меня лот пластинок. Вам выйдет почти в два раза дешевле.

Он широко улыбнулся.

Я читал его мысли как в открытой книге: «Э, малыш, я сэкономлю на твоей комиссии целых сорок тысяч!»

Шибани помог мне перетащить коробки с пластинками в машину. Я чувствовал его растерянность. Наверное, он мучился вопросом, что я собираюсь делать с этой кучей пластинок.

– Ты же слепой, – не выдержал он. – Как ты будешь торговать пластинками? Это вообще трудное дело. Я знаю многих зрячих, которые на этом прогорели.

Мне не хотелось углубляться в эту тему.

– Понимаете, я люблю решать задачки. К сожалению, больше я ничего не умею делать. А что такое математическая задача? В первую очередь – поиск решения!

С помощью приятеля, прочитавшего мне имена исполнителей и названия групп, я составил список пластинок шрифтом Брайля.

И принялся разрабатывать свою систему торговли. На уроке машинописи я перепечатал список на обычной машинке, составив нечто вроде каталога. А потом пошел с этим листком по всему общежитию, предлагая желающим выбрать себе любую пластинку. Мне не пришлось таскать с собой тяжелые коробки, опасаясь, что часть товара у меня просто украдут. За три дня я распродал весь свой запас и положил в карман три тысячи франков.

Гордый собой, я явился к Шибани. Он, как всегда, сидел в своем любимым кафе и читал газету.

– Я продал всю партию! – объявил я. – Вот деньги, три тысячи франков! То есть триста тысяч… Поэтому сегодня я вас угощаю. Выбирайте, что будете пить, только, пожалуйста, что-нибудь не очень дорогое! Я не такой богач, как вы!

Он обрадовался:

– Молодец, мой мальчик! Я тобой доволен. Ты ведь в каком-то смысле мой ученик. Честно тебе скажу, ты должен заняться бизнесом. У тебя к нему талант.

Чуть подумав, он добавил:

– Но вообще-то я советую тебе продолжить учебу. С твоими мозгами ты далеко пойдешь.

Но старик ошибался. Я думал не об учебе. Я думал о том, как завоевать сердце прекрасной шахматистки.

Глава 18

Мысль о том, чтобы увлечь собой Шарлину, и радовала, и мучила меня.

В минуты воодушевления я представлял себе, как мы с ней играем в шахматы, как я слушаю звук ее голоса и мою душу наполняет счастье, заставляющее меня забыть о своей слепоте.

В минуты сомнений я задумывался над более конкретными вещами. Как, будучи незрячим, я научусь играть в шахматы? Тем более сяду играть со зрячим? Мне казалось, что это попросту невозможно. Я снова погружался в отчаяние, из которого меня в очередной раз вытаскивал инстинкт выживания.

Но шахматы оставались единственным способом ближе познакомиться с Шарлиной, и я решил, что попробую.

Я бросился в эту авантюру, не веря в ее успех.

Первым делом я направился в магазин Ассоциации слепых, продавщицей в котором работала очень любезная дама.

Просьба показать мне шахматную доску для слепых ввергла ее в изумление.

– Мальчик мой! – воскликнула она. – К нам так редко обращаются за подобным товаром, что мы его даже не держим. Мне придется специально заказывать его за границей!

– А демонстрационной модели у вас, случайно, нет?

– Должна быть… Но я даже не представляю, куда ее могли засунуть…

Я обратил внимание на то, что продавщица была настроена ко мне очень дружелюбно, но в то же время не мог не заметить, что по характеру она человек достаточно ограниченный и к тому же властный. Она удалилась и через несколько минут вернулась с шахматной доской, тут же пустившись в длинные рассуждения о том, что шахматы – это очень трудная игра, с огромным количеством сложных правил, в которых, по ее мнению, «невозможно разобраться». Я слушал ее пояснения краем уха, стараясь понять, как же действует эта штуковина.

Она представляла собой доску, разделенную на клетки, причем одни клетки располагались выше, чем другие. В центре каждой клетки имелось отверстие, в которое можно было вставить фигуру, снабженную специальным штырьком.

Различать белые и черные фигуры было просто – на одних имелась окантовка, на других – нет. Мне страшно захотелось унести эти шахматы с собой, но я понимал, что вряд ли любезная дама согласится расстаться с демонстрационным экземпляром.

И все-таки попытаться стоило. Я пустил в ход самую дешевую лесть. «Как же мне повезло, что я попал на вас, – заявил я даме. – Если бы не такие, как вы, наша жизнь стала бы невыносимой. Вы приносите нам свет!»

Она явно таяла на глазах. Я поспешил развить успех:

– Скажите, пожалуйста, нельзя ли мне попросить вас об одном одолжении?

С этими словами я достал из кармана купюру в 500 франков и выложил ее на прилавок.

– Мне срочно нужны шахматы и прилагающееся к ним пособие. По ряду причин личного характера я больше не смогу прийти в ваш магазин. Поэтому я прошу вас продать мне этот набор. Поверьте, для меня это очень важно.

– О, не стоит так волноваться, – ответила она. – Забирайте! Я вам дарю эти шахматы. Вы же сами видели, где они у нас тут валялись. Мне все равно никогда их не продать.

Она пожелала мне успехов в освоении шахматной науки, и я гордо удалился, унося с собой доску и фигуры.

Обучение игре оказалось куда труднее, чем я предполагал. Я потратил не одну бессонную ночь, чтобы запомнить расположение клеток и фигур. Играл я одновременно и за себя, и за своего воображаемого противника.

Несколько дней спустя я предложил своему соседу, увлекавшемуся шахматами, сыграть со мной. Он разгромил меня примерно за полчаса.

– Голова у тебя работает как надо, – под конец сказал он, – но тебе надо больше тренироваться. Учи комбинации! Без этого хорошим шахматистом не станешь.

Его слова вселили в меня надежду. Я был готов к встрече с Шарлиной.

