Джон Харви

Ты плоть, ты кровь моя

Посвящается Патрику, самому удивительному старикашке

Это свершилось. Не стереть того, что свершилось.

И изменить ничего нельзя.

Чарлз Диккенс. Дэвид Копперфилд[1]

Но все ж ты плоть, ты кровь, ты дочь моя,

Или, верней, болячка этой плоти

И, стало быть, моя болезнь, нарыв,

Да, опухоль с моею гнойной кровью.

Уильям Шекспир. Король Лир. [2]

1

Кошка мягко и вкрадчиво потерлась о лицо. Элдеру, все еще на три четверти погруженному в сон, пришлось вытащить руку, чтобы оттолкнуть ее, но через несколько секунд кошка снова была рядом, тыкалась носом, и ее мурлыканье громко отдавалось в голове. Острые коготки вцепились в тонкую кожу плеча, прошлись сзади по шее. Подушка под головой была влажной от пота. Он с трудом повернулся и поднял кошку над постелью, ощутив, какая у той свалявшаяся и влажная шерсть и насколько дряблой и отвислой стала шкурка, как свободно она болтается на тощих ребрах. Яркие щелки ее глаз отсвечивали желтым в почти темной комнате.

Как только Элдер с трудом приподнялся и сел, кошка извернулась у него в руке и здорово укусила за основание большого пальца. Он с проклятием уронил кошку на постель, и та, шипя, спрыгнула на пол. Элдер пососал укушенное место – вкус крови был кислым и вполне узнаваемым.

Тут же появились и другие кошки – по две, по три они выбрались из теней, скрывавших углы комнаты. Элдер слышал их едва различимое дыхание – зловещие, хриплые, низкие звуки. Отбросив простыню, он начал одеваться, и кошки немедленно собрались рядом, терлись о его щиколотки, бегали кругами возле босых ног.

Когда он открыл дверь и, придерживая ее, попытался уговорить их выйти, они проскользнули у него между ног и волнообразно колышущейся мягкой массой хлынули к лестнице.

Из комнаты этажом выше за ним не мигая следили чьи-то глаза, а когда он сделал шаг вперед, то ощутил под ступней что-то мягкое и податливое. Новорожденные котята – голые, слепые, пищащие, они тесным комком шевелились на голых досках пола. Его чуть не стошнило. А откуда-то сверху на него, выставив когти, стремительно бросилась взрослая кошка. Кровь ручьем потекла из предплечья, на щеке остались глубокие кровавые царапины. Дверь, через которую он сюда пришел, оставалась закрытой.

Весь дрожа, Элдер двинулся вперед, к следующему лестничному маршу. На самом его верху одна ступенька под его весом просела, и ему пришлось схватиться за стену, чтобы сойти с нее.

Через прорехи в крыше на пол падали слабые отсветы.

Ничто вокруг не шевелилось.

На противоположной стороне комнаты стояла узкая кровать. Не пустая. Вовсе не пустая. Под одеялом, серым и выношенным, кто-то лежал, свернувшись калачиком. Ладони и ступни у него словно закоченели. Он весь как-то судорожно сжался. Он знал, вернее, думал, что знает, кто там лежит, невидимый. Кошки, сейчас почти притихшие, последовали за ним в эту комнату и теперь скопились у его ног, замерев в молчаливом ожидании. Пространство между кроватью и местом, где он стоял, было довольно широким, шаг или даже больше; одеяло на ощупь оказалось грубым и холодным. Когда Элдер его отдернул, оно расползлось у него в руке.

Ноги девушки были подтянуты к груди и плотно прижаты к телу, груди маленькие и хилые, сквозь тощие ягодицы торчали кости, натягивая испещренную пятнами кожу. От нее исходила чудовищная вонь, тут же забившая ему нос и рот. Одна сторона ее лица, лица девушки или женщины лет шестнадцати, от силы семнадцати от роду, практически отсутствовала. Вокруг глазницы виднелись следы укусов, маленькие и глубокие.

Когда Элдер наклонился над ней, одна ее рука вдруг протянулась к нему, ладонь раскрылась, словно ожидая нащупать его собственную. Чтобы схватить и уже не отпускать.

2

Со своего места на верху грубо сложенной каменной стены Элдер наблюдал, как автобус движется по дороге, описывая крутой поворот, выше которого среди вырубки виднелась вересковая пустошь, а ниже лежали плодородные земли долины. Небо сегодня было чуть голубоватым, причем наиболее бледным оно казалось там, где, как бы закругляясь, встречалось с морем; горизонт выглядел какой-то бессмысленной игрой света, а на него был пришпилен силуэт большого корабля, кажется, танкера. Прямо как на иллюстрации из детской книжки. Элдер знал, что скоро появятся лодки ловцов лобстеров, две или три – выйдут в море проверять сети, установленные вблизи берегового утеса, вне видимости с того места, где он стоял.

Он наблюдал, как автобус остановился, как из него вылезла Кэтрин и подождала минутку, пока автобус не уедет, – одинокая фигурка на краю дороги, с такого расстояния едва узнаваемая невооруженным глазом. Но он все равно знал, что это она: знакомый поворот головы, знакомая поза.

Кэтрин быстрым движением забросила на плечо свой рюкзак, поправила его, пристраивая поудобнее, и пошла через дорогу по направлению к переулку, который в конечном итоге приведет ее к коттеджу, где обитал Элдер.

Спрыгнув со стены, он поспешно пошел через поле.

Коттеджей было три, они стояли в ряд; их построили для семей батраков, которые в давние времена трудились здесь на земле. Позади них стоял одинокий дом и располагалась студия местной художницы, вполне приятной женщины, которая по большей части держалась сама по себе, просто кивая Элдеру, когда они встречались на дорожке, что вела вниз, к морю, и редко сама с ним заговаривая.

– Вы не писатель? – поинтересовалась владелица коттеджа, когда Элдер платил задаток за первый месяц аренды.

– Нет. А почему вы так решили?

Она улыбнулась:

– Ну, мы иногда пускаем их у нас пожить, в надежде подзаработать… Дэвид Лоуренс[3] – знаете, наверное? – жил тут со своей женой Фридой в одном из коттеджей. Кэтрин Мэнсфилд[4] тоже здесь жила, правда, недолго.

– Правда? – удивился Элдер. – Да-да, действительно…

Ну, про Лоуренса-то он по крайней мере слышал.

Это было больше двух лет назад, ранней весной, почки еще не проклюнулись. Когда-то Элдер был офицером полиции Ноттингемшира,[5] инспектором уголовного розыска с тридцатилетним стажем, состоял в браке, который длился более половины этого срока, имел дочь четырнадцати лет, и вдруг, совершенно внезапно – или это ему так казалось? – сдался, вышел в отставку и бросил всех и вся.

В стремлении убежать как можно дальше он случайно обнаружил это место, да здесь и остался. Две комнаты наверху, две внизу плюс еще кое-что немногое; мощенные каменными плитами полы, каменные стены; солнечный свет, когда падал соответствующим образом, пронизывал весь дом от фасада до задней стены. Если не считать поздравительных открыток, он никому не писал, а через некоторое время даже и про открытки забыл. Зато много читал. Попробовал Лоуренса, но скоро бросил. Нашел под лестницей небольшой запас книжек в отсыревших бумажных обложках: Пристли, Дюморье, Дорнфорд Йейтс. Когда и эти были прочитаны, он стал подбирать книги, оставшиеся после распродаж в церкви и прочих подобных мероприятий. Морские рассказы, как обнаружилось, нравились ему теперь более всего. Фористер, Риман (Александер Кент). В последнее время он пристрастился к книгам Х.Э. Бейтса.[6]

Он и сам поражался, что его, более двадцати лет почти не бравшего в руки книг, так увлекают эти истории; буквально затягивают, заставляя забывать обо всем на свете.

Вечерами иногда он включал радио, чтобы услышать хоть чьи-то голоса, но помнил при этом, что ему не нужно будет никому отвечать ни на какие вопросы.

Остановившись сразу за последним коттеджем, он дождался, когда Кэтрин, миновав поворот, появилась в поле зрения.

На ней были легкие прогулочные ботинки, носки поверх светло-зеленых колготок, кордовая юбка до колен, более темного оттенка, взятый у кого-то взаймы анорак, на несколько размеров больше, чем нужно, с расстегнутой «молнией». Увидев Элдера, она ускорила шаг и последний десяток ярдов преодолела бегом; ее волосы, каштановые и чуть вьющиеся, развевались позади так же, как когда-то у ее матери.

– Папа!

– Кэт!

Он немного опасался некоторой ее скованности или застенчивости. Сколько они не виделись? Шесть месяцев? Даже больше. В последний раз они встречались прошлым летом, в Ноттингемшире это было, и накоротке. Но нет, она крепко обняла его, прижалась, и он ощутил под всеми одежками ее косточки, такие маленькие и хрупкие. Ее лицо, где-то внизу, прижималось к его груди, и он медленно, закрыв глаза, наклонился и прижался лицом к ее голове, тут же вспомнив, как пахли ее волосы, когда ей было два или три годика.

– Пошли, – сказал он, отпуская ее и отступая назад. – Пошли в дом.

Кэтрин не представляла, что ее здесь ждет: кучи нестираного белья и дырявые носки, пустые банки из-под пива, немытая посуда? Домик семи гномов до того, как туда явилась Белоснежка? Одинокий мужчина, совершенно опустившийся? Но нет, все здесь было в полном порядке и на своих местах; чашка с блюдцем, тарелка и миска, вымытые после утреннего чая, стояли в сушке, дожидаясь, когда их уберут. Конечно, он предпринял некоторые усилия перед ее приездом: все пропылесосил, прибрал, вытер пыль.

– Чай или кофе? Не растворимый кофе, настоящий, из зерен.

Кэтрин стряхнула с плеч свой анорак и повесила его на спинку кресла.

– Ты же не пьешь кофе. Ты же всегда терпеть не мог его запах.

– Ну, вкусы меняются…

Она посмотрела на него из-под опущенных ресниц:

– Чаю бы неплохо выпить.

– У меня байховый, «Пи-джи типс».

– Да все равно.

Пока отец возился на кухне, Кэтрин прошлась по дому. Мебель ему досталась вместе с домом, решила она, мебель того сорта, что всегда огромными грудами валяется под объявлениями о выезде. Занавеси в цветочек, тростниковые циновки на полу. Книжный шкаф, битком набитый книжками в бумажных переплетах. Тяжелый обеденный стол, там и сям украшенный круглыми следами от посуды и с царапиной на одной стороне. На узкой каминной полке фотография в простой черной рамке – она сама в возрасте четырнадцати лет, незадолго до того, как все у них развалилось; на решетке камина заранее приготовлены дрова, уголь и бумага для растопки. Ни стерео, ни телевизора. Наверху дверь в комнату отца была распахнута настежь: виднелась кровать, аккуратно застеленная стеганым одеялом, взбитые подушки; на небольшом столике – радиобудильник, лампа, пустой стакан, книга.

– Кэтрин, чай готов.

Бросив свой рюкзак на односпальную кровать в соседней комнате, она спустилась вниз.

Было достаточно тепло, чтобы посидеть в небольшом садике позади дома, бриз с моря был свежий, но не слишком холодный. Конец апреля – солнце еще высоко в небе, но почти не греет. В конце садика виднелась низкая каменная стена, уходящая в поле, где паслась скотина – белые и черные туши, низко опустившие головы. На ветвях стоящего неподалеку дерева пронзительно трещали две сороки.

– Ну как доехала?

– Отлично.

– Последний отрезок – автобусом или поездом?

– Ни то, ни другое.

– Это как?

– Голосовала.

– Как?

Кэтрин вздохнула:

– Ловила попутные. Добралась на них до самого Пензанса, а уже оттуда – автобусом.

– Я же послал тебе денег на дорогу.

– Да вот они. – Она привстала со стула. – Можешь забрать назад.

– Да я вовсе не это имел в виду.

– А что?

– Я про попутки. Это небезопасно. И нет никакой необходимости… Это же…

– Да ладно тебе, это вполне безопасно. Я же доехала, сам видишь. В целости и сохранности.

– Обратно поедешь поездом. Даже если мне самому придется тебя на него посадить.

– Хорошо.

– Я серьезно, Кэтрин.

– Я тоже. Хорошо.

Но при этом она улыбалась, а вовсе не хмурилась, как бывало когда-то.

– Как чай? – спросил Элдер.

Кэтрин пожала плечами:

– Чай как чай.

Они брели по узкой тропинке между полями, мимо ферм, туда, где утес нависал над морем.

– Так чем ты тут занимаешься целыми днями? – Она широко развела руки. – Рыбу ловишь?

– Не совсем. – Иной раз он выбирался в Ньюлин, посмотреть, как разгружают свежий улов, покупал себе макрель или камбалу и привозил ее домой.

– Я бы с ума здесь сошла. Через неделю.

Элдер улыбнулся:

– Посмотрим.

– Пап, я столько здесь не останусь.

– Я знаю. – Он-то надеялся, что она поживет у него подольше.

– У нас будет вечеринка, в субботу. И я хочу там быть.

Элдер указал ей, куда ведет тропинка между двумя скальными выступами:

– Если пойти туда дальше, мы сможем обогнуть утес и вернуться через дальние поля.

– О'кей. – И на короткое время она взяла его за руку.

В тот вечер они отправились ужинать в паб между Тревеллардом и Сент-Джастом. Дюжина столиков в общем зале, отделенном от большого бара, и почти все заняты. Кэтрин переоделась в длинную джинсовую юбку и майку, которая облегала ее плотнее, чем Элдер считал удобным. Сам он надел свои обычные синие джинсы и выгоревшую хлопчатобумажную рубаху с темно-синим свитером, брошенным сейчас на спинку стула. Элдер заказал баранье филе и потом наблюдал, довольный, как Кэтрин за обе щеки уплетает жареное мясо.

– На этой неделе, значит, никакого вегетарианства?

Она улыбнулась и показала ему язык.

Когда унесли пустые тарелки, они уселись поудобнее, беседуя о том о сем, и шум, стоявший в зале, как бы отгораживал их ото всех остальных.

– Как твои спортивные успехи?

– Все о'кей.

– А весенние тренировки?

– Тоже.

Кэтрин начала серьезно заниматься бегом, когда ей было лет десять, и именно Элдер первым стал поощрять это: сам бегал вместе с ней, был ее тренером. В первый раз выступая за свой клуб на дистанции двести метров, она пришла третьей и была самой юной в этом виде соревнований.

– Первые соревнования, должно быть, скоро?

– Чемпионат страны, в середине месяца.

– На какие дистанции будешь бежать? Двести и триста метров?

Кэтрин покачала головой:

– Только на триста.

– Отчего?

– Там я могу выиграть.

Элдер рассмеялся.

– Что смеешься?

– Да так, ничего.

– Думаешь, я такая тщеславная? Гонюсь за славой?

– Нет.

– Именно так ты считаешь.

– Нет, – повторил Элдер. – Уверенная в себе, так бы я тебя назвал. Целеустремленная.

Тут она посмотрела на него:

– Может, мне приходится быть такой.

Перехватив взгляд официанта, Элдер дал ему знак принести счет. Кэтрин вертела серебряное колечко на мизинце левой руки.

– А как мама?

– Сам у нее спроси.

– Я тебя спрашиваю.

Вытащив из сумки мобильник, она положила его перед ним на стол:

– Спроси у нее сам.

Едва взглянув на принесенный счет, он протянул свою кредитную карточку и взял свитер со спинки стула. Кэтрин убрала непонадобившийся телефон с глаз долой.

Он медленно вел машину по дорожке. Мелкие камешки хрустели и перекатывались под колесами. Свет на верхнем этаже они оставили непотушенным.

– А я здорово устала, – сказала Кэтрин, когда они вошли в дом. – Думаю, мне лучше прямо в постель.

– Конечно. Тебе что-нибудь еще нужно? Может, чаю или…

– Нет, спасибо. И так отлично.

Она приподнялась на цыпочки, и ее губы скользнули по его щеке.

– Спокойной ночи, папа.

– Спокойной ночи.

Он налил себе в стакан немного виски «Джеймисон» и вышел из дома. Там, во мраке, тенями теснилась скотина, а когда он двинулся, что-то мелкое торопливо пробежало вдоль стены. Из темной массы моря то и дело брызгали тонкие лучики света. Может быть, хоть сегодня, когда Кэтрин спит в доме, этот проклятый ночной кошмар оставит его в покое.

3

В своей комнате по другую сторону лестничной площадки Кэтрин услышала, как кричит отец.

Когда она распахнула дверь в его комнату, он полусидел-полулежал, весь в поту.

– Все в порядке, – сказал он. – Ничего особенного. Просто сон.

Окутанные молчанием, они сидели друг напротив друга в нижней комнате. Кэтрин приготовила чай, и теперь они пили его, сладкий и крепкий, а у Элдера еще и приправленный виски. Часовая стрелка приближалась к четырем. Скоро начнет светать. Когда она спросила его, что это был за сон, он лишь покачал головой.

Кэтрин поставила свою чашку и, сходив наверх, вернулась с одноразовой зажигалкой и пачкой сигарет. Элдер и не знал, что она курит.

– Не волнуйся, – заметила она. – Я уже бросаю. – А когда Элдер ничего не ответил, спросила: – Это уже не в первый раз, не так ли?

Он кивнул.

– И давно?

– Довольно давно.

Этот сон стал преследовать его через полгода после того, как он сюда приехал, сначала спорадически, раз или два в неделю, не более; и всякий раз это были вариации на одну и ту же тему: кошки, лестница. Обычно он просыпался еще до финальной сцены, до последних ступенек лестницы, до тела на постели. Но потом, когда пришла зима, сон начал повторяться все чаще и чаще, и сама мысль о том, что надо ложиться в постель, вызывала отвращение. Элдер сидел, слушая радио, а с темного оконного стекла на него смотрело отражение его собственного лица, усталого и постаревшего. Он обратился к врачу, ему прописали какие-то таблетки, потом пошел к психиатру – женщине – и в уединении и комфорте ее кабинета поделился с ней воспоминаниями о давнишнем, еще времен его детства, случае с наполовину одичавшими кошками. И больше к ней не обращался.

– Ты не хочешь об этом говорить? – спросила Кэтрин.

Снова утвердительный кивок.

– А может, тебе от этого станет легче?

– Не думаю.

– Но, папа, нельзя же…

– Что нельзя?

Она и сама не знала, а даже если и знала, то не сказала.

Он чувствовал запах пота, уже высохшего на теле, и ужасался при мысли, что она тоже может его ощутить, а также осадок, что оставил в его душе страх.

Кэтрин затушила свою сигарету и поднялась на ноги:

– Пойдем прогуляемся.

– Да нет, стоит ли… – начал было Элдер, но потом передумал: – Ладно, хорошо. Пойдем.

Там, где небо обнималось с морем, под черно-пурпурным облаком появилось ярко-оранжевое кольцо. Вокруг все лиловое. И медленный ритм волн, ударяющихся о подножие утесов: удар – откат, удар – откат. Сырость на полях и в воздухе. Первый сегодня крик птицы.

– Если ты так и будешь оставаться сам по себе, – произнесла Кэтрин, – думаю, тебе вряд ли что-то поможет.

– Я вчера и не был сам по себе. Ты была рядом, через лестничную площадку.

– Да я вовсе не об этом.

Была у него тут одна женщина – лет тридцати, живая, привлекательная. Официантка из кафе в Сеннен-Коув. Элдер иногда заговаривал с ней, не часто. Прошло несколько месяцев, прежде чем он пригласил ее съездить вместе в Пензанс, в кино; они поужинали в ресторане, кормили там очень средне, музыка орала слишком громко. В конце концов ей надоело терпеть его молчание, его нежелание поделиться с ней подробностями своей прежней жизни – он держал их взаперти от нее. «Если уж я все время пребываю вроде как в одиночестве, – сказала она тогда, – то с таким же успехом могу оставаться сама по себе».

Он видел ее пару раз с тех пор – она смеялась, прижимаясь к какому-то рыбаку, седому, с обветренным лицом. Счастливая и довольная, как ему тогда показалось.

– Можешь дать брачное объявление. – На лице Кэтрин играла улыбка. – «Бывший полицейский, возраст – за пятьдесят, отлично управляется с наручниками. Ищет женщину для совместного проживания. Фото желательно».

Элдер рассмеялся:

– Ну спасибо! Думаешь, я уже дошел до такого состояния?

Резко остановившись, она изучающе посмотрела на него – морщины на лице, выцветшие синие глаза.

– Вероятно, еще нет.

Когда они вернулись в коттедж, он разделся, улегся обратно в постель и проспал до девяти с минутами, проснувшись от звуков радио, запаха кофе и горячих тостов с маслом.

Все остальное время, пока Кэтрин жила у него, о ночном кошмаре больше не говорили, да он и не повторялся. Они вместе посетили галерею Тейт в Сент-Айвсе – Элдера больше поразило само здание, то, как его стеклянный по большей части фронтон повторяет изгиб береговой линии залива, чем произведения искусства, что в нем хранились. На мысе Корнуолл они забрались на самую высокую точку и любовались оттуда тюленями, глянцево блестевшими среди волн. Три часа, потраченные на выход в море на маленькой рыбачьей лодке, принесли им тощую макрель и пару крабов. Они бродили по полям, добираясь до Зеннора, гуляли по прибрежной дороге – и на запад, и на восток; закусывали по пути мясными пирогами, жареной треской с картофельными чипсами, пили чай со сливками. В саду Скульптур Барбары Хепуорт[7] они сидели в белых креслах, щуря глаза на ярком солнце, а когда на колени Элдеру вспрыгнул котенок, он, вместо того чтобы согнать его, позволил ему устроиться поудобнее, и тот свернул хвостик кренделем и лапкой прикрыл глаза.

В последний вечер Элдер повел Кэтрин в прибрежное кафе в Портминстере, а после ужина они побродили по песчаному пляжу.

– Как дела дома? – спросил Элдер. Если не считать мужчины, выгуливавшего собаку, и молодого человека в легком водолазном костюме, отчаянно пытавшегося не упустить отлив, пляж был в их полном распоряжении.

– Да вроде все нормально.

– А Мартин? Как ты с ним?

Мартин Майлз владел магазином одежды на Кингз-роуд в Лондоне, еще одним – в Кенсингтоне, сетью салонов-парикмахерских под вывеской «Стрижка-укладка» с отделениями в Лондоне, Челтнеме, Дерби и Ноттингеме. Когда Элдер и Джоан на седьмом году своего брака переехали из Линкольншира в Лондон, Джоан устроилась в один из салонов Майлза стилистом. Год спустя, когда Элдер никак не мог обжиться в столичной полиции, а в его отношениях с женой начался скверный период, у Джоан с Майлзом был короткий роман. Когда это открылось, Элдер и Джоан, обсудив положение и выяснив отношения, решили все забыть. Элдер предложил жене сменить место работы, найти себе другого босса, но Джоан не согласилась. «Мне нужно видеть его каждый день и всегда помнить, что он мне больше не нужен, а вовсе не уходить и потом не знать, так это или нет».

Восемь лет спустя, когда Кэтрин уже переходила в среднюю школу, Джоан предложили место менеджера в новом салоне, который Майлз открыл в Ноттингеме. Они снова переехали. Устроились, обжились. Кэтрин очень понравилась новая школа. Элдер относительно легко освоился в отделе по расследованию особо тяжких преступлений. Иной раз человек ничего не замечает до самого последнего момента, когда уже поздно что-либо предпринимать.

– Я опять с ним виделась. С Мартином. Прости, Фрэнк, но я…

– Виделась с ним?

– Да, я…

– Спала с ним?

– Да. Фрэнк, прости, я…

– И давно это у вас?

– Фрэнк…

– Давно ты с ним спишь?

– Фрэнк, пожалуйста…

Элдер расплескал виски, залив себе руку и брюки.

– Давно, мать твою?!

– Ох, Фрэнк!.. Фрэнк… – Из глаз Джоан текли слезы, дыхание было прерывистым, с лица сошли все краски. – По сути дела, мы никогда не переставали…

Пляж теперь был в их полном распоряжении, его и Кэтрин, и их сопровождал тихий плеск волн медленно начинающегося прилива.

– Выпьем еще кофе, прежде чем пойдем назад? – предложил Элдер.

– Я лучше не буду. Мне завтра рано вставать.

К тому времени, когда они вернулись в коттедж, небо уже было серым и начинало чернеть. Несколько минут они стояли снаружи, молча глядя на звезды. Кэтрин уже собрала свой рюкзак, он стоял у подножия лестницы.

– Спокойной ночи, пап.

Прижав к себе, он поцеловал ее в волосы, потом в щеку.

– Хорошо, что ты приехала.

– Да. Хорошо было.

Потом он стоял в своей маленькой кухне – в руке стакан с виски, а вокруг лампы пляшут мотыльки – и слушал, как она ходит наверху. Потом тишина. Когда они с Джоан разъехались, он очень старался как-то подбодрить дочь, не желая, чтобы та стала воображать, что в этом есть и ее вина.

«Я люблю тебя, Кэт, – сказал он ей тогда. – Ты ведь знаешь это, да?» А она посмотрела на него и грустно улыбнулась: «Знаю, но это не имеет никакого значения, не так ли?» «О чем ты говоришь? Конечно, имеет!» – «Нет. Все дело в маме. Тебе нужно было больше ее любить».

Элдер проглотил остатки виски и сполоснул стакан; эту ночь он провел внизу, в кресле, накрыв ноги одеялом. Быстрый завтрак еще до семи утра, потом езда через гранитный хребет полуострова в Пензанс. Поезд стоял у перрона, все двери настежь. Быстрое объятие, и она отвернулась.

– Ты еще приедешь ко мне?

– Конечно.

Взмах руки, крик кондуктора, лицо Кэтрин в окне, белесое, смазанное. И Элдер, на самом краю платформы, машет рукой, рывок и отход поезда отзываются во всем теле острой болью, реальной, как от удара, а поезд уже исчезает вдали…

4

Хозяин ближайшего к дому Элдера бара был известен своей грубостью и бестактностью, однако Элдер довольно часто показывался у него, чтобы заслужить не самое презрительное к себе отношение.

– Вам тут звонили, – сообщил хозяин бара. – Женщина. Если это за неуплату аренды, я не удивлюсь. – Его смех, похожий на петушиное кукареканье, эхом отразился от потолка. – У вас же есть причины вот так прятаться в здешних местах. Сказала, позвонит еще, около девяти.

«Кэтрин? – подумал Элдер. – Или Джоан?»

Оказалось, ни та, ни другая. Хотя этот голос он в последний раз слышал два года назад, Элдер без труда узнал низкий тембр Морин Прайор. Когда-то она была сержантом полиции Ноттингемшира и работала вместе с Элдером, а теперь стала инспектором отдела по расследованию особо тяжких преступлений.

– Привет, Морин. Что стряслось?

– Шейн Доналд.

– И что с ним?

– Его вот-вот освободят. Условно-досрочно. Я подумала, тебе надо об этом знать.

– Спасибо, Морин.

В семнадцать лет осужденный за убийство, Доналд отбывал срок в пенитенциарных заведениях ее величества. Его подельник, Алан Маккернан, старше его годами, признанный зачинщиком, получил пожизненное. Это было в 1989 году. Сейчас Доналду, видимо, уже за тридцать.

– Тут в местной прессе поднялась небольшая суматоха.

– А как они об этом пронюхали?

– От родителей жертвы, их известили официально.

– Ну конечно!

«Жертва, – подумал Элдер. – Люси Пэдмор, шестнадцати лет, на год моложе Доналда».

– Если тебя интересует, я могу собрать вырезки и послать тебе.

– Да, о'кей, присылай. Спасибо, Морин.

– Хорошо, Фрэнк. Ты смотри не пропадай там.

Несмотря на то что больше трех лет работал с Морин Прайор, Элдер мало что знал о ней – подробности своей личной жизни она утаивала, как последний скряга. Одинокая и, насколько можно было судить, не склонная к лесбийским забавам, она никогда не увиливала от заданий, какими бы они ни были скучными или неприятными, всегда честно платила свою долю, когда они забегали в бар после службы. По сравнению с Морин Элдер был, что называется, душа нараспашку, жил, как поется в песне, открыв сердце ветру.

Он постоял с минуту, прежде чем положить трубку на аппарат и вернуться к стойке. Шейн Доналд. Он хорошо помнил его – тощий парень со слезящимися глазками, легко поддающийся чужому влиянию; такого очень просто держать в полном подчинении. Элдер вдруг подумал, к кому Доналд мог прибиться в тюрьме и к чему это его привело. Теперь его отправят в другую часть страны, подальше от места преступления; первые шесть месяцев он, по всей вероятности, проведет в общежитии для таких же условно освобожденных; за ним установят плотное наблюдение, чтобы убедиться, что заключение о его готовности вернуться к нормальной жизни в обществе было хорошо обоснованным.

Элдер заказал себе двойную порцию виски «Джеймисон» и направился в самый дальний угол бара. По собственному опыту он знал, что полицейский испытывает множество самых разных чувств по отношению к тем, кого он арестовал, особенно за убийство, но жалость в их число входит редко.

Доналд был последним ребенком пожилых родителей, нежеланным, ошибкой, как его часто называли, маленьким и слабеньким с рождения последышем, который еле-еле выжил, и, как его мать имела обыкновение подчеркивать, чертовски жаль, что выжил. Их семейство жило на северо-востоке, в захудалом загаженном доме на окраине Сандерленда, где обитало одновременно три поколения, вечно в тесноте, спотыкаясь друг о друга; где половина окон в лучшем случае были забиты досками, а задняя дверь распахивалась при малейшем порыве ветра. Папаша его пробавлялся случайными заработками, собирал металлолом и продавал куда только мог, вечно играл на скачках и проигрывал, получал пособие; мать работала уборщицей в местной школе. Трое его братьев, еще не достигнув подросткового возраста, уже имели неприятности с полицией. Одна из сестер умудрилась забеременеть в тринадцать лет, в тот самый год, когда родился Шейн.

Такая их жизнь могла измениться только к худшему, что и произошло. Папаша его бил – это считалось само собой разумеющимся, – зажимая ему при этом рот рукой и охаживая толстенным ремнем по заднице. Дед насиловал его, когда напивался пьян; двое братьев, когда были трезвы, тоже трахали его, по очереди, пока он не начинал исходить кровью. Всякий раз, когда он сбегал из дому, полиция или какой-нибудь доброжелатель из социальной службы непременно возвращали его обратно. Только одна его средняя сестрица, Айрин, выказывала ему хоть какую-то любовь, утирала слезы и успокаивала, усадив к себе на колени. Но когда она уехала, выйдя замуж за слесаря-газовщика из Хаддерсфилда, до которого около сотни миль, – один ребенок у нее уже имелся, а второй был на подходе, – у Шейна не осталось никого, с кем он мог бы поговорить, кому мог бы довериться. И он все больше и больше уходил в себя, в маленький темный мирок собственного убогого сознания.

Накануне своего пятнадцатилетия, вскоре после отъезда Айрин, он вдруг сорвался – словно внутри у него что-то лопнуло – и набросился на преподавателя столярного дела с обломком деревянного бруса в руке, перебил полдюжины окон в школе, вломился в собственный дом, забрал у матери из сумки только что полученную зарплату, прихватил кое-какую одежду и все, что можно было украсть, сложил все это в старую сумку и подался автостопом на юго-запад.

Ему пришлось трудно. Большинство водителей, даже если и замедляли ход, едва взглянув на Доналда, тут же вновь набирали скорость. Одну ночь он провел, свернувшись калачиком на своем жалком имуществе, на автобусной остановке в Дарлингтоне, другую проспал под изгородью возле автостоянки, прямо рядом с шоссе А61. К тому времени, когда Шейн объявился у дверей своей сестры, он был голоден, грязен, глаза ввалились, а одежда вся пропахла сыростью и еще кое-чем похуже.

Айрин обняла его и втащила в дом. В ванной на втором этаже она его раздела, словно маленького, и обтерла влажной тряпкой.

– Пусть только не думает, что тут останется, потому что хрен ему! – заявил Невилл, муж Айрин.

Не обращая на него внимания, Айрин отрезала несколько ломтей хлеба, намазала их маргарином, а сверху джемом. Приготовила чай. Она была на седьмом месяце беременности, и это было заметно; ребенок лежал неправильно, однако у него еще было время, чтобы занять нужное положение.

– Шейн, милый, что ты там натворил? – спросила она, глядя, как он уплетает хлеб. – У тебя неприятности, да?

– Сбежал я от них, вот и все.

– Давно надо было.

– И назад не вернусь, никогда не вернусь, будь что будет.

– Я уже сказал, – заявил Невилл из коридора, – жить ты тут не будешь!

– Ты не лезь, – сказала ему Айрин. – Это мое дело, не твое.

– Черта с два не мое! – Он шагнул к ней, сжав кулаки, но она остановила его взглядом:

– Тебе ведь давно на работу пора, не так ли?

Невилл повернулся и вышел, не сказав больше ни слова.

– Не трясись, – сказала она Шейну. – Все образуется. Поорет и перестанет. – Она уже придумала, что сможет устроить брату постель внизу, на полу. По крайней мере пока не родится ребенок.

Но прежде чем это произошло, Шейн повстречал Алана Маккернана, и с этого началась цепочка событий, которая привела к убийству.

Элдер опрокинул в рот остатки «Джеймисона» и немного подержал на языке, смакуя. Ему припомнились слова одного из коллег-полицейских, когда им наконец удалось доставить Доналда в участок – у него были очень коротко остриженные каштановые волосы, едва пробивающиеся усики вокруг бескровных запекшихся губ. «Надо было его сразу утопить, едва он родился, ублюдок проклятый. Или бросить где-нибудь – для всех было бы лучше».

* * *

Конверт, надписанный аккуратным почерком Морин Прайор, пришел три дня спустя. Почтальонша оставила свой мини-вэн у въезда в переулок и дошла до дома пешком – это был первый с начала весны случай, когда она навестила Элдера.

– Прекрасный день, не правда ли? – сказала она, мотнув головой в сторону неба, когда Элдер вышел ей навстречу из дома. – В такой день и новости должны быть хорошие!

– Будем надеяться, – ответил он, сильно в этом сомневаясь.

В конверте были вырезки из «Мансфилд чэд», «Ноттингем ивнинг пост»; фото обоих, Доналда и Маккернана, сделанные во время суда; Доналд не в фокусе, этот снимок фотокорреспондент сделал сквозь окно движущегося автобуса. «УБИЙЦА ДЕВУШКИ ВЫХОДИТ НА СВОБОДУ» – кричал заголовок. «Свобода! – подумал Элдер. – После тринадцати лет тюрьмы!»

Сообщение о том, что Шейн Доналд, один из двоих преступников, признанных в 1989 году виновными в убийстве 16-летней Люси Пэдмор, вскоре будет выпущен из тюрьмы, было встречено с гневом и непониманием родителями погибшей девушки, Дэвидом и Донной Пэдмор, проживающими на Стейшн-роуд в Оллертоне. «Какое право он имеет свободно и беззаботно расхаживать среди нас, – со слезами на глазах вопрошает миссис Пэдмор, – когда моя Люси никогда уже никуда не сможет пойти?»

Ожидается, что Доналда, которого освобождают условно-досрочно, увезут в другое место и, возможно, разрешат сменить имя и фамилию. «Не имеет никакого значения, что они предпримут, – заявил Дэвид Пэдмор, крайне взволнованный. – Я все равно разыщу его, а когда найду, он пожалеет, что не остался за решеткой!»

Там было еще два снимка Люси, один обычный постановочный – в школьной форме, слепо улыбающейся в объектив, а другой – никак не приукрашенный, мимолетный «щелчок» смеющейся красивой светловолосой девушки в майке и джинсах.

Элдер подумал, что она именно так и выглядела, когда повстречала Маккернана и Доналда на пляже в Мейблторпе, где проводила вместе с семьей летние каникулы. Алан Маккернан, двадцати шести лет, черные волосы зализаны в кок по моде конца пятидесятых, на руках татуировки, кожаная куртка, вся в заклепках, нараспашку, джинсы затянуты ремнем с большой пряжкой. Он, наверное, первый с ней заговорил, этакий дерзкий красавчик. Доналда она бы и не заметила, эту жалкую тень, таскающуюся за взрослым мужчиной. Взрослый мужчина – Люси это могло понравиться: привлекательный малый, да еще и покататься на мотоцикле приглашает. «Нортон-750», сплошной сверкающий хром. «Эй, Шейн, дай ей свой шлем. А сам и пешком доберешься». Элдер вполне мог представить, как Маккернан ведет Люси к мотоциклу, гнусно подмигивая и улыбаясь. Двадцать минут езды до паркинга жилых автофургонов, где они с Доналдом остановились, в глубь округа, подальше от моря.

Они держали ее там пять дней пленницей, подвергая бесконечным издевательствам, которые и привели в конечном итоге к ее смерти. Ее тело, все в ссадинах и кровоподтеках, потом нашли в неглубокой яме недалеко от прибрежной дороги, пересекающей дюны, в зарослях кустарника и высокой травы.

Было обнаружено множество сходных особенностей этого убийства с другими аналогичными нападениями на женщин, совершенными в последние несколько лет в соседнем Ноттингемшире. В самом последнем случае, имевшем место год назад, молодую женщину по имени Мишель Гест держали пленницей в течение сорока восьми часов и принуждали к разнообразным сексуальным актам, включая насилие с помощью «тупого орудия», но потом отпустили, посреди ночи вышвырнув из машины на заброшенной дороге между Ретфордом и Гейнсборо. Ей было семнадцать – не слишком смышленая девица, занималась проституцией с тех пор, как окончила школу. Когда на следующий день рано утром ее обнаружил местный фермер, она лежала, свернувшись, возле стога сена; он сообщил в полицию, но она была так напугана и сбита с толку, что едва могла говорить. «Их было двое. Двое, двое, двое…» – вот и все, что она была в состоянии сказать.

Была создана сводная оперативная группа, которую возглавили Элдер и инспектор Терри Фостер из Ноттингемшира; они и вели расследование на месте преступления. Еще один инспектор возглавлял временный штаб, куда стекалась вся добытая информация и где проверялись местные полицейские архивы; группа полицейских и штатских, имеющих доступ к национальной компьютерной сети ХОЛМС,[8] просеивала и систематизировала все поступающие данные, прежде чем решить, чьи имена можно отбросить, а кого считать потенциальным подозреваемым и начать отслеживать.

Алан Маккернан попал в последнюю категорию. Ему еще не было двадцати, когда он уже получил срок за сексуальное домогательство и отсидел полтора года; впоследствии он не раз подпадал под подозрение в совершении аналогичных преступлений, включая попытку изнасилования, неоднократно допрашивался, но обвинений ему ни разу не предъявляли.

Постоянного места жительства у него не было, иногда он подрабатывал механиком; чаще же просто таскался то с одним, то с другим передвижным парком аттракционов, что колесят по стране из конца в конец, собираясь вместе на каких-нибудь крупных мероприятиях вроде ежегодной Ноттингемской гусиной ярмарки. Когда Элдер наконец до него добрался, Маккернан был занят ремонтом электрического автомобильчика с детского автодрома из парка аттракционов в Скегнессе под немузыкальные вопли Джина Винсента, несшиеся из динамиков над его головой: «Би-боп-а-лула!» и «Блу джинс боп!».

– Никто этих ребят не переплюнет, – заметил Маккернан, вытирая грязные руки о комбинезон. – Джина Винсента, Эдди Кокрейна, Чарли Федерса…

Элдер очень смутно помнил эти имена со времен собственного детства и теперь удивился, что кто-то вполовину его моложе слушает их и сегодня.

– Потише можешь сделать? – прокричал он, пытаясь перекрыть вопли из динамиков.

Маккернан махнул рукой парню в будке у входа, и через несколько секунд звук уменьшился до нормального уровня.

– Это кто? – спросил Элдер, указывая на юношу, который махнул Маккернану в ответ, прежде чем выполнить его распоряжение.

– Этот? – переспросил Маккернан. – Да никто.

Позднее Элдер узнал, что это был Шейн Доналд.

– Ну а ты, – продолжал Элдер, – ты ведь Алан Маккернан?

– И никто другой. – На лице его появилась самодовольная улыбка.

– И готов ответить на некоторые вопросы?

– Зависит…

– От чего?

– От вознаграждения.

– Как насчет того, чтобы не угодить в тюрьму?

– Звучит неплохо. – Маккернан вытащил пачку сигарет из верхнего кармана своего комбинезона и протянул ее Элдеру и полицейскому, что пришел вместе с ним, но оба отказались. Маккернан извлек из пачки сигарету, сунул в рот и достал зажигалку, поддельную «Зиппо», – ему нравилось щелкать крышкой: туда-сюда, открыть-закрыть.

Элдер спросил его, где он находился в тот день, когда пропала Люси Пэдмор, и в тот, когда нашли ее тело.

– В Халле, – без запинки ответил Маккернан.

– И чем занимался?

Маккернан пожал плечами и оглянулся по сторонам:

– Да вот этим же самым.

– И свидетели есть? Те, на кого ты работал?

– Да, наверное.

– Пока ты был в Халле, где ты жил?

– В автофургоне.

– Он твой собственный?

– Да.

– И где он сейчас?

Тут Маккернан позволил себе улыбнуться:

– Сгорел. Когда ехали сюда. Неосторожное обращение с канистрой керосина. – Он покачал головой. – Хорошо еще, что живым успел выскочить.

Автофургон нашли там, где указал Маккернан, – обгорелый остов с покореженной рамой.

С этим автофургоном полиция возилась почти три дня: всю его внутренность облазили и обклеили ярлычками с указателями, потом отбуксировали к себе для дальнейшего обследования. Обнаруженные в нем пятна крови принадлежали к самой распространенной группе, у Маккернана была такая же. И у Люси Пэдмор. «Порезался, когда брился. Спешил, понятно?» Помимо отпечатков пальцев самого Маккернана, там нашли еще несколько, принадлежавших одному человеку. «Да это был один парень с ярмарки. Я его подвозил, понятно?» И ни одна улика не указывала, что Люси когда-нибудь была в этом фургоне.

На очной ставке то ли по причине потери памяти, то ли от страха Мишель Гест его не опознала.

После чего Маккернан исчез.

А через неделю пропала еще одна девушка – в сотне миль к северу, в другом графстве, но схожесть обстоятельств просто бросалась в глаза. Сьюзен Блэклок была чуть выше среднего роста, тоненькая, светловолосая, шестнадцати лет от роду; в последний раз ее видели на прибрежной дороге между заливом Робин Гуда и Уитби, примерно в три часа пополудни.

Элдер поехал туда по шоссе А1, через вересковые пустоши, связался на месте с Доном Гайзли из местной полиции; поговорил с родителями девушки, Тревором и Хелен, с администрацией паркинга автофургонов, где они проживали, с бывшим учителем, который проходил по улице Кливленд-уэй и видел Сьюзен возле Солтуик-Нэб, поздоровался с ней и услышал в ответ невнятное приветствие.

Пять дней, как она пропала, и Элдер с ужасом ждал шестого.

5

Потом у них случился прорыв: под обгорелой рамой складной кровати нашли две ниточки, при исследовании под микроскопом оказавшиеся идентичными нитям из свитера Люси, который был на ней в день ее исчезновения.

Дальнейшее исследование образцов крови, взятых в автофургоне, привело к заключению, что результаты анализа ДНК совпадают с данными анализа крови Люси Пэдмор, а вовсе не Маккернана.

Запрос о местонахождении Маккернана выявил еще одну его жертву, девятнадцатилетнюю Вики Роулз – она выглядела гораздо моложе своих лет и до этого момента хранила молчание о том ужасном дне, что провела в тесной компании с Аланом Маккернаном и его приятелем Шейном Доналдом. Уличное знакомство, легкий флирт – и такие жуткие последствия.

Прошло совсем немного времени, и Маккернана выследили – он работал в гараже к северу от Ротерема, рядом с шоссе на Ромарш, занимался в основном жестянкой, выправлял, сваривал, начинал каждый день в семь утра, заканчивал в пять. Юноша, подпадавший под описание Шейна Доналда, большую часть времени ошивался возле этого гаража, выполнял разные мелкие поручения, время от времени делал какую-то работу, подавал Маккернану инструменты. Оба жили в полуподвальной однокомнатной квартирке недалеко от центра города, ванная там была на площадке второго этажа, ближайший туалет – во дворе.

Вместе с тремя полицейскими Элдер прибыл в авторемонтную мастерскую, где встретил своего коллегу из полиции Ноттингемшира. «Подбросим монетку, – предложил Терри Фостер, а когда выпала решка, сказал: – Вот и отлично. Маккернан мой». И он радостно улыбнулся.

У Фостера было пять человек. Прикрытие обеспечивала полиция Южного Йоркшира – полдюжины полицейских в форме и еще столько же в штатском; на случай вооруженного сопротивления наготове держали еще и спецгруппу. И в гараже, и в квартире устроили засады – никаких шансов, что преступников кто-то успеет вовремя предупредить. Без двадцати семь утра пришло сообщение, что Маккернан вышел из дому и направляется на работу. Один.

Шейн Доналд – в грязных джинсах, серой майке с короткими рукавами и кроссовках, с мутным взглядом – ввалился в магазинчик на углу. Пачка сигарет «Эмбасси», газета «Сан», пакет молока. Он шел назад, изучая спортивную полосу, когда Элдер догнал его и пошел рядом.

– Болеешь, да?

– Чего?

– Футбольный болельщик? За какую команду? «Манчестер юнайтед» или «Ливерпул»?

– Да кто ты такой, твою мать?!

Но тут Доналд увидел еще двоих возле дома, не более чем в пятидесяти ярдах от него, и сразу все понял. Инстинктивно повернулся, чтобы бежать, уронил газету и пакет, уголок которого лопнул, и на мостовую потекло молоко.

Элдер схватил Доналда за руку, между локтем и кистью.

– Даже и не думай! Не глупи! Тебе же хуже будет. Бежать не имеет смысла.

Их отвезли в разные участки; Маккернана – со ссадинами на лице и руках, с затекшим левым глазом и отпечатком стальной набойки внизу живота. Он насвистывал «Самертайм блюз» сквозь выбитые зубы.

– Мой клиент уже сорок пять минут ждет врача! – бушевал дежурный адвокат, весь красный.

– А мой старик восемнадцать месяцев ждал протеза шейки бедра, – ответил дежуривший при камере предварительного заключения сержант. – Так вот оно нынче и бывает…

– Я не шучу!..

– Мой папаша то же самое говорил. Особенно когда эта проклятая штука все время выскакивала из сустава. Только не стоит лезть из кожи вон. Полицейский хирург уже едет.

В трех четвертях мили от этого места, в недрах другого полицейского участка, другой полицейский сержант-охранник спросил Доналда о его возрасте.

– Мне семнадцать.

– Правду говори, сынок.

– Скоро будет семнадцать.

– У тебя кто-нибудь есть, кого надо известить, что ты у нас?

Доналд отрицательно мотнул головой.

– А родителям сообщить?

– За каким чертом?

Элдер наклонился над столом:

– Давай-ка сразу свяжемся со службой соцзащиты и объясним им ситуацию. Пусть пришлют кого-нибудь, поприсутствовать на допросе. Когда приедут, обеспечь, чтобы его еще раз предупредили. А пока надо бы ему чаю дать и поесть чего-нибудь. Бутерброд с беконом, что-нибудь в этом роде.

– А я уж думал, вы его сразу засадите, – сказал сержант, кивнув в сторону камеры, когда все формальности были позади. – И почитаете ему что-нибудь на сон грядущий.

– Я бы даже поцеловал его на ночь, если бы считал, что это поможет, – ответил Элдер. – И какого бы адвоката ему ни назначили, надо постараться, чтобы это не оказался свеженький выпускник юридического факультета, готовый на все, лишь бы сделать себе имя.

Вся эта возня тянулась почти до середины дня: социальный работник из опытных, в черной юбке и сверкающей белизной блузке, с черными кругами усталости под глазами; адвокат, ближе к шестидесяти, добродушный, уже почти вышедший на пенсию, но еще вносивший свой вклад в дело оказания юридической помощи. Элдер попросил Мэдди Берч, сержанта уголовного розыска с мягким взглядом, чтобы та вместе с ним вела первый допрос. Комната была без окон, с низким потолком, стены ничем не украшены – стол, стулья, двухкассетный диктофон, лампочка над головой. Элдер назвал себя в микрофон, потом пригласил остальных сделать то же самое. Голос Доналда звучал так тихо, что Элдеру пришлось попросить его повторить погромче.

Первые пятнадцать минут Элдер расспрашивал Доналда об основных событиях его жизни, никаких острых вопросов – пусть немного расслабится, пусть уйдет эта напряженность, эта агрессивность в голосе. Когда Мэдди Берч попросила его рассказать о знакомстве с Маккернаном, Доналд завертелся на своем стуле, облизнул губы и забормотал что-то нечленораздельное. Мэдди улыбнулась и повторила вопрос. Все засмеялись. Как смешно, прямо как в цирке.

– А теперь о Люси Пэдмор, Шейн, – вступил Элдер без всяких предисловий. – Какая она была?

– Она была хорошая, добрая.

– Добрая?

– Ага.

– Добрая с тобой?

– Ну да, почему бы и нет?

– И за это вы с ней такое сотворили?

– Я…

– Отплатили ей за доброту.

– Не знаю, о чем это вы.

– За что вы ее убили?

– Нет! – Стул под Доналдом чуть не упал, когда он вскочил на ноги; социальный работник протянула руку – то ли защитить его, то ли остановить.

– Шейн…

– Нет! Не говорите так!

– Что это вы ее убили?

– Не говорите так!

– Она погибла, Шейн. Ее уже не вернешь.

Дыхание Доналда стало прерывистым – рот широко открыт, хриплый вдох, потом резкий выдох; глаза какие-то дикие, одной рукой он зажимает рот, другой трет у себя в промежности.

– Шейн, – мягко сказала Мэдди, – сядь обратно, пожалуйста.

– Она мертва, Шейн, ты же знаешь это, не так ли?

Не глядя на Элдера, да и вообще ни на кого, Доналд медленно кивнул.

– И если это не ты ее убил, то кто-то другой.

В комнате стало тихо, достаточно тихо, чтобы слышать, как шуршит лента в диктофоне, как тяжело, астматически, дышит адвокат. Элдеру показалось, что он ощущает запах мяты. Мяты и пота.

– Расскажи нам об этом, Шейн, – попросил он. – Расскажи, как она умерла.

Доналд резко мотнул головой и впился зубами в заусенец на ногте.

– Шейн, – сказала Мэдди, – тебе не следует ничего бояться.

Глаза Доналда наполнились слезами.

– Может, тогда я расскажу, как мне это представляется? – спросил Элдер. – Мне кажется, вы слонялись по окрестностям, все трое: ты, Люси и Алан. Выпивали, веселились. Косячок, наверное, забили, может, пару, не знаю. И здорово возбудились, все трое. А потом… потом я не знаю, Шейн, – и вот тут ты должен нам помочь. У вас все пошло кувырком. И один из вас троих пострадал. Люси пострадала.

Доналд закрыл глаза.

– Она же тебе понравилась, правда? Люси. Ты же сам сказал. Ты же не хотел, чтобы такое случилось.

Доналд мигнул и на секунду сфокусировал взгляд на Элдере, потом отвел глаза.

– Понимаешь, Шейн, мне кажется, что ты попал в ситуацию, которой и сам был не рад. В ситуацию, которая тебе самому казалась неправильной, но ты боялся об этом сказать. Алан был старше, ты его очень уважал. И ты ему тоже нравился. Но то, что произошло с Люси… что он с ней сделал… Шейн, я думаю, будет неправильно, если ты возьмешь всю вину на себя, не так ли? Это было убийство, Шейн, вот что это было такое, вот во что все это вылилось. В убийство!

Элдер на секунду взял руку Доналда в свою.

– Помоги нам, Шейн. И себе самому помоги. Расскажи, как все было.

Когда все было кончено, минут двадцать спустя или около того, у них была готовая версия – отрывочная, с повторами, вся в прорехах – того, что произошло в автофургоне. Маккернан занимался сексом с Люси, потом убедил ее заняться тем же с Доналдом, потом снова сам полез. Позже, приняв несколько «колес» и покурив, Маккернан опять полез к ней, включив погромче музыку, чтобы заглушить его смех и ее крики. Потом его кулак. Потом бутылка. Ручка от швабры. Маккернан смотрит через плечо на лицо Доналда. Пальцы Люси, она пытается выцарапать ему глаза, пытается вырваться, убежать. Злость Маккернана. Ярость. Потом кровь. Нож. Маккернан материт Люси за то, что сам с ней сделал.

В комнате для допросов повисло молчание.

Элдер понял, что большего они не добьются. Не сейчас. Он встал, потянулся, обошел вокруг стола, положил обе руки на плечи Доналду и слегка нажал.

– Хорошо. Ты правильно сделал. Теперь мы попробуем помочь тебе. Если сможем.

У Доналда из горла вырвались рыдания.

Элдер смотрел через стол на Мэдди Берч, и глаза у него были пустые и жесткие, как полированный камень.

– Проследи, чтобы ему дали пить, – сказал он, отходя в сторону. – И поесть. Пусть отдохнет, а потом мы продолжим беседу.

* * *

– Ты же понимаешь, что он пытается выгородить себя, не правда ли? – спросила Мэдди Берч.

Они стояли у заднего входа в здание, Мэдди курила, Элдер держал в руке кружку с помойным на вкус кофе, который едва пригубил.

– Ты так считаешь?

– Мы же читали заявление Вики Роулз, слышали запись. Он ударил ее – чем? – да-да, куском резинового шланга.

– Потому что Маккернан ему приказал. С угрозами.

– Все равно он ее ударил. И не только ударил.

– Знаю.

Берч затушила сигарету о подметку туфли.

– Они убили ее, Фрэнк. Оба. Вот что я думаю.

– Полагаю, ты права. По закону, если уж на то пошло. Но если мы хотим, чтобы Доналд сдал нам Маккернана…

– То нам нужно принять его ложь?

– Нам, возможно, придется согласиться с его версией событий, по крайней мере пока. – Обычно на подобные вещи не обращаешь внимания, но Элдер все же заметил, как в глазах Мэдди вспыхнул зеленый огонек.

– Ты собираешься допивать это? – спросила она, кивнув на кружку в его руке.

Элдер покачал головой и выплеснул кофе на землю.

– Ты так и не спросил Доналда о Сьюзен Блэклок, – заметила она, когда они вернулись в здание.

– Всему свое время.

В мужском туалете Элдер долго и с преувеличенным тщанием мыл руки.

Он наседал и наседал. Дорога между Уитби и заливом Робин Гуда, помнишь? Конец августа. Ты был там, на этой дороге. И на побережье Норт-Йоркшира. В то самое время. Помнишь Сьюзен? Он показывал Доналду фотографии, внимательно наблюдая, пытаясь увидеть на его лице признаки готового признания и понимая, что он, вероятно, никогда и не слыхал ее имени. Иной раз он начинал допрос именно с этого, в другой раз не упоминал его сначала, но потом незаметно съезжал к этому, как бы между прочим. И ни разу не сумел сбить Доналда с занятой позиции. Это Доналда-то, которого так легко можно было сбить!

И даже тогда Элдер никак не мог забыть об этом. Такое совпадение! Все улики! Почти полная убежденность в этом прямо-таки разъедала его изнутри. Он такие вещи никогда не пропускал.

Когда он предъявил фотографии Маккернану, тот только злобно ухмыльнулся.

– Ты знаешь ее, Алан?

– Хотел бы! – Он хитро подмигнул.

– Куда ты ее дел, Алан? Что с ней стало?

Глаза Маккернана остекленели, и он начал тихонько напевать себе под нос что-то из Джонни Кидда и группы «Пайретс». Кажется, «Шейкин олл оувер».

Элдер закусил губу и продолжил допрос.

Скажи спасибо, что хоть чего-то добился.

Но если не считать этого, у тебя ничего и нет. Как у Хелен и Тревора Блэклок, никакой дочери, одни пустые комнаты.

6

Он выехал из Корнуолла рано, сумка на заднем сиденье, термос с кофе – рядом; он так и не смог выбросить из головы воспоминание о пропавшей Сьюзен Блэклок.

На первой же заправочной станции залил полный бак бензина, проверил уровень масла в двигателе, подкачал шины. Это был первый за долгое время случай, когда его машина, неприметный «форд», выбралась в такое путешествие. В магазине при станции он купил две плитки шоколада, апельсиновый сок, пачку мятных лепешек. Он не собирался часто останавливаться, разве что по естественной необходимости.

Что будет делать, когда приедет, он сам еще толком не знал – ну порыщет вокруг, может, порасспрашивает местных, потрясет кое-кого, поизучает местность.

Возле Эксетера движение стало более интенсивным. Элдер включил радио, прошелся по привычным каналам: Радио-2, 3 и 4, «Классик FM». По большей части он предпочитал тишину. Широкие шоссе, потом узкие местные дороги через пустоши Йоркшира, за ними – шоссе А171, петляющее между лесом и болотами; справа иногда виднеется море. К тому моменту, когда впереди показались руины аббатства в Уитби, у Элдера уже болела поясница, левую ногу свело, в горле пересохло. Он медленно проехал по набережной вдоль внутренней гавани, потом припарковал машину, взял свою сумку и пешком одолел короткое расстояние до гостиницы «Уайт Хорс энд Гриффин» – полсотни метров по мощенной камнем Черч-стрит.

Номер он заказал заранее, тот оказался под самой крышей: чистые простыни, удобная кровать, мягкое кресло. На три дня, может, на четыре – он не знал наверняка. Не спеша принять ванну, переодеться, потом поесть в ресторане внизу – он оказался гораздо голоднее, чем ожидал, – и запить все пинтой пива. И как только голова его коснулась подушки, он сразу же заснул. Крики чаек, резкие и непрекращающиеся, разбудили его около пяти утра.

Сьюзен Блэклок приехала сюда из Честерфилда вместе с родителями, на каникулы. Две недели в жилом фургоне в «Хейвен холидей парк», высоко на скалах, возвышающихся над Уитби с видом на Солтуик-Бей. Единственный ребенок в семье, она, пока училась в общей начальной школе, вроде была вполне счастлива и всем довольна, хорошего поведения, добросовестная и честная; ее довольно часто приглашали на вечеринки, школьные конкурсы на лучший торт к празднику, костюмированные балы, обычные игры – «испорченный телефон», «музыкальные стулья», фокусники, в чьих руках предметы исчезают прямо на глазах. В первые годы в единой средней школе она, однако, как-то ушла в себя, стушевалась, стала незаметной, так что на родительских собраниях учителям нужно было напоминать, кто она такая. Но затем, когда ей стукнуло четырнадцать, у нее проснулся интерес к театру, к драме, актерский талант, которого прежде в ней никто и не подозревал; выглядело это так, словно, взяв новую роль, примеряя на себя чужой характер, чужую жизнь, она обретала собственный голос. В бледно-голубом платье и с огромным белоснежным бантом, она была Алисой, следующей за белым кроликом в страну чудес; храбрая при любых обстоятельствах, словно глухая к окружающим ее ужасам войны в «Мамаше Кураж», она вызывала слезы не только у собственных родителей.

Все это вызвало к ней повышенный интерес, придало ей уверенности в себе, пусть даже лишь показной, обеспечило ей подруг и мужское внимание. В пятнадцать она была уверена, что влюбилась – в семнадцатилетнего, с татуировками на спине и на руках; он пил водку из горлышка и иногда нюхал клей. Родители устроили ей жуткую взбучку и установили для нее новые жесткие правила поведения. Она не подчинялась, она угрожала, умоляла, плакала, возвращалась домой после двух ночи. «Вы ничего не понимаете! – кричала она. – Вы просто ничего не понимаете!» Но ее мать все прекрасно понимала.

Однажды, когда Сьюзен прогуляла школу, чтобы встретиться с ним, своим любимым, он на свидание не пришел. При встречах на улице он отворачивался. Когда она набралась смелости и сама подошла к нему в пабе, где он сидел с приятелем, он рассмеялся ей в лицо.

Шесть недель она страдала, полагая, что сердце ее разбито, а потом однажды утром проснулась, оделась, переделала все дела, которые нужно было сделать, и вдруг обнаружила, что вовсе о нем не думает. В тот вечер, к полному неудовольствию отца, они с матерью все время хихикали, как две сестрички, несколько часов подряд проболтали на пониженных тонах, обнимаясь и плача.

Эти каникулы означали для нее новый этап жизни: в сентябре она начнет учиться в приготовительном колледже, а там в программе курсы английского и драмы, изучение СМИ, теории искусств, дизайна. А потом, в третий вторник августа, она исчезла – это было в августе четырнадцать лет назад.

Надев два свитера, чтобы уберечься от пронизывающего ветра, дувшего с раннего утра, Элдер обошел оба пирса, прикрывавших внутреннюю гавань. Здесь поодаль друг от друга, упрятанные в свои «всепогодные» одежки, стояли рыболовы; удочки на ограждении, сигареты прикрыты сложенными чашечкой ладонями, так что тлеющие огоньки едва видно. Напротив рыбного рынка с рыбачьей лодки выгружали ночной улов, другая лодка подходила к берегу. Элдер знал, что в Великобритании каждый год пропадает без вести почти десять тысяч человек и что из этого числа почти треть так никогда и не удается ни выявить, ни найти.

Но он обещал ее родителям, что найдет ее, поклялся в этом, и в ответ был вознагражден доверием, ярко и даже жадно отразившимся на их лицах; но в глубине души он был уверен, что она давно мертва, тело так и не обнаружено, все еще ждет, пока его найдут – после стольких лет!

После завтрака Элдер добрался, преодолев примерно сто девяносто ступенек, до церкви и аббатства Святой Марии; на вершине утеса он обернулся назад, на минутку, чтобы посмотреть на город, на челюсти кита, белевшие на западном утесе, в дальнем конце гавани, на памятник капитану Куку, установленный неподалеку. За городом, за деревьями, отмечавшими долину Эск-Ривер, начинались моховые болота, мрачные и величественные под серым небом.

Он прошел немного в сторону от моря, пересек перерытое и грязное фермерское поле, прежде чем выйти на береговую дорожку, уводившую еще дальше. Оттуда оставалось с полмили до места, где Сьюзен видели в последний раз – на остром утесе, выдававшемся в море и покрытом клочковатыми зарослями травы, который затем почти отвесно обрывался вниз, к острым прибрежным камням. Место, конечно, было малопосещаемое, но не столь уж отдаленное – по дорожке во множестве бродили туристы, почти в любую погоду; и все-таки это произошло здесь, где-то между половиной четвертого и четырьмя пополудни, именно здесь Сьюзен Блэклок видели в последний раз и именно отсюда она – весьма впечатляющим образом – исчезла.

Миновав два выступа красноватого камня, что возвышались над поверхностью моря напротив Солтуик-Нэб, Элдер продолжил свой путь по направлению к парку аттракционов, где стояла целая коллекция белых фургончиков, сосредоточенных вокруг центральной площади, и несколько шатров, довольно смело разбитых на более высоком месте.

На первый взгляд здесь мало что изменилось: тот же магазинчик предметов первой необходимости, правда, с новой вывеской над входной дверью, маленькая прачечная, контора, столы для игры в пул, бар в клубе для семейных туристов все так же обслуживает посетителей. На клочке открытого пространства стайка ребятишек – человек шесть-семь – штурмует самодельные футбольные ворота, в которых стоит отчаянный папаша одного из них. Молодая женщина в отутюженной форме вопросительно подняла на него глаза – Элдер кивнул ей и продолжил свой путь. На самом дальнем пятачке, где стоял белый флагшток с развевающимся на нем «Юнион Джеком»,[9] обозначая въезд для машин, он повернул назад и отправился обратно тем же путем, что пришел сюда.

В том месте дорожки, где она делает петлю, обходя Солтуик-Нэб и повторяя изгибы рельефа, Элдер заметил женщину в зеленом пальто, которая стояла рядом с тем местом, где Сьюзен Блэклок видели в последний раз; на его глазах она переступила через трос ограждения и шагнула к обрыву. Элдер рванул с места. Она на секунду обернулась, услышав его крик, потом достала из-под пальто маленький букетик цветов – ирисы и розы – и аккуратно положила на землю.

* * *

Хелен Блэклок стояла совершенно неподвижно, сложив руки на животе и четко выделяясь на фоне серо-голубого неба. Волосы ее казались теперь темнее, кое-где в них пробивалась седина. На ней были свободное пальто до середины икр, серые брюки, туфли на толстой подошве. Одета вполне разумно. Лицо, повернувшееся к Элдеру, было без косметики, вокруг глаз и рта – морщины, губы тонкие, неулыбчивые. Ей сейчас сорок пять, припомнил Элдер, или сорок шесть, а на вид гораздо больше.

Теперь, когда они стояли лицом к лицу, он не знал, что сказать.

– Я…

– Я знаю, кто вы такой. – Голос ее звучал как удар кремня по огниву.

– Я вам кричал, но я не хотел вас напугать…

– Вы решили, что я собираюсь броситься с обрыва.

– Да.

– Если бы я решила это сделать, то давно бы бросилась.

Он посмотрел туда, где она положила цветы, уже немного растрепавшиеся под ветром, и она тоже обернулась, следуя за его взглядом.

– Я пыталась разбить здесь маленький садик, что-то вроде мемориала. Но это затруднительно, место слишком открытое, все, что здесь вырастает, срывают дети туристов и относят своим мамашам. Так что я теперь просто оставляю цветы, когда сюда прихожу. – Она помолчала. – Иногда ветер такой сильный, что буквально вырывает их из рук. И уносит прочь. Символично, вам не кажется?

Он придержал трос, пока она перебиралась на эту сторону ограждения.

– Что вы здесь делаете? – спросила Хелен Блэклок.

Элдер в ответ покачал головой:

– Не уверен, что и сам это знаю.

– Но вы же не случайно здесь оказались?

– Не случайно.

Над их головами кружили чайки, шумно безумствуя в воздухе.

– Вы собираетесь обратно в город? – спросила она, а когда он кивнул, двинулась вниз по дорожке.

Элдер пошел рядом.

У подножия лестницы, по которой они спускались почти молча, Хелен спросила Элдера, не хочет ли он выпить кофе. Заведение, которое она выбрала, снаружи выглядело довольно непрезентабельно – одно из многих, коими была забита улица для туристов, помимо магазинов, торгующих молочными ирисками домашнего приготовления, а также поделками из местного гагата, морепродуктами и антиквариатом.

Они сели за отделанный пластиком стол возле окна, показалась официантка – школьного возраста, медлительная, с печальными глазами. Единственный, кроме них, посетитель, пожилой мужчина в бежевой ветровке, сидел у боковой стены с чашкой чая и газетой «Сан».

Хелен достала из бокового кармана пальто пачку сигарет.

– Вами движет чувство вины?

– Вы так полагаете?

– А что мне еще думать?

– А как по-вашему, что я должен чувствовать?

– Не знаю. – Она вытащила сигарету из пачки, постучала фильтром по столешнице и отложила в сторону, так и не закурив. – Только я уверена, вы за все это время ни разу здесь не были.

Элдер кивнул.

– Четырнадцать лет! Ей бы сейчас было тридцать, Сьюзен. Тридцать – в прошлом марте бы исполнилось.

– Да-да.

– Вы думаете, она умерла, не так ли? Эти двое – Маккернан и другой… вы считаете, что это они ее убили. Как и ту, другую бедняжку. Люси.

– Нет доказательств.

– Да-да.

Официантка принесла им по чашке кофе на подносике, сахар в бумажных обертках, пирожное, которое Хелен заказала, но уже не хотела есть, и тост для Элдера.

– Вы что-нибудь узнали? Поэтому приехали? – Говоря это, Хелен вся подалась вперед, тон ее изменился, в глазах, словно незаживающая рана, появилось выражение ожидания, предчувствия.

– Ну, не совсем так.

– Что вы хотите сказать? Вы что-то узнали или нет? Не играйте со мной!

Элдер поставил чашку, даже на блюдце попал.

– Шейн Доналд, соучастник Маккернана… его скоро выпустят на свободу.

– Когда?

– Не знаю. Точно не знаю.

Хелен откинулась назад, отодвинула в сторону пирожное и потянулась за пепельницей, закурив наконец свою сигарету.

– Так вот почему вы сюда приехали и бродили вокруг, принюхивались. Хотите доказать, что вы были правы, и снова упрятать его за решетку.

Элдер предпочел промолчать; чисто автоматическим движением он отогнал дым от лица.

– И что теперь предполагаете делать? Опять перекапывать поля, обыскивать фермерские постройки? Обследовать помойки возле паркингов для автофургонов – в прошлый раз вы этим сильно увлекались… Да еще ручей возле Хоскер-Боттомс, у старой железнодорожной линии. Может, еще и водолазов по всей гавани, на случай, если они сбросили ее в море? – Горечь и гнев звучали в ее голосе, на лице остро выступили скулы. – Нет уже в этом никакой необходимости; ее бы выбросило на берег еще тогда…

Слезы безудержно текли теперь по ее лицу, и она отвернулась. Когда Элдер протянул руку и коснулся ее ладони, она отдернула ее, как будто обжегшись.

– Ничего мне не рассказывайте. Вообще ничего не говорите. Не желаю ничего больше знать.

Он затушил ее дымящуюся сигарету и ждал, пока утихнут ее рыдания. Позади них пожилой мужчина зашуршал своей газетой и подлил кипятку в чай. Официантка продолжала сплетничать по своему мобильнику: сплошные «если» и «может быть» – видимо, о событиях прошлого вечера.

Через несколько минут Хелен достала какую-то скомканную тряпочку и вытерла щеки и глаза.

– Извините меня.

– Не за что. Я понимаю.

– Я уже очень давно не плакала.

– Да я правда понимаю вас.

Она отпила кофе, уже чуть теплого.

– Хотите еще чашечку?

– Нет. Не надо, и так достаточно.

– Вот уж не ожидал встретить вас здесь, – заметил Элдер. – Извините, если это по моей вине вы так расстроились.

Он оставил на столе деньги в счет оплаты. Выйдя наружу, они остановились, пропуская длинную вереницу малышей, построенных парами.

– Вы когда собираетесь назад? – спросил Элдер.

– Назад?

– Ну да, я подумал…

Но она отрицательно покачала головой:

– Я переехала сюда. Недавно. Мы с Тревором… ну, разошлись. Уже несколько лет прошло. Я купила здесь небольшой домик, по ту сторону гавани. Понимаете… Сьюзен – мне хотелось по крайней мере быть поближе к тому месту, где я ее видела в последний раз. – Она отступила на шаг. – Если действительно что-то обнаружите…

– Конечно. Я сразу дам вам знать.

Она дала ему свой адрес, и он затвердил его, а потом стоял там и смотрел, как она уходит за поворот и пропадает из виду – женщина средних лет, неотличимая от многих других, если не считать того, каким образом она потеряла почти взрослую дочь, которая вот только что была рядом, а потом вдруг пропала…

Поскольку она была одна, Элдер задумался, что она вообще теперь делает, чем занимается. Насколько часто взбирается по этим истертым ступенькам – их тут целых сто девяносто! – прижимая к груди цветы, а потом отдает их ветру. И чем заполняет промежутки между этими вылазками.

7

Когда Шейн Доналд впервые встретился с Аланом Маккернаном – на заброшенном и захламленном пустыре недалеко от Ньюарк-он-Трента, когда вовсю шел дождь и Маккернан с мокрыми, прилипшими к черепу волосами и сам промокший насквозь возился, меняя колесо ярмарочного трейлера, – Маккернан метнул на него косой взгляд, тут же отвернувшись от ветра, и спросил:

– Ты что, так и будешь там стоять, как траханая статуя, или все-таки поможешь?

Немного погодя, уже в фургоне Маккернана, Доналд стоял, дрожа от холода, а Маккернан сдирал с себя одежду – джинсовую куртку, майку с короткими рукавами, брюки, – пока не остался в одних трусах, а потом и без них; Доналд старался не пялиться на татуировки, что змеями вились по всему его телу, на синюю вену, что тянулась к крайней плоти его члена.

– Снимай свои шмотки, – велел Маккернан. – А то околеешь. – А когда Доналд было заколебался, добавил: – Не волнуйся, не нужна мне твоя задница. Во всяком случае, пока.

И, смеясь, принялся вытираться полотенцем с головы до ног, а Доналд медленно стянул с себя через голову фуфайку, а потом, полуотвернувшись от смущения, и все остальное.

– Господи помилуй! – воскликнул Маккернан: ребра Доналда прямо-таки выпирали наружу, натягивая бледную кожу. – Ты когда в последний раз ел, мать твою?

В закусочной на краю рыночной площади Маккернан выпил бутылку кока-колы и выкурил несколько сигарет, в то время как Доналд умял первый гамбургер, а потом еще два – жирных, в четверть фунта каждый, – проглотил несколько порций картошки фри с шинкованной капустой и кетчупом, кусок яблочного пирога и молочный коктейль, после чего бросился в туалет, где выблевал большую часть съеденного.

– Тебе, – сказал ему позже Маккернан, – надо бы жрать регулярно. К собственному телу надо относиться как к траханой святыне; понимаешь, о чем я?

Они еще долго потом болтались на этой площади с четырьмя или пятью другими парнями из парка аттракционов, все старше Доналда, примерно возраста Маккернана – около двадцати пяти; курили самокрутки, чуть-чуть травки, да еще пили крепкий сидр из банок. Зазывали девчонок, оказавшихся поблизости, смеялись над их более чем неуверенной походкой на высоких каблуках, а у тех маленькие крепенькие сиськи так и выпирали из топиков, они все были еще школьницы, но делали вид, что уже взрослые. Один из парней, высокий и тощий, с волосами, вытравленными перекисью, в конце концов уболтал одну четырнадцатилетнюю, в ярко-красных брючках, зайти с ним под козырек у входа в магазин, и они там целовались взасос, а он одной рукой уже залез ей под блузку, а другой все оглаживал сквозь джинсы собственную промежность.

Маккернан с улыбкой наблюдал за ними, следя за каждым движением, а Доналд не отрывал взгляда от Маккернана.

Когда вернулись в фургон, Маккернан достал бутылку водки; Доналд не хотел, ну правда не хотел, но не мог сказать, что не будет. А стены и потолок фургона были все, как заплатками, обклеены конвертами от старых виниловых грампластинок и вырванными из журналов страницами со звездами рок-н-ролла, которых Доналд не знал, а еще фотографиями голых женщин с полными грудями и раскинутыми ногами.

Более чем захмелевший, боясь, что его, чего доброго, опять вырвет, Доналд покачиваясь поднялся на ноги.

– Куда это ты собрался, так тебя перетак? – Нагнувшись, Маккернан достал из-под узкой кровати матрас и пару армейских одеял. – Можешь тут покемарить. Передохни пару дней. Утром пройдемся вокруг, поглядим, может, найдем тебе на ярмарке какую-нибудь работенку.

Доналд долго лежал без сна, прислушиваясь к мощному дыханию Маккернана, гулу уличного движения, изредка доносившемуся с недалекого шоссе. До этого момента никто, кроме его сестры Айрин, никогда не заботился о нем, не находил для него доброго слова.

На следующий день он нашел работу – продавать билеты в «Доджемс», детский автодром, где гоняли на электрических автомобильчиках, без конца сталкиваясь друг с другом, да еще на подхвате при аттракционе, где бросали шары, стараясь сбить с подставок кокосовые орехи. Маккернан одолжил ему черную кордовую рубашку, которая была на несколько размеров велика, и джинсы «Ливайс» – их пришлось подтянуть кожаным ремнем и несколько раз подвернуть на щиколотках. И еще Доналд написал на тыльных сторонах обеих ладоней свое имя – ШЕЙН; аккуратно, тщательно вывел шариковой ручкой «байро», разодрав себе кожу.

На третью ночь Маккернан, намазав член вазелином, сполз со своей кровати на матрас и оттрахал его – Доналд этого уже давно ожидал и не удивился, считая, что другого и не заслуживает.

Весна перешла в лето, а Доналд оставался все там же. Из Ньюарка перебрались в Ретфорд, потом были Грантем, Бостон, Скегнесс. Когда Доналд однажды днем ввалился в фургон, все окна в нем были закрыты жалюзи, а Маккернан держал какую-то девчонку с голой грудью и юбкой, задранной выше талии, опрокинув ее спиной на угол раскладной кровати. Маккернан в своей кожанке, той самой, что вся в заклепках, голый ниже пояса, вонзался в нее, и, когда Доналд вошел, лицо его потемнело от гнева, но потом он улыбнулся и заорал:

– Закрой эту чертову дверь!

Девчонка испуганно уставилась на Доналда и завопила:

– Нет! Пусть он убирается отсюда!

И тогда Маккернан с яростью, от которой у Доналда перехватило дыхание, ударил ее ладонью по лицу, от чего голова ее мотнулась сперва в одну сторону, потом в другую, а его кольцо рассекло ей губу и кожу возле глаза.

– Стой тут! – рявкнул Маккернан. – Раз уж пришел, стой, блин, тут и смотри, мать твою!

Доналд, в полном оцепенении, и не нуждался в приказе Маккернана стоять и смотреть, он стоял и смотрел, как девица вздрагивает и отшатывается, глаза плотно зажмурены, кровь медленно стекает под ухо и расплывается по шее, а член Маккернана, толстый и напряженный, то появляется, то снова исчезает из виду. И его собственный член – твердый и прямой – вытянулся вдоль ноги.

Маккернан то и дело оглядывался через плечо на свою аудиторию, а аудитория стояла как зачарованная.

Это было начало, но отнюдь не конец.

Через несколько дней, вечером, они опять пили водку – Доналд начал уже привыкать к ней, – запивая «колеса» и врубив на полную громкость одну из записей Маккернана на старом раздолбанном кассетнике, того самого певца, которого он так обожал, того, с полиомиелитом – или это была автомобильная авария, где он повредил себе ногу? – Доналд таких подробностей никогда не помнил. Ну, в общем, этого… Маккернан подпевал во всю глотку, потом вдруг замолк и вытащил свой бумажник из кармана джинсов, открыл его и извлек потрепанную и потрескавшуюся фотографию, сделанную «Полароидом», поглядел на нее с ухмылкой, прежде чем показать Доналду.

– Погляди-ка. Что скажешь?

Лицо на фото смазано – женщина лежит, опершись спиной о кресло, голая, с запястья свешивается кусок веревки, на внутренней стороне бедер вроде бы кровь. На полу, рядом с ее ногой, старая кочерга – или это какой-то инструмент?

– Ну, что скажешь?

Не в силах, совершенно не в силах оторвать взгляд от фотографии, Доналд не знал, что он должен сказать.

– Это Мишель, – сообщил Маккернан. – Отличная девка! Тебе бы она понравилась. Тихая, спокойная. – Он улыбался. – Пожила у меня немного в прошлом году.

Вытащив из кармана зажигалку, высек огонь.

– Нет смысла теперь ее с собой таскать. Мы ж можем и получше что-нибудь придумать, а? Ты и я.

Держа фото за уголок, он наблюдал, как оно свертывается и горит, потом уронил его и продолжал смотреть, пока оно не превратилось в пепел.

– Ты и я, Шейн! – Смеясь, он поднял бутылку, как бы произнося тост, поднес ко рту и глотнул. – Ты и я, чтоб мне сдохнуть!

8

В отличие от Элдера, который – в силу самых разных причин (некоторые он и сам вряд ли когда-нибудь вполне осознавал) – плюнул на свою работу почти сразу, как только выслужил тридцать лет стажа, Дон Гайзли проработал на десять лет дольше, но в итоге и ему это осточертело, и он предпочел тишину и спокойствие сельской местности, деревушку к западу от Кливленд-Хиллс и национальный парк Норт-Йорк-Мурс, где он со своей женой Эстер стал работать в маленьком почтовом отделении, совмещенном с магазинчиком товаров повседневного спроса.

Влажность была на удивление высокой: апрель, переходящий в май, – и у Элдера рубашка прилипла к спине.

– Потеешь, старина, – заметил Гайзли, пожимая Элдеру руку.

В свободной клетчатой рубашке и темных бесформенных штанах, с седыми, почти белыми, волосами, падавшими на глаза, Гайзли перебирал остатки лука, выбрасывая луковицы, которые казались ему слишком мягкими или иным образом подавали признаки разложения.

– Проходи сюда. Может, нам повезет и Эстер угостит нас чаем. – Последнее было произнесено погромче и явно предназначалось его жене, которая стояла за небольшим почтовым прилавком в дальнем углу магазинчика и обсуждала с какой-то постоянной покупательницей проблемы хирургического удаления матки.

В маленькой оранжерее, которая была пристроена к задней части дома, напротив открытой двери стояли два плетеных кресла с мягкими подушками. Отсюда открывался вид на широкий сад, неровными уступами спускавшийся к узкому ручью. Дальний конец сада был отведен под овощи – в основном огурцы в парниках; остальное пространство – там, где его не превратили в лужайку, – было засажено розами, георгинами и разноцветным душистым горошком.

– Здорово! – восхитился Элдер. – И вид, и сад, и все остальное.

– Нравится, значит, не так ли? Такая вот жизнь, а?

– Ну, может, и нет, – улыбнулся Элдер.

– Ага. Встаю в пять, разбираю газеты. Не говоря уж о разноске их, проклятых, хотя это должна делать жена. А что до сада, то вот что я тебе скажу: эта возня отлично помогает от болей в спине.

Гайзли достал трубку из кармана пиджака, кисет с табаком – из другого.

– Ты в Корнуолле осел, так ведь? Почему именно там?

– Да там совсем неплохо.

– Далековато от всех родных и близких.

– Поначалу именно это и было нужно.

– А теперь?

– Не знаю, – поколебавшись, ответил Элдер.

– Ты все еще женат?

– Да, но только формально.

– Значит, вы так и не развелись?

– Да это вроде как не имело особого смысла.

– Окончательный разрыв – некоторые думают, что это необходимо. Если, конечно, не считаешь, что с этим еще не покончено навсегда.

Элдер пошаркал ногой.

– А дети у вас есть? – продолжал Гайзли.

– Одна дочь. Кэтрин. Шестнадцати лет.

Гайзли начал набивать трубку, уминая табак большим пальцем, потом чиркнул спичкой.

– А наши уже давно разлетелись. Старший сын в Австралии, там устроился. Женился, двое детей у них. Второй пошел по моим стопам, служит в Лондоне. Скотленд-Ярд, отдел по борьбе с мошенничеством. Приезжает иногда в гости. – Гайзли вынул трубку изо рта и засмеялся. – Послушаешь его, так можно подумать, что я сущий динозавр! Вот я и говорю ему: ну чем ты занимаешься? Это же преступления «белых воротничков»! Они ж там сплошь и рядом встречаются, в этих финансовых конторах Сити, где делают большие деньги!

– А дочь? У тебя ведь и дочь была, насколько я помню.

– Вышла замуж за одного азиата. Он оптовой торговлей занимается. У него крупная фирма в Брадфорде. – Он изучил свою трубку и снова чиркнул спичкой. – Эстер иногда ездит туда проведать их.

Элдер молчал. А через минуту жена Гайзли вышла из дома с подносом в руках – чайник, чашки, сырные крекеры. Ее рука, когда Элдер пожимал ее, оказалась маленькой, но сильной и жесткой от мозолей, и, что бы там ее муж ни утверждал, Элдер мог бы поспорить на хорошие деньги, что по крайней мере половину работ по саду делает она.

Обмен несколькими любезностями, и она пошла назад в дом – сидеть в магазинчике.

Гайзли кивком указал Элдеру на чайник – разливай, мол.

– Ну, – сказал он после первого глотка, – ты сюда явился вовсе не с визитом вежливости, и я сильно сомневаюсь, чтобы тебя занимали социальные проблемы пенсионеров, так что давай рассказывай, зачем пожаловал.

– Дело Сьюзен Блэклок.

– Ага. Можно было догадаться. Сидит как заноза. Пока не вытащишь.

Он еще отпил чаю и уставился куда-то в пространство.

– Сейчас, оглядываясь назад, что ты обо всем этом думаешь? – спросил Элдер.

– То же, что думал через сорок восемь часов после того, как она пропала. Она мертва. Какой-то мерзавец убил ее. Удивляет только, что тело так и не нашли. Ну да ладно. Надежда всегда остается, если именно это тебя интересует.

– Не знаю, – честно признался Элдер.

– Помнишь дело в Глостере, Фреда и Розмари Уэст? Они там все выкапывали эти тела, посылали на экспертизу, сравнивали зубные карты и прочее? Я почти ожидал, что среди них обнаружат Сьюзен. Она вполне могла и сама туда добраться – автостопом, например, из одного конца страны в другой, не так уж и далеко это… Подростки часто так поступают, недоумки несчастные…

Элдер долил из кувшина в заварочный чайник кипятку, слегка взболтнул и вновь наполнил чашки. Перед его мысленным взором вдруг встала его собственная дочь Кэтрин – как она идет к нему по переулку с рюкзаком за спиной.

– Ведь эту парочку засадили, Маккернана и Доналда, – заметил Гайзли. – Ты по-прежнему считаешь, что это их рук дело?

– Пока меня не убедят в обратном.

Гайзли кивнул и снова занялся своей трубкой.

– Мне нужны все материалы по этому делу, – сказал Элдер. – Хочу еще раз все просмотреть.

– Не много же тебе надо…

– Я вот подумал, вдруг у тебя остались знакомые, кому можно позвонить и попросить…

– Знаешь, – сказал Гайзли, – когда ты тогда сюда заявился, да еще повел себя так нахально, ты многих восстановил против себя.

– Так одна девушка уже погибла, другая чуть не отправилась за ней вслед. Неподходящий момент для вежливости. Для соблюдения протокола.

– И все же. – И с видом человека, загнанного в угол, Гайзли тяжело вздохнул. – Ладно, дай мне время сделать пару звонков. Посмотрим, может, что и получится. Ничего заранее не обещаю, имей в виду!

Элдер кивнул. Он знал, что Гайзли, поворчав, сделает все, что в его силах.

– Спасибо, Дон.

– Это тебе обойдется по меньшей мере в пару пинт.

9

Шейн Доналд вышел из полицейского участка и остановился на нижней ступеньке лестницы, оглядываясь по сторонам. Неуверенно оглядываясь. Мощные колонны позади него больше подошли бы Букингемскому дворцу или другому столь же представительному зданию, а не захудалому участку в Хаддерсфилде. Купон на бесплатный проезд по-прежнему в кармане, тот самый, что ему выдали утром, когда он покинул тюрьму. Холщовый мешок на плече да две сумки в руках – вот и все его имущество.

Он поднабрал вес, пока сидел, чуть раздался; мышцы на руках и ногах теперь были более заметны. Стал сильнее, хотя с первого взгляда вроде бы и не скажешь. Ему это нравилось. Еще немного вытянулся – теперь пять футов и восемь, даже девять, дюймов. Волосы коротко острижены, на лице, как наждачная бумага, легкая щетина.

Он больше не мальчик.

Ему дали карту, нарисованную от руки, внизу – подробные инструкции, как найти общежитие. В крайнем случае всегда можно будет кого-нибудь спросить, решил он, но скорее всего делать этого он не станет. Держись сам по себе, избегай глядеть людям в глаза – одно из правил, что он выучил за решеткой. Просто будь сам по себе. Хотя вокруг полно людей… Держись сам по себе, но если это невозможно…

Он сошел с тротуара и пересек улицу.

Общежитие для условно-досрочно освобожденных оказалось огромным викторианским зданием, стоящим в глубине квартала, недалеко от широкой, в три полосы движения, улицы, поднимающейся от центра города. Несколько аналогичных зданий, расположенных поблизости, были явно превращены в гест-хаусы – небольшие отели.

Доналд несколько раз сверялся со своей картой, пока добирался сюда, вертя ее то так, то эдак, разворачивая, складывая и опять сворачивая; он и сейчас заглянул в нее, проверяя, тот ли это номер дома.

Когда он поднял глаза на дом, в одном из верхних окон мелькнул чей-то силуэт, и ему вдруг захотелось повернуться и убежать обратно – туда, откуда пришел, и даже еще дальше. Потеряться. Он ведь уже так делал.

Парадная дверь распахнулась, и на пороге возник человек – песочного цвета волосы, лет сорока, в расстегнутом сером кардигане поверх вылинявшей зеленой рубашки, в серых брюках и сандалиях.

– Шейн Доналд? Отлично. Прекрасно. – Он уже подходил ближе. – Въезжаешь к нам сегодня. Я так и думал, что ты где-то в это время появишься. Правда, нынче никогда нельзя знать с уверенностью – поезда ходят отвратно.

Он протянул руку:

– Питер Гриббенс. Заместитель управляющего. Я буду твоим воспитателем.

Его дыхание отдавало мятой, а глаза были синие и блестящие.

Внутри ощущался слабый запах дезинфекции. Где-то играла музыка, стереомагнитофон, ясно были слышны только басы. Какое-то движение. Звук работающего телевизора, а может, радио. Звон и стук посуды. Голоса, кто-то ругается, кто-то пронзительно смеется, потом тишина. Где-то наверху работает пылесос.

– Идем, – сказал Гриббенс, двигаясь к лестнице. – Покажу твою комнату. У тебя есть немного времени, чтобы устроиться. Думаю, тебе не помешает выпить чаю. А потом побеседуем.

Его комната была на втором этаже – квадратная, с высоким потолком, две односпальные кровати у противоположных стен, шкаф темного дерева с рельефным украшением в середине, здорово исцарапанный, два комода. Окно зарешечено.

– Не бери в голову, – сказал Гриббенс, проследив за взглядом Доналда. – Все окна были в таком виде, когда мы сюда въехали, по крайней мере на верхних этажах. – Он издал легкий смешок. – Это вовсе не для того, чтобы удержать тебя здесь.

Одна кровать была убрана, но не слишком аккуратно. Около нее сложены чьи-то вещи; журналы и будильник на сиденье стула с прямой спинкой.

– Твоего соседа по комнате зовут Ройял. Ройял Дживонс. Он у нас уже почти два месяца. Он тебе все тут покажет и расскажет.

«Ройял, – подумал Доналд. – Черный, значит. Наверняка черный».

Гриббенс уже шел к двери.

– Спускайся вниз, как только будешь готов. Мой кабинет на первом этаже, напротив входа. На двери табличка с моей фамилией.

Доналд сел на свою кровать и уставился в пол.

Кабинет Питера Гриббенса оказался узким и длинным – результат того, что комната более значительных размеров была разделена пополам. Одну стену занимала таблица – имена и даты, нанесенные разными цветами, стрелки и звездочки, черные и красные. На другой – более дюжины фотографий, в основном самого Гриббенса – в компании с коллегами или своими подопечными, которым явно скомандовали произнести в объектив слово «сыр». На столе его были свалены в кучу папки, картонные и пластиковые, разных цветов, несколько записных книжек, стояли два стакана, битком набитые карандашами и ручками. Чтобы освободить место для подноса с двумя кружками, сахарницей и пакетиком бисквитов, ноутбук Гриббенса пришлось поставить на телефонный справочник. По другую сторону от стола было высокое окно, выходившее на обсаженную кустами лужайку и заросшую снизу плющом кирпичную стену.

– Заходи, заходи, Шейн. А то чай остынет. Сахар? Один кусок, два?

Доналд уселся на пустой стул, принял кружку с чаем и беспокойно огляделся.

– Давай бери бисквит. С шоколадным кремом, денег не пожалели. – Опять такой же смешок, который так и не перешел в нормальный смех. – Ты, должно быть, проголодался, пока сюда ехал. Да еще с пересадками. В дороге что-нибудь ел? Хоть сандвич? Ладно, не важно, скоро тебя как следует покормят. Тут неплохо кормят, никто не жалуется. Да и вообще никто ни на что не жалуется. Прямо как с Оливером Твистом, у нас большинство ребят такие… То и дело просят еще добавки.

Бисквиты были немного подтаявшие, шоколад с них стекал Доналду на пальцы. Он не знал, можно ли его слизнуть или лучше рискнуть вытереть руку о сиденье.

Гриббенс раскрыл одну из папок, потом закрыл.

– Дело вот в чем. Пока ты здесь, тебе придется соблюдать некоторые правила…

Доналд внимательно на него уставился и отключил свое сознание.

– По условиям твоего освобождения… Соблюдай правила и установления… Избегай контактов с лицами, подозреваемыми в уголовных связях…

Гриббенс все говорил и говорил, а потом замолк. Доналд вдруг услышал, как тикают часы.

– Шейн?

– Да?

– Ты понял все, что я тебе прочитал?

– Ага.

– Хорошо. – Гриббенс вытащил еще один лист бумаги и протянул его через стол. – У тебя есть какие-нибудь ограничения в диете? Ты не вегетарианец, например?

Доналд помотал головой.

– Аллергии никакой нет? На пшеницу, орехи? Нет? Хорошо. Как насчет религиозных склонностей?

– Чего?

– Религия у тебя какая? Ты католик или к англиканской церкви принадлежишь?

– Никакой у меня религии нету.

– Значит, просто христианин. У нас есть несколько ребят…

– Я ж сказал, нет. Никакой. Ни во что я не верю.

Гриббенс сделал соответствующие пометки в своей бумаге и отложил ее в сторону.

– Инспектор по наблюдению и трудоустройству будет завтра с тобой беседовать. Ты тут пока устраивайся. – Гриббенс поднялся на ноги. – Ну ладно, ступай. Там внизу болтаются несколько наших ребят. В холле есть стол для пула и телевизор.

Когда Доналд был уже у двери, Гриббенс окликнул его:

– Тебе надо постараться, чтобы как следует справиться с этим делом. Которое мы все тут делаем.

Ройял Дживонс сидел на своей постели, прислонившись головой к стене, в наушниках, зажав в руке CD-плейер «Уокмен». Он на секунду открыл глаза, когда Доналд вошел, всего на секунду, не более. Доналд пересек комнату и подошел к окну, выглянул наружу, посмотрел на задние фасады домов, на силуэты деревьев. Краска на прутьях решетки от времени отслоилась и висела клочьями, перепачканная птичьим пометом. Он отошел к своей кровати и сел. Интересно, который теперь час?

Дживонс был коренастый малый с мощной, мускулистой шеей и гладко выбритой головой. На нем были толстые спортивные штаны и такая же рубашка. И кроссовки, без носков.

– И какого хрена ты вылупился? – Дживонс чуть наклонился вперед, не открывая глаз.

– Чего?

– Какого хрена вылупился?

– Да так, ничего.

– Ничего?

– Ага, ничего.

– Это я «ничего»?

– Нет.

– Чего?

– Да я ничего такого…

– Чего – ничего?

– Ничего такого не имел в виду.

– Ничего?

– Ничего.

– Ну и ладненько. – Дживонс теперь уже смотрел на Доналда, широко открыв глаза. Лицо его расплылось в улыбке. – Новичок, да?

– Ага.

– Сегодня въехал?

– Ага.

– После обеда?

– Ага.

– Хрен от тебя лишнего слова дождешься! – Дживонс закрыл свой плейер, снял с головы наушники. – Но это даже к лучшему, парень, мне подходит. – Сдвинулся вперед, протянув руку.

Доналд встал, чтобы ее пожать, надеясь, что это не окажется каким-нибудь дурацким шлепком ладони по ладони, но нет, нормальное рукопожатие, быстрое, но он ощутил и пальцы Дживонса, и всю его толстую ладонь.

– Рой-ял, – представился Дживонс, нарочно деля свое имя на два слога. – Ройял Дживонс.

– Шейн. Шейн Доналд.

Дживонс кивнул, отступил назад.

– Так, значит, Шейн. Ты уже прослушал лекцию, так? От Гриббенса?

– Ага.

– И он тебя спрашивал, христианин ли ты, верно?

– Ага.

Дживонс засмеялся и покачал головой:

– Я ему сказал, что вырос в семье баптистов. Баптистов-пятидесятников. А он и спрашивает: у них, когда крестят, полностью в воду погружают или нет, – а я и говорю: ага, прям как в бассейне, во как! Южный Лондон. Что истинная правда. Я уж думал, он щас меня схватит за руки и велит, мол, давай, становись на колени и молись, понимаешь? Ха! Какой-то урод траханый; он, правда, по крайней мере вроде играет честно, а это уже кое-что, не сравнить с некоторыми другими… И еще – на некоторые вещи он смотрит сквозь пальцы. Если, скажем, придешь слишком поздно, да? Или еще чего-нибудь… Он просто закатит тебе очередную лекцию, а ты стой и слушай, а потом скажи «извините», когда он закончит. Понимаешь, ему такое нравится. Это дерьмовое «извините». – Дживонс снова засмеялся. – Выдай ему полное раскаяние, только чтоб звучало как настоящее, и он готов, спекся. Поверит как миленький, понял?

Он ткнул Доналда кулаком в плечо, шутливо, чтоб никаких обид, несильно, даже синяка не осталось.

– Мы с тобой тут отлично поладим, парень. Если, конечно, ты не слишком громко храпишь и не очень шумишь, когда поздно возвращаешься.

10

Роб Лоук здорово располнел, даже слишком здорово, средняя пуговица на его синем пиджаке застегивалась с трудом и все время грозила оторваться. Он сидел за своим столом, в светло-голубой рубашке с полосатым галстуком и со страдальческим выражением человека, у которого вся жизнь сосредоточена вокруг кучи незакрытых дел.

– Вы понимаете, что то, о чем вы просите, – нарушение правил?

Элдер чуть переступил с ноги на ногу, почти незаметно.

– Ни хрена из этого не выйдет.

– Тогда зачем меня сюда пригласили?

Снаружи доносился шум уличного движения.

– Дон Гайзли – мой приятель. Хороший был начальник. Он всегда считал, что вы стоящий парень. Что до меня, то, думаю, вы все равно что кусок дерьма, прилипший к ботинку.

Элдер кивнул, не произнеся ни слова. Когда зазвонил телефон, Лоук схватил трубку еще до второго звонка. Разговаривал он резко, потом вскочил:

– Тут кое-что стряслось, мне надо заняться… Можете пока подождать здесь.

Элдер постоял несколько секунд после того, как закрылась дверь, потом обошел стол. Папка с делом Сьюзен Блэклок стояла на полке, точнее, это были три папки, и каждая набита битком. Где-то в области желудка у Элдера все сжалось и напряглось, когда он начал перелистывать дело, пропуская то, что представлялось второстепенным, и выискивая основные детали.

Длинное заявление, полученное от Тревора Блэклока, расшифровка серии его допросов – полицейские пытались определить, не было ли напряженности в его отношениях со Сьюзен, отношениях отца, то ли слишком далекого от своей взрослой дочери, то ли, наоборот, слишком близкого. Тревор Блэклок иной раз отвечал зло, иной раз уклончиво, и было ясно, что некоторое время его рассматривали в качестве подозреваемого. И все же Элдеру казалось, что чувства, которые Блэклок испытывал по отношению к Сьюзен, были того же рода, что и у большинства отцов к их дочерям-подросткам: замешательство, раздражение, любовь. А его алиби – после того как они разделались с ленчем, он помог жене управиться по хозяйству в их автофургоне и смотался на машине в Уитби, чтобы поменять почти совершенно лысую шину перед их возвращением домой, – было проверено и перепроверено и теперь представлялось, насколько это вообще возможно, неопровержимым.

Элдер посмотрел на часы. Ладони у него вспотели, на лбу тоже выступил пот. В коридоре раздались шаги, потом замерли за дверью.

Женщина, продавщица одного из магазинчиков в парке развлечений, сообщила на допросе, что Сьюзен в тот день показалась ей очень озабоченной, даже нервной. Чем-то встревоженной.