На следующее утро, зайдя в столовую, я обнаружил за столиком Шарлину. Она завтракала в компании трех моих знакомых, и я к ним присоединился. Ребята обсуждали книгу, которую Шарлина предлагала почитать на очередном вечере. Мне очень хотелось принять участие в разговоре, но я напрасно напрягал мозги – в голове не было ни единой связной мысли. И тогда я просто спросил, можно ли мне записаться в шахматный кружок.

– Конечно, – удивленно ответила Шарлина. – Но как вы будете играть? Вы ведь незрячий.

Я объяснил ей, что существуют специальные шахматы для слепых и что у меня как раз есть подходящий комплект. Я даже растолковал, чем эти шахматы отличаются от обычных. Мои слова ее не убедили, но хотя бы вызвали интерес. Окрыленный, я продолжил:

– Мне хотелось бы поделиться с вами своими соображениями по поводу фигур и правил игры. Я давно заметил, что пешки похожи на некоторых людей, ограниченных не только в свободе передвижения, но и в собственных способностях. А вот слон ходит по диагонали, как бы бросая вызов прямолинейности. Конь ходит буквой Г – так поступает человек образованный, но вынужденный держать себя в узде. Единственная по-настоящему свободная фигура – это ферзь. Он может двигаться в любом направлении и на любые расстояния. Зато король… Вроде бы он имеет возможность пойти куда угодно – вперед и назад, направо и налево, но всего на одну клетку. Он одновременно и свободен, и беспомощен…

– Шахматы, – ответила Шарлина, – отражают реальную действительность. И ваши наблюдения очень точны. – Она чуть помолчала и добавила: – Теперь я буду звать вас нашим доморощенным социологом!

Тогда я еще не знал, что такое социолог, но ее ответ мне понравился.

Мы договорились встретиться на следующий день. Это был невероятный день – легкий, многообещающий и в то же время безмятежный.

Первая же партия, сыгранная с Шарлиной, заставила меня серьезно усомниться в собственных умственных способностях. Конечно, я ведь и понятия не имел, что существует целая наука шахматной стратегии и тактики! И пятнадцати минут не прошло, как она объявила мне мат.

Я испытал жестокое разочарование. От стыда я не знал куда деваться. Шарлина догадалась по моему лицу, что я чувствую, и предложила дать мне несколько базовых уроков. Мы разыграли еще одну партию, в которой она объясняла каждый ход. Признаюсь, я почти не вникал в смысл ее слов, завороженный звуком ее голоса.

Под конец она сказала:

– Вы первый незрячий, готовый сражаться за шахматной доской со зрячим противником. Для этого нужна большая смелость. Но если вы и в самом деле хотите научиться хорошо играть, вам надо записаться в клуб.

– Но я не знаю, где его найти, – с притворной грустью произнес я, надеясь, что она предложит мне свой.

Так и случилось. Шарлина пообещала записать меня в свой клуб любителей шахмат. Забыв про свой позорный провал, я купался в счастье – теперь я смогу видеться с ней регулярно.

Прошло несколько месяцев.

Занятия в шахматном клубе подвергли мою память суровому испытанию. Но у меня имелся мощный стимул к успеху. Я не только мечтал добиться расположения Шарлины; я хотел стать своим среди серьезных шахматистов. Теперь я больше не проигрывал новичкам, а иногда мне даже удавалось закончить вничью матч с закаленным противником.

Постепенно моя новая жизнь – жизнь слепого – приобретала более упорядоченные формы. Я научился пользоваться белой палкой. У меня развилось чувство направления. Для человека, способного видеть, передвижение в темноте – непосильная задача, но для меня оно стало частью повседневности.

Я один ходил по улицам, один ездил в метро. Чтобы не пропустить нужную станцию, я считал остановки.

Однажды я решил, что пора расширить список маршрутов, и предпринял поездку на поезде.

Та самая девушка, которая устроила сбор денег мне на пишущую машинку, на Рождество пригласила меня в гости. Она жила в городе на востоке Франции. Готовясь к путешествию, я попросил одного приятеля рассказать мне, как добраться до вокзала.

– Садись в метро. На станции «Монпарнас» сделай пересадку на Четвертую линию. Проедешь двенадцать остановок, и ты на Восточном вокзале. Там есть выход прямо из метро.

Я еще никогда не выходил на улицу с палкой в одной руке и чемоданом в другой. Шел я медленно, чтобы ни на что не наткнуться, и часто останавливался, спрашивая у прохожих дорогу. Примерно каждый третий охотно давал мне нужные разъяснения, и вот так, двигаясь с черепашьей скоростью, я в конце концов добрался до нужной платформы.

Шагая по перрону, я вдруг почувствовал справа от себя некое массивное тело, а слева – пустоту.

Следовательно, поезд стоит с правой стороны, рассудил я. Мне надо дойти до края платформы и найти дверь любого вагона. Я пошел вперед, постукивая палкой, но не сделал и шага, как палка провалилась в пустоту. Я замер на месте, окоченев от страха. Еще бы чуть-чуть, и я шагнул бы в пролет между вагоном и платформой. Я стоял и стоял, не в силах шевельнуть ногой. Вспомнилось, как я упал на рельсы метро… Воображение дорисовало эту картину, расцветив ее ужасными деталями. Меня окатило холодным потом.

Я заставил себя собраться с духом и отдал себе мысленный приказ: «Успокойся! Сядь на чемодан. Отдохни». Я так и сделал. Затем сказал себе: «Ты сидишь на платформе, значит, на рельсы точно не упадешь. К тому же поезд стоит. Тебе осталось совсем немного – найти дверь вагона».

Я поднялся и пошел вдоль перрона, обшаривая палкой стены вагонов в поисках отверстия. Через несколько метров палка провалилась в пустое пространство. «Ну вот, – обрадовался я, – это дверь». И я принялся водить вокруг себя палкой в надежде обнаружить ступеньку. Но палка уходила вниз, не встречая препятствия. Никакой ступеньки не было и в помине! Меня снова окатило волной страха, но я сумел взять себя в руки, сообразив, что стою напротив места стыка двух вагонов. И страх мгновенно обернулся злостью на себя и на целый мир.

Я чувствовал себя беспомощным, никчемным существом. Мне вдруг захотелось прямо тут, не сходя с места, умереть. Я стоял и не двигался, поддавшись отчаянию, поднимавшемуся из глубин сознания. Я уже был готов развернуться и вернуться в общежитие, махнув рукой на поездку.

В это время рядом со мной раздался шум раздвигаемой двери и зазвучали детские голоса. Очевидно, дети садились в поезд. Я сосредоточился, стараясь определить направление звуков. Дети перекрикивались достаточно громко, и я, шагая на эти звуки, благополучно добрался до вагонной двери и сел в поезд. Я ощущал себя в полной безопасности, но был совершенно деморализован.

Пять часов спустя поезд прибыл на вокзал Мюлуза. Выйти из поезда оказалось намного легче, чем в него сесть, и вскоре я стоял на платформе, держа в правой руке белую палку, а в левой – чемодан. Какая-то женщина, видимо приехавшая тем же поездом, что и я, неожиданно остановилась напротив меня и с немного смущенным удивлением спросила:

– Откуда вы едете?

– Из Парижа, – ответил я, не понимая, в чем ее интерес.

– Но как же вы?.. – Она не договорила, но я понял вопрос.

«Еще одна дура, – мелькнуло у меня. – Я буду не я, если ее упущу».

– Видите ли, мадам, это очень просто, – любезно ответил я. – Я сел на свой чемодан, и он домчал меня сюда!

До нее дошло, что я над ней потешаюсь, и она отправилась по своим делам.

А я… Я только что совершил свое первое самостоятельное путешествие в темноте. Несмотря на все трудности и страхи, я ликовал. Эта поездка принесла мне чувство освобождения. Значит, я могу передвигаться один! Я одержал еще одну победу в своей ежедневной войне против слепоты. Надежды на будущее счастье вспыхнули во мне с новой силой.

Многих моих знакомых изумляло мое отношение к опасностям. Они не понимали, что я воспринимаю любые препятствия на своем пути как способ расширить границы своих возможностей. Впрочем, разве у меня был выбор? Если я хочу жить полной жизнью, я обязан научиться преодолевать барьеры.

Наш роман с Шарлиной начался на новогодней вечеринке.

Я сидел за шахматной доской; напротив меня сидела та, о ком я мечтал. Все мои чувства были напряжены – я ловил каждую исходящую от нее волну. Реальную или воображаемую? Не знаю… Я представлял себе, что в один прекрасный день наши волны встретятся в пространстве, чтобы уже не разлучаться никогда. Нас разделял стол, но я не ощущал этой преграды. Мы сидели друг напротив друга в столовой общежития, где кроме нас было множество народу, но нам казалось, что мы одни. В зале было шумно, но я не слышал ничего, кроме звуков ее голоса. Он был окрашен в ярко-желтые тона, похожие на распустившиеся ветки мимозы, освещенные солнцем, но иногда вдруг менял цвет на густо-розовый с красными прожилками. Я до сих пор не знаю, почему в моем восприятии голоса одних и тех же людей порой меняли краски, – это до сих пор остается для меня тайной.

В те минуты окутывающая меня тьма казалась мне благословенной. Мы с ней были наедине посреди исполненной неги ночи. Я не задумывался над тем, соответствует ли мое видение действительности, – это меня не интересовало. Я грезил наяву, и этого мне хватало.

Образ Шарлины рисовался мне в виде весеннего солнечного лучика, согревающего вас после долгой зимы. Как она выглядит на самом деле, например брюнетка она или блондинка, мне было все равно.

Хотя мысли о будущем продолжали тревожить меня, я чувствовал в душе новую силу, позволявшую иначе смотреть на окружающий мир. Мой внутренний взор проникал за пределы так называемого реального мира. Если раньше я надеялся, что зрение когда-нибудь вернется ко мне, то теперь открыл для себя новое измерение мировосприятия: энергия чувства одарила меня проницательностью, о которой я прежде и не подозревал. По сравнению с этой способностью обычное зрение стало казаться мне убожеством.

Начиная с этого дня я перестал считать себя слепым. Мой дух прозрел. Слепота – это качество, присущее слабым духом.

Я освободился. Прекратил стыдиться своей белой палки. У меня даже мелькнула идея, что надо бы покрасить ее в какой-нибудь яркий цвет – красный, голубой, зеленый, розовый… Кое-кто смотрел на меня как на чудака, что только больше меня веселило.

Я охотно признавал свои слабости, что удивляло многих моих собеседников. На самом деле обретенная мною внутренняя свобода означала, что я могу с равной непредвзятостью рассуждать как о своих достоинствах, так и о своих недостатках.

Встречаясь с людьми, которых я полагал умными, я охотно делился с ними своим открытием – мне хотелось узнать, как они относятся к моим новым способностям. И напротив, общаясь с откровенными дураками, я напускал туману и намекал на загадочное «шестое чувство».

В ходе этих разговоров выяснилось, что на самом деле никто понятия не имеет о том, что это такое – шестое чувство. Хотя в древности, например во времена Гомера, никто не сомневался в его существовании. Сверхчувственное восприятие считалось формой мудрости, наполняющей смыслом философию жизни. Возможно, погрязший в материализме мир просто уничтожил в людях эту выдающуюся способность…

В тот день, когда Шарлина согласилась показаться со мной на людях, нимало не стесняясь моей белой палки, я почувствовал себя сильным и гордым. По мнению многих, молодая красивая девушка, появляющаяся в обществе слепого, – либо дурочка, либо сердобольная курица. Мало кто способен смотреть в суть вещей…

Не успел я появиться на пороге кафе, где мы обычно встречались с Шибани, как он окликнул меня из глубины зала:

– Эй, парень! Куда ты пропал? Я тебя уже несколько недель не видел! Ты мне нужен. Надо сходить на пару-тройку распродаж.