Элдер записал себе в блокнот это имя – Кристина Харкер, и несколько минут спустя добавил еще одно – Келли Джеймс, местная девушка, с которой Сьюзен была знакома еще по прошлым приездам сюда во время каникул.

Он все еще читал дело, когда Роб Лоук вернулся в кабинет, не до конца прикрыв за собой дверь.

– Сами знаете, как это бывает, задержался дольше, чем думал…

– Да, так оно обычно и бывает. – Закрыв папку, Элдер вышел из-за стола.

– Времени нет толком поговорить.

– Это точно.

– Дорогу к выходу сами найдете?

– Да.

Дыхание Лоука было кислым от табака.

Иногда случается, думал Элдер, пересекая парковочную площадку, что ты подошел слишком близко, чтобы как следует разглядеть то, на что смотришь, и не можешь понять, что именно у тебя перед глазами. И с полной готовностью веришь тому, что тебе кто-то сказал. Думаешь, что сам это видел.

Он знал, что следует делать в таких случаях: вернуться на исходные позиции, взглянуть на все свежим взглядом.

Если повезет, он доберется до побережья еще к полудню.

* * *

Келли Джеймс теперь была Келли Тод.

По понедельникам, средам и пятницам она работала в салоне красоты косметичкой – питательные маски, маникюр, педикюр, восковая эпиляция. Когда Элдер зашел в салон, она как раз заканчивала эпиляцию ног, подмышек и зоны бикини помощнице дантиста, собирающейся на отдых – «десять дней полупансиона на Ибице».

– Присядьте вон там, – сказала она. – Через десять минут освобожусь.

Элдер стал листать старый номер «Вэнити фэр». Десять минут плавно перешли в пятнадцать. Радио, кажется, играло одну и ту же мелодию, все повторяя ее и повторяя.

– А вот и я. Извините, что так долго. – Она была в зеленоватой накидке, на лице – великолепный макияж, просто верх совершенства. – Вы сказали, что вы по поводу Сьюзен Блэклок?

– Да.

– Значит, ее так и не нашли, верно?

Элдер кивнул.

– Бедняжка. Это ужасно, я знаю, но я про нее уже несколько лет как не вспоминала.

Они сели на ступеньках у задней двери салона, выходящей в узкий переулок – въезд для коммунальщиков, как решил Элдер: несколько мусорных баков, герань на окнах, неизбежные чайки. Келли принесла две порции растворимого кофе и теперь в одной руке держала свою чашку, а в другой – сигарету.

– Ее ведь убили, не правда ли? Иначе ее бы уже давно нашли. А тут исчезла – и ни ответа ни привета. Наплевать, что там у тебя раньше было – ссоры, скандалы, от которых ты переживала и расстраивалась… Прислала бы хоть открытку. Или позвонила, в конце-то концов… Не беспокойтесь, со мной все в порядке. – Она сильно затянулась сигаретой и долго держала затяжку, не выдыхая.

– А у нее было что-то? – спросил Элдер. – От чего она расстраивалась, я имею в виду.

– Ну, обычные вещи. Карманные деньги. Шмотки. С кем можно встречаться, с кем нельзя. – Келли отпила кофе. – Парень этот у нее был, за год до того. Там, у них, где она жила. Грубоват малость, насколько можно судить. Старше ее. Обычное дело – в пятнадцать лет кому охота тратить время на обжимания с каким-нибудь мокрогубым прыщавым сопляком? Ну, ее мамаша с папашей вроде как взбрыкнули – может, дело еще и в том, что она была единственным ребенком в семье. Запретили ей это дело. Особенно ее папочка, он после этого всю дорогу за ней следил, контролировал, придирался по любому поводу. Все допрашивал, где была, с кем была…

– И вы думаете, этого могло оказаться достаточно, чтобы она захотела убежать из дома?

Келли наблюдала за почти идеальным кольцом дыма, пока оно не растворилось в воздухе.

– Ну, не совсем. Как я уже говорила, обычная ситуация, как у всех тинейджеров. Можно поплакать, порыдать, себя пожалеть… Она ничем от других не отличалась, Сьюзен. Ну, немножко все драматизировала, по-своему. Нет, вовсе не вопила и не визжала на всю округу, вы не думайте. Нет, спокойная она была. Что я хочу сказать, она просто вроде как любила все усложнять, представляла себе все в более мрачном свете, чем есть на самом деле.

– А этот парень, тот, из-за которого родители подняли шум, она с ним тогда все еще встречалась, как вам кажется?

– Нет, я уверена. Она бы мне сказала.

– А она о ком-нибудь еще рассказывала? Может, о каком-нибудь еще своем приятеле?

– Да нет, не особенно. Был там какой-то тип, может, даже увивался за ней, они в этой драматической студии встречались. Не думаю, чтоб они… ну, знаете, до чего-то дошли… Сьюзен ждала, ну, типа, чтоб он сделал первый шаг. Вы ж понимаете, девчонки – они такие. – Она улыбнулась и добавила: – Некоторые девчонки.

– Имя его не помните?

Келли уставилась на свои длинные пальцы, державшие сигарету.

– Нет, извините, не помню. Не знаю даже, называла ли она мне его. – Она улыбнулась и покачала головой. – Не очень-то я вам помогла, правда?

Элдер пожал плечами:

– Раз не знаете, значит, не знаете.

– Да уж…

Элдер оставил свой кофе почти нетронутым, поблагодарил Келли за то, что уделила ему время, и сказал, где остановился, – на случай, если она что-то потом вспомнит.

– Бедная ее мама, – сказала Келли. – Так и не знает, я хочу сказать, не знает наверняка… Это как-то несправедливо, вам не кажется?

– Точно, это несправедливо.

Проходя обратно через салон, Элдер понял, что радио играло вовсе не одну и ту же песню, даже при том, что все нынешние песни звучали одинаково. Именно такое замечание, дошло до него вдруг, его собственный папаша мог бы сделать по адресу «Битлз» или «Роллинг стоунз».

Кристина Харкер все еще стояла за прилавком, – теперь это был магазин товаров повседневного спроса.

– Я тут просто помогаю немного. Знаете, как это бывает, поможешь иной раз… А вообще-то у меня хорошая работа в центре города. Овощи-фрукты. Работаю вторую половину дня. Немного лишних деньжат в карман. Вот только телевизор по вечерам не смотрю, а очень хотелось посмотреть «Обратный отсчет».

Она была маленького роста, с пышными формами. Далеко за пятьдесят, решил Элдер, и с этим перманентом на седых волосах будет выглядеть вполне прилично еще лет двадцать. Глаза ее, едва он упомянул имя Сьюзен Блэклок, сразу вспыхнули.

– Она нашлась, значит?

Надежда тут же сменилась разочарованием, когда она увидела выражение лица Элдера.

– Мне всегда казалось, что она отыщется, понимаете… Глупость, конечно. Никаких, понимаете, шансов, но мне всегда хотелось это услышать. Что она куда-то уехала, может, в Лондон. И устроилась там. Детишек завела. – Она улыбнулась. – По телику такое видела, про эту Сару Ланкашир, так, кажется, у нее тоже дочка пропала, а потом в конце концов все оказалось в порядке, все хорошо. Слезы и объятия. Только в жизни-то все не так, правда? В реальной жизни. Забываешь иногда об этом. А жизнь, она такая, убегают они и пропадают навсегда.

Элдер подождал в сторонке, пока она обслужила нескольких покупателей – сигареты, банка кока-колы, салфетки, пластиковый мячик. Слушая шутливые замечания Кристины Харкер, он думал о печали и горечи, которые только что тенью промелькнули по ее лицу, и о том, что произошло с ее собственными детьми, когда те выросли.

– Когда вы говорили с полицейскими, – сказал Элдер, когда магазинчик снова опустел, – вы упомянули, что Сьюзен в тот день выглядела не такой, как обычно.

– Да, помню. Именно так и было, еще раз могу подтвердить. Какая-то озабоченная. Как будто мысли ее где-то далеко-далеко. Вроде как сны наяву видит, так мне показалось.

– И вы не представляете…

– Нет.

– А что она говорила?

– Да в том-то и дело, что она и слова не произнесла. Ни единого. Просто дала мне шоколадный батончик, что выбрала, и протянула деньги. Подождала, пока я дам сдачу. Я, кажется, сказала ей что-то о том, что она скоро опять сюда приедет. А она вроде кивнула в ответ и пошла себе. Я еще подумала, может, она опять с папашей своим разругалась, но я не люблю про это спрашивать. Кроме того, спрашивать-то было уже поздно – она ушла.

– Вы сказали, она опять разругалась? – спросил Элдер.

– А-а, да это так, ничего особенного. Ничего общего с тем, что у нас тут бывает. Нет, это за пару дней до того произошло, они вдвоем оказались здесь неподалеку, ну и разругались, сцепились как кошка с собакой. Она плакала и говорила, чтоб он оставил ее в покое. «Ты не имеешь права так со мной разговаривать! Никакого права!» А он ей: «Нет, имею! Пока ты живешь под моей крышей, у меня все права!» Не знаю, что он имел в виду, наверное, что ей можно, а что нельзя. В конце концов она убежала на стоянку фургонов, а он пошел за ней, ругаясь и проклиная все на свете. А на следующий день я их снова видела – вроде помирились. – Она на секунду отвела взгляд. – Ни к чему хорошему это все равно не приводит, верно? Ругаться с ними. Когда они подрастают, что бы вы им ни говорили, они все делают по-своему, и приходится с этим мириться. Надеясь, что все закончится благополучно. – Она чуть улыбнулась и покачала головой. – У вас дети есть?

– Есть. Дочь.

– Сколько лет?

– Шестнадцать.

– Тогда вы понимаете.

Элдер поблагодарил ее за беседу и купил батончик «Марс», чтобы было веселее возвращаться в город. Там, где тропинка сворачивала в сторону от одного из отрогов Солтуик-Нэба, он заметил в траве несколько лепестков ириса, отливавших синевой.

11

Дом Хелен Блэклок находился в той части города, которую Элдер толком не знал. Маленький домик с террасой и двумя спальнями располагался на одной из узких улиц, что сбегали с холма, круто поднимающегося к шоссе, соединяющему Скарборо с Уитби. Из окна второго этажа, подумал Элдер, должен открываться вид на устье реки, набережную и порт, где до недавнего времени разгружали лес с кораблей из скандинавских стран.

Хелен стояла у фасада дома, протирая тряпкой стекло окна гостиной. Маленький транзисторный приемник на подоконнике тихо наигрывал что-то, настроенный на канал Радио-2.

Элдер на тротуаре дожидался, пока она почувствует его присутствие и обернется. Женщина подняла голову и увидела его отражение в только что протертом до блеска стекле.

– Что вы здесь делаете? – Никакой враждебности, просто удивление. – Надо полагать, вы не просто шли мимо?

– Надо полагать, нет. – Он улыбнулся, но ответной улыбки не увидел. На ней были черные брюки и свободная черная рубашка, волосы стянуты на затылке узкой полоской ткани, синей с черным. Следы туши, размазанной вокруг глаз, видимо, оставшиеся со вчерашнего дня. Рука, что держала тряпку, была широкая, исцарапанная, ногти обгрызены.

– Как вы догадались, что я дома?

– Да никак.

– Я ведь работаю, вы знаете?

– Знаю.

– Там, на набережной. Магазин сладостей – пирожки, мороженое, сахарная вата…

– Но сегодня вы не работаете.

– Если не считать вот этого.

– Я хотел бы поговорить с вами.

– Так я и подумала.

– Да нет, я имею в виду…

– Я знаю, что вы имеете в виду.

Мимо медленно прошла пожилая женщина – в зимнем пальто, несмотря на теплую погоду, – она толкала перед собой плетеную корзину на колесиках, так что Элдеру пришлось отступить ближе к дому, чтобы дать ей дорогу.

– Это связано с исчезновением Сьюзен. Я тут проглядел материалы по ее делу.

У Хелен из-под повязки выбилась прядь волос, и она подняла руку и заправила ее на место.

– Не могу сказать, что обнаружил что-то новое и значительное. Не хочу, чтобы вы так подумали. Я вообще могу ничего не обнаружить. Просто иногда так бывает, что, когда просматриваешь все заново, ну, не знаю, вроде как видишь все в другом свете.

Она выжидательно смотрела на него. А ему вовсе не хотелось вселять в нее напрасную надежду.

– Вот я и подумал, может, нам следует поговорить… Я хотел бы задать вам несколько вопросов… если не возражаете.

– Вот, держите. – Она протянула ему руку.

– Что? – не понял он.

– Возьмите меня за руку. И задавайте свои вопросы.

Он сделал, как она просила: косточки жесткие, кожа вовсе не гладкая, пожатие твердое.

– Со мной не надо так уж осторожничать, – сказала она. – Я не из стекла сделана.

«Да уж, – подумал Элдер, – тут вам и плоть, и кровь». И последовал за ней в дом.

Внутри было тесно и уютно, плотно заставлено мебелью, которая скорее всего прибыла сюда вместе с ней оттуда, где она жила раньше, где они жили втроем – Тревор, Сьюзен и она сама, – вещи, с которыми она не хотела расставаться, которые не желала ничем заменять. Темно-оранжевые занавеси на окне, ковер с геометрическим узором на полу, грязно-коричневых тонов. Слабый, но явственный запах табака.

– Вам придется довольствоваться тем, что попадется, так, кажется, говорят? Ладно, я сейчас. Переоденусь и поставлю чайник. Чаю хотите?

– Да, спасибо.

– Тогда присаживайтесь. Я скоро.

На стене висели две акварели, виды Уитби, в вазе стояли засохшие цветы; на каминной полке – фото Сьюзен в рамке; еще одно, вместе с родителями, – на телевизоре. На первой она была в ярко-красном топе, длинные ноги затянуты в тесные джинсы. Розовые шлепанцы на ногах. Яркий, солнечный день, она даже немного прищурилась от слепящих лучей, отведя глаза от объектива чуть в сторону. Кончики рыжеватых волос пылают огнем.

Их еще много здесь, Элдер был в этом совершенно уверен; тщательно сберегаемых, разложенных в хронологическом порядке; а еще школьные табели, аттестаты, благодарственные письма родителям, поздравительные открытки ко дню рождения и всякие «произведения искусства», восходящие к тем временам, когда Сьюзен едва научилась писать свое имя; отпечатки ее пальчиков, выцветшие ныне рисунки, бабочки с оторванными крылышками. Кусочки и фрагменты былой жизни.

– Ну вот и я.

Хелен медленно вошла в гостиную, неся в каждой руке по кружке, и Элдер принял у нее одну – с видом аббатства Уитби, перечеркнутым тоненькой трещинкой в глазури.

– Спасибо.

Он улыбнулся, и она ему ответила – едва-едва, одними глазами.

– Очень мило тут у вас, – заметил он, откидываясь назад.

– Тесно, хотите сказать.

Она сняла ленту с волос, и теперь они падали почти до плеч, обрамляя лицо. Морщинки в уголках глаз довольно явственные, под глазами немного припухло. Остатки туши, как он заметил, были убраны.

– Так что бы вы хотели узнать?

Чай был слабый, словно пакетик слишком рано вытащили.

– В тот последний день, – начал Элдер, – что вам запомнилось? До того, как Сьюзен ушла.

– Любые подробности?

– Да. Мне некуда торопиться.

Хелен сжала свою кружку в ладонях.

– Встали мы поздно, насколько я помню. Тревор всегда в таких случаях злился, даже во время отпуска. Сам-то он любил встать пораньше и сразу заняться делами, даже если и дел-то особых не было. Он отправился на прогулку. Купил газету на обратном пути, скорее всего «Экспресс»; иногда, правда, он покупал и «Мейл». – Она отпила немного чаю. – После этого мы отправились к заливу Робин Гуда. На машине. На часок или около того. Тревор, он любил побродить по оставшимся после отлива лужам около скал, а в это время, кажется, как раз и был отлив, а мы со Сьюзен сидели на скамейке над пляжем. И разговаривали. Трепались, можно сказать.

– Помните, о чем?

– Ну, о том о сем… О чем угодно, что в голову взбредет. Об учебе в колледже, куда она собиралась, об этом тоже немного говорили, я помню.

– Она волновалась? Беспокоилась? О начале учебы в колледже?

– Нет, совсем нет. Ждала с нетерпением. Шиобан и Линси, ее подруги по драматической студии, они тоже туда поступили. Она, знаете, трудно сходилась с людьми, Сьюзен, понимаете, далеко не со всеми в школе ладила. Потом, когда она стала заниматься в этой драматической студии, дела у нее начали складываться получше. Они повсюду разъезжали со своими постановками. Повсюду. Лидс, Манчестер, раз даже в Лондоне были. Ньюкасл-он-Тайн. И вернулись домой в четыре утра или где-то около того. Тревор уже собирался в полицию звонить – так переволновался.

– Но все обошлось?

– О да. Там была какая-то пьеса Шекспира, она несколько часов идет… Да еще колесо по дороге спустило.

– И Сьюзен…

– О, ей это страшно понравилось. Она была просто счастлива. Такое приключение! У нее это прямо на лице было написано.

– А эти ее подруги, они вместе с ней там были?

– Шиобан и Линси. Да, конечно. Их было водой не разлить, весь тот последний год.

Обеих девушек допрашивали, это Элдер знал точно. Расспрашивали обо всех знакомых, об отношениях с мальчиками, отношениях, которые Сьюзен по любым причинам могла скрывать от родителей. Несколько историй о вечеринках, о выпивке, запрещенной им по возрасту, можно не считать, равно как и легкий флирт, обжимания и лапанье в уголке, – ничего больше все эти допросы не дали.

– Когда вы вдвоем беседовали в то утро, – продолжал Элдер, – вам не показалось, что она чем-то обеспокоена?

– Нет. Нет. А почему вы об этом спросили?

– Продавщица из магазина в парке говорила, что Сьюзен была вроде как чем-то, как она выразилась, озабочена.

Хелен опустила глаза на свои руки, потом снова подняла взгляд:

– Не знаю. Правда не знаю.

– Она еще сказала, что слышала, как Сьюзен разругалась с отцом за день до этого.

Хелен посмотрела на него в упор:

– Это новость для меня.

– Но вас это не удивляет?

– Да нет, не слишком…

Элдер помолчал.

– Они всегда были по-настоящему близки, Сьюзен и Тревор, пока она была маленькой. Мамочка, позволь папочке это сделать. Пусть папочка сделает. Папочка. Честно признаюсь, я иногда ревновала. То есть это же я с ней все время носилась, возила по магазинам в прогулочной коляске, качала на качелях, без конца читала ей одни и те же книжки. Утешала, когда она расстраивалась. Да-да. По семь, по восемь часов в день. А потом он возвращается домой к ужину, довольный и беззаботный, и она тут же ему на шею вешается. А он: «Ну, как тут моя маленькая дочка?»

С ее сигареты упал пепел, и она не глядя смахнула его с юбки.

– Все изменилось, когда она перешла в среднюю школу. Она как-то отдалилась от нас. А Тревору это очень не нравилось, сразу было видно. Он иногда так на нее смотрел, как будто… ну, я не знаю, у него был такой вид, словно его предали. Как будто она теперь настроена против него.

– Вам не кажется, что это было отчасти по причине ее взросления? Пубертатный период, если угодно?

– Да, наверное.

– Не по причине каких-то изменений с ним самим? В его отношении к Сьюзен? Может быть, он что-то не так сделал?

– Сделал?

Слово это словно повисло между ними в воздухе, никак не объясненное.

– Нет, – сказала Хелен. – Это Сьюзен изменилась. Она больше сблизилась со мной, например. Почти так, как было прежде, почти сестринские отношения, можно сказать.

– И Тревор чувствовал себя лишним.

– Да.

Элдер внезапно стал думать о Кэтрин, о Кэтрин и Джоан. Вспомнил, как они вдвоем шли впереди него, склонив друг к другу головы, рука об руку; как часами пропадали в магазинах, появляясь в конце концов с пылающими от возбуждения лицами, нагруженные сумками с трофеями; их приглушенные разговоры на кушетке у них дома, которые в итоге либо кончались взрывами хохота, либо прекращались, едва он входил в комнату.

– И как он на это реагировал? – спросил Элдер.

Она затянулась сигаретой.

– Иногда делал вид, что ему все равно. А иногда вдруг выказывал чрезмерную заботливость. Приставал к ней, засыпал вопросами – про школу, про подруг, – буквально навязывая ей свое общество. Когда он начинал так себя вести, она, конечно же, еще больше замыкалась в себе. Так он и жил некоторое время, понимаете, притворялся, что ничего такого не замечает. А потом – любого, самого мелкого предлога было достаточно, иногда даже и без всякой причины – он вдруг взрывался. Прямо в ярость впадал. Когда раз в месяц, когда раз в неделю… Это было, знаете, словно живешь на мине с часовым механизмом – никогда не знаешь, когда и от чего она взорвется.

– Он бил ее?

– Нет. Ну разве что разок или пару раз ударил. Может, и больше. Когда ей было лет двенадцать-тринадцать. Она сама его доводила до этого, прекрасно понимая, что делает. Сами знаете, как дети умеют это делать. И когда уже не мог сдерживаться, он взрывался. Когда не знал, что еще предпринять. Однажды, помню, мы были в гостях у моих родителей. Воскресный обед. Он перегнулся через стол и влепил ей пощечину. Можете представить, что там началось после этого! Сьюзен убежала, визжа и рыдая, моя мать бросилась за ней, хотела успокоить; мой отец прямо-таки взвился, стал ему выговаривать. А Тревор, он в конце концов швырнул нож с вилкой и вышел, грохнув за собой дверью. И когда после этого они приходили к нам с визитом, он всегда находил предлог, чтобы уйти из дому; или изображал приступ головной боли, ложился у себя наверху в постель и даже опускал жалюзи – и так до самого их ухода.

– Но все это случалось, когда она была совсем девчонкой. Я имею в виду, что он мог ее ударить.

– Я ему сказала, что, если он это не прекратит… если это не прекратится, я от него уйду. Мы уйдем от него. Сьюзен было уже почти четырнадцать. Он знал, что я так и сделаю, это было видно. Я предложила ему посоветоваться со специалистом. Поговорить с врачом, с кем угодно, если он так уж не может держать себя в руках. Надо отдать ему должное, он так и сделал. И после этого никогда больше не поднимал на нее руку.

– Но по-прежнему сердился?

Хелен теперь не смотрела на него, а рассеянно глядела в пол.

– Довольно часто, да. По поводу некоторых вещей, которые он считал важными.

– Мальчики?

– Да, и мальчики. Или если ему казалось, что она лжет, что-то от него скрывает.

– А она действительно…

– Думаю, да. – Хелен снова смотрела ему в лицо. – Девчонки, они ведь такие. Да так оно, наверное, и должно быть… – Она затушила свою сигарету.

– Вы с Тревором поддерживаете какую-нибудь связь? – спросил Элдер.

– Нет. Практически никакой.

– У вас есть его адрес?

– Это где-то в Тамуэрте. – Она поднялась на ноги. – Сейчас найду.

– Девочки, про которых вы говорили… полагаю, их адресов у вас нет?

– Не думаю. – Хелен покачала головой. – Теперь скорее всего уже нет. Такие хорошие, добрые девочки, они сперва все время ко мне заходили. Особенно Шиобан. И еще один парень, он тоже заходил. Роб, так его, кажется, звали. Он открытки присылал на день рождения Сьюзен, ну и тому подобное… Но через некоторое время, понимаете… сами знаете, как оно бывает… Ладно, пойду отыщу этот адрес.

Пока ее не было, Элдер внимательно рассматривал семейную фотографию и думал о Треворе, как он тогда бродил по берегу после отлива, пытаясь поймать морскую звезду или еще что-то, пока мама с дочкой сидели на скамейке, сплетничали и хихикали, как лучшие друзья.

Вернулась Хелен, держа в руках маленькую адресную книжку, достаточно потрепанную.

– Вот они, все тут. Вот Шиобан. А вот адрес Тревора. Имейте в виду, адрес Шиобан старый, столько лет прошло… Хотя можно, конечно, узнать через школу. Единая государственная средняя школа, Честерфилд. Когда-то давно это была классическая школа. Их преподаватель драматического искусства мистер Латам, должно быть, еще там работает. Можно предположить, что кто-то из его бывших учеников все еще поддерживает с ним связь.

– Хорошо, спасибо. – Элдер записал адреса себе в блокнот.

Хелен проводила его до двери.

– Вы еще долго здесь пробудете?

– Думаю, еще денек. Точно пока не знаю.

У нее на лице было такое выражение, словно она собиралась рассказать ему что-то еще, но потом передумала. Когда ее рука коснулась его ладони – или наоборот? – это было, несомненно, совершенно случайное прикосновение. Она несколько минут смотрела ему вслед, но отвернулась раньше, чем он дошел до поворота улицы.

12

Пам Уилсон обещала отцу, что никогда в жизни не пойдет по его стопам и не станет инспектором по делам условно-досрочно освобожденных, что бы с ней ни случилось. В детстве, наблюдая каждое утро, как он уезжает на работу около семи утра, иногда попозже, в половине восьмого, как заводит свой рахитичный «воксхолл» и потом тащится через холмы в соседнее графство, из Тодмордена в Хаддерсфилд, а вечером возвращается примерно в тот же час, волоча с собой кучу разных бумаг, Пам пришла к выводу, что никто в здравом уме никогда не выберет карьеру такого инспектора, вечно перегруженного работой, не находящей в обществе достойного признания и отнюдь не щедро оплачиваемой.

Вместе со своей лучшей подругой Джули Уокер они поклялись – когда совместно отмечали свой пятнадцатый день рождения, – что всю жизнь будут покупать одежду только прямо от дизайнеров, встречаться только с мальчиками из итальянских семей, пить только бакарди и подыщут себе такую работу, за которую будут платить достаточно, чтобы позволить себе пентхаус в центре Лидса еще до того, как им исполнится по двадцать пять. Получив степень бакалавра экономики управления, Джули была теперь – в весьма зрелом возрасте тридцати семи лет – менеджером по маркетингу во второй по товарообороту из всех компаний страны, занимающихся продажей разнообразных картофельных чипсов, с годовым доходом более семидесяти тысяч, не считая премиальных, с машиной, предоставленной в рассрочку фирмой, и роскошными апартаментами на воде, прямо на Темзе, в районе доков. Пам считала, что это было уже чересчур, когда увидела в журнале «Хелло!» фото Джули, сидящей на белой кожаной кушетке рука об руку с этим Дарреном Как-его-там, который сделал себе имя на футбольном поле стадиона «Хайбери», а потом перешел в «Уэст-Хэм юнайтед» и был счастлив, если его хоть изредка вызывали со скамейки запасных.

Сама же Пам между тем еще на первом году обучения в университете перешла на другой факультет, поменяв историю на психологию с социологией, успела поиграть с идеей сделать быструю карьеру в полиции и в итоге отбросила ее к черту, временно отступила и подалась на телевидение, в отдел по продажам рекламного времени, для работы в котором оказалась совершенно непригодной по причине неподходящего темперамента, потом девять месяцев пробыла ученицей менеджера в универсальном магазине, прежде чем подписать контракт на прохождение курса подготовки преподавателей «английского как иностранного» с целью потом преподавать его «где-нибудь, где потеплее»; потом, подцепив в Барселоне какую-то ужасную крапивницу и еще кое-что похуже, более интимного характера, совершенно без денег и полностью подавленная, вернулась домой, в свою детскую комнату, и согласилась на должность практикантки в инспекции по условно-досрочным освобождениям.

Итог был весьма впечатляющий, над чем ее папаша не уставал потешаться и издеваться. По большей части по утрам, на автостоянке в Хаддерсфилде, когда она приезжала туда следом за ним на своей заржавленной «тойоте».

И вот теперь, в возрасте тридцати семи лет, она потребляла горькое пиво вместо бакарди, ограниченные познания ее нынешнего бойфренда в итальянском не выходили за пределы «эспрессо» и «капуччино», а жила она через улицу от родителей, в узком стандартном террасном домике, в районе Хебден-Бридж. Если не считать всего этого, в чем сама она не часто готова была признаться, работа в качестве инспектора по делам условно-досрочно освобожденных приносила ей некое удовлетворение. Проблем, конечно, было предостаточно; не меньше и разочарований; и все же это приносило ей какое-то странное удовлетворение.

Пам вряд ли назначили бы инспектором к Шейну Доналду; не то чтобы у нее не хватало необходимого опыта, но, учитывая характер его преступления и историю его актов насилия в отношении женщин, предпочтение скорее всего отдали бы инспектору-мужчине. Однако за несколько месяцев до освобождения Доналда, в тот момент, когда было необходимо подготовить для него программу испытательного срока, Деннис Робсон был в отпуске по болезни, вызванной постоянными стрессами, а Терри Смит повредил себе спину, играя в бадминтон. В результате «ребеночек» оказался на руках у Пам.

В первый раз, когда они только познакомились с Доналдом, ее поразило, насколько юным он выглядит, гораздо моложе своих тридцати; она даже незаметно проверила по бумагам, когда он родился. После этого, со щетиной на щеках, которую он не брил несколько дней, вкупе с короткой стрижкой, он уже смотрелся не то чтобы старше, но явно более зрелым, более замкнутым. На вопросы Пам он отвечал почти без уверток, коротко и по делу, ворчливо, но вежливо. Вполне осознавая, что он натворил. Раскаиваясь. Серьезно намереваясь начать жизнь заново. Пам считала, что приобретенный опыт уже научил ее, кому можно верить, а в ком сразу распознавать стремление навешать лапши на уши. Но с Шейном Доналдом никакой уверенности у нее не было.

Риск. Насколько рискованным было решение о его досрочном освобождении? Это неприятное ощущение где-то внизу живота вряд ли можно было рационально объяснить, еще меньше положиться на него. Да и остальные, другие профессионалы уже все проанализировали, взвесили и решили, что в данном случае самое правильное и самое подходящее.

По дороге к общежитию для условно освобожденных и к своей третьей за нынешнее утро беседе с подопечным Пам купила кофе и пончик и решила дать себе десятиминутный отдых на парковочной площадке и еще раз просмотреть дело Доналда. Слабые успехи в учебе, отвратительная семья, сам – жертва насилия, легко поддается чужому влиянию. На суде адвокат Доналда заявил, что его клиент некоторым образом сам является жертвой, в такой же степени, в какой и та девушка, которую они с Маккернаном изнасиловали и убили. Пам не была в этом так уж уверена. В деле не имелось особых подробностей, но и без особого воображения нетрудно было заполнить все пробелы и представить, что именно Доналд со своим подельником вытворяли с этой девчонкой, которую они держали в плену; от этого у нее мурашки поползли по спине, и она в холодном ужасе оглянулась по сторонам – одна в машине, одинокая женщина, не принявшая никаких мер предосторожности, даже двери не заблокировала.

К тому времени, когда Пам подъехала к общежитию и приткнула «тойоту» на стоянке рядом с ним, она уже вновь полностью владела собой. Посмотрев в зеркальце и убедившись, что вокруг рта не осталось следов сахарной пудры от пончика, она направилась к парадной двери: рост пять футов и десять дюймов, вес почти сто пятьдесят фунтов, сильные плечи и натренированные на волейбольной площадке руки, свободно сидящий светло-серый костюм и черный свитер с высоким воротом, волосы, которые когда-то были светлыми, но с возрастом потемнели, острижены коротко, кожаная папка размером с лист бумаги формата А4 под мышкой.

– Привет, Пам! – Питер Гриббенс, по обыкновению, приветствовал ее у самого входа, протянув руку. – Рад тебя видеть.

– Привет, Питер!

– Пойдем ко мне в кабинет, можешь побеседовать с Шейном там.

– Если мы тебе не помешаем.

В первый раз, когда они встретились, Гриббенс спросил ее, какого она вероисповедания. Во второй – пригласил вместе с ним и его женой совершить однодневный поход по Пеннинской дороге.[10] Вытянув в обоих случаях пустышку, отгородился обычной для него, несколько показной маской добродушия.

– Как он себя ведет?

– Кажется, вполне нормально. Хорошо, в общем. Спокойный, замкнутый. Пока что по крайней мере. Никаких признаков агрессивности. Но ведь он только поступил к нам…

– Ну, чем скорее ты его направишь на путь истинный…

– Да, конечно. Несомненно.

Когда Доналд вошел в кабинет, Гриббенс закрыл за ним дверь.

– Проходи, Шейн. Садись.

Тот сел, как ему было сказано, быстро оглядев Пам и тут же переведя взгляд на окно позади нее, на стены, на избитые носки своих ботинок.

– Ну как устроился? Все нормально?

– Да все в порядке вроде…

– Проблем с другими здешними обитателями не возникло?

Доналд отрицательно мотнул головой.

– А с персоналом?

Доналд моргнул и принялся грызть ноготь.

– Шейн!

– Нет, никаких проблем. Все отлично.

– Точно? Потому что если тебя что-то беспокоит, самое время сказать об этом.

– Нет, я же сказал, все о'кей.

– А с твоим товарищем по комнате? Вы ведь вдвоем живете?

– Да, с Ройялом. Нормальный парень. Не пристает.

– Ну хорошо. Нам с тобой сейчас нужно будет еще раз пройтись по всем условиям твоего освобождения, просто чтобы убедиться, что ты все понял. Если есть вопросы, задавай. О'кей?

Доналд кивнул. Правила и установления. Он знал правила, хорошо разбирался во всех этих играх. Делай то, делай это. На этот раз он почти сразу же обратил внимание на тихое тиканье часов, сопровождавшее каждое движение стрелок. «Регулярно отчитывайся мне, – твердила ему Пам. – Старайся нигде не задерживаться по вечерам. Соблюдай расписание, по которому живет общежитие. Если что-то серьезно беспокоит, сообщи воспитателю, а потом мне. Хорошо, Шейн? Ты все понял?»

Доналд беспокойно задвигался на своем стуле.

– К чему все сводится, – продолжала Пам, – так это к тому, что тебе надо будет избегать любых действий, противоречащих условиям твоего освобождения. Любых.

Что-то она слишком активно на него насела, поняла она вдруг; не самый лучший способ добиться, чтобы он ей доверял, далеко не самый лучший, но всякий раз, когда она смотрела на него, на это хилое личико, как у собачонки, на обгрызенные до крови заусенцы вокруг ногтей, она не могла избавиться от стоящих перед глазами видений. Что же это он сделал со своими руками!

– Шейн, тебе все понятно?

– Да. Конечно. – Тут он улыбнулся, мимолетно раздвинув тонкие губы, и Пам пришлось первой отвести глаза.

– Мы поможем тебе найти работу, – сказала она, взяв себя в руки. – Поможем вернуться к нормальной жизни, но многое зависит от тебя самого. Тебе дали шанс, шанс выбраться из прежней жизни. И от тебя самого зависит, как ты его используешь.

Доналд пробормотал что-то, она не смогла разобрать и не поняла ни слова.

Пам перевернула лежавшую перед ней страницу.

– Твоя сестра Айрин… Ты уже с ней связался?

Отрицательный жест.

– А собираешься?

– Да, вечером. Нынче вечером. Позвоню ей нынче вечером.

Старшая сестра Доналда, как выяснила Пам, жила со своей семьей неподалеку от Марсдена. Небольшой городок, через который Пам не раз проезжала по пути из Олдема в Манчестер, чуть больше, чем деревушка, тянется по обеим сторонам шоссе А62. Айрин была единственным членом семьи, кто более или менее регулярно навещал Доналда в тюрьме, а то, что она проживает в этом районе, было одной из причин, почему Хаддерсфилд был назначен местом его пребывания в течение испытательного срока.

– Мы ведь уже говорили об этом, не так ли? – заметила Пам. – Что тебе было бы совсем неплохо побыть у нее, в ее семье. Провести у них целый уик-энд.

Доналд вспомнил мужа Айрин, Невилла, выражение яростного презрения на его лице, когда они виделись в последний раз.

– Думаю, Айрин сумеет убедить твою мать навестить тебя здесь. Что ты об этом думаешь?

Доналд ничего не ответил.

– Шейн?

– Ага, наверное, это будет неплохо.

Мать навещала Доналда в тюрьме раз пять-шесть, не более, вспомнила Пам. Может, ей было стыдно, стыдно за то, что он натворил. Может, она винила себя за то, что произошло.

– И еще одно, о чем я хотела сказать, – продолжила Пам. – Проинформировать тебя. Несколько местных газет, что выходят в районе, где жила Люси Пэдмор, опубликовали серию материалов в связи с твоим освобождением. Боюсь, их тон был в основном враждебный. Отец Люси выступал с угрозами, что он с тобой сделает, если узнает, где ты находишься.

Доналд прижал ладонь ко рту, дергая зубами розовый заусенец возле ногтя большого пальца.

– Если эта шумиха не приобретет общенациональный характер – а я не вижу причин, почему она может принять такой размах, – у нас нет оснований опасаться, что кто-то узнает. Но на твоем месте я бы с большой осторожностью выбирала себе собеседников. Вообще поменьше рассказывай о своих прежних делах, на всякий случай. Понятно?

Быстрый кивок в ответ.

Пам сложила свои бумаги и убрала дело в папку.

– Тогда через неделю жду тебя у себя в кабинете, Шейн. В одиннадцать тридцать. Адрес указан на моей карточке.

Когда Доналд вышел, Гриббенс все еще ошивался в коридоре. Покончив с этой беседой, Пам хотела поговорить с ним еще о некоторых здешних обитателях, а потом можно будет ехать прямо домой. Перекусить быстренько и обратно в офис – там у них будет совещание по поводу одного воришки-рецидивиста, которому впаяли два года. Согласившись когда-то делить квартирку в Хебдене с принципиальной противницей курения, Пам пошла на это в надежде и самой бросить курить. Пачка «Мальборо лайт» в бардачке «тойоты» предназначалась именно для таких чрезвычайных ситуаций. Проехав с четверть мили, Пам съехала с шоссе, выключила двигатель, опустила стекло передней дверцы и закурила сигарету, первую за почти два месяца. Больше всего в связи с этой беседой ее тревожило отнюдь не то, что Шейн Доналд по большей части избегал смотреть ей в глаза, а то, что единственный раз, когда его глаза остановились на ее лице, рот его скривился в ухмылке.

13

Преступления против детей, как было известно Элдеру, по большей части совершаются в самой семье. Дядя. Отчим или мачеха. Отец или мать. Тревора Блэклока допрашивали шесть раз в течение недели. У кого-то возникли некоторые подозрения, чисто инстинктивные, но Блэклоку так никогда и не было предъявлено никакого обвинения.

Дом стоял на небольшом участке в форме полумесяца, это был район новой застройки на западной окраине Тамуэрта – гаражи, лужайки перед домами. Дом был, что называется, «полуотдельный», то есть половина двухквартирного дома. Клумба с розами возле ограды выглядела хорошо ухоженной; в вазонах по обе стороны от входной двери росла герань, белая и разных оттенков красного. Элдер позвонил Блэклоку накануне вечером и услышал в качестве приветствия резкое, отрывистое «хелло!». При первом же упоминании имени Сьюзен в трубке раздались гудки отбоя. Когда Элдер через несколько секунд снова набрал номер, телефон уже был отключен.

Сейчас, в одиннадцатом часу, по расчетам Элдера, Блэклок уже должен был быть на работе; ворота гаража наполовину распахнуты, машины внутри не видно. Вдоль одной стены аккуратно расставлены банки с краской, на другой – развешаны разные садовые инструменты. Во многих владениях в округе, подумал Элдер, они, наверное, уже давно в работе.

В одном из фасадных окон мелькнуло женское лицо.

Элдер подошел ко входу и нажал на кнопку звонка.

Открывшая дверь женщина оказалась маленькой и тоненькой, похожей на птичку, тридцати с небольшим, с шапкой черных волос и карими испуганными глазами.

– Полагаю, Тревора я уже не застал? – спросил Элдер.

– Не застали. Он уже два часа как уехал, даже больше.

– Он, значит, не любитель поваляться по утрам.

Она чуть улыбнулась:

– Нет у него такой возможности. Если он не приедет в гараж к восьми, они нам телефон оборвут.

– Жаль, – сказал Элдер. – Я заехал по пути, думал, может, застану.

– Вы его приятель?

– Скорее приятель Хелен.

– Хелен? – переспросила она. – Ах да. Да-да, понятно.

– Ладно, я ведь могу ему и на работу позвонить. Просто передать привет.

– Знаете, Тревор уже давно практически не поддерживает никаких связей с Хелен…

– Да, я знаю. Глупо, не правда ли? Если вы дадите мне его номер, я, пожалуй, поеду.

Уже уходя, Элдер заметил детский велосипед, прислоненный к стене в коридоре.

Демонстрационный зал занимал почти весь фасад здания – сверкающие новенькие машины, мужчины в блестящих костюмах, патрулирующие свободное пространство между ними; цветы с блестящими листьями в горшках. Приемная располагалась сбоку – чуть закругленный стол, за которым сидела хрупкая блондинка и оживленно болтала по телефону, одновременно стуча свободной рукой по клавиатуре компьютера.

Элдер дождался, пока она, с выражением явного неудовольствия на личике, положит трубку на аппарат.

– Некоторые, – заявила она ему, – ждут от тебя прямо-таки чудес!

Телефон тут же зазвонил снова, и она нажала кнопку режима ожидания.

– Мне нужен Тревор Блэклок, – сказал Элдер. – Где мне его найти?

– Отдел запчастей. Вон в ту дверь, потом обойдите первый ряд, и он будет справа от вас. – Розовый ноготок указал ему направление.

На стене в рамке висела грамота: Тревор Блэклок занял первое место в общенациональном конкурсе на звание лучшего менеджера по обеспечению запчастями, организованном учебным центром компании среди всех ее отделений. Сам Блэклок стоял за прилавком, в желтой рубашке с короткими рукавами, табличка с фамилией над нагрудным карманом, чтобы никто не сомневался. Ему лет пятьдесят, решил Элдер, ну, может, пятьдесят два; они были одного возраста.

– Да, сэр? – спросил Блэклок. – Чем могу быть полезен?

Пальцы его левой руки лежали на клавиатуре компьютера, готовые начать поиск нужной детали.

– Я хотел бы задать вам несколько вопросов, – сказал Элдер. – О Сьюзен.

Блэклок отступил на шаг, обе руки вцепились в прилавок.

– Как это, черт побери, вы сюда попали? Откуда вы узнали, где меня найти?

– Это не имеет значения.

– Имеет!

– Ну хорошо. Я просто спросил. Спросил у вашей жены. Или сожительницы. Или кто она вам…

– Вы не имели права…

– Послушайте, мне совершенно непонятно, отчего вы так завелись. Я отниму у вас всего десять минут, вот и все.

– Нет!

– Почему?

– Потому что вы не имеете никакого права!

– Послушайте, – повторил Элдер ровным и негромким голосом, стараясь взять ситуацию под контроль, – я не репортер. И не из полиции.

– Я знаю, кто вы такой.

– То есть вы знаете, что я занимался расследованием, когда Сьюзен пропала.

– Я знаю, что вы нам лгали!

– Сознательно – никогда.

– Вы же сами сказали, я ее найду!

– Да, я помню.

– И что из этого? Нашли? Черта с два! Вы поэтому теперь сюда явились?

– Нет.

– Тогда убирайтесь к черту и оставьте меня в покое! Мне нечего вам сказать.

Вошел механик – ему нужны были передние тормозные колодки; потом клиент потребовал заменить «дворники» на его новеньком «воксхолл-корсе». Элдер повернулся и пошел прочь.

Вечером он сделал еще одну попытку. Шестичасовые «Новости» к этому времени должны были подходить к концу, ужин, по всей вероятности, уже стоит возле микроволновки или разогревается на плите.

Двери ему открыла жена Тревора, теперь она была очень деловая и быстрая. На руках там и сям – следы муки.

– Моему мужу нечего вам сообщить…

Тут он и сам появился, встал позади нее, уже не в рабочей рубашке, а в симпатичной ковбойке; и ничего симпатичного на лице – рот сжат, в глазах жесткое выражение.

– Тревор всю жизнь будет помнить, что случилось с его дочерью много лет назад. Но это было в другой жизни. Теперь его жизнь здесь, с нами. Надеюсь, вы в состоянии это понять.

Звучало это как заранее заготовленное заявление, как пресс-релиз. И словно подводя черту подо всем происшедшим, как в хорошо срежиссированной новостной программе, в дверях между ними появилась девочка лет семи-восьми, точная копия матери.

– Дейзи, – сказала женщина, – ступай в дом.

Вместо этого девочка прижалась к Блэклоку, и его рука, чисто автоматическим жестом, легла ей на голову и погладила по волосам.

Они так и стояли там, пока Элдер залезал в свою машину, поворачивал ключ в замке зажигания, включал передачу и разворачивался.

14

– На нейтральной территории, значит, – заметила Морин Прайор, когда Элдер позвонил ей и предложил встретиться в «Арборетуме», городском парке, который занимал весь центр Ноттингема, от восточной границы общественного кладбища до шоссе на Мансфилд.

Однако первым, с кем встретился Элдер, оказалась не Морин, а Чарли Резник, инспектор уголовного отдела полиции. Сунув руки в карманы бесформенного бежевого плаща, который он носил в любую погоду, Резник шел по парку мимо круглой эстрады, направляясь к выходу на Уоверли-стрит. Оттуда он легко мог добраться пешком через кладбище до Каннинг-серкус и офиса своего уголовного отдела.

– Чарли!

– А, Фрэнк!

Они были примерно одного роста, на дюйм-два выше шести футов, но Резник потяжелее на добрых полтора стоуна.[11]

– Ну, – спросил Резник, – как тебе живется на пенсии?

– Не так уж плохо.

Резника это явно не убедило.

– У тебя сейчас уже тридцать лет стажа, Чарли. Попробуй сам. Тогда и узнаешь.

Резник покачал головой:

– Я еще повкалываю немножко.

– Хочешь откинуть копыта, так и не сняв упряжи?

– Надеюсь, что нет.

У него было какое-то желтое пятно, заметил Элдер, размазанное и засохшее на рубашке рядом с галстуком.

– Девоншир? – спросил Резник. – Туда забрался?

– Корнуолл.

– А чего это тебя назад принесло?

– Ну, всякие дела… – Элдер сделал неопределенный жест рукой.

Резник кивнул:

– Ладно, мне надо идти. Рад был повидаться с тобой, Фрэнк.

– И я был рад, Чарли.

Элдер постоял, глядя, как он удаляется, очень легкой походкой для такого грузного мужчины. Он еще не исчез из виду, когда Морин стремительно вышла из-за розария на главную аллею.

– О старых временах вспоминали?

– Что-то в этом роде.

Морин кивнула:

– Я с ним один раз работала вместе. Отличный мужик. Хороший полицейский.

– Удивительно, что он все еще работает на Каннинг-серкус, в уголовном отделе.

– Ну, нельзя сказать, чтобы у него не было возможности оттуда уйти. Главным инспектором, начальником отдела по расследованию особо тяжких преступлений, еще когда он только создавался. Насколько я знаю, ему этот пост буквально на блюдечке преподнесли.

– А он отказался.

– Слишком много административной работы. Сплошные бумаги. А он по-прежнему любит сам во всем разбираться. Он у нас такой. Вот и носится, возится со всякой дрянью.

– Вполне могу его понять.

– А кроме того, ты ведь помнишь его ПП – постоянную подружку, сержанта Келлог? Линн Келлог?

Элдер, кажется, ее помнил: круглолицая, с тихим голосом, приземистая, около тридцати.

– Несколько лет назад они одновременно получили предложение перейти в новый отдел, который тогда только создавался. Келлог как раз должна была получить сержантское звание. В этом случае они оба попадали в неудобное положение, понимаешь…

Элдер понимал. Он не раз был свидетелем подобных происшествий.

– В результате Резник отказался, решил остаться на прежнем месте. А Келлог перескочила в отдел особо тяжких. Это было еще до того, как отдел раскидали по двум разным офисам. Ну она-то карьеру сделала. Теперь – инспектор в Карлтоне, вполне соответствует своей должности.

До участка, где когда-то работали Элдер и Морин, было полчаса езды по дороге на Мансфилд; он теперь располагался в новом здании, более всего напоминавшем второразрядную гостиницу.

– А они по-прежнему вместе живут? – спросил Элдер. – Резник и Келлог?

– Насколько я знаю, да, – ответила Морин, а потом, заметив грустную ухмылку Элдера, спросила: – А что? Что тут смешного?

– Да я по поводу Резника. Вот уж никогда бы не подумал, что он способен на такое…

– На какое?

– Ну, сама понимаешь… Молодая женщина… Любовная связь, романтика…

– Не одобряешь?

– Да нет, не в этом дело, – возразил Элдер, хотя, сказать по правде, он не был в этом до конца уверен. – Просто я всегда смотрел на него вроде как на грустного старого холостяка.

– Может, в этом тоже есть своя привлекательность, – улыбнулась Морин. – К тому же он нежный и заботливый. Чего нельзя сказать о некоторых других.

– Ладно, пошли, – оборвал ее Элдер. – Мне надо с тобой поговорить о Шейне Доналде.

Ничего особо интересного Морин ему сообщить не могла. Обе местные газеты продолжали публиковать материалы о досрочном освобождении Доналда, не желая слезать с этой темы. Родители Люси Пэдмор со своей стороны собрали несколько тысяч подписей под воззванием, требующим в законодательном порядке ввести пожизненное тюремное заключение для всех убийц, действительно пожизненное. Дэвид Пэдмор по-прежнему сообщал всякому, кто соглашался его слушать, что именно он сделает с Доналдом, если у него будет такая возможность.

– Сколько времени пройдет, как ты считаешь, пока это дело вызовет общественный резонанс? – спросил Элдер. – Когда все стенды будут увешаны разными плакатами, а все репортеры бросятся на розыски Доналда?

– Ну, трудно сказать, может, ему еще повезет…

Элдер же полагал, что везение и Шейн Доналд – вещи несовместные.

– Что тебе удалось накопать в Йоркшире? – спросила Морин. – Что-нибудь новенькое узнал?

Он рассказал ей, как там все происходило, ничего не скрывая, описал безрезультатный в целом визит к отцу Сьюзен Блэклок, упомянул о двух ее подругах по драматической студии, которых он попробует разыскать.

Морин несколько минут молчала, что-то обдумывая.

– Ну? – в конце концов осведомился Элдер. Они остановились у восточного края парка, возле батареи пушек, когда-то привезенных из Крыма.

– Тебе не кажется, что для нее это может оказаться большой травмой – я о матери Сьюзен, – то, что ты снова все это вытащил на поверхность?

– Конечно, я это понимаю.

Они отправились дальше, сквозь тоннель под Эддисон-стрит, и вышли наружу с другой стороны.

– Ты же не только за этим приехал, – заметила Морин. – Все это мы могли обсудить и по телефону.

Элдер улыбнулся:

– Из-за Кэтрин я приехал. Она завтра участвует в соревнованиях. Клубный чемпионат графства на стадионе «Харви-Хэдден».

– Значит, задержишься здесь?

– Так и было задумано. Хотел остановиться в какой-нибудь гостинице на Мансфилд-роуд, чтоб номер с завтраком…

Морин сделала гримаску:

– Консервированные помидоры и вчерашний чай на завтрак под сплошные рекламные призывы? А почему бы тебе не звякнуть Уилли Беллу? У него квартира недалеко от Мапперли-Топ, и живет он один. Он иногда пускает к себе жильцов, наших, из полиции. С ними ему не так скучно, да и лишние денежки… Ничего особенного, но у него чисто, насколько мне известно.

Элдер знал Уилли Белла. Сержант в отделе уголовного розыска, десять лет назад перебрался сюда из Шотландии, из Дамфриса или Галловея, и все никак не мог избавиться от мягкого шотландского акцента; когда-то был женат, насколько Элдер помнил.

– Если у тебя есть его номер телефона, – сказал он, – я ему позвоню попозже.

Достав из сумки мобильник, Морин нажала кнопку «меню», потом «телефонная книжка», потом «вызов».

– Вот, – сказала она, протягивая телефон. – А почему бы сразу не позвонить?

15

Утром Пам Уилсон стояла в кабинете Питера Гриббенса, рассматривая фотографию на столе. Гриббенс с женой. Кажется, ее звали Ванесса. Насколько она помнила, Ванесса. Оба в туристской одежде, на середине подъема на какую-то гору, где-то в глуши, вероятно, в Озерном краю,[12] оба сияют, словно сам Господь их благословил, да и немудрено, коль они попали в этот местный филиал его рая. Пам как-то спросила Гриббенса после того, как один из его подопечных бежал из-под надзора, – ему поверили, а он плюнул всем в лицо, – как тот ухитряется все время оставаться вежливым, даже улыбается, и так день за днем, день за днем, после всех разочарований и провалов.

– Я молюсь, – ответил тогда он, ни минуты не раздумывая. – Прошу Господа дать мне силы. – Потом добавил, улыбаясь: – Ну и «Мармайт»,[13] конечно. И еще хороший крепкий чай.

Пам никогда не любила «Мармайт», даже когда была ребенком. Папа иногда делал ей маленьких солдатиков из этой пасты и выстраивал их по краю ее тарелки. А что до остального… с нее вполне хватило одного посещения воскресной школы, а потом еще совершенно необъяснимого, даже теперь, помешательства на Клиффе Ричарде,[14] когда она еще и в тинейджеры не выбралась; после такого вряд ли станешь доброй христианкой.

Открылась дверь, и в кабинет бочком протиснулся Шейн Доналд.

– Привет, Шейн. Проходи, садись.

– Что случилось?

– О чем ты?

– Вы ж сами сказали, чтоб я явился к вам в офис.

– Именно так.

– Тогда в чем дело?

– Я просто проезжала мимо, вот и все. И у меня для тебя вроде бы хорошие новости.

Она села, подождала, пока Доналд сделает то же самое. Его взгляд как будто ни на чем не задерживался, не фокусировался, лишь глаза поблескивали из-под полуопущенных век. Пам сегодня была в черном жакете поверх свободного серого топа, в черных кордовых брюках, на ногах – старые, поношенные кроссовки, которые она носила уже несколько лет.

– Новости – это о работе. В одном из супермаркетов, из самых крупных, есть вакансия…

– Это не для меня.

– Что ты хочешь сказать?

– Они меня не возьмут.

– Почему ты так думаешь?

– Сами знаете почему.

– Скажи мне сам.

– Как только узнают, что я натворил.

– А они не узнают. Никто им ничего не скажет. Ничего.

– Но они же будут знать, что я сидел.

– Конечно.

– Тогда как же…

– Шейн, мы ведь с тобой говорили об этом. Кроме того, я уже с ними беседовала. Они знают меня. Они и раньше нам помогали, шли навстречу. У них такая политика.

– Да ну?

– Точно.

– А эта работа, что делать-то надо?

– Ну, по большей части работа в магазине. Загружать товар на полки и прочее в таком роде. Собирать тележки с автостоянки, отвозить обратно, ставить на место. В общем, разнорабочим.

Доналд беспокойно задвигался на стуле, грызя ногти и глядя в пол.

– Только для начала, Шейн…

– Ерунда все это, вот что! – Ее удивила резкость, с какой он это произнес. – Работа для детишек, мотающих школу!

– Шейн, еще раз повторяю, это только для начала. Важно начать. Справишься с этим, тогда посмотрим. Может, еще что-нибудь для тебя подберем. Понятно?

Никакого ответа.

– Шейн?

Он вдруг посмотрел ей прямо в глаза:

– Это все?

– Что ты имеешь в виду?

– Это все, для чего вам понадобилось меня вызывать? – Он привстал со стула.

– Нет. Не все. Я тут думала о твоей сестре…

Он очень медленно опустился обратно на стул.

– Ты ей звонил?

– Я ж сказал, что позвоню, так ведь? И в чем тогда дело? Вы мне не верите?

– Да нет, дело вовсе не в этом. Я просто хотела узнать, как прошла беседа, о чем вы с ней договорились. Мне просто интересно…

– Мы встречаемся в городе. В каком-то кафе.

– Ну да, чтоб не бродить по округе.

– Именно так.

– Ну, на первый раз, я думаю, неплохо.

Доналд засопел.

– Это все он, так ведь? Эта сука Невилл.

– Ты имеешь в виду мужа Айрин?

– Ага, эту суку поганую.

– Шейн, пожалуйста…

– Что? Что-то не так?

– Твой лексикон. Он не слишком помогает…

– Лексикон?

– Да.

– То, как я его назвал? – Доналд издал низкий горловой смешок. – Вы ж с ним встречались, не так ли?

– Да. Один раз. Накоротке.

– Тогда сами знаете, что он сука.

Вместо того чтобы медленно досчитать про себя до десяти, Пам вдруг вспомнила лекцию «Наиболее удобные формы обращения в мультикультурном обществе» – разговаривая с клиентом, всеми средствами избегайте всяких длинных и непонятных слов, напыщенности, слащавости, а также жаргонизмов. Но, насколько Пам помнила, слово «сука» там вообще не упоминалось.

– Шейн, – сказала она, – почему ты так плохо о нем думаешь? Все-таки он муж твоей сестры…

– Почему? – переспросил он. – Да потому что он меня ненавидит, вот почему! Потому что не хочет, чтоб Айрин со мной зналась! Потому что хочет, чтоб я подох!

– Я думаю, ты преувеличиваешь. Мы же знаем, что Айрин хочет тебе помочь, правда? И надеемся, что Невилл со временем тоже примет в этом участие. – Она чуть отодвинулась назад. – Когда ты с ней встречаешься?

– Нынче днем. В три часа.

– Хорошо. А собеседование в супермаркете утром в понедельник. В одиннадцать. Я могу пойти с тобой, если хочешь.

Кафе располагалось возле старого рынка, маленькое и низкое здание, стулья из реек и круглые столы, грозящие развалиться при первом прикосновении. Окна – и фасадные, и выходящие на задний двор – запотели от пара. Из пластиковых горшков торчат жалкие цветы на разных стадиях отмирания. Маленький CD-плейер – совершенно неуместный и несовременно выглядевший в этой обстановке – выдавал песенки о море и прибое: «Калифорния дрим», «Калифорния герлз» и тому подобные.

– Ну и дыра, – пробормотал Доналд, припоминая, что именно так выражался Маккернан. – Сущая траханая дыра.

Впрочем, самому ему на это было наплевать.

– Шейн, иди сюда!

А вот и Айрин, тяжело поднимается навстречу ему. Господи! Как она располнела! Неужели снова беременна? В ее-то возрасте!

– Шейн, как здорово, что ты здесь!

Поцелуи по всему лицу, похлопывания, вполне способные сломать ему спину.

– Ладно, ладно. Хватит. Достаточно. – Доналд смущенно отталкивал ее от себя.

– Как я рада тебя видеть! – Лицо Айрин сияло улыбкой. – Вот, – и она сунула ему в руку деньги, – закажи себе чего-нибудь выпить. И поесть тоже – на тебя ж смотреть страшно. Голодаешь там, что ли?

– Зато ты вес набрала – на нас обоих хватит.

– Ну спасибо!

Она закурила сигарету и сидела, размешивая сахар в чашке и дожидаясь, когда его обслужат. Мальчик, совсем еще мальчик. Когда она услышала на суде показания о том, что он и тот, другой парень натворили, ее чуть не вырвало; стошнило ее уже потом, да так, что горло долго еще саднило.

– Ну и как тебе там? – спросила она, как только он сел к столу. – С тобой хорошо обращаются?

– Да, все нормально. Хорошо устроился. А как ты, как дети?

– Ну, ты знаешь…

Старшему, подумала Айрин, сейчас ненамного больше, чем было Шейну, когда его посадили; второй ее ребенок, девочка, нынче чуть моложе той, которую они убили. Убили и еще кое-что с ней сделали…

– И ты думаешь, что я позволю ему хоть на милю приблизиться к нашему дому?! – орал на нее Невилл. – Хоть на милю приблизиться к нашей Элис?! После того, что он сделал?!

Он схватил тогда Айрин за руку, развернул, заломив локоть за спину и заставив повернуться лицом к их тринадцатилетней дочери, стоявшей возле двери в кухню, испуганной и ничего не понимающей.

– Посмотри на нее! Давай-давай, посмотри на нее, да хорошенько! Давай! И подумай о том, что он натворил, твой драгоценный братец, скотина такая! И скажи, действительно ли ты желаешь, чтоб он был здесь, в нашем доме!

Отпустив ее, он с грохотом выбежал в другую комнату, оставив мать и дочь в остолбенении; потом дочь протянула матери руку, но когда Айрин подняла свою, чтобы взять ее ладонь, повернулась и последовала за отцом.

– К тебе домой мне нельзя? – спросил Доналд. – Он не разрешит мне приехать, не так ли?

– Нет, милый, пока нет, – тихо сказала она. – Боюсь, не разрешит. Пока что, во всяком случае.

– Я ведь им дядей прихожусь, правильно? Родная кровь. Или это не считается?

Дрожащей рукой Айрин прикурила новую сигарету от окурка предыдущей. И сделала над собой усилие, чтобы не заплакать. И не заплакала.

Доналд посмотрел по телевизору очередную серию мыльной оперы «Ист-Эндерз», после нее полицейский сериал «Билл», потом сыграл в пул с Ройялом Дживонсом, выиграв две партии из пяти – пока что самый лучший его результат. Когда он рассказал Дживонсу о предлагаемой ему работе в супермаркете, тот удивил его тем, что не стал высмеивать. «Дерьмо это все, парень, ничего хорошего, но это ж все-таки работа, правильно? И вовсе не до конца жизни. Шесть месяцев, так? После того, как ты сколько просидел? То-то и оно. Зачеркивай дни в календаре, один за другим – сам знаешь, как это делается…» После чего Дживонс отвернулся, увлекшись разговором с группой других обитателей общежития, и Доналд тихонько отвалил в сторону.

– Все в порядке, Шейн? – спросил его Гриббенс, встретив на лестнице. – Ты, кажется, нынче с сестрой встречался? Ну и как все прошло?

– Отлично. Просто здорово.

– Скоро и на уик-энд к ним поедешь? Семейный сбор, так?

– Ага. Скоро.

– Прекрасно. То, что надо.

Доналд с грохотом захлопнул за собой дверь, сорвал с постели простыню и одеяло, швырнул подушки через всю комнату и опрокинул кровать на бок; вырвал ящики из комода и рассыпал их содержимое по полу, попытался опрокинуть шкаф, но не сумел; в конечном итоге бросился на стену и с силой ударился об нее головой. Ударил себя кулаком в лицо – раз, другой, третий, еще, еще…

Он стоял на коленях, из носа текла кровь, кожа на лбу рассечена – и тут в комнату вошел Дживонс:

– Ну и дерьмо, парень! Ну и дерьмо!

Он поставил кровать нормально, усадил на нее Доналда, заставив запрокинуть голову назад, чтобы унять кровь, спустился вниз и вернулся со льдом, завернутым в полотенце. Они положили его на начавший запухать глаз.

– Вот так. Держи, чтоб не свалилось.

Мохнатым полотенцем и бумажными салфетками он, как сумел, обтер Доналда. Снова исчез на несколько минут и вернулся с таблеткой аспирина. Налил в пластиковый стакан воды из-под крана.

– На-ка выпей.

Потом привел в порядок комод, собрал с пола постель.

– Тебе сейчас лучше полежать.

Когда Доналд свернулся калачиком на кровати, подтянув колени к самому подбородку, Дживонс аккуратно укрыл его сначала простыней, потом одеялом.

– Придется тебе теперь какую-нибудь историю выдумать – насчет всего этого. Оступился, к примеру, упал – что-нибудь в этом роде, чтоб Гриббенс скушал без вопросов. Будем надеяться, что утром твоя физиономия будет выглядеть не слишком скверно. А теперь давай спи.

Он отошел к своей кровати, сел, скрестив ноги, достал «Уокмен» и надел наушники.

16

Кэтрин по жребию досталась внешняя беговая дорожка. Элдер чувствовал растущее напряжение в области желудка, пока она вместе с другими бегуньями – всего их было восемь – разминалась и разогревалась, дожидаясь сигнала занять места на старте. Триста метров, неполный круг. Волосы Кэтрин были завязаны сзади, прикрепленный к майке номер чуть надувался под майским ветерком. Вот они пошли к своим местам на старте, Кэтрин в последний раз потянулась, высоко подняв руки над головой, прежде чем занять низкий старт: ноги уперты в колодки, корпус вперед, пальцы на земле – чуть касаются стартовой линии, плечи напряжены, руки прижаты, взгляд сосредоточен, голова абсолютно неподвижна. Выстрел стартового пистолета – как всегда, раньше, чем Элдер ожидал, – и вот они уже несутся по дорожке; Кэтрин рвется вперед, но и все остальные тоже: пятнадцать метров, двадцать пять, тридцать… С трибун не разобрать, кто из них вышел вперед.

Кэтрин первой вошла в поворот, поскольку бежала по внешней дорожке. Остальные растянулись почти идеально прямой линией позади нее. Национальный минимум для этой дистанции составлял 40,7 секунды, минимально проходной для школьных чемпионатов – 41,6. Цифры так и стучали у Элдера в голове.

Одна из трех чернокожих спортсменок, сильная, мускулистая, начала набирать темп, выходя вперед по второй дорожке; высокая, с белой кожей и длинными развевающимися волосами девушка, бежавшая справа от Кэтрин, последовала за ней, не отставая ни на шаг; вот вся эта троица, хорошо оторвавшись от остальных, миновала последний поворот и вышла на финишную прямую. Элдер осознал, что выкрикивает имя Кэтрин, громко, стараясь перекричать толпу, собравшуюся у финиша. Чернокожая бегунья вырывается вперед, на два шага, на три, но тут Кэтрин догоняет ее, сравнивается в двадцати метрах от финиша – рот раскрыт, грудь вперед, голова откинута назад; так они и бегут вдвоем, корпус в корпус, стремясь к финишу, когда высокая девушка вдруг выскакивает между ними вперед и рвет грудью ленточку, триумфально потрясая кулачком над головой.

Вокруг Элдера сплошные возбужденные голоса, обсуждающие финиш забега, а все его внимание приковано к Кэтрин – она присела на краю дорожки, голова опущена, смотрит в землю.

– Она хорошо бежала.

Элдер обернулся на звук голоса жены, снова весь напряженный, но уже по другому поводу.

– Тебе не кажется? – спросила Джоан. – Хорошо ведь бежала.

– Да, хорошо.

На ней были кожаная куртка, искусно состаренная, вся в складках, обесцвеченная голубая майка и синие джинсы, выглядевшие новыми, на ногах – красно-белые кроссовки «Найк». Зеленые глаза. Бледная помада на губах, бледно-розовая. Либо она уделяет кучу времени искусственному загару, либо они с Мартином уже куда-то успели смотаться – на Сардинию? На Багамы? Или на Тенерифе?

– Ей просто не повезло, – сказал Элдер.

– Второе место.

– А она почти выиграла.

– Думаешь, она могла оказаться и третьей?

– Подождем, скоро объявят результаты.

– Да.

Люди двигались вокруг них, выискивая местечко получше в ожидании следующего забега.

– А я и не знал, что ты здесь, – заметил Элдер.

– Ну конечно, я здесь.

– Я тебя не видел.

– Точно.

– Джоан…

– Да?

– Ладно, не важно.

Она теперь выглядит старше, решил он, но никаких особых ухищрений с макияжем, маскирующих тоненькие морщинки, отходящие от уголков глаз; старше и гораздо лучше. Он бы прикоснулся к ней, если бы только мог…

– Ты уже давно здесь, Фрэнк?

– Дня два, кажется. Два или три.

– Где ты остановился?

– На Мапперли-Топ. У знакомого своих знакомых.

– С Кэтрин еще увидишься?

– Надеюсь.

– Я бы пригласила тебя к нам в гости, Фрэнк, только…

Элдер мотнул головой и чуть улыбнулся:

– Ладно, все о'кей.

Она придвинулась к нему на шаг, он не сдвинулся с места.

– А почему бы тебе не встретить Кэтрин, когда она переоденется? Я подожду пока в машине.

– Ты не возражаешь?

– Конечно, нет! – Она пожала плечами, потом добавила: – А ты отлично выглядишь, Фрэнк. Видимо, корнуоллский воздух на тебя благотворно действует.

– Да, наверное.

А он вдруг вспомнил, как впервые встретил ее, чуть больше двадцати лет назад. У него был выходной, и он поехал в Линкольн. Бесцельно брел по мощенной булыжником улице по направлению к замку, по сути дела, убивая время, ничего больше, не глядя, куда идет. Джоан вышла из кафе и наткнулась прямо на него, чуть не упав от этого столкновения. Элдер быстро подхватил ее, и испуг и негодование на ее лице тут же сменились улыбкой.

– Ладно, Фрэнк, до свидания, – сказала она сейчас.

Глупо стоять тут и смотреть, как она уходит.

Лицо Кэтрин было мрачно, спортивная сумка закинута за плечо, волосы все еще мокрые после душа. Элдер неловко обнял ее, похлопав по спине, от чего она инстинктивно обернулась, и он промазал со своим поцелуем, попав губами вместо щеки в затылок.

– Ты хорошо бежала.

– Ладно, не надо шуток.

– Я и не шучу.

– Сам ведь видел, что там произошло.

– Ты пришла второй.

– У меня такое же время, что и у той, которая пришла третьей.

– Ты была второй, чуть-чуть не успела.

– Проиграла я, мать твою.

– Кэтрин!..

– Что?

Элдер покачал головой. Упрек сорвался у него с языка прежде, чем он успел подумать.

– Я уже почти выиграла забег, – сказала Кэтрин, – и все же проиграла.

Элдер сдержался; она явно была в ярости, и он не знал, что еще сказать.

– Я обошла эту Биверли, я была в отличной форме. Думаю, просто не заметила… Просто расслабилась раньше времени…

– Да нет же!

Она вопросительно наклонила голову:

– Что? Это ты бежал или я?

– Да нет. Я все видел. И мне кажется…

– Я расслабилась.

– Ладно, раз ты так считаешь… – Он протянул ей руку, но она отстранилась.

– Мама ждет тебя в машине.

– Ага, хорошо.

– Я провожу тебя.

– Как хочешь.

Они в молчании дошли до стоянки. По пути Кэтрин приветствовала знакомых спортсменов короткими кивками.

– Ну и что дальше? – осведомился Элдер. – Я насчет соревнований.

– Через месяц будут между графствами. Тоже школьные – при условии, конечно, что я пройду отборочные…

– Конечно, пройдешь.

– Совсем не обязательно.

– Ты же не вышла из зачетного времени! – Как объявили, она пришла с результатом 40,43 секунды.

– А тебе известно, какой сейчас рекорд для спортсменов школьного возраста?

Элдер покачал головой.

– 38,35 секунды! Если я покажу такой же результат, как сегодня, меня сожрут! Я даже предварительные соревнования не пройду.

– Значит, постараешься бежать быстрее.

– Да ну? И как же это я смогу?

Элдер пожал плечами:

– Тренируйся.

Смех у нее был совсем не веселый.

– Пап, какую чушь ты несешь!

– Ну, спасибо!

– Ну, пожалуйста!

Наклонившись, он поцеловал ее в щеку, и на сей раз она не возражала. Слабый привкус пота, который она до конца не смыла.

– Может, встретимся завтра? Пообедаем вместе?

– Не думаю, что сумею вырваться.

Она заметила разочарование, явно написанное у него на лице.

– Может, просто кофе вместе выпьем? – сказала она. – Я вполне успею.

– Хорошо.

– Мне надо будет забежать в книжный магазин Уотерстоуна за одной книжкой. У них наверху есть кафетерий. Можем встретиться прямо там.

Элдер пожал плечами:

– Где хочешь.

– Тогда в полдвенадцатого, о'кей?

И, мотнув своей сумкой, пошла прочь. Элдер еще постоял в нерешительности, но лишь до того момента, как Джоан, выйдя из «рейнджровера», обняла Кэтрин и прижала ее к себе. Кэтрин уронила сумку на землю. «Все дело в маме, – сказала она ему тогда. – Тебе нужно было больше ее любить».

«Мне нужно было больше любить вас обеих, – думал Элдер, уходя со стадиона. – А я любил совсем другое – работу, самого себя… Может, конечно, я и вас любил – как мог, как умел». Грустная мысль, но не такая уж несправедливая.

17

Доналд сразу же проснулся, не понимая, что его разбудило и почему. Ни единого звука. Ничего, кроме случайно долетевшего рева набирающего скорость автомобиля, карабкающегося на соседний холм, скрипа половиц в оседающем старом доме. Очертания предметов в комнате стали чуть яснее: тяжелая угловатая мебель, силуэт завернувшегося в одеяло Дживонса на соседней кровати. По коже пошли мурашки, и Доналд удивился – с чего бы это? В тюрьме, особенно в первый год, он часто просыпался весь в поту, наглядевшись во сне кошмаров – отдельные части тела и разные предметы, измазанные спермой, кровью и калом. Металл и стекло. Зазубренные осколки. Или незазубренные. Пронзительные крики и смех. Смех Маккернана. Лечение помогло ему, лечение и лекарства, они дали ему возможность разрядиться, ослабить напряжение, успокоиться. И спать. А сейчас – опять…

Он протянул руку, посмотрел на часы: семнадцать минут третьего.

Натянул одеяло на голову и повернулся лицом к стене, ощутив уже знакомое сопротивление матраса под бедром и плечом.

– Шейн!

Голос был такой тихий, что мог возникнуть у него в голове, в его собственном мозгу.

– Шейн!

Все такой же тихий. Вкрадчивый.

– Шейн!

Задержав дыхание, Доналд резко повернулся. Нет, это кто-то другой его зовет, вовсе не Дживонс со своей кровати.

– Кто?..

Где же Ройял? Почему его нет?

– Давай-давай, просыпайся, Шейни. Проснись и пой.

Блеснул луч фонаря, осветил лицо говорившего, и тут Доналд узнал его – один из тесной группы, их там четверо или пятеро, вечно держатся вместе, ошиваются по углам, выдают разные хохмочки, насмешничают, ржут, пристают к остальным, заставляя тех отводить взгляд и бежать, не отвечая на их вызывающие высказывания. Клейтон? Картер? Клеймор? Клив? Да, кажется, так. Клив.

– Ангел-хранитель нынче тебя не оберегает, Шейн. Нынче ночью его нет. Он там, внизу, с моими приятелями, видак смотрит. Порнуху. – Клив рассмеялся. – Все лучше, чем торчать здесь и слушать, как ты хнычешь во сне. Вот ведь какое дело: удивляешь ты меня, Шейн, что можешь спать после всего, что натворил.

Голос Клива теперь уже не был тихим, он набирал силу.

– Совесть не мучит, а, Шейн? Твоя траханая совесть? Так, что ли?

Одним быстрым и мягким движением Клив спрыгнул с кровати – в майке и трусах, с ножом в руке, лезвие выставлено вперед.

– Тебя кое-кто разыскивает, Шейн, ты знаешь? Отец девушки, которую ты убил. Очень хочет тебя найти. И сделать тебе больно.

Одним движением Клив распорол простыню, которой прикрывался Доналд.

– Вот так, – продолжал он, – затрещат твои кишки, когда вывалятся наружу. – Он засмеялся. – Твоя требуха.

Стремительно подскочив и вскинув нож, он приставил острие прямо под нос Шейну и чуть рассек кожу – первая капелька крови сползла с верхней губы в рот.

– В следующий раз, – сказал Клив, снова засмеявшись, очень тихо, издевательски, – в следующий раз будет хуже, если…

Он отскочил назад, вытащил из-под подушки Дживонса сложенную газету.

– Вот, смотри. – Встряхнул ее, разворачивая, направил на нее фонарь, чтобы Доналд мог прочесть. – Мне ее брат прислал. Он как раз из тех мест, понятно? Он все про тебя знает – за что тебя посадили, что ты натворил… И он был в пабе, когда ее папаша орал, сколько готов заплатить, лишь бы узнать, где ты прячешься. Пэдмор его фамилия, так? Пять штук обещает. Даже больше. И все почему, как ты думаешь, Шейн? Думаешь, он с тобой побеседовать хочет? – Опять смех, острие чуть сильнее уперлось в кожу. – Нет уж, Шейни, он хочет убить тебя, вот чего. Но сперва сделать тебе больно. Очень больно. Так, как ты сделал его маленькой девочке.

Клив чуть отступил назад. Недалеко.

– Один телефонный звонок – и все. Все, что нужно. И почему бы мне не позвонить? Столько денег обещают! И я еще стану примерным гражданином – если помогу тебе получить, чего заслуживаешь.

– Не надо! – произнес Доналд еле слышно, неуверенно.

– Чего? Что ты сказал?

– Не надо. Пожалуйста.

Клив хмыкнул:

– «Пожалуйста»! Ну надо же! Мне это нравится! «Пожалуйста»! А что я получу взамен? Что мне обломится, если я тебя не заложу? Ну что, Шейн, что?

– Не знаю…

– Что? Громче!

– Я не знаю.

– Что я тебе скажу, – тихо произнес Клив, опускаясь на колени возле кровати и заглядывая в лицо Доналду. – Заплатишь мне, вот что!

– У меня нету…

– Чего-о?!

– У меня нету денег.

– Можешь где-нибудь достать. У тебя ж есть сестра, так? Я знаю, есть. Я тут все обо всех знаю. Можешь взять денег у нее.

– Нет.

– Можешь-можешь. Попроси как следует, возьми взаймы, стащи, если надо… Мне все равно. Пока будешь давать мне деньги… Пока будешь делать то, что я скажу, все будет о'кей. – Острие ножа передвинулось с носа ко лбу, уперлось в верхнее веко. – Будешь пока моим рабом, вот кем ты будешь. Будешь доставать мне деньги, чистить мне ботинки, чай приносить. Мне всегда хотелось иметь такого… раба, или как их еще зовут? Как в том фильме, про частную школу. Ага! Прислужника! Младшего, прислуживающего старшему, вот! – И он рассмеялся. – Будешь прислужником, в лучшем виде! И как я только скажу, сразу будешь становиться на колени и мне отсасывать, даже задницу мне лизать, понял, Шейн?! Все, что я скажу! Понял, Шейн? Понял? А иначе я позвоню! И сообщу папаше Люси Пэдмор, где ты прячешься. А оно тебе нужно, а, Шейн? А, Шейни?

– Нет, – тихо ответил Доналд. – Не нужно. – И закрыл глаза.

* * *

Когда Элдер поднялся на второй этаж книжного магазина, утром в воскресенье, Кэтрин уже сидела в кресле и читала какой-то журнал. На маленьком столике рядом стоял высокий стакан и лежала булочка с шоколадным кремом.

Элдер заказал кофе со сдобной булочкой и сел рядом. Более половины мест в кафетерии уже было занято. Недалеко от них на низком стульчике сидела женщина с книжкой и стаканом апельсинового сока и, не стесняясь незнакомых людей, кормила грудью ребенка. Сидевший за другим столом мужчина в очках колотил по клавишам своего ноутбука. Пара средних лет бродила мимо взад-вперед, иногда останавливаясь, чтобы прочесть название блюда, привлекшего их внимание.

– Ты сюда часто заходишь? – спросил Элдер.

– Да нет. – Кэтрин пожала плечами. – Так, иногда… Это просто место, где можно посидеть одной.

– А тебе это нужно?

– Конечно. Иной раз очень.

– Значит, дома не все в порядке?

– Да. Не все.

– Но если…

– Не надо об этом, ладно, пап?

– Ладно-ладно.

Фрэнк отломил кусок булочки, и тот рассыпался у него в руке. Кофе был вкусный, правда, не такой крепкий, как он рассчитывал.

– Прости за вчерашнее, – сказала Кэтрин. – Ну, что было после соревнований. Я была в скверном настроении.

– Ладно, все нормально.

– Ага. Просто мне не следовало вот так на тебя набрасываться.

– Ты же расстроилась. И разозлилась.

Элдер откусил еще кусок от булочки, предложил половину Кэтрин, но та отказалась.

– Ты и в самом деле занята в середине дня?

– Занята.

– Когда выпьем кофе, может, пройдемся хотя бы? Ну, тут, поблизости. Я уже давненько здесь не был, сама знаешь. Столько перемен вокруг…

– Ладно.

Они прошли по Брайдлсмит-Гейт, мимо вывески «Стрижка-укладка», одного из парикмахерских салонов Мартина Майлза, того самого, насколько он помнил, где Джоан по-прежнему была менеджером. Ни он, ни Кэтрин ни словом не обмолвились по этому поводу, даже не посмотрели в ту сторону. Улица Лоу-Пейвмент, потом Касл-Гейт, потом подземный переход под забитой транспортом Мэйд-Мэриэн-уэй. Потом к замку, быстрая прогулка вокруг него, поворот назад возле эстрады, легкий разговор о том о сем, возникающий спорадически, ничего особенно важного, просто о том о сем… Он купил Кэтрин мороженое, и она на минутку вновь превратилась в ребенка. Папочка, а можно мне?.. А когда ты мне купишь?..

Покинув замок, они прошли через сеть узеньких улиц и вышли на Аппер-Парламент-стрит, прошли мимо здания, в котором раньше, когда Элдер был здесь в последний раз, еще располагался огромный кооперативный универсальный магазин. Через пять минут они оказались на Олд-Маркет-сквер, где обычно собирались местные алкаши, занимавшей большую, заросшую травой возвышенность.

– Еще увидимся? – спросил Элдер. – Пока я здесь, я имею в виду.

– Зависит от тебя.

– Тогда я тебе позвоню.

– Звони мне на мобильный.

– Номер тот же, что прежде?

– Тот же.

– О'кей.

Он поцеловал ее в щеку, она тоже его поцеловала, он еще похлопал ее по плечу, и она ушла. Элдер пересек площадь и пошел вверх по Кинг-стрит, туда, где, как он помнил, располагалась «Пицца-экспресс». Кинотеатр «Одеон» в центре города был закрыт, так же как и «Эй-би-си синема», однако рядом возвышался огромный развлекательный центр, кажется, на том самом месте, где раньше стояло здание редакции «Ивнинг пост». Он хотел разыскать кого-нибудь из драматической студии, в которой когда-то занималась Сьюзен Блэклок, но это придется отложить до понедельника. А пока можно какой-нибудь фильм посмотреть.

В зале он уселся в седьмом ряду и сразу заснул, несмотря на запах и надоедливый треск пожираемого поп-корна и почти непрекращающийся шепот вокруг.

В комнате Элдера в доме Уилли Белла стояла полутораспальная кровать – двуспальная, если вы в хороших отношениях со своей партнершей, как объяснил Уилли, – на стене висела книжная полка, набитая старыми ротмансовскими футбольными ежегодниками и не менее древними экземплярами «Плейбоя» и «Полис ревью». Два стула с прямыми спинками и маленький квадратный стол, узкое, но глубокое кресло с просевшими пружинами и встроенный платяной шкаф, в котором висело с дюжину металлических вешалок, звеневших при каждом открытии дверцы. В углу на деревянном комоде стоял маленький телевизор, а на полу рядом с кроватью – будильник со светящимися стрелками. Окно выходило на серию задних дворов с разбитыми в них садиками; за полузадернутыми занавесями и цветными жалюзи в окнах задних фасадов домов напротив светились огни.

В качестве подарка по случаю въезда Белл поставил на стол бутылку солодового виски «Аберлур» и единственный стакан с толстенным дном.

Элдер посидел немного, прислушиваясь к звукам работающего телевизора самого Белла, доносившимся снизу; приглушенным басовым нотам музыки, проникавшим сквозь делящую дом пополам стену из соседней квартиры; к слышному изредка лаю собак, когда одна начинает, а другие подхватывают, пока все не затихнут; а потом к резкому и совершенно не от мира сего лаю лисы, а затем и пары лис, явно пребывающих в состоянии сексуального возбуждения.

Он взял бутылку и стакан и спустился вниз.

Через пару часов они вдвоем сидели, удобно устроившись в гостиной, отодвинув в сторону остатки курицы под соусом карри, с опустевшей на три четверти бутылкой «Аберлура». Уилли Белл все рассуждал о футбольных клубах «Патрик Тистл» и «Килмарнок», о двуличии женщин, в особенности жен, и о красоте сельской местности, в которой родился. Элдер кивал и поддакивал, иногда вставляя одно-два слова.

Когда зазвонил телефон, Белл взял трубку и буркнул в нее свое имя; секунду послушал и протянул ее Элдеру.

– Шейн Доналд ударился в бега, – сообщила Морин. – Нам только что официально сообщили об этом. Теперь он на свободе. Незаконно.

18

Пам Уилсон заперла за собой дверь и пошла по террасе к дорожке, которая быстро выведет ее на холм, возвышающийся над городом. Теннисные туфли, тренировочные штаны, спортивная куртка с капюшоном. Переехав в дом на Хебден-Бридж, она продолжала, как и раньше, бегать по утрам, холмы помехой не стали. Но после того как она дважды свалилась на неровных дорожках, ее и без того слабое колено стало болеть при малейшем напряжении, так что теперь у нее осталось только это – короткие, минут на тридцать, пешие прогулки с резкими взмахами рук, чтобы заставить сердце биться быстрее. Первая часть ее пути лежала вокруг небольшого леска, потом по узкой аллее, с одной стороны поросшей кустами черники, она поднималась к старой, заброшенной дороге, что вела с востока на запад, и взбиралась по холму, пока не выходила на небольшое плато. Здесь Пам обычно делала передышку – обернувшись в сторону уходившей вниз аллеи, глубоко и медленно вдыхала и выдыхала.

Высокие трубы давно заброшенных фабрик поднимались над рядами домов внизу, стояли тесными группками, а между ними, как нитка, тянулся канал. За аллеей виднелись поля, круто поднимавшиеся в гору и перечеркнутые там и сям низкими каменными стенками; редкие фермерские дома стояли на склоне, открытые всем северным ветрам.

Справа, возвышаясь над силуэтами дальних крыш, торчал шпиль Хептонстоллской церкви, рядом было кладбище, на котором, как сообщил Дэнни, ее сосед по дому, похоронена поэтесса Сильвия Плат.[15] Говорил он об этом с некоторой торжественностью, как будто ожидая, что она тут же придет в восторг и захочет совершить туда паломничество. Но Пам читала некоторые стихи Плат еще в университете, на втором курсе факультета психологии – «Леди Лазарус», «Папочка» и прочие, – и пришла к выводу, что они слишком истеричные и чрезмерно сентиментальные.

О побеге Шейна Доналда Пам узнала от Гриббенса – он позвонил ей из общежития в то же утро. Что-то его толкнуло на побег, спугнуло, и он запаниковал. Гриббенс уже поговорил с его товарищем по комнате и ничего не узнал; он еще порасспросит остальных обитателей общаги и сообщит, что удастся выяснить. Денег у него практически нет, одежды не много. Гриббенс полагал, что далеко ему не уйти; а если все сложится удачно, он может передумать и вернуться.

К настоящему времени полиция уже знает, что он ушел в бега, и организовала поиски, хотя Пам не имела представления, насколько серьезно эти поиски ведутся. Люди помнят такие преступления, помнят, за что посадили Доналда и Маккернана, – пусть смутно, без особых подробностей, пусть с преувеличениями, накопившимися за прошедшее время. Они, конечно, не остались навсегда в памяти обычных людей, как остались там Брэди и Хиндли или Йоркширский Потрошитель, Мэри Белл или те сопляки, что убили бедняжку Джеми Болджера.[16] Однако у некоторых людей, особенно в отдаленных районах страны, они останутся в памяти, в той мрачной ее тени, где начинает бродить родительское воображение, когда дочь-тинейджер не возвращается домой поздно вечером, хотя прошел уже и последний автобус, и последний поезд.

– Ты понимаешь, что вы тогда натворили с Аланом, понимаешь, Шейн? И что ты теперь думаешь по этому поводу?

– Это было очень скверное дело, точно, очень скверное. Ужасное.

Поворачивая ключ в замке, Пам решила перенести все, что у нее было запланировано на сегодня, и съездить к сестре Доналда – узнать, что той обо всем этом известно.

Позади нестриженой живой изгороди на жалкой садовой лужайке валялось несколько детских велосипедов – в основном лишенных одной-двух важных деталей, например, колеса или руля; еще стояла перевернутая детская коляска, валялось несколько игрушек. Разбитая некогда цветочная клумба ныне загибалась от небрежения, вся загаженная собачьим дерьмом. Парадная дверь была наполовину распахнута, звонок не работал.

Пам громко позвала хозяйку, чтобы дать знать о своем приходе, и через несколько секунд в дверях появилась Айрин, в фартуке поверх мужской рубашки, мятой юбке и шлепанцах, таких же, как носила мать Пам, когда была одна, розовых, удобных, с помпонами.

– Не уверена, что вы меня помните… – произнесла Пам, предъявляя свое служебное удостоверение.

– Вы по поводу Шейна… Опять в беду попал…

– Кажется, он сбежал из общежития.

– Вот идиот! Совсем рехнулся. Да вы заходите.

Когда дети – их было уже пятеро – утром уходили из дому, то здесь как будто пронесся ураган. Тарелки, носки, школьные учебники, цветастые кружки, журналы, старые спортивные тапки и заношенные одежки, кое-как брошенные, валялись на каждом стуле, на спинках и сиденьях, были разбросаны по всему полу. Маленький ребенок с огромными темными глазами и спутанными волосиками остался дома и сидел теперь на кушетке, укрытый потрепанным одеялом.

– Это Тара, она заболела, – объяснила Айрин. – Тара, детка, попить хочешь? Хочешь соку? Или молока? Погоди, я сейчас чайник поставлю, и мы с этой леди выпьем по чашечке. – Потом, обращаясь через плечо к Пам: – Ни минутки свободной с самого утра, верите? А от Невилла никакой помощи. Ни во что не желает вникать, орет на них, пока они не начинают плакать. Старший и сам на него уже орет. А потом он уходит, грохнув дверью. И бросает все это на меня. Вам с молоком? Сахару сколько? Один или два?..

– Без сахара, пожалуйста.

– Как хотите.

Пам расчистила себе место на одном из стульев и села. Когда она улыбнулась девочке – лет пяти, решила Пам, пяти или шести, – та натянула на себя одеяло и укрылась им с головой.

– Вы приехали вовсе не искать его тут, я так понимаю, – сказала Айрин, передавая Пам чашку. – Пустая трата времени. Он сюда и не показывался, Невилл-то категорически против. К детям бы его даже и не подпустил, понимаете, какая штука. Мы про это говорили, раньше, когда Шейна собирались выпустить из тюрьмы, я тогда думала, мне удастся его переубедить, Невилла… Думала, я его уговорю. Но он и не думал уступать. После всего того, ну, сами знаете… Понимаете?

Пам казалось, что она все понимает.

– Я просто подумала, что у вас, может, есть какие-нибудь соображения… – сказала она. – Почему Шейн сбежал из общежития и куда он мог податься.

– У меня?

– Вы же с ним говорили, всего пару дней назад. Я подумала, может, он вам что-нибудь сказал…

– Нет, милая. Сказать по правде, он мне мало чего рассказал. Это вообще не в его манере. Спросил про детей, вот и все. Да, еще про то, что вы ему с работой помогли. В супермаркете. Про это он рассказал. – Айрин отпила немного чаю. – Вот бисквиты, если хотите. Извините, что раньше не предложила. Они, кажется, с заварным кремом.

Пам покачала головой:

– Нет, спасибо, и так отлично. А про общежитие он что-нибудь говорил, о том, как устроился?

Айрин подумала.

– Он сказал, что парень, с которым они в одной комнате живут, ничего, о'кей. Хоть и черный. Вот, наверное, и все.

– Никаких намеков на то, что он думает сбежать?

– Нет. Нет. Ничего такого.

– А у вас нет никаких мыслей насчет того, куда он мог двинуть?

– Нет, милая, боюсь, что нету.

– Может, домой? В Сандерленд?

– Туда он даже в самом крайнем случае не поедет. Даже в самом крайнем, мне кажется.

– А друзья?..

Айрин достала сигарету и закурила.

– Если б вы его знали как следует, вы б такой вопрос и задавать-то не стали. Он не из тех, кто легко заводит друзей, он не такой, наш Шейн. Было б лучше, если бы они у него были. Конечно, не такие, как тот проклятый ублюдок. Тот, что у них был заводилой.

Пам кивнула и отпила еще глоток чаю, слабо заваренного, с чрезмерным количеством молока.

– Если он как-то с вами свяжется… – начала было она.

– Не свяжется.

– Но если все же позвонит, пожалуйста, скажите ему, чтоб тут же позвонил мне. Я попробую ему помочь. Может, будет еще не слишком поздно все уладить. В ином случае, боюсь, у него будут серьезные неприятности.

Наклонившись вперед, она положила свою визитную карточку на ручку кресла Айрин.

Тут девочка без каких-либо видимых причин вдруг начала хныкать, а потом и заплакала.

– Я ему помогу, – сказала Пам, поднимаясь. – Это моя работа.

– Тара, заткнись, ради Бога! – сказала Айрин. – Только мне этого не хватало, весь день слушать твои сопли-вопли!

Она проводила Пам к выходу – коротенький путь через садик до отсутствующей калитки.

– У него гнусная жизнь была, сами знаете. У Шейна. Все были против него. Рос сам по себе. Последыш. К нему и относились как к обузе, сами знаете, как это бывает… Я бы не удивилась, если б он уже тогда покончил с собой.

Пам кивнула и попрощалась. Когда она разворачивала машину в конце улицы и проезжала мимо их дома, Айрин все еще стояла у входа. Пам помахала ей рукой, но та не ответила.

– Я уж думал, она никогда не уйдет, мать ее! – сказал Шейн Доналд, когда Айрин вернулась в дом. – Думал, что вы весь день тут будете сидеть и трепаться. Сука проклятая, всюду нос сует!

Доналд дождался, когда Невилл с остальными детьми уедет, и постучал. Айрин открыла дверь, удивленно ахнула и втащила его внутрь. Одежда на нем была вся грязная от спанья на земле, лицо и руки – тоже; она приготовила ему ванну, потом завтрак – яичницу с беконом и бобы.

Наголо обритый, в жутко взвинченном состоянии, Доналд вздрагивал от каждого звука. Тридцать лет человеку, а он, если не смотреть ему в глаза, выглядит семнадцатилетним. Младший братик. Сколько лет прошло с тех пор, когда она прижимала его к себе, рыдающего, сломленного? Тихо, Шейн. Ш-ш-ш, мой маленький, все будет хорошо. Она и сейчас протянула к нему руку, но едва успела коснуться пальцами, как он тут же отстранился.

– Насчет того парня в общаге, – сказала она. – Ну, который тебе угрожал. А разве нельзя было кому-нибудь сказать об этом? Ну, понимаешь, кому-нибудь из начальства…

– Шутишь, что ли? Сама представь, что бы со мной стало, если б я кому-то что-то сказал. Целым бы не оставили, точно. Кроме того, это не его задумка, за ним кто-то другой стоит…

– Ну а если бы, знаешь, ты ему заплатил, дал ему денег…

– Каких денег?!

– Ну, как он сказал… Ты б пришел ко мне…

– И что?

– Я бы дала тебе сколько есть.

Доналд засмеялся:

– Выигранные в лото? Десятку? Полсотни? И на какое время, по-твоему, этого хватило бы, чтоб он держал рот на замке? Когда его брату предложили пять траханых штук?

– Ты ведь не знаешь, правда это или нет. Может, он это придумал, чтоб тебя на пушку взять.

Доналд злобно оттолкнул тарелку и кружку.

– Я видел газету, понятно? Там было про ее отца и его угрозы.

Айрин подняла на него глаза и протянула руку за пустой посудой.

– Ладно, сейчас я все это уберу.

Ей очень хотелось уйти от его взгляда, она не желала, чтобы он увидел слезы у нее на глазах и понял, что она плачет вовсе не о нем, а о той, которую никогда в жизни не видела.

Он пошел за ней на второй этаж и сидел рядом, пока она копалась в старых шмотках мужа, отбирая то, что еще хоть как-то может сгодиться и о чем тот едва ли когда-нибудь вспомнит.

– Куда ты поедешь?

– Не знаю. Может, в Уэльс.

– Туда-то зачем, Господи помилуй?

– В тюряге один парень говорил, что там можно прожить на сущие гроши. Просто иногда нанимаясь на разные там работы…

– Напишешь нам?

– Чего?

– Напишешь, где ты устроишься? Открытку пришлешь или чего еще…

– Да, конечно.

Пока что Айрин нашла для него пару джинсов, которые можно будет затянуть ремнем в талии и закатать штанины, две рубашки, три майки, джемпер с испачканным краской рукавом, кое-какое нижнее белье и носки. У Невилла нога огромная, так что Шейну придется довольствоваться теми ботинками, что на нем сейчас.

– Она была твоего возраста, так ведь? Та девушка. Люси.

Шейн смотрел на нее, пока она не отвела глаза. Когда он встал и вышел из комнаты, она сложила отобранные вещи в старую спортивную сумку.

– Еще чашку чаю на дорожку?

– Нет, спасибо.

Визитная карточка инспектора по делам условно освобожденных появилась в руке Айрин.

– Вот, возьми.

– Что это?

– Возьми.

– Зачем?

– Может, тебе следует увидеться с ней.

– Ага. А может, мне лучше просто сдаться полиции?

– Шейн, она сумеет тебе помочь.

– Помочь сесть обратно в тюрягу!

– Нет. Она сказала, что, может быть, ей удастся все уладить.

– Да ну? И как она собирается это сделать?

– Мне она понравилась. Хоть и из полиции. Мне кажется, честная. И ей можно доверять.

– Ты думаешь?

– Это все же лучше, чем ехать в Уэльс или куда-нибудь еще. Ты ж там никого и ничего не знаешь. – Она положила ему руку на плечо, и на этот раз он не отстранился. – Ты должен попробовать. Она ж инспектор по таким, как ты. Дай ей шанс попытаться… – Она еще сильнее сжала его плечо. – Обещай мне, Шейн. Обещаешь? Да?

– Мне пора.

– Вот, возьми. – Она сунула двадцатифунтовый банкнот и пачку сигарет «Силк кат» ему в карман. Потрепала по спине. Он неловко обнял ее. В сумке уже лежали два сандвича с сыром и батончик «Марс». Он забрал из кухонного стола самый острый из небольших ножей; этот ублюдок Клив был с ножом там, в общаге, и поэтому Шейн ничего не мог с ним сделать; но теперь он не собирался попадать в подобную ситуацию.

– Ладно, ступай, – сказала Айрин. – Пора.

И закрыла дверь, чтобы не видеть, как он уходит.

– Мам! – позвала ее изнутри дома Тара. – Мам, я пить хочу!

– Иду.

Когда Невилл вернулся с работы, двое старших детей уже сидели наверху, слушали Эминема, оравшего из их старенького стереомагнитофона, и вовсю подпевали ему. Элис устроилась у телевизора с Тарой на коленях; Брайан прыгал на заднем дворе, стуча мячом в стену дома. Айрин сидела на кушетке с банкой сидра «Стронгбоу» в руке, с сигаретой во рту; по лицу ее текли слезы.

– Черт бы вас всех подрал! – рявкнул Невилл. И, не удосужившись закрыть за собой дверь, рванул прочь, прямиком в паб.