Он говорил не переставая, и мне не составило труда, шагая на голос, добраться до его стола. Здороваясь с ним, я поймал себя на том, что широко улыбаюсь – приподнятое настроение не покидало меня все последние дни.

– Хорошо выглядишь, – одобрительно произнес он. – Только не говори мне, что дедушка из Саудовской Аравии, владевший нефтяными скважинами, оставил тебе наследство!

– Нет, Шибани, у меня новости получше. Я совершил открытие. Мне удалось обнаружить в человеке неиссякаемый источник энергии.

– Да что ты! – изумился он. – Ну, рассказывай скорее про свое чудо! Я прямо сгораю от нетерпения. Во всяком случае, – добавил он, – вид у тебя сияющий. Должно быть, твой волшебный источник уже принес тебе кое-что ощутимое.

Старый хитрец Шибани, похоже, догадался о причинах моей веселости. Алжирские старики вообще невероятно склонны к образному языку и даже в повседневной жизни обожают уснащать свою речь пословицами и поговорками.

– Дело в том, Шибани, что я познакомился с одной девушкой. Эта девушка пробудила в моей душе самые высокие чувства. Находясь рядом с ней, я сумел по-новому взглянуть на человеческие способности. Благодаря ей я открыл в себе источник внутренней силы, который позволяет мне видеть то, что недоступно простому глазу.

– Ты напомнил мне моего отца. Он тоже был слепым. Потерял зрение в сорок два года. Так вот, вся деревня считала его мудрецом. Селяне приходили к нему за советом, просили выступить судьей в спорах. Он любил повторять: «Истинны только отношения между людьми, все остальное – фальшивка».

– Шибани, мне не нравится слово «мудрец». Я не понимаю, что оно означает, но мне представляется, что от него веет слабостью. Я не хочу быть мудрецом, ведь по характеру я задира. И я знаю, что стоит мне проявить слабость, как меня снова одолеет тоска. Я должен постоянно бороться с собой, а если потребуется, и с другими.

– Ты по возрасту мог бы быть моим внуком. Ты слишком молод, чтобы понять, что такое мудрость. Поэтому давай не будем больше об этом говорить. Признаюсь тебе, эти разговоры бередят мне душу и будят печальные воспоминания. Лучше расскажи о своей подружке. Она француженка?

– Да, француженка. Добрая, умная и красивая.

– Откуда ты знаешь, что она красивая? Ты ведь не можешь ее видеть.

– Да пойми же ты, я научился видеть! Согласен, я вижу не так, как ты, но, как знать, может быть, я вижу лучше тебя.

– Ты так убежден в этом, что мне трудно тебе не верить. И все-таки я не понимаю, как это возможно. Объясни, будь добр, что ты имеешь в виду.

– Ты хорошо знаешь женщин, поэтому я не сомневаюсь, что ты все поймешь. Когда она рядом, я чувствую, как меня окутывают волны позитива, удесятеряющие мои силы, мою энергию и ощущение счастья. Моя память обретает невиданную мощь, я легко запоминаю множество вещей. У меня обостряется осязание – мне достаточно прикоснуться к предмету, чтобы догадаться, что это такое. Я гораздо лучше слышу самые тихие звуки. Все это, вместе взятое, позволяет мне воспринимать мир гораздо ярче, чем если бы я просто смотрел на него. Ну как бы тебе объяснить?.. Раньше я не переживал ничего подобного. Нет, не могу! Наверное, чтобы понять, надо самому это испытать…

– Я верю тебе, но твои слова внушают мне страх. То, о чем ты рассказываешь, выше моего разумения. Одно тебе скажу. Твоя жизнь стала интересней, но будь осторожен! Ты ходишь по лезвию бритвы. Вот ты рассуждаешь о силе, а мне вспоминаются некоторые случаи из моей прежней жизни. Мой тебе совет: держись на безопасном расстоянии. То, что ты называешь силой, на самом деле – признак человеческой хрупкости. В критических ситуациях она может спасти тебя, а может и погубить. Ты, например, думал о том, что с тобой станет, когда ты расстанешься со своей подругой? Что ты будешь делать? Не обижайся на меня, я ведь только хочу тебя предостеречь. Я отношусь к тебе как к родному внуку.

– Дорогой Шибани, ты ничего не понял. Я ведь говорю тебе не о слепой или сумасшедшей любви. И я нисколько не боюсь расставания. Ну хорошо, чтобы тебе стало яснее, попробую объясниться на более понятном тебе языке. Знаешь, что для меня важнее всего – и сейчас, и для будущего? Именно то, что ты назвал хрупкостью. Так что не беспокойся, я помню о необходимости жить сегодняшним днем. Я не меньше твоего убежден, что все в мире преходяще. Но я стараюсь наслаждаться минутой…

Доверительные отношения, установившиеся у нас с Шибани, напоминали мне ту близость, какая связывала меня с дедом. Особенно сильно это сходство проявлялось, когда старик учил меня азам торговли дешевым товаром. Я высоко ценил его доброту. Общаясь с ним, я не мог не думать о своей семье, о матери. «А вдруг то, что сейчас со мной происходит, – это процесс укоренения в новой жизни?» – подумалось мне.

Глава 19

Мы провели ночь вместе.

Шарлина спросила, можно ли ей воспользоваться душем у нас на этаже. Она слышала, что это небезопасно, что там тусуются наркоманы и постоянно случаются драки. Действительно, душ располагался в самом конце коридора, рядом с туалетами, и в общежитии это местечко пользовалось дурной репутацией. Я бы поостерегся ходить там босиком – пол был усеян битыми шприцами.

Я успокоил Шарлину, объяснив, что ей нечего бояться: большая часть обитателей общежития скорее жертвы, чем агрессоры. Впрочем, я пообещал, что постою у дверей, пока она будет принимать душ. Она согласилась.