Ранняя утренняя прогулка Пам по вершинам холмов была, казалось, позаимствована из другого времени, другого столетия и даже из другой страны. Ее безрезультатная поездка к сестре Шейна Доналда не в счет, она и без этого большую часть своего времени посвящала розыскам тех своих подопечных, что не явились к ней на очередную беседу, или старалась сохранить хладнокровие с теми, кто все-таки пришел. Плюс к тому шеф только что дал ей нагоняй за то, что он, по всей видимости, считал паршивым бумагомаранием, а когда она уже выходила из его кабинета, обронил еще намек, что ей явно не помешает делать карьеру и дальше – например, получить степень магистра экономики управления. А посреди всего этого еще и раздался телефонный звонок от Гриббенса из общежития: перед внезапным побегом Доналда вроде бы кто-то чем-то запугивал или шантажировал, но Гриббенсу пока не удалось точно выяснить, в чем дело и кто в этом виноват.

В пять минут восьмого она наконец выключила компьютер, сунула пару папок с делами в сумку, где уже лежала одна, с делом Ника Хорнби – чтобы еще раз просмотреть вечером, – выключила свет и пошла к выходу.

Шеф, как она с радостью убедилась, еще торчал на работе, сидел за своим столом, тогда как все остальные уже сбежали с корабля. Ее машина стояла в самом дальнем конце почти опустевшей стоянки, прямо возле стены.

Усевшись за руль, она повернула ключ в замке зажигания и автоматически включила радио, быстро пробежала по всем станциям и, не обнаружив ничего достойного внимания, выключила его. Спина затекла, плечи ныли, поясница побаливала. Хорошо бы сейчас в бассейн – как следует поплавать, потом в сауну, может, еще и приличный массаж не повредит… Но вместо этого она открыла бардачок и полезла за сигаретами. Потом снова включила радио. На этот раз случайно наткнулась на нечто среднее между «соул» и классическим джазом – женский голос под саксофон. Глубоко затянувшись, она откинулась на спинку сиденья и закрыла глаза.

– Не двигайся! – тихо произнес Шейн Доналд, и его шепот эхом отозвался у нее в голове.

На секунду ей показалось, что это шуточки ее собственного воображения.

Но тут ей в основание шеи уткнулось острие ножа.

19

Элдер договорился встретиться с Кэтрин в центре города после окончания ее тренировки, но после назначенного времени прошло уже четверть часа, а он все еще ходил взад-вперед между двумя каменными львами, установленными на углу площади. Вокруг сплошь девушки в укороченных юбочках и узеньких топиках – хихикают, курят, прежде чем отправиться в один из близлежащих пабов со своими приятелями. Некоторые стояли сами по себе – и молодые люди, и девушки, – притворяясь, что вовсе и не поглядывают на часы, делая независимый вид, пока не появлялся (или не появлялась) тот или та, кого они дожидались.

Двадцать минут прошло.

Двадцать пять.

До этого он успел позвонить Морин – та уже собиралась уходить: нет, новостей о Шейне Доналде пока не поступало. Но прошло совсем немного времени, сказала она. Они договорились встретиться завтра вечером, выпить вместе, когда он вернется после встречи с Полом Латамом, преподавателем драматического искусства в прежней школе Сьюзен Блэклок. Голос Морин в телефонной трубке звучал резко, отрывисто, но не враждебно, просто несколько сухо.

С Морин его мысли перескочили на Мэдди Берч, с которой он вместе работал – сколько лет назад? Четырнадцать или пятнадцать. Толковый из нее вышел полицейский, хотя, конечно, ей немного недоставало сосредоточенности и напора, присущих Морин. И все же она была хорошим полицейским и хорошей женщиной. Он ее и выбрал для совместных допросов Доналда, потому что от нее исходило некое женское тепло, мягкость даже, намек на то, что она тебе сочувствует и готова о тебе позаботиться. А вот с Морин вопрос о половой принадлежности по большей части даже и не возникал, его словно бы вообще не было, если она сама об этом не вспоминала.

Справа от него девушка с кудрявыми черными волосами и на высоких каблуках, скорее уже женщина, обвила руками шею улыбающегося мужчины и поцеловала его в губы.

Он подумал, а где сейчас может быть Мэдди Берч; наверное, сидит инспектором уголовного отдела в одном из этих маленьких городков в Средней Англии, скажем, в районе Уолдз – в Маркет-Рейзене или Лауте. Или, может быть, бросила все это, вышла замуж, имеет уже парочку детишек, живет в собственном доме недалеко от Линкольна, возит их в школу и обратно в своем «универсале». Однажды поздним вечером они вместе выходили после чьих-то проводов – более чем слегка пьяные – и столкнулись у двери. И он вдруг обнаружил, что его рука лежит на ее груди. Когда они отодвинулись друг от друга через несколько секунд, потеряв дыхание, в падавшем с противоположной стороны улицы свете он заметил в ее зеленых глазах выражение радостного изумления.

– Папа! Папа! – Это была Кэтрин. Спортивная сумка закинута за плечо, торопливо идет к нему мимо фонтана. – Пап, извини, я задержалась!

Когда они вышли с площади на Кинг-стрит, Кэтрин решила, что отец ведет ее в «Пицца-экспресс», но Элдер вместо этого направился через улицу к ресторану «Лох-Файн Ойстерс» – решил побаловать любимую дочь.

– Это в честь чего? – спросила та.

– А просто так. Почему ты спрашиваешь?

– Ну, просто… – Она сделала неопределенный жест руками.

– Просто – что?

– Да ничего, пап. Ничего.

Они уселись друг напротив друга в отгороженной высокими стенами отдельной кабинке. Ресторан уже был на три четверти заполнен. Официантка принесла им меню, зачитала список сегодняшних «особых блюд» и оставила их принимать решение.

– В любом случае, – сказал Элдер, – держу пари, что ты здесь уже не раз бывала с мамой.

– Они с Мартином предпочитают ресторан «Санниз».

– Ах вот как.

Элдер заказал себе пива, а Кэтрин, бросив тайком взгляд на отца, – бокал белого вина. И оба углубились в изучение меню.

– Ну ладно, – сказала вдруг Кэтрин, наклоняясь вперед. – Вот что я тебе скажу. То, что ты меня привел в такое роскошное заведение, это нечто особенное… как будто ты… Просто это наводит на мысль, что ты намерен, ну, я не знаю, ну, сделать какое-нибудь важное сообщение или заявление. Или еще что-нибудь в этом роде…

– О чем?

– Я не знаю.

– Ну например?

– Ну например, что ты уезжаешь за границу. Эмигрируешь. В Новую Зеландию. Или в Канаду. Или что встретил женщину… и собираешься на ней жениться.

– Тогда мне сперва надо бы развестись.

– Да нет, кроме шуток!

– Извини. Не знал, что это тебя беспокоит.

– Что?

– То, что я могу быть с кем-то еще.

– А ты действительно…

– Нет.

– Ну и хорошо.

– Если честно, то я помню, как ты сказала, что это неплохая мысль.

– Это о другом.

– То есть?

– Это я говорила о любовной связи. Мне казалось, это тебе поможет.

Элдер не смог сдержать улыбку.

– Ну спасибо!

– Я не имела в виду ничего серьезного. Ну понимаешь, когда живут вместе. Съезжаются.

– А если бы такое действительно случилось, как бы ты это ни называла – совместное проживание, постоянная партнерша, – разве это имело бы значение?

– Для меня, ты хочешь сказать?

– Да.

– Конечно, имело бы.

– Но почему?

– Потому что это все изменило бы.

Элдер взял ее за руку:

– Все уже и так изменилось, моя милая. Еще три года назад.

– Я знаю.

Кэтрин заказала салат с крабами и жареную треску. Элдер попросил себе порцию мидий и стейк из палтуса.

– Ну, – сказала Кэтрин, поднимая свой бокал, – у меня сегодня есть что отметить, даже если тебе праздновать нечего.

– Так расскажи.

– Соревнования между графствами. Меня включили в команду.

– Отлично!

– Только не говори, что ты так мне и сказал.

– Я так тебе и сказал!

Кэтрин показала ему язык и на секунду превратилась в глазах Элдера в двенадцатилетнюю девчонку – длинноногую, неуклюжую, волосы заплетены в косичку, школьная форма сидит криво.

После кофе они вышли на улицу и чуть не налетели на какую-то смеющуюся пару, шедшую рука об руку им навстречу.

– Извините, – автоматически произнес Элдер, но когда мужчина поднял руку в знак того, что, мол, ничего особенного, он краем глаза заметил, что Кэтрин остановилась и улыбается.

– Привет, Кэт!

– Привет!

Ему было лет двадцать – кожаная куртка и джинсы; девушка, что была с ним, чуть моложе, волосы торчат какими-то сосульками над зеленой банданой, бежевые шелковистые штаны, усыпанный блестками топ. Улыбка молодого человека стала еще шире, когда он перевел взгляд с Кэтрин на стоявшего рядом Элдера.

– Это мой папа. Пап, это Алан. Он в нашей школе преподает.

– Рад познакомиться, мистер Элдер.

Элдер кивнул.

– Ладно, нам надо двигаться. Желаем хорошо провести вечер.

Элдер с Кэтрин постояли немного, глядя, как они переходят через улицу.

– Он и у тебя преподает? – спросил Элдер.

– Нет. – Кэтрин покачала головой. – В основном в младших классах. Французский и испанский.

– Симпатичная с ним девица, – заметил Элдер.

– Ага, – подтвердила Кэтрин. – Она из выпускного класса.

20

Пам не знала, сколько времени пробыла в таком положении – откинувшись назад на водительском сиденье и упершись головой в подголовник, с острием ножа Доналда, плотно прижатым к коже. Достаточно долго, чтобы ее дыхание вошло в норму, мелодия, доносившаяся из радио, сменилась на другую, более томную, совершенно не соответствующую ситуации. Ей не хотелось смотреть в сторону кабинетов инспекторов по делам условно освобожденных, где все еще горел свет. На другом конце стоянки дожидался хозяина «вольво» ее шефа. Если он сейчас закончит свои дела и выйдет наружу, он непременно увидит ее, ее силуэт за рулем, и подойдет, чтобы узнать, все ли в порядке.

Но ничего не случилось. Никто не вышел и не поспешил ей на помощь.

– Шейн, – сказала она спокойно, стараясь, чтобы голос звучал ровно, – пожалуйста, убери нож.

Он наклонился вперед, она ощутила его горячее дыхание на своей щеке и на ухе.

– Ни за что на свете!

– В этом нет никакой нужды.

– Я вам не верю.

– Но ты же пришел сюда.

– Айрин сказала, что вы мне поможете.

– Да, конечно, помогу. Но не таким же образом.

Она хотела повернуться, но острие ножа Доналда проткнуло ей кожу.

– Я же тебе говорила…

– Да ладно, сам знаю.

В тесном пространстве машины она чувствовала запах пота и страха, исходивший от него…

– Шейн, пойми, я не сделаю тебе ничего плохого, ничего, что могло бы тебе навредить. Убери свой нож, и давай просто поговорим. Спокойно поговорим. Можем пойти ко мне в кабинет…

– Нет!

– Ну хорошо, хорошо, поговорим здесь. Только нож убери.

– Откуда мне знать, что вам можно верить?

– А ты попробуй.

– Вы все врете!

– Нет, Шейн.

– И при первой возможности сдадите меня в полицию!

– И это неправда.

Вместо музыки из автомобильного радио раздались позывные радиостанции, потом мужской голос убедительно и доходчиво стал разъяснять преимущества страхования жизни.

– Шейн, – сказала Пам, – мне надо передвинуться.

– Нет!

– У меня спина затекла, болит ужасно. Мне просто надо выпрямиться, вот так. Вот и все.

Она видела его отражение в зеркале заднего вида, лицо побледневшее, встревоженное, капельки пота над бровями и на переносице.

– Шейн, – продолжала она, обращаясь к его отражению, – сестра же сказала тебе, что я попробую тебе помочь, и она совершенно права. Но прежде обязательно убери свой нож. Хорошо?

Из динамиков теперь понеслась мелодия «Стрит лайф», звонкая и веселая.

– Шейн?

Она задержала дыхание, когда нажим острия ослаб, а потом и вовсе исчез.

– Ладно, хорошо. А теперь я повернусь.

– Нет!

– Хорошо, тогда дай мне выключить радио. Нам будет лучше слышно друг друга.

Голос певца прервался на полуслове. В машине воцарилось молчание, нарушаемое лишь доносившимся издалека шумом уличного движения.

– Ну давайте, – сказал Шейн, – рассказывайте. Если собираетесь мне помочь, рассказывайте, что можете сделать.

У Пам в мозгу крутились разные варианты того, что ему можно наплести, и она колебалась, не до конца уверенная в том, что следует сказать. Нож этот еще, глупость какая… Что он себе думает? Даже если она никому ничего об этом не скажет, даже тогда последствия его поступка будут все равно достаточно неприятные.

– Видишь ли, – начала она наконец, – одно ты должен понять совершенно четко. После того, что ты сделал – сбежал из общежития и не вернулся к вечернему отбою, – твое досрочное освобождение обязательно будет аннулировано. И никто ничего с этим не сможет сделать.

– Хотите сказать, что мне придется вернуться в тюрягу.

– Да.

Он ударил кулаком в лобовое стекло:

– Тогда какой, на хрен, во всем этом смысл?!

– Смысл в том, что я могу помочь тебе разобраться в произошедшем. Попытаться понять причину твоего поступка. И помочь тебе объяснить ее себе и другим.

Доналд ничего не ответил, лишь чуть пошевельнулся.

– То, что ты убежал из общежития, – продолжала Пам, – произошло по какой-то причине, так? Тебе кто-то угрожал? Если это так, если ты считал, что это действительно опасно, ну, тогда, значит, мы имеем причину побега, не так ли?

– И это мне как-то поможет?

– Не совсем. Но я уверена, что Комиссия по досрочным освобождениям примет это во внимание.

– Вы им все расскажете.

– Да, полагаю, я смогу им объяснить…

– Вы им все расскажете. За меня. Все им объясните.

Пам перевела дыхание.

– Я представлю рапорт…

– Да не нужен мне этот траханый рапорт! – Нож опять приблизился к ее лицу.

– Хорошо-хорошо. Я могу переговорить с ними напрямую. Уверена, что смогу. Но вот что, Шейн, послушай. Это очень важно! Убери свой нож, прямо сейчас. Совсем убери. Или мне отдай. А потом тебе нужно пойти – если хочешь, я пойду вместе с тобой – в ближайший полицейский участок и сдаться.

– Нет.

– Послушай, Шейн! Чем скорее ты это сделаешь, тем лучше. Тогда мы сможем сразу разобраться в том, что произошло, и я попытаюсь помочь тебе объяснить это всем. Но тебе надо явиться в полицию. Обязательно. Другого выхода нет.

Ни один из них не услышал приближающихся шагов ее шефа, пока он не оказался совсем рядом с машиной и не позвал Пам по имени, нагнувшись к ее окну и протянув руку, чтобы постучать по стеклу. Правая рука Доналда тотчас дернула за ручку левой двери, а левая протянулась вперед и схватила с сиденья ее сумочку; через секунду он уже взобрался на низкую стену и исчез из виду. Шеф заорал что-то ему вслед, а Пам упала на руль, крепко обхватив его руками и упершись головой в лобовое стекло.

Шеф сопроводил Пам в полицейский участок и оставался с ней, утешая, пока она писала заявление. Несмотря на ее уверения, что с ней все в порядке, просто немного поволновалась, ее осмотрел полицейский врач, смазал порез на шее антисептиком и заклеил лейкопластырем. А также посоветовал принять пару таблеток нурофена. Пам в обеденный перерыв забегала в банкомат, и это означало, что у нее в сумочке оставалось немногим менее ста фунтов, не говоря уж об обычном наборе кредитных карточек. Кредитные карточки можно, конечно, заблокировать, и она это сделает, как только доберется до телефона. Прошел уже час, даже чуть больше, как она явилась в участок, и теперь она сидела с чашкой чаю в руке и курила; из глаз вдруг начали капать слезы, потом они потекли по лицу, и ее начало трясти. Шеф легонько погладил ее по плечу, очень осторожно, и воздержался от того, чтобы взять ее за руку.

Суперинтендант полиции, недавно назначенный на этот пост, был полон рвения и стремился к тому, чтобы его подчиненные занимались чем-нибудь более значительным, чем обычная по пятницам возня с пьяными и нарушителями общественного порядка, мелкие кражи, уличные потасовки и обычный же набор домашних склок и свар. Иметь на своей территории осужденного за убийство, нарушившего условия досрочного освобождения и, вероятно, все еще болтавшегося где-то поблизости, – это одно; но вот нападение с ножом на инспектора по делам досрочно освобожденных – это уже совсем другое. Ограбление и нанесение телесных повреждений. Найти этого ублюдка и засунуть обратно за решетку! Чтоб у него прежде началось старческое недержание и болезнь Альцгеймера, чем он снова предстанет перед Комиссией по условно-досрочным освобождениям!

Начавшаяся после этого суета не ускользнула от внимания репортера криминального отдела местной газеты, тут же помчавшегося разыскивать знакомых полицейских, – среди них был и сержант уголовного отдела, с которым репортер, закончив служебные дела, регулярно ударял по пивку; потом он вызвал фотокорреспондента, чтоб тот незаметно сделал пару снимков Пам, когда та выходила из участка, все еще расстроенная и ошеломленная. Этот репортер также подрабатывал в одной из общенациональных газет, которая вместе с полудюжиной конкурирующих изданий уделяла некоторое внимание шумихе, вызванной досрочным освобождением Доналда, готовая к любому исходу событий – как к разрастанию скандала, так и к тому, что его быстро замнут. И вот шеф отдела новостей, ни на минуту не забывавший о конкуренции, вечной битве за читателя и тиражи, за место на рынке, послал своих поденщиков порыться в архиве, просмотреть все старые выпуски и вытащить оттуда столько «жареных» подробностей давнишнего преступления и суда над убийцами, сколько требуется для наилучшей игры при нынешней ситуации. Так, хорошо, ей было шестнадцать, педофилией здесь не пахнет, это не так задевает, как когда жертва едва вышла из детского возраста, однако в подтексте, в тени преступления вполне достаточно разных подробностей, чтобы добавить перчику в материал на тему «Зачем вообще выпускать этих уродов на свободу?». Несколько унций похоти и сексуальной неудовлетворенности, круто замешенных на пинте праведного негодования, – и вы угодили прямо в сердце среднего англичанина.

«А ну-ка, – заорал он на весь отдел новостей, – шевелите задницами, быстренько марш туда, в этот Хаддерсфилд, возьмите интервью у этой инспекторши, а также – если, конечно, она не полная уродина – побольше снимков; и еще, пока будете там ошиваться, прошерстите всю эту общагу – может, удастся выдоить что-то у других ее обитателей. Да, еще одно: наш человек выяснил, что у этого парня, что смылся из-под надзора, где-то рядом живут родственники, сестра или еще кто-то. Надо до нее добраться, пока другие не додумались. Потом есть еще этот папаша Пэдмор, который давно уже орет на всю округу, особенно в местных, ноттингемширских, газетах, тот самый, чью дочку они изнасиловали и убили. Надо подумать, как бы освежить и эту тему, добавить какой-нибудь новый аспект. И последнее: этот самый Доналд – как насчет того мужика, который его арестовал? Что он чувствует, видя, что вся его работа пошла коту под хвост? И как он относится к самому Доналду, кем его считает? Несчастным, лишенным детства? Или просто ублюдком? Отморозком? Ну, чего встали?! Давайте двигайтесь! Вперед!»

21

Дорожно-транспортное происшествие перекрыло движение по шоссе где-то севернее – с прицепа фуры свалился весь груз, от чего двадцать три машины врезались друг в друга, перегородив все три полосы; пробка растянулась аж на четырнадцать миль и продолжала увеличиваться. Дорожная полиция организовала объезды, расставила указательные знаки. Элдер выбрал самый дальний, извилистый, путь через Лэнгли-Милл и Коднор. Все изгибы и повороты дороги указывали на заброшенные шахтные стволы, как попало пробитые в земле там и сям. Потом на север, через Олфретон и Клей-Кросс, пока, уже подъезжая к Уингеруорту, он не увидел впереди знаменитый кривой шпиль Честерфилда, возвышающийся над крышами.

Он договорился встретиться с Полом Латамом на старой рыночной площади; тот оказался среднего роста, среднего сложения, в общем, весь такой средний плюс еще цветок в петлице, который должен был дополнять его облик, – не слишком принятая в Честерфилде деталь туалета, исключая, естественно, похороны. В данном же случае это помогло Элдеру сразу же узнать его – Латам сидел на одной из парковых скамеек, опустив голову в книгу: розовая гвоздика, немодно длинные волосы, кудрями падающие на воротник светлого вельветового пиджака, рядом – мягкая кожаная сумка с длинным наплечным ремнем.

– Мистер Латам?

– Просто Пол.

– Хорошо, Пол. А я Фрэнк. Фрэнк Элдер.

Рукопожатие Латама было твердым и быстрым.

– Спасибо, что уделили мне время.

Латам улыбнулся:

– Посидим здесь, или предпочитаете макароны с сыром или жареную картошку в какой-нибудь забегаловке?

– А вы сами что предлагаете?

– Тут полно пабов. Но вы же на службе?

Элдер покачал головой:

– Уже нет, и давно.

– А я думал…

– Прошу прощения, вероятно, мне следовало бы выражаться более четко. Я уже несколько лет как вышел в отставку. А это просто… нечто личное…

– Понимаю.

Элдер решил сначала, что это игра его воображения, но потом понял, что Латам действительно испытал некоторое облегчение, убедившись в неофициальном характере встречи.

– Паб вполне подойдет, – сказал Элдер.

Они нашли свободный угловой столик, где можно было спокойно поговорить; Элдер решил еще и перекусить и заказал себе кусок пирога со свининой и анчоусами и полпинты горького. Латам удовлетворился фруктовым соком и орехами.

– Стало быть, вы преподаете драматическое искусство?

– И еще английский. И курс по средствам массовой информации – нынче приходится и этому учить.

– Значит, изучаете рекламу, газеты и прочее в том же роде?

Латам рассмеялся:

– По большей части смотрим давнишние серии «Ист-Эндерз», чтобы потом подвести под это какую-нибудь идиотскую социологическую основу.

Он выглядит совсем мальчишкой, когда смеется, подумал Элдер; симпатичный мальчишка с претензией на некоторую артистичность. Возраст точно определить затруднительно, но не так уж молод, каким показался на первый взгляд. Где-то около сорока пяти – то есть ему было тридцать, когда пропала Сьюзен Блэклок; может, даже на год-два меньше.

– Вы помните Сьюзен?

– Конечно. – Голос Латама звучал теперь серьезно. – Прелестная девушка. Необыкновенная.

– Чем именно?

– Ну… С чего бы начать?.. Во-первых, умница. Способная понимать некоторые вещи как взрослая – в отличие от большинства других. Отношения между людьми, например.

– Отношения?

– Ну да. Между героями.

– А-а, так вы имеете в виду драму? Пьесы?

– Она умела понимать подтекст, читала между строк.

– И это делало ее необыкновенной?

– Для девочки ее возраста – да. Мне так представляется. Особенно если помнить, из какой она семьи.

Элдер резко поднял голову:

– Я что-то не совсем вас понимаю.

– Обычно когда встречаешься с чем-то подобным и поскребешь немного внешнюю оболочку, то сразу обнаруживается, что папа – писатель, а мама – по крайней мере известная журналистка. Но в случае со Сьюзен… ну, если вы хоть раз встречались с ее родителями, тогда сами знаете, что я хочу сказать. Прекрасные, милые люди, однако сомневаюсь, что они способны выдать хоть какую-нибудь оригинальную мысль; я был бы крайне удивлен, если бы у них дома нашлась хоть одна книга, написанная не Кэтрин Куксон или Томом Клэнси.[17] – Латам отсыпал себе в ладонь еще орехов. – Это, конечно, не так уж плохо, не поймите меня неправильно, однако это не та семья, в которой могут научить творческому мышлению и пониманию душевных порывов.

Элдер уже чувствовал, что Латам начинает его раздражать.

– Тогда как вы объясните эту ее способность, если это можно так назвать? Нечто вроде интуиции или что?

– Нечто врожденное, наверное? – Латам задумчиво пожевал губами. – Думаю, это так можно назвать. Врожденный дар. Может быть, что-то атавистическое. Но это не объясняет всего. Нет, она еще была очень понятлива, сметлива, всегда с удовольствием училась новому, с головой погружалась во все наши начинания, трудилась не покладая рук… Это было так, словно… – Латам собрал пальцы в горсть и на секунду зажмурился. – Это было так, словно она не желала оставаться в той обстановке, в которой жила, и драма – актерство, театр – были для нее способом освободиться от повседневности, уйти куда-то еще.

– Куда именно?

Латам улыбнулся:

– Кто знает?

– Стало быть, она сильно отличалась от других, от своих подруг? – настойчиво продолжал Элдер. – Как там их звали? Шиобан. Линси.

– Это как посмотреть. Зависит от того, насколько серьезно к этому подойти. Для них это в значительной степени было игрой. Не то чтоб они были совсем уж бесталанны, нет. Шиобан потом даже поступила в драматическую школу, сделала карьеру. – Он поднял свой стакан. – Про нее частенько пишут в «Билл», обычно она играет всяких уличных девок.

– И вы считаете, что именно этого и хотела Сьюзен? Стать актрисой?

– Актрисой? Нет, не думаю.

Элдер взял нож, чтобы намазать кусочек пирога горчицей.

– Вы не получали ничего от Сьюзен после того лета? Открытку, например? Или, может, она вам звонила?

– Нет, ничего. Если бы получил, сразу же сообщил бы ее родителям. И в полицию.

– Да, конечно. – Элдер прожевал пирог, запил пивом. – А от Шиобан? И от Линси?

– Да. Они все время поддерживали со мной связь, обе. Открытка на Рождество, всякое такое. Записки от Шиобан, когда у нее появлялась новая роль – на радио, на телевидении…

– Значит, у вас есть их адреса?

Латам некоторое время думал.

– Насчет Линси не уверен. А адрес Шиобан есть, думаю, что есть. Она где-то в Лондоне. Боюсь, правда, что он мог устареть. Они же, сами знаете, ведут такой бродячий образ жизни, актеры эти…

– И тем не менее я могу его у вас получить?

Латам явно колебался.

– Я ведь могу и сам его выяснить. Через полицию. А так будет проще, вот и все.

– Ну хорошо. – Латам порылся у себя в сумке и вытащил оттуда разбухшую записную книжку; под именем Шиобан Бенэм было пять или шесть адресов, одни зачеркнуты, другие вписаны рядом. – Вот он. Точно, это в Лондоне.

Он снял колпачок с шариковой ручки, вырвал листок голубой бумаги из задней части блокнота и записал адрес аккуратным, несколько причудливым почерком.

Элдер поблагодарил его и сунул адрес себе в верхний карман пиджака.

Латам взглянул на часы:

– Боюсь, мне пора идти. У меня урок – драма, третий год обучения. Если не приду вовремя, они там весь зал разнесут.

Они вышли из паба. Элдер протянул ему руку и спросил:

– А мальчики в той группе были? Сьюзен кем-нибудь из них интересовалась?

По лицу Латама скользнула какая-то тень – трудно было определить, что это.

– Что значит интересовалась?

– Ну, знаете, дружеские отношения. Бойфренд… Влечение… Дружба. Секс.

– Насколько я знаю, нет.

– А вы бы знали, если бы там что-то было?

– Не обязательно.

– Но вы, вероятно, много общались с ними и вне школы. Поездки в театр и всякое такое. И если бы там что-то происходило…

– Вероятно, я бы это заметил. Но нет, извините, боюсь, что тут я вам ничем не могу помочь.

Элдер смотрел ему прямо в глаза.

– Интересно, а почему вы об этом спросили? – осведомился Латам.

– Да так, просто из любопытства. Заполняю некоторые пробелы…

– Понятно. Ладно, мне пора…

– Да-да, драма, третий год обучения.

– Да.

– Спасибо, что уделили мне время.

Элдер смотрел ему вслед – Латам шагал торопливо, обходя прохожих и зевак у витрин, женщин с покупками, молодежь, жующую гамбургеры и жареных цыплят, которыми торгуют навынос, маленьких детей, которых уже научили никому не доверять и никому не подчиняться. Элдер все думал о том, что сказал ему Латам про стремление Сьюзен Блэклок освободиться от повседневности и уйти куда-то еще. Не было ли это тем стремлением, которое в определенный момент жизни начинает одолевать всех детей и всех молодых людей, особенно тинейджеров? Нечто вроде снов наяву: фантазии, в которых они всегда выступают в роли подкидышей, а родители, с которыми они выросли, вовсе не их настоящие папа с мамой…

Он почти дошел до края площади, возвращаясь к оставленной там машине, когда его внимание привлекли кричащие заголовки сегодняшних газет. «УБИЙЦА НА СВОБОДЕ! УГРОЖАЕТ ИНСПЕКТОРУ НОЖОМ!» Элдер порылся в карманах в поисках мелочи. На газетной полосе справа вверху была фотография Шейна Доналда, каким он был в 1989 году, а ниже, смазанная, – его самого, когда он выходит из зала суда после объявления обвинительного приговора Доналду и Маккернану.

Морин извинилась и отошла от коллег, когда увидела, что Элдер вошел в бар.

– Ты уже это видела? – спросил он, шлепнув ладонью по газете.

Морин кивнула.

– Это не самое лучшее твое фото.

Он заказал ей еще полпинты пива, а себе взял порцию виски «Джеймисон» и сок; они умудрились найти себе местечко, где не надо было орать, чтобы перекричать электронный перезвон игровых автоматов и рев спортивной передачи из высоко установленного телевизора.

– Знаешь, что меня больше всего бесит? – сказал Элдер. – То, что эти прохиндеи стараются выглядеть святее, чем папа римский. И превращают обормотов вроде Шейна Доналда в телевизионных звезд.

– И при этом загоняют его в глухое подполье.

Элдер кивнул:

– Не говоря уж о том, что снова вытаскивают на свет все подробности случившегося и выплескивают их на страницы газет.

– Зато продажи растут.

– Несомненно. Интересно, как это сказывается на семьях жертв?

– Если верить «Пост», отец Люси Пэдмор уже в ярости; а от этих новостей он вообще взовьется, как баллистическая ракета.

А Элдер думал о Хелен Блэклок, которая, вероятно, тоже читает сейчас все чудовищные подробности того, что произошло с Люси Пэдмор, и представляет себе, что то же самое могло случиться и с ее собственной дочерью.

– Как продвигается твое расследование? – спросила Морин.

Когда он закончил свой краткий рассказ о встрече с Полом Латамом, ее лицо сморщилось в улыбке.

– Что ты смеешься?

– Он явно не получит твой голос, если выставит свою кандидатуру на звание «Человек месяца».

– Нет, не получит.

– Ты думаешь, за всем этим что-то есть? Помимо того, что вы с ним не очень поладили?

– Не знаю.

– Но тебе хочется думать, что может и оказаться.

Элдер пожал плечами и отпил виски.

– Да, хорошо бы, конечно, заполучить хоть что-то определенное.

– Собираешься теперь в Лондон, побеседовать с этой женщиной? С актрисой?

– Хочу попробовать.

Потом он стал расспрашивать Морин о ее текущих делах, о нагрузке, и они поговорили на рабочие темы, заказав еще по порции выпивки. Рядом болтались двое-трое свободных от службы полицейских, время от времени останавливаясь, чтоб обменяться парой слов, попрощаться с Морин, бросив при этом взгляд на сидевшего рядом Элдера.

– Нынче у сплетников большой день, можно сказать, – заметил Элдер.

– Помоги им Господь, – бросила Морин.

– Тебе еще заказать? – спросил Элдер, указывая на ее пустой стакан.

– Лучше не надо.

– Имя Мэдди Берч тебе что-нибудь говорит?

– Инспектор уголовки, так? Где-то в Линкольншире. Твоя бывшая напарница. Я с ней несколько раз встречалась, в прошлом. В последнее время – нет. Почему ты спросил?

– Да так. Просто подумал, что ты можешь знать, где она сейчас.

Морин склонила голову набок и рассмеялась:

– Былые чувства взыграли, а, Фрэнк?

Элдер покраснел и наклонился за своим пальто.

Они вышли наружу. На улице моросил дождь.

– Ты есть не хочешь? – спросил Элдер.

– Нет, спасибо. – Морин покачала головой. Потом, улыбнувшись, добавила: – Надо было спросить об этом до того, как ты начал расспрашивать про Мэдди Берч. Правда, ответ был бы тот же самый. Спокойной ночи, Фрэнк.

В закусочной недалеко от дома Уилли Белла он купил себе жареный кебаб с соусом чили. Уилли дома не было. Элдер нашел в холодильнике пиво, выложил кебаб на тарелку и уселся перед телевизором. На экране возникла улица, освещенная неоном и вся мокрая от искусственного дождя, под которым два нью-йоркских полицейских вытаскивали каких-то наркоманов из дверей магазина и быстро переговаривались при этом, чуть приоткрывая угол рта. Он отыскал в бумажнике номер мобильника Кэтрин, но звонить ей было, видимо, уже поздно. Да и думал он сейчас не о Кэтрин, а о Джоан. Там, на стадионе, в синей майке с короткими рукавами, в синих, отлично сидящих джинсах… Я бы пригласила тебя к нам в гости, Фрэнк, только… «Джоан, Мэдди Берч – что это со мной такое?» – думал Элдер.

Он покончил с кебабом, выключил телевизор и пошел наверх, спать.

На следующее утро Пам Уилсон, едва выйдя из дому, тут же попала в толпу репортеров. Она пробилась сквозь них, отказываясь отвечать на вопросы и зная при этом, что они все равно найдут способ приписать ей хоть какие-нибудь слова.

В одиннадцать Айрин пригласила одного очень сочувствующего ей репортера на чашку чая, но меньше чем через четверть часа очень пожалела об этом. Но к тому времени жалеть было уже поздно. А сразу после полудня ее мужу Невиллу предложили эксклюзивный гонорар за все, что он расскажет об убийце в собственной семье или о чем-нибудь в том же роде, и он согласился.

А Шейн Доналд исчез без следа.

22

Четыре часа или около того – вот сколько времени ему понадобилось, чтобы поймать попутку. Все это время он ошивался возле парковочной площадки для грузовиков, подкатываясь к водителям, которые чаще всего просто проходили мимо, не отвечая ни слова. Манчестер, приятель… До Манчестера возьмешь?.. Подбросишь?.. Если бы с ним была какая-нибудь шлюха с чулками в сеточку и в юбке, едва прикрывающей задницу, вроде той, которую он видел забирающейся в кабину огромного восьмиколесного драндулета, везущего автозапчасти, тогда проблем бы не возникло. Но он был один, болтался там, засунув руки в карманы и сгорбившись под секущим иглами дождем. Подбросишь, а? Ублюдок! Ублюдок! Скотина!

Перед этим он немного согрелся в кафетерии, поел мясного пирога с жареной картошкой, умял пакетик инжира, напился чаю, очень сладкого. Денег, которые он обнаружил в сумке этой инспекторши, на некоторое время хватит, если их расходовать экономно, перебиваясь потихоньку; есть также шанс воспользоваться ее кредитными карточками – уж подпись-то он как-нибудь подделает. Только не нужно показывать их всяким глазастым продавцам, они уж точно ни в жизнь не поверят, что он – Памела Уилсон, чья фамилия крупным почерком написана на обороте. А при первой же возможности карточки надо будет просто загнать – пусть кто-нибудь другой рискует, а ему в полицию ни к чему.

В конце концов его подобрал какой-то иностранец – голландец, он проезжает здесь по три раза в неделю, из Роттердама до Иммингема, потом по шоссе M180, поворот на М62, потом Лидс, Брадфорд, Манчестер. А потом назад. Тот был только рад попутчику. В кабине – обычные фотографии, выдранные из порножурналов. Не прошло и пяти минут, как они тронулись, и водитель вставил в магнитофон кассету.

– Это блюзы. Любишь блюзы?

Доналд и сам этого не знал.

– «Фэбьюлос Тандербердз».[18] Я был на их концерте в Голландии. В прошлом году.

– Ага.

– Послушай только!.. Это «Лук, вотча дан». – Он чуть прибавил звук. – Кид Рамос. Классная гитара, верно? Нравится?

Доналду казалось, что ему в голову вгрызается циркулярная пила.

– Ну ладно, а тебе какая музыка нравится? Давай рассказывай что-нибудь, не давай мне заснуть. Так какая?

– Да я и не знаю…

– Ну как же, ведь что-то ты любишь…

Голландец вывернул машину вправо, обгоняя другой грузовик, и вода из лужи обрушилась на лобовое стекло, как волна. Доналд вспомнил все прежние вечера в их автофургоне, когда Маккернан все твердил ему: Сиди и слушай. Сиди, мать твою, и слушай это!

– Эдди Кокрейн, – произнес наконец Доналд. – Вот кто мне нравится. Джин Винсент и Эдди Кокрейн. Вот такая музыка.

– Ага! – сказал голландец, и его лицо расплылось в усталой улыбке. – Эдди Кокрейн! «Фифтин флайт рок»! Знаю.

Доналду казалось, что название было немного другое – «Твенти флайт рок», – но он не стал спорить. Закрыл глаза и притворился спящим.

Должно быть, он и в самом деле заснул. Проснулся он от того, что кто-то тряс его и орал прямо в лицо:

– Вставай, просыпайся!

Грузовик стоял, указатель поворота мигал, отражаясь от мокрого асфальта.

– Приехали. Конец путешествия.

Они немного отъехали от шоссе и остановились у въезда на какое-то небольшое промышленное предприятие. Его здания по большей части были скрыты мраком.

– Давай вылезай. Дальше пешком пойдешь. А то у меня неприятности будут.

Доналд зевнул и потер глаза обеими руками. Ему было холодно, пробирала дрожь. В слабом свете он заметил охранника в форме, вышедшего к воротам.

– Где это мы, черт побери?

– В Манчестере.

Голландец перегнулся через него и потянул за ручку, открывая дверцу кабины.

– Ладно. Пока, Эдди!

– Чего?!

– Эдди Кокрейн, – сказал голландец и засмеялся.

Держа в одной руке сумку, которую дала ему сестра, Доналд спрыгнул на землю и отошел в сторону, когда грузовик двинулся вперед. По крайней мере проклятый дождь перестал… Но когда он вернулся на шоссе, дождь зарядил снова.

По обеим сторонам шоссе виднелись склады, однообразные и неказистые, а между ними пустые участки с перегороженными цепями въездами.

– Ну и где это я, черт возьми, оказался? – вслух спросил Доналд, ни к кому не обращаясь. – В Манчестере? Да никакой это не Манчестер, чтоб его!..

На первом же перекрестке с круговым движением висели указательные знаки на Олдем, Рочдейл, Стейлибридж, Аштон-андер-мать-его-Лайн. После продолжительного, почти в полчаса, ожидания появилась наконец первая машина, и Доналд сошел с тротуара, подняв руку и вытянув большой палец в нужную ему сторону, но водитель, резко вильнув, промчался через глубокую лужу и окатил его грязной водой с головы до ног.

– Ублюдок проклятый! – заорал Доналд ему вслед. – Скотина! Дерьмо!

На следующем указателе значилось: «Манчестер – 12 миль».

И начальник отдела, и ее непосредственный шеф настаивали, чтобы Пам взяла отпуск, уехала куда-нибудь ненадолго, устроила себе небольшие каникулы; можно и дома остаться, покрасить ванную, натереть пол… Все назначенные встречи, записанные в блокноте, вдруг показались ей не особенно важными; их можно перенести, поручить провести другому инспектору или вообще отложить на неопределенный срок. Если бы ей пришло в голову, что все это не имеет на самом деле совершенно никакого отношения к ее благополучию, а относится только к категории служебной необходимости, она бы, наверное, почувствовала большее удовлетворение.

А так ей просто оставалось продолжать работать, сидеть за своим столом – это ее отвлекало.

Когда двое полицейских в форме вошли в ее кабинет, она вначале решила, что Доналда поймали и что с ним что-то случилось; она не понимала, почему так подумала и чего опасалась, но почему-то была уверена, что с ним стряслось что-то скверное. Но когда они открыли то, что сначала показалось ей серым мешком для мусора, и достали оттуда ее сумку, она поняла, что это нечто гораздо менее важное.

– Узнаете?

– Конечно.

– Ваша?

– Да.

– Та самая, что у вас украли?

– Да, Шейн Доналд украл.

– Никаких сомнений?

Пам еще раз посмотрела на сумку:

– Нет. Никаких сомнений. Где это нашли?

– Не знаю, имеем ли мы право… – начал было один из полицейских.

– Возле станции техобслуживания, – сказал другой. – На шоссе М62, к западу отсюда. В мужском туалете. Он все это засунул в сливной бачок.

– Полагаю, кошелька там не было.

– Боюсь, что не было.

– Можно вас попросить идентифицировать все ваши вещи? – спросил первый.

Они достали ее вещи из другого мешка и медленно разложили в центре ее стола. Блокнот, адресная книжка, папки с делами, экземпляр книги «Как быть доброй», пара истрепанных писем, на которые она все собиралась ответить, но никак не могла выбрать для этого время; несколько блестящих голубых оберток от шоколадных батончиков «Фрутс энд натс»; зажигалка и спички, но ни следа сигарет; две черные шариковые ручки «Бик» и огрызок карандаша; гигиенические тампоны, визитные карточки, почтовые марки, ключи.

– Все ваше? – спросил один из полицейских.

– Все мое, – кивнула Пам.

– Жаль, что так получилось, – сказал второй. – Надеюсь, в сумке было не очень много денег.

– Достаточно.

Тот сочувственно улыбнулся.

– Да ладно, – весело сказала Пам. – Может, они пошли на доброе дело.

Ни один из полицейских, кажется, не оценил эту шутку – если это вообще была шутка.

– Новостей, надо полагать, никаких? – спросила она. – Про Доналда, я имею в виду.

– Не могу сказать, мисс.

Мисс? Он что, читал у нее по руке?

– Нам и не сообщат, даже если что-то будет…

– Сумку теперь можно забрать? – спросила Пам. – И вещи тоже?

Конечно. Они оба покивали, пробормотали что-то и ушли. Твидлдэм и Твидлди.[19] Она не сомневалась, что им обоим не более чем по двадцать четыре – двадцать пять. Их визит, как и множество других сигналов в последние дни, заставил ее вспомнить о собственном возрасте и вообще о смерти. Нож-то ей прямо в тело упирался, хоть и дрожал, прямо в шею, а этого вполне достаточно, чтобы убить, уж Пам-то знала.

Она с ненавистью вспоминала об этом. Она ненавидела его, этого Доналда, за то, что заставил ее вдруг ощутить себя такой… Незащищенной. Напуганной.

За то, что заставил ее сейчас испытывать ненависть.

Он купил себе булочку с беконом – два тонких кусочка жирной свинины, кетчуп стекает с обеих сторон, – а еще чай в пластмассовом стаканчике и батончик «Твикс». Напротив магазинов был небольшой парк: ряды скамеек по обе стороны от узкой дорожки, сломанные качели, на которых пытались раскачиваться несколько детей, вытоптанные площадки, где раньше была трава, а теперь осталась одна грязь. В дальнем конце, у самой дороги, – кирпичный туалет. Скамейка, которую выбрал Доналд, была больше остальных разрисована разными граффити, одна планка из спинки выломана. Он уселся, ни на кого не обращая внимания, запил остатки булочки последним глотком чая и подумал о Маккернане. Что бы тот стал делать на его, Шейна, месте? Что бы он сейчас стал делать?

Две сороки, треща, слетели с соседнего дерева, сели на землю поблизости и затеяли склоку над куском блестящей бумаги, который занесло сюда ветром из переполненных мусорных баков.

А все гораздо проще: Маккернан никогда бы ни здесь, ни в таком положении не оказался.

Алан Маккернан мог уболтать кого угодно и выпутаться практически из любого положения, пустив в ход лесть, шутки, обаяние. Он, конечно, не настоящий ирландец, ничего ирландского в нем нет – ну, может, пару поколений назад его дед или прадед и выехал из какого-нибудь ирландского графства, из Уиклоу, к примеру, а потом вкалывал где-нибудь на железной дороге или рыл какой-нибудь траханый канал – словом, был на такой работе, где нужны мощные мышцы, а мозги почти не требуются. Отец Маккернана, тот, правда, работал на строительстве, каменщиком, поденно, а по вечерам играл на гитаре и пел. В пабах вдоль всей Килберн-Хай-роуд, на Харлсден, на Ройял-Оук. Иной раз вместе с двумя-тремя другими парнями, иногда в одиночку. В 1959 году, за три года до рождения Алана, он пробовался в состав рокерской группы «Джонни Кидд энд Пайретс». В качестве бас-гитариста. Джонни Кидд в итоге повернул ручку усилителя на минимум и рассмеялся ему в лицо, но потом, как рассказывали, сжалился и взял его к себе подсобным рабочим. На время. В группу «Джонни Кидд энд Пайретс».

Когда Маккернан здорово напивался, действительно здорово, да еще добавлял кайфа «колесами», обычно уже поздно ночью, то всегда врубал их записи, пел их песни, колотя по чему-нибудь в такт и делая вид, что подыгрывает им на гитаре. «Плиз дон'т тач», «Шейкин олл овер», «Линда Лу»…

– Это ж мой крестный отец! – любил повторять Маккернан. Пьяный и вымотанный, на часах три ночи, выпивки почти не осталось, а он растянулся на полу с косячком в лапе. – Мой крестный папаша, Джонни-мать-его-Кидд!

Это было неправдой.

Однажды Маккернан сказал ему правду – когда они были вдвоем, сидели на ярмарочной площади в городишке под названием Клиторпс; утро было ясное и все голубое, Доналд хорошо помнил, как было холодно, а на небе ни облачка.

– Он просил его, – сказал ему Маккернан, – ну, мой старикан просил этого Джонни, приходи, мол, в церковь, на крещение, а этот Джонни – да какой он Джонни, это не настоящее его имя, настоящее было Фред, Фредерик, Фредерик Хит, – ну да ладно, так вот, этот самый Джонни ответил, конечно, точно приду, а сам так и не пришел. Ладно, сказал мой старик, не имеет значения, он все равно сказал, что придет, достаточно и этого. А потом мне: если кто спросит, кто у тебя был крестным, отвечай – Джонни Кидд. И смотри, какое у них будет выражение на морде. Конечно, Джонни к тому времени уже помер, разбился в автомобильной катастрофе, когда мне было всего четыре года. А мой старик все время про это забывал. – Смех Маккернана при этих словах звучал горько. – А может, он этого Джонни вовсе и не просил, лживая сволочь…

Какая-то мамаша раскачивала своего ребенка на качелях; группа восьми-девятилетних мальчишек гоняла мяч. Двое мужчин в длинных пальто и шерстяных шапочках сидели через три скамейки от них, по очереди прикладываясь к бутылке с сидром. Возле туалета все время, как отметил Доналд, останавливались машины – постоят пять-десять минут у тротуара, потом уезжают.

Папаша Маккернана, насколько Доналд помнил, кончил именно так, как вот эти двое, даже хуже: ночевал на кладбище, пробираясь туда уже ночью, укрывался там от непогоды. Дешевый сидр, баночное пиво, четыре по цене трех… Иногда бутылка портвейна. Или «мерзавчик» виски. Что угодно. Он уже умер к тому времени, когда Маккернану едва исполнилось двенадцать. А от его матери уже тогда остались одни воспоминания. Год с небольшим он мотался по разным родственникам, они его спихивали друг другу, как старые обноски. Потом были сиротские приюты и постоянные побеги из них. А потом его настоящим домом стали ярмарки и парки аттракционов.

– Что до этого Джонни Кидда, – говорил Маккернан в другой раз, когда они наблюдали за приливом на пляже в Камбер-Сэндз, – у него был правильный подход. Разбился насмерть, не дожив до тридцати, автомобильная катастрофа, бац – и готово! И Эдди Кокрейн, и Джеймс Дин тоже. Пока не стал стариком и не выдохся. – Маккернан замолчал, чтобы закурить. – Когда Кокрейн погиб в этой аварии, Джин Винсент тоже чуть не загнулся. Сломал себе ногу, уже до того сломанную. Урод несчастный, он и так уже чуть не до смерти допился, пил по-черному, не стоило ему так попадать… Я его один раз видел, меня дядя возил на его рок-концерт, в Лоустофт, кажется. Это в составе Грейт-Ярмута. Мне было восемь или девять. И вот этот жирный малый выходит на сцену, а на ноге шина. Черная кожа. Морда вся опухшая, глаз почти не видно. Очень трогательно. А через несколько месяцев он умер от язвы. От язвы! Что за мерзкая смерть! – Он схватил Доналда за ворот рубашки: – Если я переживу тридцатник, а ты еще будешь жив, разыщи меня и пришей, понял?! Разыщи, мать твою, и пришей, мне теперь уже все равно. Обещаешь? Обещаешь, мать твою так?!

Конечно, Доналд ему пообещал. А что еще он мог сделать?

А теперь Маккернану уже далеко за тридцать. Ближе к сорока. И он сидит в тюряге, где ни с кем за все эти годы и словом не перемолвился, ничего даже отдаленно похожего на беседу, за все эти годы.

Что бы стал делать Маккернан, если бы оказался здесь?

Еще одна машина из постоянно прибывающего потока, текущего мимо парка, медленно подъехала к тротуару и, замедлив ход, остановилась. Доналд поднялся, не сводя глаз с мужчины в синем костюме, который вылез из нее, запер дверцу, быстро оглянулся вокруг и исчез за дверью с буквой «М».

Доналд вошел в туалет и направился к писсуарам. Человек в синем костюме был здесь единственным посетителем. Доналд встал через два места от него и расстегнул «молнию» на ширинке. Через пару секунд он бросил взгляд в сторону мужчины, и тот ему подмигнул. Ему за пятьдесят, решил Доналд, круглое красное лицо, лишний вес. Человек снова подмигнул, и Доналд кивнул в ответ.