Я вооружился железной палкой примерно метровой длины, которую как-то нашел в подвале. Так, на всякий случай.

– Что это? – удивилась Шарлина.

– Моя новая сверхмощная палка, – с улыбкой ответил я. – Она не только обнаруживает препятствия, но и сносит их с дороги!

Мимо нас прошли два обитателя общежития. Шарлина покосилась на мою железяку, но ничего не сказала. Впрочем, я почувствовал, как напряглось ее плечо под моей рукой. Если моя шутка и успокоила ее, то совсем ненамного.

Сам-то я ни о чем не беспокоился. Я знал, что те пара-тройка отморозков, что болтались по общежитию, слишком дорожили своей шкурой, чтобы затевать со мной ссору. Да и вообще, эта публика умеет нападать, только сбившись в стадо.

Опыт жизни в Оране, Роттердаме и Лилле научил меня, что даже самые отпетые негодяи дрейфят, встречая отпор, и дают стрекача.

Когда мы вернулись ко мне в комнату, Шарлина обняла меня, поцеловала в губы и сказала:

– Ты ненормальный. Как ты можешь жить среди этого отребья?..

– Ненормальный не я, а те, кто ищет со мной ссоры. Я с детства жил во враждебном мире, населенном негодяями всех разновидностей. Я умею приспособиться к любому окружению. И не нахожу в этом ничего особенного. Человек не выбирает, где ему родиться, но должен уметь отстоять свое место под солнцем.

– Может быть, ты и прав, но я не могу повсюду видеть одних мерзавцев.

– Я тоже не могу их видеть! – отшутился я.

– Так нечестно! – засмеялась она. – Это не аргумент!

Я был счастлив с ней, но меня все больше начинала угнетать атмосфера общежития. День и ночь быть настороже – какой человек способен долго выдержать такое? Шарлина догадалась, какие мысли меня тревожат, и решила отвлечь меня, заговорив об азбуке Брайля. Для нее эта система оставалась загадкой.

– Не понимаю, как можно писать буквы дырками!

– Тут главное не дырки, – объяснил я. – Шрифт Брайля читают с обратной стороны листа, по выпуклостям, которые образуются от отверстий в табличке. Их расположение обозначает буквы и цифры. Есть шесть рельефных точек, которые можно комбинировать в разном порядке. В общем, это что-то вроде кода.

Если пишешь от руки, то приходится делать двойное усилие, потому что по Брайлю пишут справа налево, а читают слева направо. То есть надо напрягать воображение.

– Представляю, как это трудно – писать не видя. Знаешь, великие шахматисты могут играть несколько партий одновременно, и им тоже приходится держать в голове множество комбинаций. Теперь я поняла, почему такие матчи называют слепыми.

Она взяла меня за руки.

– Научи меня этой таинственной письменности! Мне очень хочется попробовать. Я даже завидую тому, какие чувствительные у тебя пальцы.

Она положила голову мне на плечо и шепнула:

– С тех пор как мы с тобой вместе, я больше не смотрю на незрячих с жалостью.

Ее слова и обрадовали, и огорчили, и смутили меня. Ну почему у меня всегда все так не просто?!

Конечно, мне было приятно слышать ее хвалу моим способностям. Но завидовать слепым? Разве это не странно? Но я ничего не сказал и только крепче обнял ее.

И вдруг меня озарила идея. Я понял, как научу Шарлину письму по Брайлю. Я развернул ее лицом к себе и попросил закрыть глаза. Потом взял ее ладони и приложил к своему лбу.

– Начинаем первый урок. Попробуй запомнить черты моего лица, не глядя на меня. Нет-нет, не дави, наоборот, постарайся касаться пальцами как можно легче. Сила здесь не нужна. Просто постоянно перемещай кончики пальцев и запоминай сигналы, которые они отправляют в мозг.

Она принялась водить пальцами по моим глазам, скулам и носу. От этой ласки меня пронзила дрожь. Я уже не знал, что на меня действует – ее касания или само ее присутствие. Это были мгновения чистого счастья. Впервые в жизни я ощутил настолько мощное желание жить.

Когда она добралась до моих губ, я не смог сдержаться и начал покрывать ее пальцы поцелуями. Как хорошо нам было вдвоем!

С того дня перед нами обоими открылся новый, волшебный мир. Мы узнавали друг друга в темноте, и это узнавание дарило нам ни с чем не сравнимое наслаждение.

Несколько месяцев спустя Шарлина прислала мне письмо, написанное шрифтом Брайля. Она проводила отпуск у своих родителей. Меня поразило, как быстро она освоила эту трудную технику, хотя я знал, что потратила долгие часы на ее изучение.

Но еще больше меня обрадовала возможность самому написать ей и изложить на бумаге все те чувства, которые я испытывал к ней, но о которых не смел говорить вслух.

Я начал читать ее письмо, и с каждой минутой моя радость таяла, пока ее не вытеснила рвущая сердце боль.

После первых строк, состоявших из теплых и ласковых слов, тон ее письма вдруг изменился, стал более холодным и отстраненным. А потом она написала…

«Я рассказала о тебе своим родителям. Вначале я не смела даже назвать им твое имя, потому что не знала, как отец относится к арабам. Но они выслушали его нейтрально, если не равнодушно. Затем я уточнила, что ты приехал из Алжира. И тут отца как подменили. За ужином он немного выпил и понес такое, что я готова была заткнуть уши. Надеюсь, в нем говорило вино, а не настоящие убеждения… Старший брат встал на мою защиту и попытался урезонить отца, но у него ничего не получилось. Хуже того, они разругались вдрызг, и брат сказал, что ноги его больше не будет в родительском доме. В моей семье полный разлад. Мне очень плохо, и я не знаю, что делать».

Я понял, что она стоит перед выбором: родители или я.

Я сел на кровать и долго сидел так, борясь с пробудившейся болью. В мозгу бился один и тот же вопрос, на который я не находил ответа. Почему отец Шарлины обрушил на меня такой шквал ненависти, хотя мы с ним даже не были знакомы?

Почему-то на ум пришли мысли о войне в Алжире. Может быть, он сражался в этой войне? Или сам родился в Алжире? Или он еврей? Если он из «черноногих» – так называли французских репатриантов, – тогда мне понятно, откуда его злоба. Эти люди, вынужденные срочно покидать Алжир, потеряли свое прошлое…

Чтобы не дать отчаянию захлестнуть меня с головой, я решил заснуть. У меня оставалось немного снотворных, принесенных еще из больницы. Я пересчитал их. Семь таблеток. На секунду вспыхнуло искушение проглотить их все разом. Но злость на несправедливость не позволила мне поддаться слабости. Я принял всего одну таблетку и, не раздеваясь, плюхнулся на лежащий на полу матрас. Должно быть, препарат был мощный, потому что буквально через несколько секунд я провалился в тяжелое забытье. Явившиеся во сне кошмарные видения потом еще долго продолжали мучить меня, лишая покоя.

В этом страшном сне я сидел посреди сожженного сада. Напротив меня стояла девушка.

– Даже не надейся! – сердитым голосом выговаривала она мне. – Я ни за что не свяжусь со слепым. Что скажут мои друзья? Ты слепой, ты ходишь с палкой как какой-нибудь попрошайка. Если тебе нужна подруга, поищи себе слепую.

Я хотел возразить, но у меня пропал голос. Я открывал рот, но из него не вырывалось ни звука. Между тем девушка не унималась:

– Куда ты смотришь? Почему у тебя закрыты глаза?

На этом месте я проснулся. Резко сел, охваченный сдавившим грудь страхом. Последние слова девушки все еще звучали у меня в мозгу. В памяти всплыли много раз виденные картины: нищие слепцы в Оране, похожие в своих черных очках на ходячие трупы.

Желание покончить с собой накатило на меня с невиданной доселе силой. Мне страстно захотелось сейчас же, немедленно, исчезнуть с лица земли, не оставив следов.

Я испугался. Что, если я схожу с ума? Я помнил, в каком состоянии возвращались из психиатрической больницы некоторые жители нашего квартала. Они ни с кем не разговаривали и смотрели странно – широко открытыми, но как будто невидящими глазами.

От этих воспоминаний меня замутило. Я понял, что должен срочно с кем-то поговорить. С Шибани? Конечно. Кому еще я мог доверять, как доверял ему?

До бистро, где мой друг проводил дни, я добрался не без труда. Даже чувство ориентации, которым я так гордился, меня подвело – я сам не заметил, как вышел на середину проезжей части. Прохожие помогли мне вернуться на тротуар. Не могу сказать, что я был сильно огорчен – скорее ошарашен происходящим. Я сам себя не узнавал – обычно мне в любых ситуациях удавалось сохранять ясность ума. Прошагав еще несколько десятков метров, я понемногу пришел в себя. А может быть, мелькнуло в мозгу, я неосознанно стремился попасть под колеса автомобиля?

Я решил не зацикливаться на поисках точного ответа на этот вопрос, мысленно отправив его на помойку памяти. Возможно, настанет день, когда я устрою в ней генеральную уборку…

Наконец я распахнул дверь бистро. Услышал голос Шибани и вздохнул с облегчением. Кафе было совсем маленьким, я быстро дошел до его столика и сел на стул рядом со стариком.

Он, как всегда, радостно поздоровался со мной и спросил:

– Где ты пропадал? Завтра ты мне будешь нужен. Состоится крупная распродажа – одна из самых крупных в этом году. И народу будет тьма.

Как я ни старался, мне было трудно уловить смысл его слов. Еле шевеля губами, я вяло согласился:

– Хорошо, завтра приду.

Шибани приложил к моему лбу ладонь.

– Температуры вроде нет. Но видок у тебя… Может, вызвать врача?

Потом взял меня за руку и прошептал:

– Я знаю, что ты парень серьезный, но все-таки… Успокой мое сердце, скажи честно: ты не принимал наркотики?

По тому, как он произнес это слово – «наркотики», я понял, насколько он испуган. И правда, у него дрожала рука. Его страх передался и мне. Не в силах выговорить ни слова, я лишь отрицательно помотал головой.

Потом, преодолев смятение, я выдавил из себя:

– Мне приснился страшный сон.

Он молчал.

– И еще я получил письмо, – добавил я. – Это все из-за него.

Шибани шумно выдохнул, взял со стола стакан и стал наливать в него чай из чайника. Повеяло запахом мяты. Я любил этот родной запах. Он всегда вызывал у меня в памяти дом и близких – маму, дедушку, бабушку… Как я одинок. И как опустошен. Мне даже не хочется искать ответы на ставшие привычными вопросы. Как мне выбраться из очередной ямы? Что я буду делать, когда мне придется покинуть общежитие?

Я чувствовал, что проваливаюсь в состояние полного бесчувствия, как ни странно, показавшееся мне даже приятным. Лишь значительно позже я понял, что в те минуты стоял на краю депрессии. Я так долго верил в свой разум, что упустил из виду свойственную любому человеку хрупкость психики.

Шибани поставил передо мной стакан горячего чаю и ласково, но твердо сказал:

– Мальчик мой! Сейчас ты выпьешь этот китайский чай, который вернет тебе твою всегдашнюю живость. А потом мы обсудим и твое письмо, и твой сон. Не торопись! Пей чаек дедушки Шибани!

Я рассказал ему все. Про холодность Шарлины, про реакцию ее отца, про отвагу ее брата…

В голове у меня немного прояснилось, и с я удивлением обнаружил, что приписываю Шарлине слова, произнесенные девушкой из моего сна. Мне вдруг стало очевидно, что та девушка и была Шарлиной.