Не застегивая ширинку, мужчина отступил назад и зашел в одну из кабинок, оставив дверь открытой. Доналд видел, что он сел там, спустив брюки до колен.

Доналд резко повернулся, шагнул к нему и с силой врезал ногой по двери, распахнув ее полностью. Мужчина заорал и попытался встать, но тут увидел нож в паре дюймов от собственного лица.

– Нет! Не надо! Пожалуйста!

– Карманы выворачивай, живо! – Так, бумажник, мелочь, ключи. – Положи! Положи все на пол! А теперь подвинь ногой ко мне, сюда!

Доналд подобрал бумажник, деньги, а ключи от квартиры отбросил пинком к стене.

– Ключи от машины!

– Нет, не надо!

Нож дернулся вверх, прямо к его глазам, и человек, вздрогнув, прикрыл лицо локтем. Доналд ударил его в грудь.

– Ключи от машины, быстро!

Он выхватил связку из руки мужчины и отскочил назад, с грохотом закрыв дверь кабинки. Маккернан несколько раз пускал его за руль, когда сам был слишком вымотан или слишком пьян, и Доналд сейчас волновался, сумеет ли он вспомнить все, что нужно. Ему понадобилось несколько минут, чтобы завести машину и разобраться с переключением передач, а мужчина в синем костюме все это время сидел в своей кабинке в спущенных брюках и плакал.

23

К лондонскому вокзалу Сент-Панкрас поезд должен был прибыть практически вовремя. В пути Элдер читал и смотрел в окно, стараясь отключиться от разноголосого шума – почти все вокруг трепались по своим мобильникам. После нескольких дней совершенно отвратительной погоды, причина которой заключалась в чем-то произошедшем (или, наоборот, не произошедшем) над Азорами, утро сегодня было ярким и солнечным, трава в полях блестела серебром. Он читал «Сокол для батрака» Барри Хайнса, о мальчике из заброшенной деревушки, воспитывающем охотничьего сокола. По этому роману был снят фильм, но Элдер его не видел. Маленький, тщедушный ребенок, которого все обманывают; над ним издеваются в школе, на него почти не обращают внимания дома. Настоящего сокола у него нет, вместо этого он приручил пустельгу, и та научилась возвращаться к нему на руку, и если бы он не полюбил эту птицу, у него бы вообще ничего в жизни не было. Просто плыл бы себе по течению. И кем бы он стал в итоге?

Когда мы взрослеем, размышлял Элдер, из какой бы семьи мы ни происходили, нам всегда нужно что-то еще, что-то дополнительное, помимо семьи. Для Кэтрин это спорт, для Сьюзен Блэклок было драматическое искусство, а для Шейна Доналда… а для него это был Алан Маккернан. Ярмарки и ранний рок-н-ролл да еще стремление хоть кому-то причинить боль. А потом секс и снова боль. И полная власть над кем-то. И вот теперь, после тринадцати лет в тюрьме – половина его жизни! – а потом под надзором полиции, он подался в бега. Бродит где-то сам по себе. И наверное, чинит зло.

Солнце по-прежнему ярко светило на поля, тенью выделяя деревья; вот маленький ребенок, ехавший рядом с матерью на трехколесном велосипеде, остановился и помахал проходящему поезду ручонкой. Элдер захлопнул книгу и прикрыл глаза. Менее чем через двадцать минут он будет в Лондоне.

Район Лондона, в котором обитала Шиобан Бенэм, располагался на значительном расстоянии от ближайшей станции метро; улицы вокруг Сент-Панкрас были наглухо забиты машинами, длинная очередь на такси продвигалась медленно. Элдер посмотрел по карте и решил, что лучше пойти пешком. Проститутка на углу Гудз-уэй едва взглянула в его сторону, когда он проходил мимо. Лет семнадцать, подумал Элдер, максимум восемнадцать, на шее царапины, длинные рукава скрывают следы уколов.

Противоположную сторону улицы занимали разнообразные авторемонтные мастерские вперемежку с магазинчиками, торговавшими подержанной офисной мебелью и сомнительным антиквариатом. Небольшой парк сменился территорией больницы Сент-Панкрас, потом Элдер миновал новые офисные здания и вход в Центр садоводства; улица поднималась все выше, уходя от канала. Теперь пошли жилые дома, низкие здания из пожелтевшего кирпича, а за ними – террасные дома поздневикторианского периода, потом Камден-сквер. Улица Саут-Виллас ведет с холма вниз; солидные особняки, уже давно разбитые на отдельные квартиры. Шиобан жила в третьем по счету доме, на третьем этаже. Фамилия – Бенэм – была аккуратно выписана красными чернилами на карточке, висевшей рядом с дверью вместе с другими.

– Вы не сантехник?

– Боюсь, что нет.

– Тогда вы полицейский.

– Признаю свою вину.

– Поднимайтесь.

Шиобан оказалась ниже ростом, чем Элдер себе представлял, кожа бледная, рыжие волосы устрашающе торчат дыбом. Даже не рыжие, а алые, Элдер бы так их назвал, если бы его спросили. На ней были джинсы и длинная свободная белая рубаха без воротника. Ноги босые.

– Каждый раз, как только включаю стиральную машину, сразу заливаю в кухне весь пол, – пожаловалась она, поднимаясь по лестнице. – Вы, случайно, не разбираетесь в стиральных машинах, а?

– Увы, нет. Я сам себе прачка.

– Ну ладно. Входите, входите.

На низкой кушетке, обитой тканью в коричневую и оранжевую полоску, лежала, свернувшись в клубок, белая кошка. На натертом полу – узкие индийские коврики. Металлический стол, выкрашенный в серый цвет. Книги и компакт-диски на полках и на полу, в стоящих повсюду коробках. Театральные афиши на стенах. На одной из них, «Ворота на Ноттинг-Хилл», Элдер обнаружил фамилию Шиобан в самом верху списка – актеры перечислялись в алфавитном порядке.

– У вас тут очень мило, – заметил Элдер.

– Ага. Здорово. Мне это, конечно, не по карману. Мы тут вдвоем жили, но месяц назад Тина забеременела и решила уехать домой, в Керкуолл, на Оркнейские острова. Можете себе представить, как можно жить на Оркнейских островах?

– Не могу.

– И я не могу. Чай или кофе?

– Чай, наверное.

– Извините, я чисто автоматически спросила… На самом деле у меня чай только травяной. Мятный или ромашковый.

Элдер улыбнулся:

– А кофе у вас не из одуванчиков?

– Кофе настоящий. Арабика, в зернах, сто процентов. Фирменный напиток. У меня такая маленькая восьмигранная турка, я только в ней его варю.

– Тогда пусть будет кофе.

– Вот и хорошо. Вы тут пока устраивайтесь поудобнее. На Ванессу не обращайте внимания, она не кусается.

Ванесса выглядела так, как будто любое усилие, помимо разве что потягивания, было ей совершенно не по силам. Обозрев Элдера одним грустным глазом, она снова стала притворяться, что спит.

Шиобан остановилась у двери в кухню:

– Если это вам мешает, можно выключить.

Элдер, который лишь смутно ощущал, что рядом играет музыка, покачал головой:

– Нет, так нормально.

К тому времени как она вернулась, минут через семь-восемь, музыка – какой-то струнный инструмент, скорее всего восточный, кажется, это называется уд[20] – уже долбила Элдеру по мозгам.

Кофе был отличный, крепкий и не горький. Элдер добавил в него немного молока. Шиобан подняла кошку и, спустив ее на пол, уселась, скрестив ноги, на кушетку, на другом конце которой сидел Элдер. Тщательно исследовав шерсть у себя под хвостом, Ванесса вспрыгнула обратно, покрутилась и улеглась между ними, выпуская и вновь убирая коготки на фоне маленькой синей подушки.

– Когда вы позвонили, – начала Шиобан, – я решила, что это по работе – я всегда так думаю в эти секунды, после того как сниму трубку и тот, кто звонит, назовется, – так вот, я всегда думаю, что это мой агент, что он сейчас скажет, что я должна срочно позвонить в Ар-эс-си[21] или что кто-то там сломал ногу и мне нужно срочно мчаться в Национальный театр. Но вместо этого, если звонок действительно связан с работой, мне предлагают либо гастроли под эгидой Британского совета[22] по Хорватии или Казахстану, либо сорокасекундную роль сексуально озабоченной пастушки в «Эммердейле».[23] Последняя роль, что я играла – это ведь вовсе не мой натуральный цвет волос, понимаете, это я покрасилась для роли, – была в сценической версии «Унесенных ветром» в театре «Баттерси артс». Труппа состояла из четырех человек и дюжины кукол. Про этих кукол лучше не спрашивайте. – Она пригладила обеими руками свою гриву и покачала головой. – Ой, извините, так о чем это я?..

– Когда я позвонил…

– Ах да! Понимаете, я решила, что это, вероятно, связано со Сьюзен. Еще до того, как вы это сказали. Она у меня в последнее время из головы не выходит. После того как в телике про это видела, в «Новостях», про этого мужика, который сбежал, скрылся или что там еще… Ну, ушел. В бега ударился. Шейн Доналд, так ведь его зовут? Когда Сьюзен исчезла, они решили, что он ее убил, так ведь? Полиция. Вы сами. Вы ведь так думали? Как по-вашему, так оно и было?

– Есть большая вероятность, что да. Доналд и Маккернан. Все улики…

– Но сами-то вы что тогда думали? Что чувствовали?

После некоторой паузы Элдер сказал:

– То же самое.

– А теперь?

– А теперь я не знаю. Я по-прежнему считаю, что это возможно, однако… – Он пожал плечами. – Я просто не знаю.

– Бедная Сьюзен, – сказала Шиобан.

– Вы с ней были близкими друзьями, правда?

– Да. Не такими близкими, как с Линси. С Линси мы дружили еще с детского сада. Но в тот год, да, мы были близкими друзьями, все трое. Очень близкими, насколько это вообще возможно.

Элдер поставил чашку на блюдце, и звон, хоть и совсем не громкий, прозвучал четко и ясно.

– Продолжайте, – сказал он.

– Ну, не знаю… Было в ней что-то такое… Вроде бы она с тобой во всем близка, откровенна, и вдруг… – Шиобан подняла обе руки, выставив ладони и растопырив пальцы.

– Да, некоторые именно так себя и ведут, – сказал Элдер. – Слишком закрытые.

– Точно.

– Значит, было что-то, что она ото всех скрывала?

– Думаю, да.

– Это было связано с ее семьей?

Шиобан резко сбросила ноги с кушетки, и кошка, подняв голову с подушки, посмотрела на нее укоризненно.

– Да, некоторым образом. Ведь мы с Линси все время бывали друг у друга. Мы, конечно, дольше были знакомы, но не в этом дело. К Сьюзен мы заходили в лучшем случае пару раз в год.

– А почему, как вы думаете?

– Думаю, она немного не то чтобы стыдилась, скорее смущалась. Без всяких на то оснований. Она ж вовсе не в трущобах жила! И мама у нее была очень милая женщина. Обычная, простая, понимаете, но ничего такого, чтобы стыдиться. – Она засмеялась. – Все лучше, чем те мамаши, что целыми днями глушат джин с тоником, вроде как иначе они будут выглядеть несовременно, и вечно таскают тебя по всяким кинопробам и прослушиваниям.

– А как насчет отца Сьюзен? – спросил Элдер. – О нем у вас какое сложилось впечатление?

Шиобан отпила еще кофе, раздумывая.

– Трудно сказать. То есть он просто по большей части отсутствовал дома. На работе был, видимо, а когда появлялся, ну, все было нормально, мне кажется. Что еще о нем можно сказать? Думаю, он просто нас не замечал, вот и все.

– А как насчет Сьюзен? С ней он как?

Шиобан выпятила нижнюю губу.

– Да вполне нормально. Она, правда, в его присутствии становилась тихой, это я заметила. Ходила словно по стеклу, понимаете? Словно не хотела его разозлить.

– Разозлить?

– Я один раз слышала, как он на нее орал. Мы с Линси раньше времени к ним заявились, зашли за ней, чтоб вместе идти на драму, а он как раз в это время разорялся. Настоящий кошачий концерт! Аж на улице было слышно.

– А вы поняли, в чем было дело?

– Да так, один парень… Сьюзен в него, кажется, влюбилась. Так, урод недоделанный. Ничего удивительного, что ее папаша писал кипятком. Не то чтоб было о чем волноваться – у них там все кончилось, едва успев начаться. Он ее бросил, а потом были обычные слезы и сопли, но скоро она о нем и думать забыла. Вместо этого с нами развлекалась. Вот посмотрите…

Она вскочила на ноги, напугав кошку, и принесла фотоальбом, стоявший на полке.

– Думаю, вам понравится.

На первой фотографии красовался весь состав драматической студии на фоне школьного автобуса: Сьюзен Блэклок стояла крайней справа, на полшага от всех остальных. Восемь девушек и четыре парня; Пол Латам в мешковатом, когда-то белом костюме, в центре переднего ряда, улыбается. На большей части других фото – на фоне Королевского шекспировского театра в Стратфорде, на тротуаре возле Раунд-Хауса[24] – Сьюзен стояла рядом с Шиобан и темноволосой девушкой, видимо, Линси.

– Ага, – подтвердила Шиобан, – это Линси.

Дальше шли фото всех троих: общие, всей троицы, по отдельности, парами – смеющиеся девушки строят смешные рожицы в объектив или делают вид, что рыдают… Шиобан раздвинула себе рот пальцами… Линси показывает язык. Идиотские шляпки, дурацкие значки, яркие, кричащие одежки… Три девушки, три молодые женщины, развлекающиеся от души.

– Вы часто теперь видитесь? – спросил Элдер. – С Линси?

– Раньше было часто. Но с год назад она встретила одного парня, он с комическими монологами выступает, и уехала с ним в Канаду. В Торонто. – Она улыбнулась. – Не самый край света, но все-таки…

– Скучаете по ней?

– О да!

– А к ним туда не ездили? В гости?

Шиобан с сомнением посмотрела на него:

– Знаете, как это бывает? Вы считаете, что знаете человека очень хорошо, он для вас самый близкий, самый лучший друг, а потом он вдруг западет на какого-нибудь типа, который вроде как воплощает в себе все, что вы вдвоем раньше просто ненавидели. И вы задаетесь вопросом: как такое могло случиться? А потом, через некоторое время, начинаете думать, что, видимо, никогда и не знали этого человека как следует.

Она замолчала, и Элдер подумал, что она вот-вот заплачет. Воспоминание ее явно расстроило.

– Хотите еще кофе? Там еще осталось немного.

Пока ее не было, Элдер еще раз просмотрел фотоальбом. На одном фото, среднего плана, Сьюзен Блэклок смотрела прямо в объектив, серьезная, но в то же время улыбающаяся. Выглядела она просто прелестной, подумал Элдер, но именно на тот момент. Просто прелестной.

– Кто это снимал? – спросил он, когда Шиобан вернулась.

– Не помню. Может, и я… да кто угодно мог… Но видимо, это был мистер Латам.

– Почему вы так думаете?

– Ну, знаете, по тому, как она стоит. Словно он профессиональный фотограф, а не просто любитель, который щелкает очередной кадр.

– Он, значит, ей нравился, Латам?

– Конечно. Он нам всем нравился. Мы его обожали!

– Были в него влюблены?

Шиобан громко расхохоталась:

– Нет, конечно!

– Почему нет?

– Да просто не влюблялись, и все.

– Потому что он учитель?

– Да нет же, Господи! Линси и я тогда запали на Селви, он математику преподавал. Таскались за ним повсюду, совали ему записки в журнал, домой ему иногда звонили. Сидели допоздна рядышком и говорили о нем, обсуждали, что было бы, если бы… ну, сами понимаете. А горькая правда заключалась в том, что он все это время трахался с этой дылдой из младшего шестого. Все вылезло наружу, когда она забеременела и чуть не откинула копыта от передоза; пришлось ее откачивать, и у нее был выкидыш. Она теперь работает продавщицей в магазине фирмы «Маркс энд Спенсер», в Шеффилде. Я с ней иногда сталкиваюсь там, когда приезжаю домой.

– А что же этот Селви?

– Перешел в другую школу. Был замдиректора где-то в Дербишире, как я слышала. Теперь уж, наверное, стал школьным инспектором.

Элдер захлопнул альбом и прислонил его к спинке кушетки.

– Ну, если Пол Латам держался в рамках приличий, то почему же…

– …никто из нас в него не влюбился? Ну, прежде всего мы были совершенно уверены, что он голубой. Сами знаете, драма, театр, переодевания всякие… Размахивание руками, жесты разные… Напыщенность…

– А он не был?

– Не думаю. Он вообще был какой-то никакой. В сексуальном смысле, я имею в виду.

– Он не женат.

– И тогда не был. Если только не прятал жену на чердаке. Он жил в коттедже, недалеко от города, в направлении Матлока. У него там почти ничего и не было – даже есть было практически не на чем.

– Вы, значит, бывали там?

– Он каждый год устраивал у себя вечеринку, летом.

– И все?

– Мы с Линси были у него еще несколько раз, с парочкой других, после репетиций заскакивали. Знаете, чтоб просто остыть.

– А Сьюзен?

– Наверное, и она тоже забегала к нему с нами, один или два раза, да-да.

– А без вас? Не знаете, сама она к нему не заходила, одна?

Шиобан отрицательно покачала головой, на лице ее было написано веселое удивление.

– Вы думаете, у них был роман? У Сьюзен с Полом?

– А такое было возможно?

– Нет.

– Почему вы так уверены?

– Даже если бы она об этом не проговорилась – а она бы обязательно нам сказала, девчонки такое никогда друг от друга не скрывают, – вам не кажется, что хоть одна из нас непременно что-нибудь бы да заметила – мы ведь все время были вместе! После школы, на уик-эндах, в этом проклятом школьном автобусе тоже вместе тряслись.

– Да, конечно…

– В любом случае, как я уже говорила, это был не тот типаж. Представить их вместе – нет, это совершенно невозможно.

Тут Элдер припомнил ее слова о своей лучшей подружке, которая запала на этого канадского комика, но решил больше об этом не говорить.

– А как насчет этих парней из вашей группы? – продолжил он расспросы. – Могло ли так случиться, что она влюбилась в кого-то из них?

Шиобан потянулась за альбомом.

– Вот эта парочка в джинсовых куртках и джинсах – они были голубые. Не очень это рекламировали, но не очень и скрывали. – Она засмеялась, что-то вспомнив. – Держались так до вечеринки по случаю окончания учебного года – и вот там намазались как последние шлюхи и выглядели как близнецовые копии Бой Джорджа.[25] Знаете, я готова что угодно поставить, что они поженились! И теперь у них дети, дом заложен и все такое прочее. – Она сделала изящный жест рукой и произнесла, подражая голосу Кеннета Уильямса:[26] – Это просто один аспект, милый! Всего лишь аспект! – И рассмеялась. – Мы тогда как раз это проходили в студии.

Смех ее сменился небольшим приступом кашля, за что она тут же извинилась. Справившись с ним, она показала на другую фотографию:

– А это Роб, Роб Шрайвер, любимчик всей группы, но он уже встречался с Линдой Фэйрберн, еще с третьего класса.[27] И что вы думаете, они поженились, и теперь у них уже трое детей, они по-прежнему вместе, счастливы как кролики, живут в Макклсфилде, в собственном доме – псевдогеоргианский стиль, ну прямо сущий райский уголок! Я от них каждое Рождество открытку получаю да еще фото детишек. Знаете, эти ужасные фотки в таких хилых картонных рамочках – дети в школьной форме оскалились, будто им велели сказать «сыр»… Прямо тошнит от такого. Вот только у них и в самом деле все очень мило.

– А как насчет вот этого? – спросил Элдер, ткнув пальцем в высокого парня с длинными волосами и в очках без оправы, стоявшего слева от Сьюзен.

– Стивен. Стивен Мейкпис Брайан. Интеллектуал наш. Брехта читал каждый день, еще до завтрака. Почитал Моцарта и Джими Хендрикса как богов. Как богов! И Шекспира, конечно. Да, если подумать, они со Сьюзен были в очень хороших отношениях. Они тогда еще не вышли из детского возраста, думаю, в этом-то и было дело. Она действительно однажды ходила с ним на какой-то концерт. Но несмотря на это, не думаю, что между ними что-то было, ну, близкие отношения. Стивен, видимо, слишком любил самого себя.

– А вы с тех пор о нем что-нибудь слышали, о Стивене?

– Нет, но, кажется, Роб и Линда переписывались с ним. Могу вам дать их телефон, если хотите. Или попробуйте зайти на этот сайт в Интернете – «Друзья встречаются вновь», так он, кажется, называется. Может, он там тоже числится.

– Ладно, спасибо. Может, я так и сделаю. А теперь мне пора. Я и так вас здорово задержал.

Шиобан шутливо поклонилась:

– Милорд, это высокая честь для меня.

– Опять Шекспир?

– Скорее реклама хрустящего картофеля. Сейчас найду телефон Роба и Линды, а потом провожу вас до выхода.

Небо уже немного затянуло облаками, что намекало на возможность дождя. Все меняется…

– Вы не помните тот случай, когда вы очень поздно вернулись из Ньюкасла, из театра? Когда ваш автобус сломался. Вернее, колесо спустило.

Шиобан подумала и отрицательно качнула головой:

– Нет, не помню. Да такие вещи все время случались.

– Но тогда вы особенно сильно задержались. И приехали в три или в четыре утра.

– Извините, не помню. Единственное, что я запомнила о поездках в Ньюкасл, так это когда мы ездили на постановку «Короля Лира» труппой Национального театра, – у них тогда занавес заело. И спектакль пришлось отменить.

– Вы не помните точно, когда именно это было?

– Нет, извините.

Элдер отступил на шаг:

– Еще раз спасибо за кофе. И беседу.

– Я и сама была рада повспоминать.

– Что ж, всего хорошего.

Элдер помахал ей рукой и пошел по улице. На углу он посмотрел на часы, вспомнил расписание поездов домой и ускорил шаг. Домой – странное для него теперь слово. Съемная комната, в которой нет почти ничего своего – разве что одежда и несколько книг. Стоит ли ему вообще возвращаться в Корнуолл, когда со всем этим будет покончено, и если нет, то куда ему тогда отправиться? Куда уехать?

Пока что – на вокзал Сент-Панкрас.

А уж потом и дальше – шаг за шагом.

24

Если бы не машина, Джеральд Керсли в полицию вообще бы не пошел. Дебетовые и кредитные карточки он мог легко заблокировать, про наличные просто забыть. Но почти новый «рено-вель-сатис», без единой царапинки на сверкающем кузове… Страховку ведь не получишь, если не заявить об угоне официально.

В местном участке дежурный полицейский тщательно записал все подробности случившегося.

– А когда вы остановились возле парка, сэр, чтоб пройти в туалет, было примерно четверть…

– Да.

– Менее чем через полчаса после того, как вы уехали из дому?

– Я вчера ел карри, вот живот и прихватило. Сами знаете, как оно бывает…

– Да, сэр. Конечно, – отвечал полицейский.

Туалет в парке был известен как место ночевок всяких бродяг, на что полиция была бы рада не обращать вообще никакого внимания, если только какой-нибудь добропорядочный гражданин не обращался с жалобой к начальнику городской полиции.

– И на какое время вы оставили машину? Минут на десять?

– Меньше. Гораздо меньше. Минут на пять максимум.

– Стало быть, тот, кто угнал вашу машину, действовал очень быстро, он знал, что делал…

– Да так оно обычно и бывает, не правда ли?

– А не могло так случиться, что вы забыли ключи в машине?

– Господи, конечно, нет! Я же не дурак!

– Конечно, сэр. – Полицейский приложил все силы, чтобы не хмыкнуть.

Машину нашли через день, в обнимку с фонарным столбом, к югу от Стокпорта. Шейн Доналд умудрился заблудиться, повернул назад, но вместо юго-запада, как собирался, в конце концов двинул на юго-восток от Манчестера. Здорово разогнавшись на пустом участке шоссе, он вынужден был резко повернуть, чтобы избежать столкновения с почтовым автобусом, и потерял управление. Не считая нескольких синяков и ссадин и рассеченной кожи на лбу, он легко отделался и, схватив свою сумку, сделал оттуда ноги, немного прихрамывая.

Примерно час спустя Доналду в кои-то веки крупно повезло: он наткнулся на маленький передвижной парк аттракционов, который как раз размещался на небольшом пустыре, – детский автодром «Доджемс», почти антикварные «гигантские шаги», несколько каруселей и разных павильонов, огромная надувная горка, на которую маленькие дети обычно взбираются по натянутым крест-накрест веревкам, а потом скатываются, кувыркаясь, вниз, вопя при этом от восторга. Пять спусков за два фунта, взрослые не допускаются, обувь снимать обязательно.

Доналд побродил вокруг, пока не разговорился с человеком, который вроде бы был здесь боссом, немного похвастался своим прежним опытом работы в этой области, и его приняли – собирать деньги у подножия этой надувной горки на пару с каким-то угрюмым хорватом.

Волосы у него теперь были острижены очень коротко, так что издали он смотрелся почти лысым и его можно было принять за молодого человека от девятнадцати до тридцати лет; от остальных его отличал лишь кусок лейкопластыря, закрывавший порез на лбу. Сходство с фотографиями, напечатанными к этому времени во всех газетах, было незначительным.

Ближе к концу первого дня работы в этом парке, уже вечером, в сущности, когда зажглись все фонари, а от ларька, где торговали хот-догами, тянулся сладковатый запах подгоревшего лука, он вдруг обратил внимание на девушку, стоявшую в центре шестигранного павильона для игры в дартс. Наберешь пятьдесят очков или больше – получишь приз, повторные броски не допускаются, попадание в центр мишени – двадцать очков, собственными дротиками не пользоваться. Она стояла там, щурясь от света, ее кожа отливала красным в неоновом освещении, вокруг сплошные мягкие игрушки и шляпы стетсон, а в руке набор дротиков с зеленым оперением.

– Хочешь попробовать? – спросила она.

Доналд пожал плечами и покачал головой. Он уже с четверть часа болтался вокруг этого павильона, может, даже больше. Отходил в сторону и снова возвращался, стоял рядом, держа в руках пакет пончиков в сахаре.

– Иди сюда, попробуй, чего ты? Я с тебя денег не возьму.

Она говорила с каким-то странным акцентом, не очень сильным, вроде бы северным. Он опустил пакет с пончиками на землю и взял у нее дротики. Дротики, конечно, были легонькие, да он давно уже знал, что они именно такие, потому что у них сердцевина высверлена. Такими в цель попасть попросту невозможно. Он набрал семнадцать очков, и она предложила ему в качестве приза игрушечного медвежонка – бледно-оранжевого, с пуговицами вместо глаз и пастью, вышитой черной ниткой. Вместо того чтобы отказаться, он поблагодарил ее и сунул игрушку за пазуху.

– Вот, – сказал он, протягивая ей пакет, уже потемневший от пропитавшего его масла. – Угощайся.

У нее была серебряная сережка в левой ноздре, теперь он хорошо ее разглядел. Волосы острижены коротко. Когда она вонзила зубы в пончик, сахарная пудра прилипла к ее верхней губе.

– Меня зовут Эйнджел, – сказала она. – А тебя?

– Шейн.

Вокруг шатались небольшие банды юнцов, кричали, толкались, пили что-то из банок. Когда один из них, не сумев попасть хотя бы двумя дротиками из трех даже в край мишени, начал вякать на Эйнджел, обозвав ее шлюхой, обманщицей и еще как-то, Доналд вдруг вырос прямо перед ним и велел проваливать; к его удивлению, юнец именно так и сделал, правда, пообещав набить ему морду, – но скорее всего просто чтобы не уронить себя в глазах приятелей.

– Спасибо, – сказала Эйнджел. – Только не стоило беспокоиться. Тут все время такое случается. Даже хуже.

– Да не за что, – пробормотал Доналд.

Около двух ночи, когда парк закрылся, он сдал выручку хозяину надувной горки и снова пришел к ней, чтобы помочь убрать все на ночь, закрыть ставнями павильон.

– Спасибо, – снова поблагодарила его она.

– Не за что.

– Куришь? – спросила она.

– Ага. Почему бы и нет?

Эйнджел набила косячок, чиркнула спичкой, раскурила и протянула его Доналду. Они отошли на край пустыря и сели.

– Ты где ночуешь? Здесь или еще где?

Доналд пожал плечами:

– Да я хотел раздобыть у кого-нибудь одеяло и лечь прямо тут, на земле. Сейчас не холодно.

Она взяла у него косячок, затянулась, глубоко вдохнув дым. Недавно школу кончила, решил Доналд. Лет шестнадцать, может, семнадцать.

– А ты? – спросил он.

Эйнджел ткнула пальцем в небольшое скопление фургонов:

– Мы там вместе с Деллой живем. Она вроде как взяла меня к себе. Уже несколько месяцев. Нормальная баба.

Доналд кивнул, потом спросил:

– Эйнджел,[28] наверное, не настоящее твое имя?

– Самое настоящее. Эйнджел Элизабет Райан.

– А я думал, это хохма.

– Это мой папочка так схохмил.

Они сидели и курили, прислушиваясь к частым взрывам смеха, доносившимся откуда-то со стороны парка, к шуму машин на шоссе позади них, проносившихся мимо с громко орущими радиоприемниками.

– Шейн…

– Да?

– Ты тут останешься или что?

– Босс сказал, что я могу работать на этой горке и дальше, если хочу.

– И ты будешь?

– Ага, некоторое время. Несколько дней. А что?

– Это у тебя что? – спросила она, указывая на пластырь у него на лбу, но не прикасаясь к нему.

Шейн улыбнулся:

– Машину разбил.

Она склонилась к нему и поцеловала. Губы у нее были сухие и потрескавшиеся, язычок быстрый и мокрый. Потом она отодвинулась. Он чувствовал, что руки у нее все в гусиной коже. Они докурили косячок до самого конца, потом Эйнджел поднялась на ноги и отряхнула джинсы.

– Ладно, мне, наверное, пора.

– Ага.

Когда она ушла, он отвернулся в сторону, расстегнул «молнию» на джинсах и стал мочиться: длинная струя все лилась и лилась дугой, никак не переставая. К тому времени, когда он завершил свое дело, Эйнджел уже шла назад к нему с одеялом на руке.

– Вот, возьми, это Делла дала.

Когда он попытался снова ее поцеловать, она отвернула лицо.

– До завтра.

– Ага. Увидимся.

Он продолжал думать о ее поцелуе, о том, как она старательно и четко это проделала, пока не уснул.

Доналд проработал в этом парке аттракционов еще два дня, помогал на автодроме, подсоблял Эйнджел открывать и закрывать ее павильон. Владелец парка, его звали Отто, был вечным бродягой и наследником нескольких поколений бродяг; парк аттракционов раньше принадлежал его отцу и дяде. Большая часть людей, что у него работали, были из его же семьи – дети, племянники, двоюродные братья. Делла, которая вроде как взяла Эйнджел под опеку, оказалась его сестрой.

Один из кузенов Отто дал Доналду спальный мешок и сказал, что он может ночевать в кузове грузовика, в котором перевозили «гигантские шаги». На второй день Делла пригласила его к себе в фургон на ужин – рагу из мяса с картошкой и бутылка дешевого красного вина. И по стаканчику чистого спирта, от которого Доналд поперхнулся. Позже к ним присоединился Отто, хорошенько выпил, потом отломил кусок хлеба и до блеска вычистил уже почти пустую кастрюлю.

– Хороший ты малый! – сообщил он Доналду, крепко ухватив его за плечо. – Отличный малый!

«Мне ведь уже тридцать, – думал Доналд, – и никакой я не малый». Но вслух ничего не сказал.

На следующий день Делла подошла к горке, когда он собирал деньги с посетителей. Ее длинные юбки тащились за ней по пыли и грязи. До вечера было еще далеко, и в парке стояла тишина, лишь несколько детей да мамаши с колясками или грудничками в пристегнутых к груди «кенгурятниках».

– Тебе известно, что у Эйнджел была совершенно похабная жизнь? – спросила она у Доналда.

Тот кивнул, хотя, по правде, ничего не знал про нее, только догадывался.

– Мать наркоманка, полная безнадега; папаши там никогда и не было. Болталась по приютам, по приемным семьям. И всегда сбегала, а полиция ее назад тащила. Когда я ее подобрала, это было полгода назад, от нее остались лишь кожа да кости. Хотела покончить с собой. Вены себе бритвой порезала. А теперь ничего. Немного отошла.

Она придвинулась ближе и схватила Доналда за руку:

– Если ты ее обидишь, если она опять возьмется за старое, я тебя порежу. – Отпустив его руку, она сунула ему ладонь между ног. – Понятно?

– Ага.

– Точно все понял? – Она сжала его там еще сильнее.

– Да.

– Вот и хорошо.

Когда она отпустила его и отступила в сторону, у Доналда слезились глаза и здорово саднило в паху.

– Ты уже сидел. – Это был не вопрос, утверждение. – В тюряге. Может, хороший срок тянул.

– Да, я…

Она рубанула ладонью воздух:

– Нет, не надо. Просто теперь ты знаешь, что я про это знаю. А остальное – твое дело. – Она снова придвинулась, дыша ему прямо в лицо. – Будь с Эйнджел поласковее, а не то я тебя…

В ту же ночь Эйнджел пришла к нему в кузов грузовика, когда он уже уснул.

Сначала ему показалось, что это ему просто снится, что кто-то навалился на него. Потом он услышал звук расстегиваемой «молнии». Когда она скользнула к нему в спальный мешок, он почувствовал, какие ледяные у нее ноги и какие острые коленки. На ней была белая футболка и узенькие хлопчатобумажные трусики. Он попытался что-то сказать, но она поцеловала его в щеку, потом в закрытые глаза, в угол рта. Он почувствовал, как у него встает, и прижался к ней своей налившейся плотью, и она резко вдохнула, тоже ощутив это.

– Не торопись, – сказала она, когда он задвигался и сунул ей руку между ног. – Нет, подожди, подожди…

– Я думал…

– Подожди. – Ее маленькие пальчики крепко ухватили его запястье, а потом, когда он замер, она потянула его руку под себя, задрав свою уже влажную футболку.

– Вот так. А теперь потихоньку… медленно, медленно!

Чуть сдвинувшись, она скользнула глубже в спальник, вдоль его тела, и он почувствовал, как она понемногу раскрывается, горячая и влажная.

– Не спеши, Шейн, потихоньку… Потихоньку, черт бы тебя побрал! Вот так. Так. Так…

Кончая, она впилась зубами ему в плечо, прокусив кожу.

– Господи!

– Что?

– Да больно же!

– Извини.

Она легонько поцеловала его в образовавшийся полукруглый укус. Их ноги, там, в глубине спальника, были все мокрые от пота. Эйнджел отодвинулась от него и, стащив через голову футболку, совершенно голой улеглась на спину на пол кузова.

– Ты такая красивая… – сказал Шейн, понимая, что должен что-то сказать.

Ее маленькие груди были почти незаметны, когда она лежала вот так, на спине; его поразило, как густо растут волосы у нее на лобке.

– У тебя ничего такого нет, а? – вдруг спросила она.

– Чего? Чего такого?

– Ну, презерватива.

Доналд помотал головой. И подумал, что она, наверное, боится СПИДа или какой-нибудь венерической заразы.

– Тогда вот что мы сделаем…

Подавшись вниз, к его члену, сейчас расслабленному, она нагнулась и взяла его в рот.

– Эй, этого вовсе и не требовалось…

Но через несколько секунд он уже кончил, и она все проглотила, почти все, а потом вытянулась рядом, прижимаясь к нему и положив голову ему на грудь. Доналд повернулся к ней и закрыл глаза, чувствуя, как бьется ее сердце рядом с его собственным.

Он проснулся и только тогда понял, что заснул. Рука онемела – он давил на нее всем своим весом, прижав к металлическому выступу на полу грузовика. Медленно повернувшись, он вздрогнул от холода и, отыскав на ощупь замок «молнии», потянул его вверх. Внутри одного из фургонов горел свет, да и небо на востоке уже начинало светлеть. Он подумал, долго ли Эйнджел оставалась здесь с ним, прежде чем уйти к себе. И пытался припомнить все подробности того, что произошло, пока снова не уснул, совершенно того не желая.

Когда он увидел ее утром, часа через два, она шла через пустырь от фургона Деллы к своему павильону. Она махнула ему рукой и улыбнулась на ходу быстрой улыбкой.

25

Поскольку за прошедшие сорок восемь часов Шейн Доналд так и не был обнаружен и привезен, павший духом и закованный в наручники, в полицию, а также не совершил никакого нового преступления, общенациональный интерес к этому делу угас. Откровенный рассказ мужа его сестры, даже со всеми пикантными подробностями, которые добавил к нему изнывавший от скуки младший редактор, был отложен на полку. Пам Уилсон обнаружила, что теперь вполне может спокойно поднять голову без риска тут же попасть в объективы фотоаппаратов. Одна из общенациональных газет не придумала ничего умнее, как опубликовать глубокое исследование сексуальных преступлений, в которых злоумышленники действовали парами, дав при этом описание их юных жертв.

Элдер несколько раз звонил по номеру Роба Шрайвера, который дала ему Шиобан, и всякий раз получал вежливый ответ, что ни Роб, ни Линда Шрайвер к телефону сейчас подойти не могут и просят его, если ему удобно, оставить сообщение для любого из них или их детей – Мэтью, Доминика, Элайзы. Элдер дважды просто вешал трубку, но в третий раз оставил на автоответчике номер телефона Уилли Белла.

Когда он попробовал дозвониться на мобильный дочери, решив, что неплохо бы встретиться с ней, выпить вместе кофе или пообедать, мобильник автоматически переадресовал звонок на ее домашний телефон, и, прежде чем он сообразил дать отбой, трубку взяла Джоан.

Возникла неловкая пауза, потом последовал столь же неловкий разговор, когда каждый задает собеседнику всякие идиотские вопросы, ответы на которые его совершенно не интересуют. Это продолжалось несколько минут, потом Элдеру показалось, что он услышал в отдалении стук захлопнувшейся двери, за которым раздался мужской голос, и тогда Джоан сказала: «Конечно же, я передам Кэтрин, что ты звонил».

Элдер хорошо помнил те времена, когда они с Джоан – по большей части Джоан, но и он тоже с большим желанием играл свою роль – болтали часами о том о сем. О политике и о моде, о фильмах, книгах и друзьях. А какие планы они строили! Чтобы выполнить хотя бы половину того, что Джоан умудрилась запланировать на двенадцать месяцев, потребовалось бы столько же лет. Некоторые из этих планов, как всегда хотелось отметить Элдеру, были совершенно неосуществимы, настоящие химеры – давай откроем магазин, бутик, собственный салон модной одежды, небольшой отель; давай уедем жить в Америку, в Лиссабон, на Балеарские острова, куда угодно, лишь бы уехать, – и все они в значительной мере зависели от того, что он должен уйти из полиции и стать кем-то другим, иным, а не страдающим плоскостопием детективом, с которым она повстречалась в Линкольншире, когда ей только исполнилось девятнадцать, за которого через шесть с небольшим лет вышла замуж и которого еще через семь лет в конце концов убедила рвануть на свет больших огней Лондона.

«Ты не за того вышла», – не раз говорил он ей в шутку, но позднее оба они поняли, что это действительно так. Может быть, если бы она встретила Мартина Майлза раньше, ничего подобного никогда и не случилось бы. Если, конечно, не учитывать того, что Мартин Майлз, вероятнее всего, вообще никогда не появился бы в Линкольншире или, вернее, если бы и согласился там появиться, то разве что мертвым, а если бы Элдер и Джоан не поженились, никакой Кэтрин и в помине бы не было.

Подобный расклад Элдер вообще не желал рассматривать.

Так что, если исключить все остальное, появление Кэтрин оправдывало все на свете.

Проголодавшись, он открыл банку тушеных бобов, добавил в них вустерского соуса и съел все это ложкой прямо со сковородки. Он уже мыл сковородку под краном, когда раздался телефонный звонок. Он взял трубку.

– Здравствуйте. Это Линда Шрайвер. Вы оставили сообщение, просили кого-то из нас позвонить вам.

Элдер поблагодарил ее за ответный звонок и объяснил, что ему нужно.

– Это все связано со Сьюзен Блэклок и ее исчезновением?

– Да.

– Понимаю.

На другом конце провода возникла пауза.

– Вы ведь были с ней знакомы, – сказал Элдер.

– Да. Да. Не так хорошо, как Роб и остальные, но была.

– И она вам не нравилась?

– Почему вы так говорите?

– Не знаю. У меня сложилось такое ощущение.

Она засмеялась, довольно фальшиво.

– Вам бы детективом быть, мистер Элдер.

– Спасибо, – сказал он и продолжил: – Вы не могли бы объяснить, почему так к ней относились?

Она подумала, прежде чем ответить.

– Я никогда… понимаете, это трудно, потому что я никогда не входила в этот их кружок, я с ними только через Роба была знакома, а это, конечно, совсем другое… Но не думаю, чтобы я когда-нибудь… ну, верила ей, что ли… нет, я не то хочу сказать…

– Вы ей не доверяли? – предложил свой вариант Элдер.

– Не знаю, как сказать, это не совсем то… но, наверное, отчасти так оно и было. Нет, больше того – я никогда не верила в то, что она такая, какой хочет казаться, это у нее было вроде как чисто внешнее… Фасад. Ширма. О это высокое искусство! О драма! Ах, ах, ах! Как будто она все это делала только ради внешнего эффекта.

Элдер вспомнил фотографии.

– Но вы же некоторым образом именно этим и занимались, не так ли?

– Да. Понимаю, что вы хотите сказать. – Она рассмеялась, на этот раз более естественно. – Боюсь, я так и не сумела точно выразиться. Запуталась.

– Ничего страшного.

– Со мной не было бы, наверное, никаких затруднений на допросе, не так ли? Кто угодно вроде вас позволил бы мне болтать вволю, поощряя и подталкивая, а потом, когда я уже совсем запутаюсь, вынул бы из меня правду, как кролика из шляпы.

– И в чем заключается эта правда?

Линда опять засмеялась, на этот раз более нервно.

– Да ревновала я ее, вот и все!

– Потому что она интересовалась Робом?

– Господи, да нет, конечно! Ему на шею половина школы вешалась, женская половина по крайней мере, но Сьюзен, мне кажется, по большей части его вообще не замечала. Это Роб на нее запал, совсем голову потерял. Я иногда ловила его на том, что он глазеет на нее прямо как какая-нибудь жалкая собачонка, у которой кость отняли. Или еще кто-нибудь, в таком же роде. Я ей даже один раз сказала. На какой-то вечеринке это было, я чего-то выпила, вот на меня и нашла такая пьяная храбрость; в общем, я ей сказала, что, если она когда-нибудь… ну, если она спутается с Робом, я ей все глаза выцарапаю. Это, наверное, ужасно, правда? Извините… Особенно после всего… ну, что с ней потом могло случиться…

Элдер не ответил.

– В любом случае, – продолжала Линда, – это кончилось лишь тем, что она посмотрела на меня как на дохлую мышь, повернулась и ушла.

– А вы потом дожидались, пока у Роба это пройдет?

– Что-то в этом роде.

Элдер услышал звон стекла о стекло. «Опять она храбрости набирается», – подумал он.

– А вы не знаете, у Сьюзен был с кем-нибудь роман? – спросил он. – С кем-нибудь из вашей школы?

– Не думаю. Она бывала со Стивеном, Стивеном Брайаном, они много времени проводили вместе, но не думаю, что там был роман.

– Вы уверены?

– Нет. Но не думаю, что Стивен интересовался девушками. Он и теперь ими не интересуется, насколько я знаю.

– Вы хотите сказать, он голубой?

– Не думаю, что все так просто. Роб иногда видится с ним, и он никогда не говорил о нем ничего такого. – Она помолчала. – Конечно, если бы у Сьюзен что-то было со Стивеном, это могло бы объяснить, почему ее не интересовал Роб.

– Да, – подтвердил Элдер. – Конечно.

– Извините, я уже должна идти готовить обед. Роб вот-вот приедет. Да и мальчики скоро вернутся со своих скаутских занятий. Я скажу Робу, чтоб он вам позвонил после того, как мы поедим, ладно?

– Да, пожалуйста.

– И еще, мистер Элдер, все это насчет Роба и Сьюзен… вы ведь не будете…

– Конечно, не буду.

– Спасибо! Огромное спасибо!

Не успел он положить трубку на рычаг, как телефон зазвонил снова.

– Алло, папа?

– Да.

– Мама сказала, что ты звонил.

– Да. Подумал, что хорошо бы нам увидеться.

– Вечером?

– Да.

– Хорошо, я свободна.

– Единственное, что меня…

– Ты сам не можешь.

– Да нет, просто я жду звонка…

– Почему бы тебе не завести себе мобильник, папа? Давай вступай в двадцать первый век, мы уже вступили.

– Кэт…

Но она уже повесила трубку. Элдер подумал о бутылке «Аберлура», что осталась наверху, в его комнате; потом подумал о Линде Шрайвер, потягивающей белое вино в ожидании, когда муж и сыновья вернутся домой. Нет уж, лучше вскипятить чайник, заварить себе чашечку чаю, взять какую-нибудь книгу, способную создать настроение… Он уже дочитал «Сокола для батрака» и теперь подумывал взяться за Диккенса. У него уже имелся «Дэвид Копперфилд», может быть, это могло его заинтересовать. Толстенная, правда, книга, с собой таскать неудобно. Но когда он устроился в одном из «серьезных», очень удобных кресел Уилли Белла, чтение так увлекло его, что он и не заметил, как прошел целый час. А потом позвонил Роб Шрайвер:

– Алло, это Роб.

Голос звучит очень устало, подумал Элдер, он всего три слова произнес, но в них чувствуется, как он вымотался, устал от мира, ощущает себя старше собственного возраста, старше, чем должен быть. Вероятно, на нем лежит слишком большая ответственность, работа полна стрессов, а может, это результат поездок общественным транспортом в Манчестер и обратно или еще что-нибудь, что для него слишком большая нагрузка. А может, у него просто был скверный день.

И еще Элдер подумал, не ухудшит ли состояние Роба предстоящий разговор.

– Я по поводу Сьюзен Блэклок, – сказал он.

– Да, Линда мне говорила.

Ну еще бы, конечно, говорила, подумал Элдер.

– Вы ничего нового не узнали? – спросил Роб Шрайвер.

– Боюсь, что нет. А очень хотел бы.

– Да уж, – тяжело вздохнул он. Потом сказал более бодро: – Вы что-то конкретное хотели выяснить? Не уверен, что смогу вам помочь, это же было столько лет назад… Но, конечно, если я что-то могу…

– Я тут разговаривал с Шиобан…

– Шиобан Бенэм?

– Да. Она мне рассказала о том случае, когда вы все отправились в Ньюкасл на спектакль Национального…

– Нет, не так.

– Простите?

– Она ошиблась. Если это был Ньюкасл, то спектакль был не Национального театра, а Шекспировской труппы.

– Вы уверены?

– Абсолютно.

– Но это все же был «Король Лир»?

– А-а, вы про тот спектакль, который так и не состоялся! Занавес заело, он никак не хотел открываться. Мы купили пиццу и ели ее на обратном пути.

– Значит, домой вернулись рано?

– В полдесятого. Может, в десять. Самое позднее – в десять тридцать.

– И что потом? Вас всех высадили разом, возле школы?

– Да, обычно так оно и бывало. Но в тот вечер нас так рано не ждали. Некоторым пришлось звонить родителям, чтобы те приехали и забрали их, это я помню. Со мной, во всяком случае, было именно так.

– А с остальными?

– Не помню. Наверное, Латам развез их по домам.

– Понятно. Что же, спасибо, что позвонили.

– И это все?

– Думаю, да. Пока что.

– Понимаю.

– У вас, случайно, нет телефона Стивена Брайана? – спросил Элдер. – Или адреса? Шиобан сказала, что у вас может быть.

– Да, есть. И телефон, и адрес, записаны где-то. Подождете? Я поищу.

В трубке раздался стук, когда ее на что-то положили. В отдалении Элдер слышал голоса, звучавшие то громче, то тише, – какие-то семейные разговоры.

– Вот, нашел, – раздался наконец голос Роба. Адрес оказался в Лестере, всего в сорока пяти минутах езды. – Послушайте, – сказал вдруг Шрайвер, понизив голос. – Если вы и впрямь узнаете что-то о Сьюзен… я понимаю, это маловероятно через столько лет… но можно вас попросить дать мне знать об этом?

– Если хотите.

– И еще. Линда… все это ее расстраивает, так что, может, я дам вам номер своего мобильного?..

– Давайте.

– Вы понимаете меня?

– Думаю, да.

Элдер записал номер, еще раз поблагодарил Роба и повесил трубку. Возможно ли такое – сохранять влюбленность в человека в течение тринадцати лет, даже не влюбленность, а страсть? Видимо, ничуть не труднее, чем разжигать в себе ревность, постоянно подпитывая ее и наблюдая, как она растет.

И к кому это относится в большей степени – к Робу и Линде Шрайвер или к самому Элдеру и Джоан?

Ему больше не хотелось сегодня браться за «Дэвида Копперфилда»; он уже достаточно прочитал, чтобы понять, что события там будут развиваться только к худшему, а улучшения наступят еще не скоро. Полчаса спустя он лежал в постели и, к собственному удивлению, уже засыпал. Но рано утром его разбудил Уилли Белл, вернувшийся домой навеселе, – он принялся хлопать дверями и потчевать соседей пронзительным исполнением «Дэнсинг Куин», транспонированной им для такого случая в шотландский стиль.

26

По ночам он лежал без сна и ждал ее прихода. Стало уже холоднее, и ему пришлось накрыться поверх спального мешка еще двумя одеялами. Вокруг не прекращалось всякое движение: даже на окраине города жизнь никогда не замирала до конца. И звуки. И запахи. Запахи поп-корна и хот-догов, выхлопа дизельных движков и еще чего-то вроде горящей резины, медленно горящей резины, испускающей едкий дым где-то вдалеке отсюда.