Шибани прочистил горло и будто через силу произнес:

– Французы считают нас людьми второго сорта; мы в отместку называем их нечестивцами. В общем, мы стоим друг друга. Эта история длится уже многие века, хотя с тех пор, как страны Магриба и Африки освободились, положение немного улучшилось. Но не строй иллюзий! Твоя девушка ни за что не пойдет против воли родителей. По эту сторону Средиземного моря смешанные браки редки, а по ту – их нет вовсе. Мальчик мой, пойми: и здесь и там люди даже не замечают своего расизма. Все мы его жертвы.

Слова Шибани оказали на меня самое благотворное воздействие. В его голосе звучала такая убежденность, что я просто не мог ему не поверить. Я ничего ему не сказал, сознавая, что любые комментарии бессмысленны. Меня тронуло не только содержание его маленькой речи, но и то, с каким чувством он ее произносил.

Он немного помолчал, сделал глоток-другой чаю и тем же тоном продолжил:

– Извини меня, сынок, но твоя подружка ошибается, и очень сильно. Ты не потерял способность видеть. Человек видит душой. Если я когда-нибудь с ней увижусь, я приведу ей слова берберского поэта Веддада, который сказал: «Не доверяй смотрящим на тебя глазам, они мешают видеть, что творится в сердце».

Вернувшись домой, я еще долго размышлял над нашим с Шибани разговором, заодно вспоминая предыдущий.

Я свободен, говорил я ему тогда, и никакая любовь не способна связать меня по рукам и ногам. На деле все оказалось намного сложнее. Выходило, что я так ничего и не понял.

Я постарался жить, сосредоточившись на сиюминутных заботах, но легче мне не становилось. С того дня, как я получил письмо Шарлины, меня терзали странные болезненные ощущения. То вдруг мне делалось душно и жарко, и я задыхался, то вдруг начинало нестерпимо стучать в висках, словно у меня там завелась собственная небольшая наковальня.

Впервые в жизни мое недомогание не было связано со слепотой. Я много думал над его причиной, и, как ни парадоксально, передо мной замаячил лучик надежды. Может быть, на свете есть вещи поважнее, чем зрение?

Я все время ломал себе голову над вопросом: почему люди расходятся? И как им удается сохранить в душе живую искру, в отсутствие которой не затянется ни одна рана? Я тут же обругал себя глупцом и приказал себе прекратить думать о такой ерунде. Почему? Боялся, что найду ответ? Или что не найду?

На часах два или три ночи.

Я лежу в полудреме, запертый в четырех стенах тесной комнатушки, похожей на клетку. Боль и страх не дают мне спать. Я ловлю себя на том, что говорю вслух.

– Я не слепой!

Я почти выкрикнул это.

Прошло несколько дней. Бездна тоски затягивала меня все глубже, но в то же время некая непонятная сила заставляла меня делать хоть что-то, хоть как-то шевелиться. Так со дна реки поднимается к поверхности пузырек воздуха… Я вспомнил про психолога, визит к которой откладывал уже не одну неделю. Наверное, во мне теплилась надежда, что наука мне поможет. Или мне просто хотелось еще раз увидеться с этой дамой?

После нашей первой встречи между нами установились немного двусмысленные отношения; я как будто хранил про себя некий секрет, необходимый мне для выживания.

Даже если наша первая встреча прошла далеко не блестяще, я до сих пор помнил аромат ее духов. Прикидывая, что я ей скажу, я вдруг осознал, что в моей памяти хранится воспоминание о ее нежном присутствии. Но это означало, что между моим восприятием и разумом лежала целая пропасть. Иначе говоря, мой мозг не желал прислушиваться к тому, о чем ему настоятельно твердили чувства.

Как же мне сообщить ей, что я в ней нуждаюсь?

Я взял табличку и грифель.

«Мадам!

Простите меня за то, как я вел себя в нашу первую встречу. За последнее время я привык относиться к людям с недоверием, а область ваших знаний оставалась для меня полнейшей загадкой. Предполагаю, что вы пытаетесь помочь людям смириться с выпавшей им судьбой. Возможно, кому-то это убеждение приносит благо, но, что касается лично меня, если я безропотно приму свою долю, мне останется одно – наложить на себя руки. Я не знаю, вернется ко мне зрение или нет, но уверен: я хочу жить полной жизнью.

Между тем, каждый день наблюдая своих слепых товарищей, я замечаю в некоторых из них то, что вы называете “приятием своего положения”, – так же, как среди зрячих замечаю этаких “прозорливцев”: если первые покорно несут свой крест, то вторые постоянно ноют и жалуются на судьбу, предвидя всякие неприятности.

Так вот, я не желаю ни складывать руки, ни оплакивать свою участь. Просто потому, что это ничего не дает.

Я бы хотел своими руками построить свое будущее и зажить полноценной жизнью, потому что, признаюсь вам честно, существовать во тьме одиночества слишком ужасно.

Надеюсь, вы согласитесь мне помочь. Мне обязательно надо с кем-нибудь поговорить. Мне надо, чтобы нашелся человек, который выслушает меня, не считая своим долгом давать мне советы и отдавать приказы.

При этом должен уточнить, что мне гораздо легче рассказывать о себе в неофициальной обстановке. Я терпеть не могу больниц, центров и прочей казенщины. Пожалуйста, не заставляйте меня приходить к вам в кабинет – он такой мрачный, что напоминает мне мою дыру в общежитии».

Я передал письмо секретарю учебного центра с просьбой вручить его психологу и сейчас же почувствовал облегчение.

– Минуточку, молодой человек! – воскликнула она. – Но ваше письмо написано шрифтом Брайля!

– Ну да, – раздраженно ответил я. – Видите ли, мы, несчастные слепые, вынуждены пользоваться вот такими кусками картона и вертеть в них дырки!

– Но Изабель не владеет чтением по Брайлю! – кипятилась секретарь. – И никто из зрячих преподавателей им не владеет!

– Ну так пусть научится! – зло огрызнулся я и вышел из комнаты.

На следующий день, ближе к вечеру, я шел из учебного центра к станции метро. Этот путь всякий раз оборачивался для меня подлинной голгофой, особенно на перекрестке бульвара Марешо. Сначала надо было найти пешеходный переход. Для этого требовалось внимательно прислушаться к звукам автомобильного движения и отличить поток машин, проезжающих впереди и сбоку, а затем на слух определить, в каком месте они замедляют ход и останавливаются. Когда до перехода оставалось метра два-три, я всегда начинал нервничать, потому что тут начиналось самое трудное. В рекордно короткое время мне следовало найти правильные ответы на три вопроса. Что означает характерный шум автомобильных двигателей – что машина тормозит у светофора или, наоборот, трогается с места? С какой скоростью мне идти – быстро или медленно? И успею ли я перебраться на другую сторону дороги, пока горит зеленый свет?

Последняя задача пугала меня больше всего. Только представив себе, что меня ждет впереди, я порой замирал, не в силах сделать ни шагу, и молился про себя, чтобы кто-нибудь из прохожих перевел меня на ту сторону.

Я как раз подошел к светофору, когда почувствовал, что от человека, стоящего в нескольких сантиметрах передо мной, исходит тепло. Я мгновенно вспомнил уже знакомый мне легкий аромат духов, повернулся и сказал:

– Изабель?

Это даже не был вопрос, настолько твердо я знал, что не ошибся.

Она поздоровалась со мной звонким, почти радостным голосом. Мне казалось, она улыбается. И тут же она предложила проводить меня до метро. Я охотно согласился.

Изабель протянула мне руку. Мы прошли всего пару сотен метров, когда перед нами, взвизгнув шинами, остановилась машина. Из машины выскочили мужчины. Они преградили нам путь и грубо приказали стоять и не двигаться. Один из них подскочил ко мне и крикнул:

– Руки вверх!

Второй, пристроившийся у меня за спиной, добавил:

– Только попробуй шевельнись!

После чего ударил меня по руке, в которой я держал сложенную вчетверо белую палку. Палка упала, а мужчина раздвинул мне руки и принялся меня обыскивать.

Я сморщился – рука болела от удара. Одновременно я чувствовал, как во мне закипает бешенство.

Меня так и подмывало врезать им как следует, но они уже потеряли ко мне интерес и быстро удалялись к своей машине. Вздумай я вступить с ними в драку, мне бы несдобровать: они отколотили бы меня, а прямиком из больницы меня бы выслали в Оран.

Я стоял, глотая свое унижение, и услышал голос третьего мужчины:

– Говорил тебе, это не он. Это просто слепой.

Изабель снова взяла меня за руку. Она молча плакала. А потом вдруг сделала удивительную вещь. Положила руки мне на плечи и прижалась своими губами к моим. Еще один мужской голос рявкнул:

– Вот сука!

И полицейская машина умчалась.

Я понял: Изабель поцеловала меня, чтобы бросить вызов полицейским. В ее поцелуе не было ничего чувственного или сексуального. А мне так хотелось, чтобы было…

Безобразная сцена, невольным участником которой я стал, так меня подкосила, что у меня пропало всякое желание выползать на улицу. Почему в людях столько ненависти? Разве можно объяснить подобную дикость?

От перенесенного потрясения у меня открылась язва желудка. Приступы продолжались почти целый год, причиняя нестерпимые страдания. Но потом, благодаря беседам с Изабель о разных формах отторжения, я постепенно нарастил себе нечто вроде психологического панциря, служащего защитой от расизма, злобы и даже равнодушия.

Знакомство с Изабель, обладавшей редкостным талантом слушать других, оказалось для меня спасением. Она была на пятнадцать лет старше, но выпавшие на мою долю невзгоды сделали меня зрелым человеком, так что мы с ней могли общаться на равных.

Ее непоколебимая вера придавала мне сил, которых порой так не хватало. Отныне я смотрел на ее профессию психолога совсем иначе, не так, как в нашу первую встречу. Между нами установилось взаимопонимание, и ее советы больше меня не раздражали.

Именно ее бесконечное терпение позволило мне подготовиться к поступлению в университет, на математический факультет, и всерьез заняться боевыми искусствами.

Однажды вечером я с изумлением обнаружил, что она пишет стихи. У нее даже вышли два сборника!

В детстве бабушка часто читала мне стихи, будя во мне воображение. Мой дед тоже хорошо знал поэзию; стихи, которые я слышал от него, помогали мне в самых трудных ситуациях не впадать в отчаяние. Разве следует удивляться, что в конце концов я встретил на своем жизненном пути поэтессу?

Нас объединяла страсть к чтению и любовь к словам – верный залог того, что нашему союзу суждена долгая судьба.

Благодарности

Я благодарен Роже Гренье, сразу поверившему в меня и направившему меня по верному литературному пути. Дорогой Роже, вы были моим литературным гидом. Спасибо!

Я выражаю свою признательность:

Коллине Фор-Пуаре за ее доброту, ее советы и ее веру в мои силы;

Гийому Симиану за внимательное чтение рукописи;

Сюзетте и Гамильтону за наши частые встречи и дружеское участие;

Аньес Ландрио, первой прочитавшей эту рукопись, за ее подсказки, замечания и помощь;

Жаку Луазо, с которым мы знакомы уже 23 года, за наши споры об этом тексте. Спасибо тебе за поддержку и проницательность. У меня нет слов, чтобы высказать тебе свою благодарность за все, что ты для меня сделал, пока писалась эта книга.

Я говорю спасибо поэтам, чьи стихи я цитирую на страницах своего романа: Жану Сенаку, Мохамеду Лоакиру, А. Лааби, Амине Саид, Абделазизу Касему, Монсефу Гахему, Софи Эль-Гули.

Content

Башир Керруми
Красная пелена

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Благодарности