Он прислушивался к звукам ночи, и иногда ему казалось, что он слышит, как щелкает замок фургона, когда она закрывает за собой дверь; иной раз он слышал ее шаги, когда она приближалась, а иногда, вот как сегодня, все было точно так же, как в первую их ночь, когда она поразила его своим появлением, хотя тогда он спал, а сейчас лежал и ждал.

Сколько это уже продолжается? Неделю? Нет, меньше.

Эйнджел откинула одеяла и расстегнула «молнию» спальника, чтобы забраться внутрь.

– Осторожно, – предупредила она. – Я страшно озябла.

– Не имеет значения.

– Снаружи холодно.

– А здесь не холодно.

– У меня ноги совершенно закоченели.

– Ничего страшного.

– Да нет же, они просто ледяные.

– Сейчас я их согрею.

– Не прикасайся к ним!

– Не глупи. Прижмись лучше ко мне.

– А не заорешь?

– Я ж сказал, прижмись.

– Ну ладно. Только я тебя предупредила.

– Ох! Господи! Действительно сущий лед! Черт побери!

– А я что говорила? – И она рассмеялась.

– Убери их, отодвинься!

– Ладно, ладно. Хорошо.

Теперь она хохотала так, что ее мотало из стороны в сторону, насколько позволял спальный мешок; смех почти переходил в плач, а потом и смех, и слезы вдруг перешли в кашель, и ему пришлось обхватить ее, потому что она вся содрогалась, а жуткие звуки ее лающего кашля все продолжались, и он сжимал ее в объятиях, ощущая ладонями твердые маленькие выступы ее позвонков.

Такое уже случалось раньше, и это его пугало.

– Ну, прошло?

– Да… да. – Она пыталась вдохнуть воздуха и остановить кашель, который рвал ей грудь.

– Тебе ко врачу надо пойти, понимаешь ты это?

– Ладно, все в порядке. – И совсем тихо: – Все будет в порядке. Подожди минутку. Одну минутку…

Она отвернулась и отодвинулась от него, насколько сумела, а он все прижимался лицом к ее щеке, страстно желая, чтобы этот приступ кашля поскорее прошел.

– Ну как ты, Эйнджел, все прошло?

– Ага. Все в порядке.

Он поцеловал ее и стал гладить. На ней был свитер поверх футболки, и он засунул руку под все эти одежки и положил ладонь на грудь. Она вся выгнулась, когда он ее коснулся, затем, устроившись поудобнее, обняла его ногами и спросила:

– А теперь мои ноги как, не холодные?

– Теплые.

– Да неужто?

– Достаточно теплые.

Вчера она прибежала к нему бегом, неслась сломя голову через весь пустырь, занятый аттракционами, и размахивала руками. Такая возбужденная, что, наконец добежав до него, не могла сначала произнести ни слова.

Парк едет дальше, и Шейн может ехать вместе с ними! Она спрашивала у Отто, и тот согласился. Хорват вместе со своей подружкой – это была одна из племянниц Отто – собирался двинуть куда-то на север, так что Шейн мог теперь сам работать на надувной горке. Помимо того, Отто был готов сдать им фургон, в котором раньше жила его племянница вместе со своим хорватом, это недорого, не слишком дорого, она была уверена, что у них обоих хватит на это денег, а если не хватит, то Делла обещала помочь.

– Ну? – спросила Эйнджел. – Здорово, правда?

– Может быть.

– Что ты хочешь этим сказать?

– Да, наверное… Не знаю.

– Тебе что-то не подходит? Что именно? А я уж думала, ты ухватишься за такое предложение. Обеими руками ухватишься.

Он отвел глаза, избегая ее взгляда.

– Ага, оказывается, все, что тебе было надо, так это потрахаться со мной, и все. Так, что ли?

– Нет.

– Тогда в чем дело?

– Не знаю.

– Чего ты хочешь, Шейн? Скажи. Мы уезжаем послезавтра, а ты что станешь делать? Скажешь мне «большое спасибо и до свидания»? После того как затащишь к себе в грузовик, полапать и перепихнуться напоследок?

– Перестань.

– Ты такой меня считаешь, да, Шейн, просто глупой шлюхой, отбросом, дешевкой, которой только и можно, что попользоваться и бросить, сунуть мне между ног, кончить в меня и забыть, так?

– Перестань!

– И это все, чем ты меня считаешь – просто глупой маленькой шлюхой?

– Нет.

– Неужели?

– Нет, клянусь тебе!

– Тогда докажи!

Они вместе пошли к Отто. Шейн боялся, что тот станет задавать слишком много вопросов, как будто он отец Эйнджел, хотя и знал, что отца у нее нет, был да сплыл, и Отто тоже знал это. Вдруг Отто пожелает расспросить его о семье, о том, где он раньше работал, где его носило, почему он попал в тюрьму. Если Делла поняла, что он сидел, Отто, видимо, тоже это знает. Но вместо этого Отто стал рассказывать разные истории, шутил, подсмеивался над ними, пытаясь смутить, как маленьких детей. А потом налил всем по стаканчику и повел с Шейном уже серьезный разговор, как мужчина с мужчиной, о плате за фургон, о его обязанностях по работе, а Эйнджел сидела, смотрела на них и улыбалась.

– А куда мы теперь направляемся? – спросил Шейн.

– Разве Эйнджел тебе не сказала?

– Нет.

– Да я и сама не знаю, – заметила Эйнджел.

– В Ньюарк.

Шейн не поверил своим ушам.

– Шутите, что ли?

– В Ньюарк-он-Трент. На пять дней. Хорошее место, вот увидишь. Или ты и сам знаешь?

Да уж, он это место хорошо знал.

Именно там он впервые повстречал Алана Маккернана, лил жуткий дождь, струи несло ветром почти горизонтально, заливая открытый пустырь, где размещался парк аттракционов. «Так и будешь стоять, как траханая статуя, – крикнул тогда Маккернан, – или все-таки поможешь?»

Да, ему туда нельзя. Только не туда. Это ж чистое безумие, глупость. Сунуться туда, где все это началось, где наверняка его разыскивают, где его прекрасно знают. Сунуться прямо к тому уроду, который так жаждет его поймать, который обещал отомстить ему за все, что они сделали с его дочерью, который ни перед чем не остановится.

– В чем дело, Шейн? – спросила Эйнджел, когда они выбрались из фургона Отто.

– Да так, ничего особенного. Почему ты спрашиваешь?

– Ты вдруг замолчал, вот и все.

– Я думал.

– О чем?

– Мать твою, Эйнджел, – рявкнул он, оборачиваясь к ней, – тебе что, трудно оставить меня хоть на минутку в покое?!

И она оставила его в покое, на весь этот день. Обходила его стороной, и когда он видел ее, как она стоит и пересмеивается с другими парнями, что работали в парке или просто ошивались рядом, убивая время, это его здорово задевало, просто грызло изнутри. Но ведь это Ньюарк! Ньюарк, Мансфилд, Уэрксоп, ему туда просто нельзя, вообще в Ноттингемшир нельзя! И куда они отправятся после? В Гейнсборо. Потом Линкольн, Лаут, потом Мейблторп, Инголдмеллс, Скегнесс, Саттон-он-Си – вверх и вниз по побережью Северного моря, таская свои фургоны и трейлеры по извивающимся прибрежным дорогам в густом тумане, наползающем с моря. Маккернан высмотрел Люси Пэдмор именно там, возле Мейблторпа, ее светлые волосы сверкнули на солнце, когда она, еще ничего не подозревая, обернулась в их сторону. «Вон, смотри, – сказал Маккернан, толкнув его локтем. – Эта нам подходит».

Он лежал на спине, выбравшись по грудь из спальника, и курил. Эйнджел свернулась клубочком рядом, положив на него руки и ноги, а голову пристроив ему на грудь. Он слышал ее хрипловатое дыхание, чувствовал, как чуть двигается ее грудная клетка, прижатая к его боку. Тут никогда не бывает полностью темно, думал Шейн, всегда какой-то мрачный желтоватый свет, на небе сверкают одна-две звездочки. Маккернан однажды пытался что-то ему рассказывать про звезды, но почти сразу же после того, как он это ему рассказал, показывая силуэты в небе, которые было трудно отличить друг от друга, Шейн позабыл все названия, и Маккернан обругал его и снова заявил, что он полное ничтожество. Ничтожество. Может, Эйнджел знает что-нибудь про звезды?

Она передвинулась, и по ее изменившемуся дыханию он понял, что она проснулась.

– Шейн, – сказала она немного погодя. – Ты едешь с нами или нет? Едешь?

Шейн не ответил. Закрыл глаза.

27

Уилли Белл как-то умудрился встать утром раньше его, успел поджарить несколько тостов и даже поспорить с диктором радиопрограммы «Сегодня», прежде чем переключиться на Радио-2 и начать подпевать Нейлу Даймонду, одновременно наливая кипяток в заварочный чайник.

– Чай готов, все остальное – в вашем распоряжении, – объявил он.

Элдер налил себе чашку и уселся за кухонный стол, просматривая вчерашний вечерний выпуск «Пост».

– Спали хорошо? – спросил Белл.

– Неплохо.

– Значит, избавились от своих кошмаров?

Элдер отложил газету.

– Каких кошмаров?

– Первые пару ночей вам что-то ужасное снилось. Конечно, вы могли тайком протащить сюда какую-нибудь бабу, вы же ловкий типчик, и тогда я уж не знаю, что вы там вдвоем вытворяли, но если такого не было, тогда, должен сказать, вам точно что-то скверное снилось. И неприятное. Странно, что вы среди ночи не проснулись.

Элдер кивнул. С тех пор как он уехал из Корнуолла, он считал, что кошмары его оставили.

– Я еду в город, – сообщил ему Белл. – Вас подбросить?

– Не возражаю. Дочь мне велела купить мобильный телефон.

Белл рассмеялся:

– А за этим последует требование сменить прическу. И одеться более модно.

Двадцать минут спустя они уже ехали на юг, к центру города, медленно пробираясь вперед в напряженном утреннем уличном движении.

– Это ваше расследование, как оно идет? – спросил Белл.

– Пока ничего определенного, если честно, – ответил Элдер. – Несколько новых фактов, полуправдивые свидетельства, подозрения – все, что не вылезло наружу при первых допросах. Но вот куда все это ведет…

– Напоминает обычную полицейскую возню.

– Полагаю, что да.

– Вы по ней скучаете?

– Иногда.

– А вам не кажется, что вы именно потому этим занимаетесь, что просто не можете от этого отказаться?

– Отказаться от этого дела или от полицейской работы?

– А вы сами мне скажите, от чего именно.

Ответа у Элдера не было.

– Вы можете меня высадить где-нибудь возле Тринити-сквер, – сказал он. – Если вам по пути, конечно.

Он и не подозревал раньше, что самым трудным для него в приобретении мобильника станет вот такое стояние посреди огромного магазина, пока какой-то юноша в дешевом костюме выдает привычную рекламную чепуху: «Подпишитесь вот здесь, где точки, и вы уйдете от нас с настоящим произведением искусства, которое даст вам возможность не только звонить и принимать звонки, отправлять и получать текстовые сообщения, но и иметь доступ в Интернет, отправлять сообщения по электронной почте и факсы, передавать визуальные изображения и загружать информацию в ваш персональный компьютер». И все это время, как сказал бы Джимми Дьюрант,[29] вы можете левой ногой колоть орехи. Любимым номером его собственного папаши на вечеринках было сесть у пианино и, держа перед лицом бумажный стаканчик, петь: «Я тот, кто нашел потерянный аккорд!» – подражая Джимми Дьюранту, комедианту с хриплым голосом и огромным носом. Да кто его вообще сегодня помнит, этого Дьюранта? А сам он, когда он в последний раз вспоминал собственного отца?

Элдер прервал продавца на середине его словоизвержения и сказал, что ему нужен самый простой мобильник, без всяких прибамбасов и дополнительных услуг. Чтоб заплатил – и пошел. Заряженный и готовый к использованию.

– Боюсь, мы так не делаем, сэр, – сказал продавец.

– Чего не делаете?

– Не продаем уже заряженные аппараты.

– А теперь сделайте, – сказал Элдер.

Выйдя обратно на улицу, он проверил мобильник, набрав номер Стивена Брайана в Лестере, но преуспел только в том, что нарвался на автоответчик: «Оставьте сообщение или попробуйте мне позвонить по мобильному». Элдер попробовал мобильный и после долгой паузы был проинформирован, что телефон отключен и что он, если хочет, может оставить сообщение. Он оставил сообщение. Он, конечно, совершенно не представлял, когда Брайан позвонит ему и позвонит ли вообще, а ему страшно не хотелось терять впустую еще один день.

Быстрая прогулка по Кламбер-стрит и Бридлсмит-Гейт вывела его к торговому центру «Броуд Марш», а затем к вокзалу. Если сделать пересадку в Грантеме, он будет в Ньюкасле менее чем через три часа. В одном из киосков в главном зале вокзала он купил себе кофе и сдобную булочку. «Дэвид Копперфилд» торчал из кармана его пальто. Покупая сдобу, он вспомнил о Кэтрин. Может, стоит позвонить ей с платформы – в надежде услышать ее одобрение в связи с приобретением им мобильника. Есть еще несколько человек, которым стоит дать свой номер, иначе какой от него прок? Морин, несомненно. Уилли Беллу. И Хелен Блэклок, может быть? По данным табло, висевшего высоко над входом, его поезд должен прибыть через семь минут. В полном соответствии с расписанием.

Когда Элдер приехал в Ньюкасл, погода, которая по пути его следования менялась несколько раз, наконец успокоилась, залив все вокруг синевой. Он справился у продавца газет перед входом в помещение вокзала и выяснил, что театр находится всего в десяти минутах ходьбы отсюда. Он прошел мимо нового торгового центра, и вот перед ним памятник Грею,[30] несколько напоминающий уменьшенную копию колонны Нельсона.[31]«Это тот Грей, по имени которого назван известный чай „Эрл Грей“? – раздумывал Элдер. – Или какой-нибудь другой, может быть, родственник?»

Театр «Ройял» находился в верхней части улицы с правой стороны – огромное здание, чьи украшенные каннелюрами колонны, кажется, безуспешно пытались сопротивляться нашествиям голубей и ночных любителей граффити. Не испытав никаких радостных ощущений от фасада, Элдер отправился разыскивать вход за кулисы. Несколько коротких разговоров, указания, как найти дорогу, пара-тройка шуток, и к нему вызвали помощницу директора, которая тут же и появилась – озабоченная черноволосая молодая женщина, представившаяся Ребеккой.

Стараясь избегать ненужных подробностей, Элдер объяснил, что ему нужно.

– Вы сказали, тринадцать лет назад?

– Тринадцать или четырнадцать.

– И зачем вам это нужно?

– Для проверки и подтверждения. Вот и все. – Он видел, что она все еще колеблется. – Но это важно. Иначе я не стал бы отнимать у вас время.

Она вздохнула и оттолкнула случайно попавшийся под ноги стул.

– Идите за мной.

Ее кабинет располагался в узком коридоре с высоченным потолком, от стен которого все еще воняло свежей краской.

– Все замечания директора театра по прошедшим спектаклям теперь хранятся в компьютере, – объяснила Ребекка. – Уже пять или шесть лет, как мы это сделали. До того все записывалось в эти журналы.

Открыв среднюю часть зеленого, как бутылочное стекло, шкафа для бумаг, она представила на его обозрение груду амбарных книг в твердых обложках.

– Вот, пожалуйста. То, что вам нужно, можно найти только здесь, или вообще нигде. – Вытащив один из журналов, она провела по нему пальцем, прочертив в пыли линию. – Их сто лет назад надо было выкинуть.

Элдер же обрадовался, что это не было сделано.

– Чем-нибудь вас угостить? Кофе? Или прохладительного?

– Нет, спасибо.

Обнаружить то, что он искал, много времени не потребовалось. Ноябрь 1987 года. Королевская шекспировская труппа. «Король Лир». При проверке занавеса еще до начала спектакля его привод заклинило, и поломку не сумели устранить, в результате чего спектакль был отменен. Зрителям было предложено либо получить обратно деньги, либо поменять билеты.

Когда Ребекка приплыла обратно, чтобы посмотреть, как у него идут дела, он уже лениво просматривал журнал.

– Вот это забавно: двое зрителей в середине второго акта сняли с себя всю одежду и сбросили ее с балкона в партер, – смеясь, заметил Элдер.

– Да ерунда все это. Как ваши успехи?

– Отлично. Все нашел. Можно мне снять фотокопию с этой страницы?

– Не вижу причин для отказа.

Через пять минут он вышел на улицу, держа в руках плотный конверт, в который Ребекка засунула копию нужной страницы вместе с программой театра на нынешний сезон. «И вернулись домой в четыре утра или где-то около того, – сказала ему тогда Хелен Блэклок. – Тревор уже собирался в полицию звонить – так переволновался». А по словам Роба Шрайвера, они вернулись в Честерфилд примерно к десяти вечера. Что оставляет шесть часов, про которые никому ничего не известно. А домой Сьюзен Блэклок отвозил Пол Латам.

Латам был в актовом зале школы, вел занятия внеклассного драматического кружка для двенадцати-тринадцатилетних учеников. В данный момент они, разбившись на пары, пытались сыграть этюд, импровизируя на тему «обознался при встрече». Одни пары прорабатывали этюд тщательно, другие же, воспользовавшись представившейся возможностью, просто орали и дико жестикулировали. Элдер был уверен, что Латам его заметил, когда он вошел в зал и остановился у двери, но просто не подал виду. Когда этюд был закончен, он собрал всех учеников в кружок и попросил некоторые пары объяснить всем, что именно они хотели представить. Аплодисменты, смех, оханье, несколько слов на прощание, и вот они уже разбирают свою верхнюю одежду, снимают сменную обувь и шумными группками по двое-трое движутся к выходу.

– Вот уж не думал, – сказал Латам, повысив голос, – что еще раз вас увижу.

Их разделяла большая часть зала.

– Я решил, что нам надо поговорить, – ответил Элдер.

– Ну давайте.

– Здесь?

– А почему нет? О чем бы ни пошла речь, не думаю, что это требует конфиденциальности. К тому же тут нас только уборщица может подслушать.

Элдер приблизился к нему на пару шагов.

– Это по поводу Сьюзен.

– Ну естественно.

– Сьюзен и вас.

– Слушайте, – сказал Латам, – я ведь уже помог вам, и рад был помочь.

– В тот вечер, когда вы рано вернулись из Ньюкасла, после того как был отменен спектакль… ведь именно тогда все началось?

Элдеру показалось, что щека Латама непроизвольно дернулась, но он не мог утверждать этого наверняка.

– Не понимаю, что вы там себе напридумывали…

– Или это началось раньше и к тому времени уже шло полным ходом? Полагаю, вы страшно обрадовались, когда вам представилась такая возможность провести вместе столько времени.

– Знаете, это просто удивительно, что вам так легко удалось это раскопать, – признался Латам. – В наше время за этим следят гораздо строже… Посторонних дальше порога не пускают. Или вы им предъявили ваше старое – как это называется? – служебное удостоверение? Так, что ли?

– Шесть часов, – сказал Элдер. – Шесть часов в автобусе. Совершенно одни. Или вы ее к себе в коттедж отвезли? Времени у вас было достаточно, мне кажется.

– Полагаю, – произнес Латам, продвигаясь к двери по диагонали зала, в обход Элдера, – надо найти сторожа. И наверное, вызвать полицию.

– Да погодите вы, – остановил его Элдер.

Латам замер на месте, не сказав ни слова.

– Это не игра, понятно вам? – сказал Элдер. – И не просто импровизация.

– Да неужто? А жаль!

Когда сорок пять минут спустя Латам появился на школьной автостоянке, Элдер стоял, опершись о дверцу своего старенького «форда», и ждал его. Латам, поколебавшись, повернул и направился к нему; не доходя нескольких метров до Элдера, встал, скрестив руки на груди.

– Я ведь уже сказал вам. Кажется, вы меня не поняли, но, уверяю вас, я имел в виду именно то, что сказал. Если вы будете продолжать меня преследовать, я обращусь в полицию.

– Не думаю, что вы это сделаете, – заметил Элдер.

– Значит, вы ошибаетесь.

– Мистер Латам, я знаю, что в тот вечер, когда был отменен спектакль, вы со своей группой вернулись в Честерфилд между половиной десятого и, самое позднее, половиной одиннадцатого. На этот счет имеются свидетельства. Я также знаю, что, по словам матери Сьюзен Блэклок, вы привезли ее домой лишь на следующее утро, около четырех.

– Так она и сказала?

– Именно так.

– Значит, она ошибается.

– Не думаю.

– Да она просто спятила, у нее навязчивые идеи, в таком состоянии она вам что угодно могла сказать!

– Но я ей верю.

– А это ваше личное дело.

– Почему бы вам не сказать правду? Столько времени с тех пор прошло, кому от этого станет хуже?

– Хуже? – Латам улыбнулся. – Вы, должно быть, глупцом меня считаете.

– По-моему, вы просто сами вводите себя в заблуждение.

Латам опустил руки, пальцы сжались в кулаки.

– Если вы полагаете, что я вступил в предосудительные отношения с одной из своих учениц, находившейся на моем попечении, то это неправда. Я бы никогда не одобрил подобного поведения, более того, я бы осудил это! – Он отступил на шаг. – И если вы когда-нибудь предъявите какие угодно улики в подкрепление этого утверждения, я буду готов опровергнуть их в присутствии моего адвоката. А до того момента я буду признателен, если вы оставите меня в покое.

Элдер просунул руку сквозь открытое окно машины и извлек из салона фотоаппарат «Полароид», ранее позаимствованный им у Морин. Сработала вспышка, прямо в лицо Латаму, и тот не успел закрыться руками.

– Спасибо, – сказал Элдер, садясь в машину. Он включил зажигание, врубил скорость и поехал прочь. Силуэт Пола Латама в зеркале заднего вида все уменьшался и уменьшался, пока не исчез совсем.

28

Шейн продал все кредитные и дебетовые карточки Пам Уилсон и Джеральда Керсли, за исключением одной. Деньги он сложил в носок, который засунул на самое дно своей спортивной сумки. Даже Эйнджел не знала, куда он его спрятал. Шальные деньги. Маккернан научил его, что с ними делать. «В каком бы дерьме ты ни оказался, – говорил он, – всегда держи хоть что-то про запас. И уж когда до самой крайности дойдешь, вот тогда…»

Маккернан его и многому другому научил, и все это хорошо запомнилось, не то что названия созвездий и звезд.

«Всегда старайся сохранять преимущество, никогда не поддавайся. Всегда старайся иметь что-то про запас, какой-нибудь козырь на всякий случай. Бритву, например, или нож. И если придется пустить его в ход, делай это быстро. Всегда старайся взять верх. Сдерживайся, дожидайся решающего момента. Не срывайся в ситуациях, когда это может привести к одним неприятностям. А неприятностей у тебя будет предостаточно, вот увидишь».

И еще были советы Маккернана насчет женщин, насчет девчонок: «Не обращай внимания на то, что они говорят, им всем такое нравится, чуть-чуть того, чуть-чуть этого, они сами такое любят. Чуть-чуть грубо… И так… И вот эдак…»

Когда Эйнджел оказалась в его спальном мешке, с ней все было по-другому, слишком тесно, мало места, что тут особого можно сделать? Но теперь у них был фургон: достаточно места, полная изолированность. В Ньюарк они приехали поздно ночью, что-либо предпринимать уже совершенно не хотелось, разве что выпить пару банок пива, выкурить косячок, потом, может, «колесом» отполировать – среди здешней публики ходило много вполне приличной «дури» – амфетамины, экстази… Шейн был в отличном настроении, уже слегка забалдел и стал призывно поглядывать на Эйнджел, и хотя она сказала «нет» на предложение «добавить» после пары косячков, он решил, что это никакого значения не имеет. Как только они вернутся в свой фургон, все будет о'кей.

Когда они забрались внутрь, он схватил ее и, швырнув на пол, задрал ей сзади юбку и засунул руку между ног. Она закричала, и он зажал ей рот рукой, а когда она укусила его за палец, ударил по лицу. Он снова схватил ее, она оттолкнула его руки, и тогда он врезал ей, как следует врезал – пусть знает, кто тут хозяин. Потом пихнул ее на пол и больно ухватил за грудь, упал на нее, с силой засунул в нее пальцы, не обращая внимания на то, какая она вся напряженная и как у нее там сухо.

– Шейн! Шейн! Шейн, больно! Больно же! Ты что, с ума спятил, мать твою?!

Но он злорадно продолжал пихать пальцы еще глубже. Она ухватила его за запястье и вцепилась в него:

– Шейн! Прекрати! Да прекрати же, Бога ради!

Шейн покачнулся и тяжело перевел дыхание.

По лицу Эйнджел текли слезы, слезы и сопли. Она осторожно подняла ноги, сведя вместе, и натянула на них юбку.

– Извини, – произнес он минуту спустя. – Я думал…

– Что ты думал?!

Шейн отвернулся.

– Ты думал, что я такая, да? Ты думал, я именно этого хочу?

– Ага. – Его было едва слышно.

– Ох, Шейн…

Она медленно склонилась к нему, прижав лицо к его груди, так что ее макушка оказалась у него под подбородком, а ее горячие слезы у него на шее. Потом она отодвинулась назад и влепила ему пощечину – открытой ладонью по щеке, изо всех сил. И не один раз, а два.

– Не вздумай хоть раз еще пробовать со мной такое. Не вздумай! Понял?

И хотя лицо его горело, глаза слезились, а над скулой багровел рубец, где она оцарапала его ногтем, Шейн ничего ей не сделал. И не сказал ни слова. Стоял там, где стоял. Даже когда Эйнджел вылезла наружу, закрыв за собой дверь.

Вот они, правила Маккернана. Но Маккернан тянет срок; видимо, пройдет еще лет десять-двенадцать, прежде чем он сможет хотя бы мечтать о возможном освобождении. А Шейн – вот он, вроде бы как на свободе, не за решеткой, во всяком случае. Шум, который они там подняли, теперь уже по большей части утих. А то, что его ищет полиция, – так у них и без него дел по горло. Конечно, приехав сюда, он пошел на риск, но если держаться осторожно, не ввязываться ни в какие свары, может, это и сойдет ему с рук. Почему бы и не сойти? После всего того дерьма, которое на него свалилось, разве нельзя рассчитывать хоть на какую-то удачу? И теперь у него есть Эйнджел, не так ли? По крайней мере он так считает. Разве это не достаточное доказательство?

Он решил, что нынче она сюда не вернется. Подумал, не сходить ли за ней, поговорить… Нет, она, наверное, в фургоне у Деллы, а ему сейчас совсем не хотелось попадаться Делле под горячую руку.

Так он и лежал там, беспокойно ворочаясь. В голове гудело. Несмотря на то, как Эйнджел отреагировала на его попытку, он все вспоминал тот момент, когда схватил ее и швырнул на пол, – и одновременно он вспомнил, как он был тогда с Маккернаном, с Маккернаном и той девушкой, Люси. И все, что они тогда делали. Картинки прошлого немного потускнели в памяти, но он по-прежнему видел все достаточно четко. И почувствовал, как у него встает, даже подумал, что надо бы хоть в кулак облегчиться, но тут дверь фургона отворилась и внутрь вошла Эйнджел.

Внутри было темно, но он отвернулся в сторону от нее. Слышал, как она раздевается, и подумал, что она скорее всего устроится спать в кресле или даже в старом спальном мешке на полу, но вместо этого она забралась в постель позади него, и у него перехватило дыхание, когда она улеглась рядом, прижавшись спиной к его спине, чуть касаясь его кожи, его позвоночника своей кожей и своими позвонками.

– Эйнджел, – позвал он несколько минут спустя.

Но она ничего не ответила, а еще через некоторое время он решил, что она уже заснула, но именно в этот момент она заговорила и стала рассказывать ему своим тихим и четким голосом о том, что с ней произошло, когда ей было семь, и потом, когда ей было около одиннадцати, и когда ей было тринадцать, и в груди Шейна все разрастались и разрастались гнев, ярость, негодование, а он лежал, страшно напряженный, сжав кулаки, желая только одного – пойти и отыскать их, тех подонков, которые все это с ней делали, и всех их порезать, порезать, чтоб истекли кровью, чтоб вся кровь из них вытекла, чтоб они потом висели вверх ногами на крюках в мясной лавке, чтоб крюки им были всажены туда, где раньше у них были члены… А утром, когда она еще спала, он нашел свой нож и пошел с ним к кухонной раковине, где всадил его себе глубоко в левую руку и держал так, в ране, наблюдая, как вытекает кровь.

– Что случилось? – спросила Эйнджел, когда проснулась и встала, указывая на пластырь у него на руке.

– Ничего. Порезался.

– Чаю хочешь?

– Ага, почему бы и нет…

На дне раковины еще виднелись несколько капель крови, и Эйнджел смыла их, пока ждала, когда закипит чайник.

Все шло прекрасно до второй половины следующего дня. Ни Шейн, ни Эйнджел ни словом не обмолвились о том, что произошло между ними в прошлую ночь; Эйнджел отправилась готовить к работе свой павильон, Шейн принялся мыть надувную горку. От автодрома доносилась музыка, хотя посетителей еще не было, да и сам автодром пока не работал. Музыка привела Шейна в хорошее настроение, некоторые из этих вещей он слышал в тюрьме, песни то ли группы «Куин», то ли «АББА», а потом даже Элвис – «Олл шук ап», «Тедди-беар», «Лавин' ю». Шейн подпевал, пока мыл горку, и вспоминал, что Маккернан говорил про Элвиса Пресли, что ему надо было бы умереть, пока еще был молодой и стройный, а не жирный и старый, а Шейн и не знал, прав он или нет.

Но вот в парк аттракционов начали просачиваться первые посетители, маленькими группками, мальчишки лет по десять-одиннадцать, а потом и малышня со своими мамашами, а иногда и с папашами, и Шейн принимал деньги, отсчитывая сдачу, проверяя одновременно, все ли сняли обувь, перед тем как взобраться по веревочной лестнице наверх, и стараясь отслеживать, сколько раз каждый мальчишка уже съехал вниз, и вытаскивая из толпы тех, кто пытался пробраться тайком и скатиться бесплатно, или же получая от их родителей дополнительную плату, что было еще лучше.

Время летело быстро, и скоро ему удалось забыть все, что случилось прошлой ночью, и не думать о том, что скверного может случиться еще.

Потом он заметил, что Эйнджел устроила себе перерыв – сидит еще с четырьмя рабочими парка, в основном парнями, и с ними какой-то чужак, незнакомый. Ему потребовалось некоторое время, чтобы найти себе подмену на надувную горку, после чего он направился к этой группе. Крэйг, обслуживавший автодром, познакомил его с чужаком. «Это Брок», – сообщил он. А Брок при ближайшем рассмотрении оказался одним из этих брюхатых и бородатых рокеров, которым нравилось именовать себя «Ангелами ада». Шейн не раз встречался с ними в тюрьме, и чаще – когда он был с Маккернаном. У этого все руки были в татуировках, и шея тоже, да еще змея и череп рядышком друг с другом красовались у него на животе, жирном и бледном, мешком нависавшем над поясным ремнем, так что футболка все время задиралась вверх, когда он откидывался назад и разражался хохотом, рыгал и снова хохотал.

– Держи, – сказал он, бросая Шейну банку пива «Хейнекен» из батареи, стоявшей у его ног.

Шейн поймал банку и открыл ее, пиво при этом выплеснулось наружу, и Брок снова заржал.

– Зря продукт переводишь, – сказал он. Потом плотоядно покосился на Эйнджел: – А лучше было бы вот эту девочку облить – классный был бы видок!

– Даже и не мечтай, – бросила Эйнджел, а Шейн лишь прикусил язык.

Выпили еще пива, и Брок с Крэйгом принялись обсуждать сравнительные достоинства мотоциклов «нортон» и «кавасаки», а потом разговор как-то снова перешел на Эйнджел, вроде как она и понятия не имеет о том, что такое крутой балдеж, пока ее не поимел настоящий мужик, разложив прямо на заднем сиденье мотоцикла «Харлей-Дэвидсон-750».

– Даже и не мечтай, – повторила Эйнджел и встала, собираясь уйти.

Вот тут Брок и попытался неуклюже облапить ее, а она отшатнулась в сторону. Шейн, вскочив на ноги, велел байкеру держать свои грязные лапы при себе.

– Если б у меня не было такое клевое настроение, – ответил ему Брок, – я б тебе щас головку твою траханую открутил и засунул бы прямо в твою сраную задницу.

При этом Крэйг и другие взорвались хохотом. Брок заржал громче всех, особенно когда Шейн повернулся и пошел прочь, преследуемый новыми взрывами издевательского хохота.

Эйнджел, не понимая, куда он пошел, попыталась его остановить, но Шейн оттолкнул ее и направился прямо к фургону. Через секунду он выскочил оттуда и быстро пошел назад, прямо к группе, все ускоряя шаг, особенно последние метров десять, а потом всадил нож Броку в живот и дернул лезвие вверх, вспарывая обвисшую бледную кожу.

Брок непонимающе пялился на него, полуоткрыв рот, слишком пораженный, чтобы визжать или орать, потом обеими руками обхватил живот, словно пытаясь удержать свои внутренности. Шейн плюнул ему в лицо, повернулся, одной рукой обняв Эйнджел, и пошел обратно к фургону. Никто за ним не последовал, ни один не посмел тронуться с места.

Забравшись в фургон, Шейн уронил нож на пол.

– В этом не было никакой необходимости, – заметила Эйнджел.

– Ага, – ответил он. – Но я это сделал, черт меня дери.

Он уже доставал свои вещи с узкой полки и засовывал их в сумку – футболку, тонкий свитер, белье.

– Что это ты делаешь?

– А ты не видишь?

Эйнджел закрыла глаза и отвернулась.

Он пошел к двери, на ходу погладив ее по руке.

– Ты вернешься?

– Может, и вернусь. – Наклонившись, он поднял с пола нож и сунул его в сумку. – Скажи Отто, через пару дней вернусь.

Эйнджел быстро захлопнула за ним дверь, не в силах смотреть, как он уходит.

29

Первое текстовое сообщение по мобильнику Элдер получил утром в субботу. Оно было от Кэтрин. Когда он добавил в него необходимые гласные и согласные, а также толику здравого смысла, оказалось, что она нынче после обеда участвует в межклубных соревнованиях в Лоуборо.

Кэтрин должна была бежать на двести метров, а потом участвовать в эстафете четыре по сто. В этих видах она была не особенно сильна, но все же имела приличные результаты на тренировках, а кроме того, там будут и ее товарищи по команде, они тоже помогут. Участников забега была целая толпа, но беговая дорожка в хорошем состоянии, да и погода почти идеальная: не слишком жарко, а ветер скорее можно было назвать легким бризом. Кэтрин на жеребьевке перед забегом на двести метров досталась крайняя внешняя дорожка. Это здорово, если любишь мчаться впереди всех и первым входить в поворот, ощущая себя в полном одиночестве, но менее удобно, потому что, если все время не оборачиваться, никогда не знаешь, где находятся остальные бегуны, а вот оборачиваться-то как раз и не следует.

Когда спортсменки прошли половину дистанции и немного подравнялись, впечатление было такое, что Кэтрин неоспоримо лидирует; вот прошли половину финишной прямой, уже видно ленточку, и тут еще три девушки нагоняют ее; в последний момент Кэтрин успела их заметить краем глаза и рванулась вперед, надеясь на финальный спурт, который так и не материализовался. Мертвый гит, подумал Элдер, ее теперь не выделить из всей группы, финишировавшей одновременно, не отделить от соперницы из «Лоуборо харриерс»; однако в итоге оказалось, что Кэтрин оттеснили на четвертое место – она отстала на пять тысячных секунды.

Когда объявляли результаты, он стоял рядом с ней и, помня, как она переживала в прошлый раз на стадионе «Харви-Хэдден», опасался, что и теперь она может впасть в депрессию, но нет, она отнеслась к этому вполне философски.

– Вот над чем мне еще надо работать – скорость на последней трети забега.

В эстафете она бежала третьей; ее команда лидировала с небольшим отрывом, когда она перехватила эстафетную палочку, а когда она ее передавала, отрыв еще немного увеличился, и ее подруга по команде, бежавшая последний этап, финишировала первой, оторвавшись от соперниц на несколько ярдов.

Когда соревнования закончились, Элдер купил себе банку кока-колы, сел с книгой и попытался отвлечься от мыслей, бродивших где-то очень далеко: мыслей о Хелен Блэклок, там, в Уитби, ожидающей от него весточки и вздрагивающей при каждом телефонном звонке, о Шейне Доналде, все еще скрывающемся неизвестно где.

– Папа! – Кэтрин приближалась к нему с двумя другими девушками, одну из которых Элдер, кажется, узнал – она тоже бежала эстафету. – Мы не сможем подвезти Эли и Джастин на обратном пути?

Элдер поднялся на ноги, Кэтрин несколько официально представила его, и они обменялись рукопожатиями. Потом он немного покружил по улицам с односторонним движением и наконец выбрался к шоссе А60, которое выведет его через Банни и Раддингтон к Ноттингему.

– Что будешь делать сегодня? – спросил Элдер, чуть наклоняясь к Кэтрин, сидевшей на переднем сиденье.

Она сразу не ответила, зато одна из девушек тут же сообщила с заднего сиденья:

– У нее свидание, мистер Элдер. – И обе девушки засмеялись.

– Правда, Кэт?

– Да, конечно, неправда! – бросила Кэтрин. – Глупости они говорят! – Но она покраснела, его взрослая дочка, и тут же из девушки превратилась в двенадцати-тринадцатилетнюю девчонку.

– А ты сам, пап, – спросила Кэтрин немного спустя, – сам-то ты что будешь делать?

– Да так, ничего особенного.

– Негодяев не надо больше ловить?

– Я уже давно этим не занимаюсь, или ты забыла?

– Правда?

Элдер не ответил.

– Знаешь, мама сейчас дома, – сообщила вдруг Кэтрин. – И готова спорить на что угодно – одна. Почему бы тебе не заехать к нам?

– Надо подумать.

Но оба знали, что этим все и кончится.

Морин сказала, чтобы он ждал ее в ресторане «Чанд» возле Мансфилд-роуд, известном своими блюдами под соусом карри, начиная с без четверти десять и до четверти одиннадцатого.

– Извини, Фрэнк, я не знаю точно, когда приду, – сказала она. – Мне тут надо кое с кем встретиться.

С информатором, понял Элдер. В свое свободное время, за которое ей никто не заплатит; она такая, эта Морин.

– Не беспокойся, – ответил он. – Я с собой книжку прихвачу.

– О'кей. И еще одно, Фрэнк…

– Да?

– Говорить будем только о деле. Понятно?

– Понятно. – Он уже понял, что мысли о Мэдди Берч следует держать при себе.

Приехав в ресторан к десяти, Элдер заказал хрустящие лепешки поппадамс с кисло-сладким соусом чатни и бутылку пива «Кингфишер», достал и раскрыл книгу: Копперфилд, не самым лучшим образом разбиравшийся в людях, наконец пришел к определенным выводам насчет поведения своего лучшего друга, который только что сбежал с юной и беззащитной дочкой ярмутского рыбака. Ярмут. Перед мысленным взором Элдера тут же возникли очертания побережья Северного моря: Грейт-Ярмут, Кромер, Скегнесс, Мейблторп, Клиторпс, Бридлингтон, Скарборо, Уитби…

– Знаешь, Фрэнк, ты сейчас выглядишь как грустный хомяк – сидишь тут одиноко с книжкой, – сообщила ему Морин.

– Бывало и хуже, – ответил Элдер, засовывая в книгу конверт, служивший ему закладкой.

Морин села, и когда за ее плечом возник официант, заказала пинту пива.

– Тебе тоже? – спросила она, кивнув на почти пустой стакан Элдера.

– Этого достаточно, – ответил тот, мотнув головой.

Морин улыбнулась:

– Ты, как всегда, благоразумен.

– Ну ты же меня знаешь. – Он вытащил из пластикового пакета, висевшего на спинке его стула, фотоаппарат «Полароид» и положил на стол. – Спасибо, что дала попользоваться.

– Результаты есть?

Снова раскрыв свою книгу, он вынул из конверта единственную фотографию и передал ей.

– Гм… – произнесла Морин. – Довольно симпатичный малый, артист или художник, похоже…

– Да, очевидно.

– Ну рассказывай.

Прервавшись, только чтобы продиктовать официанту заказ, он именно так и сделал.

– Значит, – подвела она итог, когда он закончил свой рассказ, – у нас есть основания не любить его, но нет доказательств.

Кивнув, Элдер поднял фото Пола Латама со стола, освобождая место для принесенных блюд. Цыпленок роуган джуш, то есть жаренный в кипящем масле, тушеная баранина пасанда, плов, сливовый сок, еще поппадамс и лепешки пешавари нан.

– А разве Латама не допрашивали, когда расследовали исчезновение Сьюзен Блэклок?

Элдер, продолжая жевать, отрицательно помотал головой.

– Значит, если у них что-то и было, вряд ли можно ожидать, что он признается, – это поставит под угрозу его карьеру.

– Вероятно.

– Он просто сидит и ждет, пока весь шум утихнет, надеясь, что его это не заденет. Должно быть, он так и полагал, пока не появился ты и не стал разнюхивать. Но даже и сейчас ты до конца в этом деле не уверен. Я хочу сказать, даже если он тогда увез ее – куда там? – ага, в этот свой коттедж. Пять-шесть часов с симпатичной девушкой. А может, они там все это время ту проклятую пьесу читали, которую так и не увидели на сцене. И чай пили.

– Вполне возможно, – согласился Элдер.

– Тут все, что угодно, возможно, Фрэнк. Обычная вещь в нашей работе. Самая обычная вещь.

Баранина была нежная и сочная, не слишком напичканная приправами, цыпленок роуган джуш весь пропитался томатным соусом.

– Даже если он и валял ее, – продолжала Морин, – это не значит, что он имел отношение к ее исчезновению.

– Я знаю.

– Но все равно подозреваешь.

– Что-то в этом роде.

Морин улыбнулась:

– Но ты и раньше, бывало, ошибался.

– Большое спасибо!

– А если серьезно, что ты теперь намерен предпринять?

Элдер пожал плечами:

– Поездить по Йоркширу, показывая всем его фото. Может, найдется зацепка.

Морин отложила вилку.

– Может, надо было сначала сделать именно это, а уж потом на него наваливаться?

– Может быть.

Несколько минут они молчали, сосредоточившись на еде. Ресторан потихоньку заполнялся, приближалось время закрытия. Элдер спросил Морин, как у нее дела на работе. Отец троих детей убил жену и все потомство, потом попытался покончить с собой, но не преуспел. Подозрительная смерть, тело пришлось эксгумировать. Перестрелка в Сент-Энн, видимо, связанная с наркотиками. Похищение пятилетнего мальчика на севере графства, требование выкупа, которое родители выполнили до того, как обратиться в полицию, – деньги забрали, ребенка пока не вернули. Из того, как Морин об этом рассказывала, было понятно, что она подозревает в причастности к похищению кого-то из родителей.

– Дел полно, стало быть, – заметил Элдер.

– Это еще мягко сказано, – подтвердила Морин.

Элдер откинулся назад, давая официанту возможность убрать со стола.

– Кофе будем? – спросил он.

– Давай.

Кофе только успели принести – вместе с пирожными и счетом, – когда раздался телефонный звонок.

– Это твой или мой? – спросила Морин, улыбаясь и раскрывая свою сумку. Мысль о том, что у Элдера тоже есть мобильник, почему-то веселила ее.

Несколько секунд она слушала, и лицо ее при этом мрачнело.

– Понятно, – сказала она в трубку. – Сейчас буду.

Потом, уже поднимаясь и доставая из кошелька деньги, чтоб расплатиться за ужин, сообщила Элдеру:

– Девушка пропала. Шестнадцать лет. В последний раз ее видели в Раффорд-парке сегодня около четырех.

30

В то раннее июньское утро Эмма Харрисон вышла из своего дома в Бистоне, окраинном районе Ноттингема, примерно в девять пятнадцать. С матерью и младшей сестрой Полой они поехали в центр, чтобы купить Поле новую обувь. Эмма должна была выйти возле Фрайар-лейн, рядом с Олд-Маркет-сквер, где у нее была назначена встреча с подругами – Элисон и Эшли. Эмма, которая, по словам ее матери, редко просыпалась по утрам в субботу в хорошем настроении, в тот день была необычайно весела и покладиста. В какой-то момент их короткой поездки, когда машина шла по Университетскому бульвару, миссис Харрисон попросила Полу перестать колотить ногой по спинке ее сиденья, на что Пола ответила, что она этого не делала, и тут же начала бить снова. И именно Эмма уладила назревающий конфликт, что вызвало у матери улыбку, а младшей сестрице помешало впасть в состояние обычной для десятилеток мрачной обиженности, которая могла поставить под угрозу всю их экспедицию. Подрастает дочка, подумала миссис Харрисон, взрослеет, уже берет на себя ответственность…

– Ты сегодня поздно вернешься? – спросила миссис Харрисон, наклоняясь к передней пассажирской двери. Останавливая машину, она пересекла желтую разделительную линию и частично перегородила крайнюю полосу, предназначенную для автобусов.

Эмма, уже стоя на тротуаре, наклонилась к открытому окну машины:

– Мам, ну сколько можно? Папа Элисон нас встретит и потом подвезет меня.

– Ну хорошо. Не забудь только, что у нас с отцом билеты в театр. Тебе придется присмотреть за сестрой.

Пола с заднего сиденья издала тяжкий страдальческий стон.

– Хорошо, мам.

– Ладно, пока. Желаю хорошо провести время.

Еще несколько мгновений, вливаясь в поток уличного движения, миссис Харрисон смотрела на старшую дочь в зеркало заднего вида, но потом потеряла ее из виду, активно маневрируя, чтобы перестроиться в тот ряд, откуда можно свернуть к стоянке возле Дерби-роуд.

Эмма прошла немного назад, к подземному переходу, поглядывая на свое отражение в витрине магазина: джинсовая юбка, узкий цветастый топик, волосы собраны в высокий «конский хвост», розовые сандалии, на плече маленькая, шитая бисером сумочка из магазина «Аксессуары».

Элисон и Эшли уже ждали ее, сидя у фонтана и болтая ногами: Эшли с рюкзачком, из которого только что не вываливались съестные припасы, взятые по настоянию матери: сандвичи и печенье, вода в бутылках, крем от загара, запасной кардиган и пластиковый дождевик, складывающийся до размеров обычной книжки.

– Господи помилуй, мам, – причитала при этом Эшли, – мы ж на автобусе поедем, а вовсе не поплывем через Атлантику! Кроме того, там есть вполне приличное кафе!

– Экономь свои карманные деньги, – ответила ей мать, провожая до двери. – Потратишь их на что-нибудь более нужное.

По уик-эндам и в летние праздничные дни до Раффорд-парка и далее, до Кламбер-парка и Ньюстедского аббатства, ходили специальные автобусы. В тот день в Раффорд-парке, помимо обычно привлекавшей посетителей аллеи скульптур, тянувшейся через весь парк в сторону озера, «живьем» выступали четыре местные музыкальные группы. Элисон уверяла, что солист одной из них – точная копия знаменитого Робби Уильямса, когда тот еще не успел состариться. И она рассчитывала как следует поразвлечься.

Первые полчаса они провели возле магазина бижутерии, устроенного в старых конюшнях, но так и не решились купить ни колец, ни браслетов, ни карт ручной росписи, ни каких-либо других художественных изделий. Потом Элисон захотелось пойти в кафе, потому что она видела, как туда направились какие-то симпатичные ребята; но когда подруги туда пришли, стало ясно, что вовсе они не симпатичные; она всегда так, эта Элисон. Усевшись на высокие табуреты в конце зала, девушки принялись подшучивать над Элисон, пока та в конце концов не разозлилась и не выскочила в туалет, вся в слезах.

Когда Элисон успокоилась и они привели себя в порядок и подкрасились, Эмма предложила пройтись по аллее скульптур через весь парк, но подруги не согласились, и они направились прямо к озеру, где посидели на скамейке, съели привезенные Эшли сандвичи, а печенье скормили собравшимся сюда со всего озера гусям и уткам.

– Ладно, пошли, – сказала Элисон, вскакивая на ноги. – Слышите? Уже начинается.

Первая группа была просто жуткая, решила Эмма, какие-то отстойные народные песенки – ее родители всегда слушали такие, когда к ним кто-нибудь приходил на обед, а потом все рассаживались кружком и притворялись, что не курят какую-нибудь дрянь. Следующей выступала мальчишеская группа «Бой-зона» – прыщавые юнцы, а вокруг них сплошь восьми-девятилетние сопляки со своими бабками, вопящие от восторга и восхищения. Эшли предложила вернуться в кафе, но Элисон заняла очень удобное место и не хотела его терять, так что они на некоторое время разделились, причем Эмма взяла у Эшли запасной кардиган, потому что небо затянуло облаками и у нее от холода кожа пошла пупырышками – на ней ведь был только узенький топик.

Очередь в кафе тянулась бесконечно, очередь в туалет тоже, так что, когда они протолкались туда, где осталась Элисон, на сцене уже третья группа исполняла свой второй номер. Солист, по мнению Эммы, больше напоминал Гарета Гейтса, чем молодого Робби Уильямса, и пел он совсем неплохо, но самым сексуальным из них, просто потрясающе сексуальным, был бас-гитарист с вытравленными добела волосами и в облегающих джинсах под змеиную кожу, и она все толкала подруг, и все они смеялись, прекрасно понимая, на что она намекает, а очень скоро они уже подпрыгивали и плясали на месте, и было здорово, так здорово, как они и рассчитывали. По-настоящему здорово.

Когда выступление завершилось, ударник швырнул в толпу зрителей свои палочки. Солист выпрашивал все новые аплодисменты, а бас-гитарист просто стоял сбоку. Выглядел он просто отлично, такой спокойный и холодный. Эмма решила, что ей опять нужно в туалет, а Эшли, посмотрев на часы, заявила, что надо спешить, потому что автобус отходит через двадцать минут, и они договорились, что встретятся на остановке за автостоянкой, чтоб успеть на четырехчасовой рейс. На часах Эшли было три сорок одна.

Ни Элисон, ни Эшли Эмму больше не видели.

Когда до отправления автобуса осталось всего десять минут, а подруга так и не появилась, обе девушки рванули обратно, заглянули в туалеты, в кафе и в магазин, но нигде ее не обнаружили. Вернувшись на остановку, они упросили водителя подождать, и он задержал отправление на пару минут. Эшли и Элисон все надеялись, что Эмма вот-вот появится, но напрасно.

Водитель сказал, что пора ехать.

– И что нам теперь делать? – спросила Эшли.

– Надо ехать, – ответила Элисон. – Это последний рейс.

Как только автобус остановился у торгового центра «Виктория», они тут же сообщили встречавшему их отцу Элисон о том, что случилось. Он молча отвез их к дому Харрисонов, и те отвели младшую дочь Полу к соседям, а сами поехали на машине в Раффорд разыскивать Эмму.

В тот же вечер, после половины десятого, они явились в Центральный полицейский участок Ноттингема и сообщили об исчезновении дочери.

В ту ночь кошмар вернулся, еще более жуткий. Мягкая плоть терлась о его кожу и скользила по ней, что-то живое трепыхалось под ногами и отскакивало прочь, пока он поднимался по лестнице. Вытертое до основы одеяло, брошенное на кровать, его собственная рука, хватающаяся за засаленную кромку, глаза невольно смотрят в сторону, дыхание сперло от жуткой вони. Он отдернул одеяло и увидел, что было под ним, но в этот момент, слава Богу, проснулся.

Вопль, еще замиравший в отдалении, был его собственным.

Майка, в которой он спал, вся промокла от пота; кожа пылала.

В ванной Элдер разделся и обтерся полотенцем, плеснул в лицо холодной водой; лицо, что смотрело на него из зеркала, было старше того, которое он привык видеть и хорошо знал.

Уилли Белл сидел внизу, у кухонного стола, бутылка виски уже откупорена, стакан Элдера уже наполнен.

– Девушка, пропавшая в Раффорд-парке? – спросил он.

– Видимо, да.

– Может, она вернется утром домой, поджав хвост, – предположил Уилли.

– Может быть.

Но ни один из них в это не верил.

31

Солнце вырвалось из-за облаков в тот самый момент, когда Элдер добрался до вершины холма, и осветило вьющееся лентой шоссе, которое круто спускалось вниз, перед тем как вновь устремиться вверх – уже по прямой, как древняя римская дорога, проходя между вересковой пустошью и зарослями можжевельника. До отъезда из Ноттингема Элдер позвонил Хелен Блэклок и сообщил, что не узнал ничего нового, ничего существенного, но тем не менее хотел бы поговорить с ней; если она свободна вечером, может быть, они поужинают вместе.

– Приезжайте сюда, – ответила она. – Ко мне. Если не боитесь попробовать мою стряпню. Я работаю до шести, потом мне надо кое-что купить по пути домой… Ну, скажем, в восемь. Устроит?

– О'кей.

– Это не слишком поздно для вас?

– Нет, мне это вполне подходит.

Теперь у него будет целый вечер, чтобы посмотреть, какие тайники памяти может открыть фото Пола Латама, снятое «Полароидом». Он понимал, что из всех косвенных улик эта – наиболее косвенная.

* * *

– Вот что я вам скажу, – заявила ему Келли Тод. – Почему бы мне не заняться вашими руками, пока мы разговариваем?

Элдеру не сразу понравилась эта мысль, и она это заметила.

– Ничего тут такого нет. Многие нынче маникюр делают. Вы не поверите, самые разные люди. Приходят сюда за своими женами, а пока дожидаются, я их уговариваю сесть в кресло. Кроме того, у меня сегодня двое отменили визит, так что я тут от скуки подыхаю. Давайте садитесь, только пиджак снимите. Вот так.

Элдер сел, расстегнул манжеты и стал закатывать рукава.

Сегодня она была в розовом, яркая губная помада того же оттенка, волосы высоко начесаны и тщательно уложены. Келли подкатила тележку со всеми своими причиндалами и уселась напротив него.

– Ну-ка, посмотрим, – сказала она, взяв руку Элдера. – В хорошем же состоянии у вас ногти! Грызете их, верно? Ладно, большинство мужчин грызут ногти. – Когда она улыбалась, то сразу словно молодела на несколько лет и выглядела совершенно беззаботной. – Но ведь никто вам не мешает пользоваться пилкой для ногтей. Конечно, в приватной обстановке, в ванной. – Она засмеялась, неожиданно легко.

Элдер чувствовал ее дыхание, пахнувшее табаком и мятой.

– Так, давайте-ка эту руку еще раз. Вот так. – Она опустила его пальцы в чашку с теплой мыльной водой. – Так вы ничего пока не нашли? Насчет Сьюзен?

– Ничего определенного.

– Конечно, вы бы сюда опять не пришли, если бы что-нибудь обнаружили. Кроме того, что-нибудь появилось бы в газетах. Если бы тело нашли.

Элдер кивнул.

– Если честно, то столько времени прошло… Удивительно, что вы все еще пытаетесь ее найти. – Вынув его пальцы из чашки, она принялась промокать их. – А вот эта девушка, которая только что пропала, там, в Ноттингеме, нынче утром сообщали, она с этим как-то связана?

– Да нет, вряд ли.

– Бедняжка. Шестнадцать лет, так ведь? – Келли покачала головой. – Жуть какая!

– Она еще может объявиться. Прошло совсем мало времени.

Она прервала работу и подняла на него глаза:

– Вам приходится заставлять себя верить в это, так? По крайней мере вначале. И родители тоже, наверное, верят.

– Подростки часто пропадают, да и молодежь тоже. Конечно, многие просто убегают из дому, скрываются где-нибудь… но по большей части они все же живы, ничего страшного с ними не случается.

Он прекрасно знал статистику, все эти цифры, которые свидетельствовали – несмотря на все усилия СМИ погреть руки, всячески раздувая каждый подобный случай, – что количество серьезных преступлений против детей и подростков постоянно уменьшается. С 1988 по 1999 год в Англии и Уэльсе количество убитых в возрасте от пяти до шестнадцати лет сократилось с четырех на тысячу населения до трех. Количество детей в возрасте до пяти лет, убитых за это время, снизилось с двенадцати на миллион до девяти. За тот же период времени число случаев жестокого обращения с детьми сократилось на двадцать процентов. Помимо этого, большая часть детских смертей, насколько он знал, имела место дома, а не вне его. Крайне редко – на краю утеса или в кустах, в каком-нибудь парке. Чаще всего дети подвергались издевательствам и насилию со стороны членов собственной семьи, – этот факт для большинства обычных людей был слишком шокирующим, чтобы полностью его осознать.

– Вы, значит, все еще считаете, что Сьюзен, может быть, жива и просто живет где-то? – задумчиво спросила Келли. – Просто живет совсем другой жизнью, а?

– Я не знаю, – вздохнул Элдер.

– Сидите смирно. Сейчас я доберусь до этих заусенцев…

Из-за перегородки, отделявшей парикмахерский салон, высунулась девушка и спросила Келли, не хочет ли та выпить чаю.

– Ага, давай.

– А вы не хотите чаю? – спросила девушка у Элдера.

– Нет, спасибо.

Теперь настала очередь другой руки Элдера отмокать в чашке с водой.

– Когда мы с вами беседовали в прошлый раз, – сказал он, – вы говорили, что кто-то из драмстудии Сьюзен вроде бы мог западать на нее.

– Точно, говорила.

– Имя Роб вам ничего не говорит? Роб Шрайвер?

Вытирая его руку, Келли задумалась.

– Нет. Нет, извините. Неужели вы в такую даль ехали, чтобы спросить меня про это?

– Нет. – Повернувшись в кресле, он достал из внутреннего кармана пиджака конверт. – Там фото внутри.

Келли осторожно вытащила фотографию.

– Он тут вроде какой-то испуганный, а?

– Вы его знаете?

Келли отрицательно покачала головой:

– Нет, не думаю. Извините.

Девушка принесла ей чашку чаю, поставила на край тележки и ушла, не произнеся ни слова.

– А кто это?

– Он вел ту драматическую студию, в которой занималась Сьюзен.

– Преподаватель?

– Да.

– И вы думаете, что они могли… – Выражение ее лица докончило за нее это предложение.

– Это вполне возможно.

Келли снова взяла в руки фото и стала внимательно рассматривать.

– Да, думаю, что да.

– Что вы хотите сказать?

– Ну, если посмотреть на него… Я, конечно, не знаю, что он за парень на самом деле, может, он самый последний подонок, но смотрится он здорово, ну, симпатичный такой… Вполне можно предположить, что она могла на него запасть. Глаза у него такие… Сами поглядите. Глаза…

Элдер посмотрел. «Симпатичный» не совсем то, что он перед собой видел.

– Она никогда не упоминала его имя – его зовут Латам, – когда рассказывала о школе?

– Никогда. Я такого не помню.

– И вы его никогда прежде не видели?

– Нет. Извините.

– Ну ладно.

– Давайте-ка я засуну фото обратно в конверт, – сказала Келли, – пока на него лак не попал или еще что. Теперь подстрижем вам ногти – думаю, лучше более коротко, – потом отполируем, и все будет просто отлично. Сразу почувствуете себя лучше, вот увидите!

Кристина Харкер работала во вторую смену в зеленной лавке недалеко от гавани и разводного моста; ее зеленый халат был по бокам здорово запачкан – она все время обтирала об него руки. Когда Элдер вошел в лавку, она его сразу узнала и кивнула в знак приветствия, продолжая обслуживать женщину средних лет – то есть примерно того же возраста, что и она сама, – подавая ей лук, кабачки, картошку и капусту.

– Как дела? – спросил Элдер, когда покупательница расплатилась и ушла.

– Грех жаловаться.

– Я вот решил показать вам одну фотографию.

Кристина Харкер сузила глаза:

– Ну показывайте.

Она держала фото большим и средним пальцами. Элдер ожидал, что она сразу же скажет, что не знает, кто это, но ничего такого не последовало. Чем дольше она смотрела на фото, тем сильнее у Элдера что-то сжималось и переворачивалось внутри.

Но потом она все же сказала:

– Нет. Вряд ли это он.

– Кто – он?

– Тот мужчина, с которым она тогда разговаривала.

– И что? – У Элдера еще больше защемило внутри.

– Я все думала об этом после того, как вы у меня были неделю назад, там, в парке. У меня это все время в памяти всплывало. Я бы тогда связалась как-нибудь с вами – если бы это оказалось важным.

В лавку вошел еще один покупатель, и из задней комнаты появилась помощница Кристины в таком же халате и стала его обслуживать.

– Вы видели, как Сьюзен разговаривала с каким-то мужчиной, – напомнил Элдер.

– Да. Это, видимо, было за день до того, как она исчезла.

– И через день после того, как вы слышали ее ссору с отцом, Тревором.

– Да. Я сперва и подумала, что это опять он, ее отец. Но нет. Это был другой, постарше – лет сорока, наверное. Того же возраста, что и Тревор, или около того, но не он.

– А где это было?

– Возле главного входа в парк. Там они и стояли, разговаривали. Я как раз выходила из нашего офиса, это немного в стороне.

– А вам – не знаю, может быть, это слишком трудный вопрос – действительно показалось, что они хорошо знают друг друга?

– Ох, не знаю, вряд ли могу сказать точно.

– Они стояли близко друг к другу или нет?

– Ну, на обычном расстоянии. Вот как мы с вами сейчас. Мне показалось, что он просто спрашивает у нее, как пройти куда-то или что-нибудь в этом роде.

– Но в парк он не пошел, не так ли?

– Нет-нет. Повернулся и пошел обратно.

– По прибрежной дорожке? К машине, например?

– Машину я не видела. Но он точно выглядел не так, как обычные туристы, путешествующие автостопом. Ни рюкзака, ни чего-то такого. Конечно, если у него была машина, он мог ее оставить возле дороги, вне видимости от входа в парк.

Элдер кивнул.

– Говорите, он был одет не как турист. А что на нем было?

– Что-то вполне обычное, насколько я помню. Такие бежевые брюки – как они называются? – нет, забыла. И рубашка. Самая обычная одежда.

– А когда он ушел, Сьюзен куда направилась?

– Не знаю. Я ведь всего несколько секунд их видела. Если бы не та ее ссора с отцом за день до этого, я бы и внимания-то на них не обратила.

– Значит, она могла пойти следом за ним?

– Нет, не думаю. По крайней мере я этого не видела. Она просто стояла там, когда я шла к магазину. – Она улыбнулась, словно извиняясь. – Боюсь, это все, что я могу вам сообщить.

– Да нет, все в порядке. Вы и так многое вспомнили. И это спустя столько времени!

Кристина Харкер улыбнулась:

– Всегда так бывает. Когда стареешь, я имею в виду. Спросите, что я делала позавчера, а я уже ничего и не помню.

Элдер улыбнулся в ответ.

– Интересно, а полиции вы об этом говорили, когда они вас допрашивали?

– Честно, не помню. Наверное, говорила. Нет, точно не помню.

В деле, Элдер помнил точно, об этом не было ни слова.

– Можно мне еще раз взглянуть на эту фотографию?

Она посмотрела еще раз, долго изучала снимок, но потом снова покачала головой:

– Нет. Это не он. Этот мужчина, может быть, и не моложе того, но он не такой. Не знаю, может, это странно звучит… Дело даже не в том, что на нем надето, не в самом внешнем виде… Может, это волосы, прическа… – Она снова покачала головой. – Не могу толком объяснить. Извините.

– Не стоит. Я ведь уже говорил, вы и так много рассказали. Если бы все свидетели так подробно все помнили, нам было бы гораздо легче работать.

«А я ведь, в сущности, больше там и не работаю», – подумал он, направляясь к двери.

– Боюсь, проку от меня все же было не много, – еще раз повторила она.

– Да вовсе нет!

– Скажите мне вот что, – вдруг попросила она озабоченно. – Если бы я все это вспомнила еще тогда, если бы рассказала более подробно, это хоть как-то повлияло бы на расследование? Помогло бы отыскать Сьюзен?

– Трудно сказать. Судя по всему, нет. Думаю, что нет. – Он на секунду положил ей руку на плечо. – Вам не в чем упрекать себя, так что не стоит беспокоиться.

Мост уже разводили, чтобы пропустить во внутреннюю гавань судно с высокой мачтой, и Элдеру пришлось ждать, когда можно будет перебраться на ту сторону. Он вернулся назад, на мощенную булыжником дорогу возле старого здания таможни, отыскал в записной книжке телефон Гайзли и занес его в память своего мобильника – этот телефон в конечном итоге оказался весьма полезным устройством.

Ответила ему Эстер, после четвертого гудка, удивив Элдера тем, что сразу же узнала его голос.

– Дона, наверное, нет дома? – спросил он. – Я все же надеялся его застать.

– Если вы в Уитби, – ответила Эстер, – то вам повезло. Я ему велела кое-что купить по дороге, а потом он, наверное, зайдет выпить пару пинт пива. – По голосу ее было слышно, что она улыбается. – Так что он либо в пабе, либо где-то рядом.

– Хорошо. Спасибо, Эстер.

Если Дон Гайзли и удивился, увидев его, то виду не подал.

– Можешь принести мне еще, если сам будешь, – сказал он.

Элдер кивнул, пошел к бару, заказал себе пинту пива и еще полпинты, которые вылил в кружку Гайзли.

– Я смотрю, ты вроде как прикипел к местным красотам, – заметил тот.

– Ну, не то чтобы…

Гайзли набил табаком свою трубку и умял его большим пальцем.

– Все еще гоняешься за тенью?

– Думаешь, это так можно назвать?

– А как еще?

Элдер вкратце изложил ему свои подозрения насчет Сьюзен Блэклок и Пола Латама, рассказал о встрече Сьюзен с пока еще не идентифицированным мужчиной за день до того, как она исчезла.

Гайзли поднес к трубке зажженную спичку, прикрыл чубук спичечным коробком и сильно затянулся; потом, недовольный, вытащил еще одну спичку и стал раскуривать снова. Это похоже на рыбную ловлю, подумал Элдер, процедура подготовки гораздо интереснее и важнее, чем само курение трубки.

– Эта история с ее учителем, – сказал наконец Гайзли, – да, годится. По мне, так это обычное дело, несомненно. Помнишь, несколько лет назад даже тенденция такая просматривалась – правда, обратный вариант. Не с учителями, а с учительницами. Женщины за тридцать, по большей части замужние, спутывались с мальчишками пятнадцати-шестнадцати лет. В газетах полно было таких историй. Ну, нетрудно понять, откуда все пошло. Эти чертовки небось по четыре-пять раз за ночь взлетали прямо в рай, по крайней мере некоторые.

Он похихикал и отпил немного пива.

– Пойми ты, скоро придется все это бросить – ведь столько времени прошло! Если, конечно, не обнаружишь новых свидетелей и не вытащишь их на свет божий. Ну, может, еще какие-нибудь похабные фотографии найдешь. Но даже если так, что это даст? Ну поднялся шум вокруг этой парочки, и что с того? Девчонка немного попереживала, не больше. Ну всплакнула разок-другой. Какие уж там высокие страсти, какая там любовь до гроба… Или ты иначе думаешь?

– Не знаю.

Гайзли оглянулся через плечо, привлеченный каким-то шумом на берегу. Две маленькие собачки сцепились из-за мяча; хозяева, пытаясь их разнять, кричали и ругались. А мяч, всеми позабытый, уплыл, подхваченный отливом.

– Конечно, она была в него влюблена. Или считала, что влюблена. А вот была ли там взаимность? Маловероятно, судя по всему.

– Но и отвергать такую возможность нельзя.

– Ладно, предположим, что так. Он ее любит, она ему всю жизнь перевернула; он от нее без ума, а для нее это просто игра. У него это все серьезно, а она и слышать ни о чем не хочет. Это пугает ее, она все время не в своей тарелке. И вот она говорит ему, что больше не хочет его видеть.

– И что тогда? – спросил Элдер.

– Сам догадайся.

Элдер молча уставился на него.

– Ты считаешь, что он ее убил, – сказал Гайзли.

– Думаю, это вполне возможно.

– Как? Зачем?

– Да ты же сам сказал. Она говорит, что все кончено, а ему это не по нраву. Скажем, она написала ему письмо, когда была с родителями на каникулах. И вот он приезжает туда, хочет ее переубедить. Вспыхивает ссора, может, даже драка, может, несчастный случай, взрыв темперамента, состояние аффекта… Не знаю.

Гайзли снова принялся возиться со своей трубкой.

– Тебе ведь нужен свидетель, так? Ну нашел ты эту Харкер – так ее, кажется, зовут? И ты хотел, чтобы она его идентифицировала. А она не смогла.

– Она была от них метрах в семидесяти, даже больше.

– Но она надежный свидетель, ты же сам так сказал.

– Это вовсе не значит, что они не встречались потом еще раз.

– Однако это также не значит, что они встречались.

– Знаю, – сказал Элдер. – Можешь не повторять.

– Ладно, посиди пока, – сказал Гайзли, медленно поднимаясь. – Теперь моя очередь.

В пабе все еще было тихо – за столиками сидели лишь несколько любителей выпить пораньше, постоянные посетители толкались пока снаружи. По углам сидели несколько явных чужаков, не из местных. Музыка играла тихо, неназойливо, словно заполняя собой паузы в разговоре.

– Вот что, – сказал, вернувшись, Гайзли. – Задай себе один вопрос: если бы в первый раз, когда вы встретились с этим Латамом, он сразу показался тебе отличным малым – ну прямо-таки соль земли, доброжелательный, дружелюбный, словом, такой, с которым всегда хорошо и приятно провести время, выпить вечерком пару кружек и все такое, – тогда ты все равно стал бы за ним гоняться, как теперь?

Элдер отпил немного пива.

– Думаю, да. Если бы решил, что это он, то, конечно, стал бы.

Гайзли вздохнул.

– Ну что же, тебе, конечно, лучше знать. Но вот что я тебе скажу. Будь я твоим начальником, суперинтендантом, а ты – молодым инспектором уголовного розыска, я бы спросил: а улики-то где? Это все сплошь игра твоего воображения, а где улики? Ты, по-моему, в облаках витаешь, спустись-ка лучше на грешную землю. – Он рассмеялся. – А ты бы обозвал меня старым дураком – за глаза, конечно.

– Нет, – ответил Элдер. – Нет, Дон. Вовсе ты не дурак. И не стал бы я тебя обзывать.

Не придумав другой темы для разговора, они продолжили пить в молчании.

32

Когда Элдер подъехал к дому Хелен Блэклок, в самом начале девятого, она сидела снаружи, на верхней ступеньке крыльца, и курила сигарету. Рядом стоял полупустой бокал с вином.

– Простите, я задержался.

– Ничего страшного. – Она улыбнулась ему, чуть-чуть, одними глазами.

– Я тут кое с кем встречался, надо было поговорить…

– Да все в порядке. – Лицо у нее немного покраснело.

Бокал вина, понял Элдер, а скорее и не один.

– Я люблю здесь сидеть вечерами. – Она засмеялась. – Соседям есть потом о чем посудачить. – Сделав последнюю затяжку, она затушила сигарету о внутреннюю поверхность ступеньки.

– Хороший сегодня вечер, – заметил Элдер.

Над домом низко летали ласточки, описывая круги и закладывая виражи; городские ласточки или стрижи – он никогда не мог определить точно. Вот деревенских ласточек он узнавал сразу.

– Наверное, нам лучше пойти в дом, – предложила Хелен.

Он подал ей руку, но она не обратила на это внимания и сама поднялась, лишь чуть опершись на ближайшую стену.

– Я вовсе не пьяна.

– Знаю.

– И не скриплю от старости.

– Как будто нет.

Он последовал за ней внутрь.

Запах табака, который он помнил по предыдущему разу, почти совсем исчез – теперь его перебивал запах полироли; Хелен все здесь прибрала, отовсюду стерла пыль. Кушетка была сдвинута к боковой стене, чтобы освободить больше места за обеденным столом, на котором уже стояли два прибора и ваза с цветами между ними.

– Давайте свое пальто.

– Спасибо.

Она отнесла пальто и вернулась с открытой бутылкой вина в руке.

– Присоединитесь?

– Почему нет?

Она наполнила его бокал, долила себе.

– Надеюсь, вы не против.

– Конечно, нет.

– Ну тогда – за ваше здоровье!

– И за ваше.

На ней было синее платье, синее с белым, с короткими рукавами и вырезом каре, юбка чуть расклешенная; белые туфли на низких каблуках. Платье тесновато в талии, подумал Элдер, видимо, она его давно не надевала. На веках серо-синие тени, губная помада темно-красная, ею же был испачкан край бокала.

– Поговорим прямо сейчас или отложим на потом? – спросила Хелен.

– Молчать вряд ли имеет смысл.

– Я не о том.

– Знаю.

– Так когда?

– Потом. Попозже.

– О'кей, тогда садитесь. Сейчас подам ужин.

Элдер уселся на край кушетки. Вино было красное и чуть пряное, он не имел представления, что это за марка, но на вкус оно было более чем приятное. Фотография Сьюзен в рамке, висевшая над камином, была на месте, а вот другой, где она была вместе с родителями – чуть неуклюже втиснутая между ними, как помнил Элдер, – на телевизоре теперь не было. Вероятно, Хелен убрала ее, когда вытирала пыль, да так и не поставила на место. «Полагаю, ваша шестнадцатилетняя дочь вовсю трахалась со своим учителем». Как вставить такую фразу в разговор за ужином? После первого блюда или за десертом?

– Еще вина? – спросила Хелен, просовывая голову в дверь.

– Нет, пока не надо.

– Ладно. Через пару минут все будет на столе.

– Хорошо.

На ужин была итальянская паста с мясным томатным соусом, брокколи и зеленый салат. Тертый пармезан. Чесночный хлеб. Когда они съели половину всего этого, Хелен, вдруг прервав разговор о праздниках, охнула:

– А дыня! Я совсем забыла про дыню! Я ее в качестве закуски купила, и она так там и лежит, в сумке.

– Ну и ладно.

– Так жалко, пропадет ведь.

– Можем пустить ее на десерт.

– На десерт я купила кое-что другое.

Элдер сочувственно улыбнулся и прикончил вино, а потом кивнул, когда Хелен предложила снова наполнить его бокал. Еще несколько капель в ее собственный – и бутылка оказалась пуста.

– Надо и мне было принести бутылку, – сказал Элдер. – Извините, я как-то не подумал…

– Да нет же, вы мой гость.

– Пусть так, но это же вроде как полагается? Вино, или цветы, или еще что-нибудь…

– Не знаю, – призналась Хелен смеясь. – Забыла.

– Я тоже.

– Тоже?

– Мы с Джоан, когда были вместе, часто выбирались в город. Когда могли найти приходящую няньку присмотреть за дочкой. По большей части из ее друзей. Она не очень любила проводить слишком много времени в компании офицеров полиции.

– Если не считать вас, – заметила Хелен.

Элдер не ответил.

– Вы ездили к Тревору, не так ли? – спросила она.

– Это он вам сообщил?

– Нет, – покачала головой Хелен. – Нет, это она.

– Его нынешняя жена?

– Ага, эта бурундучиха. Я ее всегда так называла. Про себя по крайней мере. Устроила мне по телефону настоящий разнос. Какое я имею право посылать к ним всяких, беспокоить, волновать, раздражать ее Тревора… Ему, видите ли, пришлось даже взять отпуск на день – после разговора с вами.

– Вот разговора-то как раз и не было. Он отказался со мной разговаривать, наотрез отказался.

– Он все пытается притворяться, что ничего этого не было, – заметила Хелен.

– В смысле, что Сьюзен пропала?

– В смысле, что Сьюзен вообще существовала.

Они прикончили ужин почти не разговаривая, после чего Хелен собрала посуду и отнесла на кухню. Вернулась она с блюдом малины и ванильным мороженым в двух чашках, а потом принесла еще сыр двух сортов – суэйлдейл и ланкаширский – на овальном блюде, с крекерами и сельдереем.

Элдер вдруг подумал, что, готовя все это, она вполне могла немного поплакать.

– У вас ведь была маленькая дочка, верно? Я помню, вы про нее говорили, ну, тогда… Сколько ей было, когда пропала Сьюзен? Полтора годика, так?

– Два. Около двух.

– Значит, теперь она уже взрослая.

Элдер кивнул:

– Шестнадцать лет.

– В том же возрасте, что…

– Да.

– И еще вы раньше говорили, вы как-то упомянули… что вы с женой теперь вместе не живете?

– Да, уже некоторое время.

– А ваша дочь…

– Кэтрин.

– Вы с ней видитесь?

– Не так часто, как хотелось бы. Хотя, боюсь, это моя вина, по большей части моя.

– Но вы с ней все же видитесь?

– Да.

Элдер покончил со своим мороженым и малиной, отрезал ломтик ланкаширского сыра и съел с крекером. Хелен сдвинула малину на край тарелки и теперь играла с прядкой своих волос.

– Вам понравилось?

– Что?

– Ужин.

– Очень вкусно. – Паста была какая-то клейкая, брокколи недоваренная. – Я получил истинное наслаждение.

Хелен его слова, по-видимому, не очень убедили.

– Ладно, надо бы все это убрать, – заявила она через минуту. – Можно сварить кофе, если хотите.

– Да, спасибо, это было бы отлично. Но давайте я вам помогу убрать.

– Нет-нет, сидите. Я и сама справлюсь.

– Я просто хочу помочь.

Хелен поставила тарелки в раковину и уже собиралась идти назад, когда Элдер приблизился к ней с пустыми бокалами в руках.

– Я же сказала вам, не стоит беспокоиться.

– Да никакое это не беспокойство.

Он протиснулся между ней и раковиной, поставил бокалы, а когда выпрямился, его лицо оказалось рядом с ее, совсем близко, и она поцеловала его – или это он поцеловал ее, не важно, – в общем, они поцеловались; Элдер зажмурился, когда ее губы прикоснулись к его губам, его язык коснулся ее языка, она тяжело задышала, а его пальцы, когда он ее обнял, случайно наткнулись на участок обнаженной кожи – в том месте ее платья, где шов разошелся.

– Ох, Фрэнк…

Хелен назвала его по имени, а он и не подозревал, что оно ей известно. В ответ он поцеловал ее в щеку, а потом губы его скользнули вниз, по ее шее, и она опять назвала его по имени, но громче. Элдер провел рукой по ее спине, нашел еще один расползшийся шов, и вот его рука уже проникла Хелен под платье. Он почувствовал ее тело под пальцами, а она целовала его в угол рта, в переносицу, в закрытые глаза. Он прижал ее к себе, но тут она неловко откинулась назад и вдруг опустилась на колени, почти упала. Элдер опустился вслед за ней, все прижимая ее к себе, а Хелен дернула за расстегнутый воротник его рубашки, и когда следующая пуговица запуталась в петле, она укусила его за губу, несильно, но достаточно больно. Вынув руку у нее из-под платья, он нащупал ее грудь, а она откинула голову назад, ударившись затылком о деревянную дверцу под раковиной, и сказала:

– Фрэнк, я уже недостаточно молода, чтобы заниматься этим на полу в кухне.

Он поднялся на ноги, внезапно смущенный, но она взяла его за руку и повела вверх по лестнице, и тут настал такой момент, когда, как поется в старой детской песенке, они оказались не внизу и не наверху. Элдер, может быть, даже дернулся назад, пришел в себя, передумал; но тут Хелен повернулась к нему, стоя на середине лестницы, нагнулась и поцеловала в губы чувственным, долгим поцелуем, и после этого уже не осталось ни вопросов, ни сомнений, ни колебаний.

– Не закрывай дверь, Фрэнк, – сказала она, когда они вошли в спальню. – А то будет слишком жарко.

Сбросив туфли, она пересекла комнату, пройдя мимо изножья кровати – двуспальной, со стеганым одеялом с зеленоватыми узорами и белыми наволочками на подушках, прислоненных к никак не украшенному изголовью, – и задернула занавески.

Элдер наклонился, снимая ботинки.

– Фрэнк, помоги мне с этим справиться.

Она стояла спиной к нему, пока он нащупывал три круглые перламутровые пуговицы и расстегивал их, а потом расстегнул крючок под воротником. Выйдя из упавшего на пол платья, она повернулась к нему лицом – в коротеньких штанишках и лифчике персикового цвета. Бедра у нее были плотные и округлые, живот чуть выдавался и нависал, груди тяжелые, полные.

– Не смотри так, Фрэнк. Это не совсем прилично.

Он улыбнулся и стал расстегивать рубашку, а потом она спросила, не помочь ли ему со всем остальным, и он сказал, нет, не надо.

– Погоди, – сказала она, когда он разделся до трусов. – Дай я сама.

Сев на край постели, она спустила ему трусы, так что резинка оказалась под мошонкой, и быстро взяла его в рот, тут же слизав первые капли спермы, прежде чем заглотнуть всю головку, и принялась вылизывать ее языком, так медленно, что Элдер испугался, что кончит прямо сейчас. Выпустив головку изо рта и улыбнувшись, она стала ловко и проворно облизывать член от кончика до основания, а потом легла на кровать, раздвинув ноги и немного приподняв колени.

Он проделал языком бороздку по влажной ткани ее штанишек, потом сдвинул их в сторону и, когда она приподнялась ему навстречу, провел языком по солоноватой розовой ложбинке между завитками темных волос, наслаждаясь этим вкусом, и она вся открылась перед ним, чуть пахнущая мускусом.

Когда ей показалось, что он вот-вот остановится, она положила ему руку на затылок и удержала его, раскачиваясь под его губами взад-вперед, пока не кончила – с чуть приглушенным вскриком, плотно зажав его голову у себя между ног. И задрожала. И кончила еще раз.

У Элдера по лбу тек пот, заливаясь в глаза, которые сразу защипало.

Выпустив его, Хелен свернулась в клубочек, и после некоторых маневров Элдера они оказались лежащими поперек кровати, на боку, лицом друг к другу.

– Господи, Фрэнк! – Она поцеловала его в лоб, смахивая пот с бровей, потом в губы и в подбородок. – Господи, как это было… – Она засмеялась и обняла его. – Я уж и забыла, как это бывает.

Она снова улыбнулась, потом засмеялась, а Элдер приподнялся, расстегнул ей лифчик и стал целовать ее груди, полные и свободные, с темными и крупными сосками, и он брал их в рот и чуть сжимал зубами, а когда он просунул ногу между ее ног, она сказала:

– Погоди, погоди немного.

Элдер откатился назад, разочарованный, и она быстро добавила:

– У тебя ведь, надо думать, нет с собой презервативов?

Он помотал головой, и она вскочила с постели и не то побежала, не то поскакала за дверь, которая, как он предполагал, вела в ванную. Вернулась через пару секунд с маленьким серебристым пакетиком в руке.

– Боюсь даже думать, когда у него истек срок годности…

Через некоторое время они сидели на постели, опершись спинами о подушки. Хелен курила сигарету.

– Ну, – спросила она, – земля под тобой поплыла?

– Что?

– Так, кажется, говорят? Если было хорошо. Земля поплыла.

– Не знаю.

Она улыбнулась:

– Я это в каком-то журнале прочитала. Сто один способ описать собственный оргазм.

Элдер повернулся к ней, положив руку на плечо:

– И как же ты его опишешь?

Хелен рассмеялась:

– Думаю, половина нашей улицы провалилась к чертовой матери, вот что я думаю!

Он засмеялся вместе с ней, потом поцеловал ее, потом они еще немного поваляли дурака, но не слишком настойчиво – чего им обоим действительно хотелось, так это улечься рядышком, крепко обнявшись, что они и сделали.

Элдер так и не понял, кто из них уснул первым, но когда он проснулся, снаружи было вроде бы совсем уже темно, а Хелен лежала на нем, поперек, и из угла ее рта ему на грудь стекала тоненькая струйка слюны. Стараясь не разбудить, он укрыл ее одеялом и поцеловал в лоб. Он уже вовсю раздумывал над тем, что произошло и во что он ввязался. Хелен потянулась рядом и улеглась поудобнее, и он закрыл глаза, представив себе, как в отдалении поднимаются и опускаются морские волны, и стараясь больше вообще ни о чем не думать.

Должно быть, он снова уснул, потому что когда он открыл глаза, Хелен входила в спальню, одетая в купальный халат. В руках у нее был поднос. Она была внизу, в кухне, приготовила чай и тосты, принесла все наверх – заварочный чайник, чашки, блюдца, молоко, сахар, масло, все-все-все. В одном кармане халата у нее были две чайные ложки и столовый нож, в другом – маленькая баночка с вишневым джемом.

– Мне всегда это нравилось, а тебе? Тосты с джемом и чай в постели. Зимой, когда особенно холодно, я долго набираюсь мужества, потом бегу вниз, готовлю все это и приношу сюда.

– Значит, это не просто закуска после секса?

– Если б это было так, я бы давно уже умерла с голоду.

Поднос они установили на кровати между своими ногами, и Хелен наклонилась над ним, разливая чай.

– Было очень здорово, – сказал он, наклоняясь вперед и целуя ее. – Спасибо.

Она подняла на него глаза:

– Не надо меня благодарить, Фрэнк.

– Извини, я не хотел…

– Не хочу, чтобы обо мне думали как о некоей форме социальной помощи, вот и все. А теперь пей свой чай, пока не остыл. И постарайся не крошить в постель.

Налив по второй чашке, она сказала, улыбаясь одними глазами:

– Итак, ты действительно хотел мне что-то сообщить или приехал сюда вот за этим?

– Нет, я действительно хотел тебе кое-что сообщить. То есть это еще не очень точно, у меня нет неопровержимых доказательств, но я подумал, что тебе все равно следует об этом знать.

– Господи помилуй, о чем?

Он рассказал ей о своих подозрениях насчет ее дочери и Пола Латама, о косвенных уликах и об отрицательной реакции Латама. Хелен некоторое время ничего не говорила, а потом произнесла только:

– Надеюсь, он был с ней добр, вот и все.

– И все?

– Это было почти пятнадцать лет назад, Фрэнк. Какой смысл злиться сейчас?

– Ну, я думал, что он просто воспользовался…

– Если.

– Что ты имеешь в виду?

– Я имею в виду, что, как мне кажется, все это далеко не так просто. Кроме того, посмотри на нас самих. Вряд ли мы с тобой имеем право их судить.

– У нас с тобой нет ни перед кем никаких обязательств, мы ни с кем не связаны никакими узами, к тому же мы достаточно взрослые люди, чтобы понимать, что делаем.

– А тебе не кажется, что Сьюзен тоже была достаточно взрослой? Достаточно взрослой, чтобы понимать, что делает?

– Нет.

– Скажи-ка мне еще раз, сколько лет твоей дочери, Фрэнк?

– Это не имеет никакого отношения к делу.

– Сколько ей лет?

– Шестнадцать.

– И это, по-твоему, не имеет никакого отношения к делу?

– Не имеет.

– Ох, Фрэнк! – Она прижалась к его плечу. – Как ты думаешь, сколько мне было, когда родилась Сьюзен?

– Не знаю.

– Мне сейчас сорок семь. Вот и посчитай.

– Это совсем другое…

– Почему же?

– Тревор не был вдвое тебя старше.

– Нет, не был.

– Ну так…

– Фрэнк! – Она перекатилась на живот, закинув на него одну ногу и тряхнув поднос так, что на нем все задребезжало.

– Да?

– Не хочу я больше про это говорить.

– Хорошо.

Он еще немного полежал, обнимая ее, потом почувствовал, что глаза опять закрываются.

– Если я соберусь…

– Никуда ты не пойдешь.

– Я уже заплатил за ночь и завтрак.

– Ой, замолчи.

Направляясь в ванную, Элдер снял с кровати поднос и поставил его на пол.

– Можешь воспользоваться моей зубной щеткой, – сказала она ему вслед.

Когда пять минут спустя он вернулся, она уже спала.

Элдер осторожно забрался в постель и некоторое время лежал рядом с ней, прислушиваясь к незнакомым звукам, доносившимся от незнакомых, чужих домов, пока не перестал что-либо слышать.

33

Проснувшись, Элдер не сразу понял, где находится. Хелен уже оделась и спустилась в кухню готовить завтрак. Вчерашняя дыня была порезана на ломтики и разложена по тарелкам. Чайник только что вскипел, хлеб был порезан и готов для тостов. Еще больше тостов.

– А ты разговариваешь во сне, – сказала она. – Знаешь об этом?

– Что-то такое, что потом можно мне инкриминировать?

– Пока нет.

Он так на нее посмотрел, что она замерла, хотя и готовая засмеяться.

– Господи, Фрэнк! Да не беспокойся ты ни о чем! Ничего мне от тебя не нужно, понятно?

– Извини, я просто…

– Мы с тобой взрослые люди, не забыл? Это просто нечастый случай получить удовольствие. Нечастый для меня, во всяком случае. Я вовсе не собираюсь вешаться тебе на шею, так что не волнуйся. Так, у меня есть кофе, если хочешь. Растворимый. Или чай.

– Чай.

– Хорошо, иди в ту комнату и садись. Сейчас все принесу туда.

Было еще около восьми, но в гостиной уже стало светло от лучей утреннего солнца. Наверху кричали чайки. Доносились голоса людей с улицы. С фото над камином на него осуждающе смотрела Сьюзен Блэклок. День обещал быть теплым.

– Ты уедешь сегодня?

– Да.

– Куда?

– В Ноттингем, думаю. Во всяком случае, пока.

– А потом?

– Не знаю.

Хелен поставила на стол чашки и тарелки, потом отодвинула стул и села. Волосы она собрала сзади и сейчас выглядела старше, чем вчера вечером.

– С дочерью хочешь встретиться?

– И это тоже.

Дыня была сладкая, у него по подбородку стекал сок.

– Что? – спросила Хелен.

– Хм-м-м?

– У тебя какая-то гнусная улыбка.

– Да так, просто вспомнил…

К тостам был и мармелад, и джем. Фирменные, из магазина «Сейфуэй».

– Этот Латам, учитель, ты считаешь, что там могло быть нечто большее, чем просто постельные игры?

Элдер кивнул:

– Раньше думал, что такую возможность нельзя исключить.

– А теперь?

Он покачал головой:

– Я все передам в полицию, местным ребятам, все, что узнал. Дело по-прежнему не закрыто, в конце концов. А дальше уже их проблемы – как решат, так и будет.

– И больше у тебя ничего нет? Больше ты ничего не узнал?

– Нет, ничего реально важного.

– А этот Доналд, – продолжала Хелен, – Шейн Доналд, ну, который в бега ударился. Недавно.

– А что Доналд?

– Когда Сьюзен пропала, ты решил, что это его рук дело, не так ли? Его и этого, второго парня…

– Маккернана.

– Точно. Маккернана. Ты думал, что они могут быть причастны…

– Да, я считал, что это возможно.

– А теперь?

Элдер покачал головой:

– Теперь не знаю. – Он посмотрел ей в глаза, потом отвел взгляд. – Извини.

– За что?

– Разочаровал я тебя.

– Не говори ерунду. Ты старался. Делал все, что в твоих силах. И ты все еще не можешь успокоиться.

– Я дал тебе обещание.

На лице Хелен появилась кривая усмешка.

– Все мужчины такие – вечно дают всякие обещания. А потом всю оставшуюся жизнь жалеют об этом.

Завтрак был окончен, и они оба понимали, что ему не терпится уехать. На пороге она обняла его.

– Ночью было просто здорово, ты прав.

– Не надо меня благодарить, – сказал он.

Она улыбнулась, потом скорчила гримаску.

– Ладно, скоро увидимся, – сказал он.

– Правда?

На сей раз она не стояла на пороге и не смотрела, как он уходит.

Роб Лоук заставил себя ждать достаточно долго. На улице было жарко, июль в разгаре, а в кабинете Лоука настоящее пекло – действовали какие-то правила насчет вентиляции, о которых Элдер не имел понятия. У Лоука на рубашке расплывались под мышками темные пятна, галстук в полосочку был приспущен – узел болтался чуть не у пупка, две верхние пуговицы рубашки расстегнуты.

– Сволочь погода, верно?

Элдер неопределенно пожал плечами.

– Это ж все-таки Йорк, а не какая-нибудь проклятая Африка! – Он, казалось, действительно был страшно расстроен.

– Я не намерен отнимать у тебя много времени, – успокоил его Элдер.

– Ну?

Элдер рассказал ему о Латаме и Сьюзен Блэклок все, что знал и о чем только догадывался. Хотя он и был краток, Лоук умудрился все же глянуть на часы, да не раз, а дважды.

– И ничего из всего этого до сих пор не выплыло наружу? – спросил Лоук, когда Элдер закончил свой рассказ.

– Насколько мне известно, Латама так ни разу и не допрашивали.

Лоук наклонился к нему:

– Может, если бы ты так настырно не кивал на этого Шейна-мать-его-Доналда, его бы тоже допросили. – Выражение его лица очень напоминало удовлетворенное.

Элдер решил ему не перечить.

– И что ты теперь от меня хочешь? – осведомился Лоук.

– Ничего особенного. Хотя, как мне кажется, есть один вопрос, который ему следовало бы задать.

– Почему он сам тогда не рассказал об этом?

– Точно.

Лоук издал странный звук, нечто среднее между вздохом и стоном.

– По мне, так это совершенно очевидно. Ему вовсе не хотелось, чтобы Комитет по среднему образованию оторвал ему яйца за то, что он трахает несовершеннолетних девочек.

– Это одна из причин, согласен.

– А вторая какая, умница ты моя?

– Спроси у него самого.

– Черт бы тебя драл, Элдер! – Лоук мгновенно вскочил на ноги. – Заявился сюда, понимаешь ли, и указывает мне, как делать мою траханую работу!

Элдер достал из внутреннего кармана конверт и толкнул его по столу к Лоуку. А у того даже вены на виске вздулись от негодования.

– Я здесь все подробно изложил: даты, факты – все. Если соберешься побеседовать с Латамом, это может тебе пригодиться.

– Элдер…

– Если увижу Дона, скажу, что ты его разыскивал. Я же умываю руки.

Отчего это происходит, спрашивал себя Элдер, что чем старше становишься, тем чаще возникает желание кому-нибудь как следует врезать? Хорошо все-таки, что он ушел в отставку. Он был уже почти у своей машины, когда зазвонил мобильник. Это была Морин Прайор. В центре Ноттингема засекли человека, подпадающего под описание Шейна Доналда, – он пытался воспользоваться краденой кредитной картой.

34

Они встретились в небольшом кафе рядом с Брайдлсмит-Гейт, одном из тех, что еще уцелели и не были вытеснены новыми «Старбаксами» и «Каффе Неро». Морин утром ездила в суд, так что одета была очень строго и официально – серый костюм, юбка гораздо ниже колен. Элдер, на котором были бесформенные штаны и линялая синяя рубашка, чувствовал себя рядом с ней неряхой и грязнулей, да еще от жары было не продохнуть. Но не прошло и нескольких минут, как Морин сняла с себя жакет и аккуратно повесила его на спинку соседнего стула.

– Это было в магазине «Диксон», в торговом центре «Виктория», – сообщила она. – В субботу. Он пытался купить CD-плейер «Уокмен». Не самый дешевый.

– Откуда известно, что это был Доналд? – спросил Элдер.

– Продавец, который его обслуживал, молодой парнишка, азиат, подробно его описал. Двадцать с небольшим, очень коротко остриженный, кроссовки, джинсы. Тощий как скелет.

Если он не очень сильно изменился за время отсидки, подумал Элдер, тогда, конечно, ему больше двадцати и не дашь, точно не дашь.

– По всей видимости, этот продавец за ним довольно долго наблюдал. Ему показалось, что тот слишком нервничает, дергается. Видимо, он уже давно пришел в этот магазин, ходил там, оглядывался. Продавец сначала решил, что он хочет что-нибудь стащить, и, подойдя, спросил, чем может помочь, но тот ничего не ответил. Полчаса спустя он вернулся и попросил показать ему «Уокмен». Послушал, сказал, что возьмет. И все было прекрасно, но тут кассовый аппарат отказался принять его карту. Продавец спросил, не хочет ли он заплатить иным образом, но тот сразу бросился вон из магазина. И тогда продавец проверил номер по списку краденых карт, они его держат рядом с кассой. И все сошлось.

– Джеральд Керсли.

– Именно. Керсли ограбили в общественном туалете в Большом Манчестере через пару дней после того, как Доналд пустился в бега. Ключи от машины, бумажник…

– Больше никаких улик против него?

– Только косвенные. Время совпадает.

Элдер взял свою чашку и поднес ко рту – и только тогда понял, что она почти пуста.

– Хочешь еще? – спросила Морин.

– Нет, хватит.

Элдер покачал головой и оглянулся вокруг. Не так уж много лет назад он иногда заходил сюда, дожидаясь, когда у Джоан начнется обеденный перерыв – салон, которым она заведовала, располагался в нескольких минутах ходьбы отсюда. Элдер представил себе, что она сидит на месте Морин, ковыряясь вилкой в салате, и что-то рассказывает, а он тем временем расправляется с сандвичем с беконом под томатным соусом. А то нынче вокруг сплошные итальянские штучки, фокачча да пицца.

– Эта кредитная карточка, – заметил он, – могла уже раз десять сменить хозяина.

– Знаю.

– А что до описания… под него подходит чуть не половина населения от восемнадцати до тридцати.

– Ага.

– А у нас нет его нынешней фотографии.

– Ребята из уголовного отдела в Хаддерсфилде раздобыли где-то одну. Из тюрьмы, видимо. Служба инспекторов по досрочному освобождению собиралась ее использовать на полицейских досках объявлений, когда он сбежал, ну, знаешь, «Разыскиваются полицией», но почему-то у них руки до этого так и не дошли. Как бы то ни было, они ее послали нам электронной почтой. Наверное, уже висит в нашем компьютере в Мансфилде.

– Когда мы сможем заполучить копию?

– Да как только покончим вот с этим и дойдем до Центрального участка. Я сейчас позвоню в офис, и ее нам перешлют.

Пока Морин звонила по мобильному, Элдер допил остатки кофе. Если это Доналд, то почему он ждал столько времени, прежде чем воспользовался одной из украденных карт? И какого черта его принесло в тот самый район, где они с Маккернаном прежде шкодили?

– Все в порядке, – сообщила Морин, убирая телефон в сумку и снимая со стула свой жакет. – Нас ждут. Если интересно, можем там узнать, как идет поиск этой пропавшей девушки.

– Эмма Харрисон, так ее зовут?

– Да.

– Все еще никаких следов?

Морин с мрачным видом толкнула дверь и вышла на улицу.

– Думаешь, это мог быть Шейн, да?

– Ну, раз уж он здесь объявился…

– Если это действительно он.

– Ну хорошо, если это действительно он. Объявился здесь в тот самый уик-энд, когда исчезла Эмма. Тот же возраст, черт побери. Тот же возраст, что у Люси Пэдмор и у Сьюзен Блэклок.

– Тот же возраст, что у большинства девушек, которые пропадают без вести, – напомнила ему Морин.

– Значит, совпадение?

Морин мотнула головой и устремилась вперед по пешеходной дорожке, которая должна была привести их к Тринити-сквер и к Центральному полицейскому участку, расположенному на углу Шекспир-стрит и Норт-Черч-стрит.

Морин записала Элдера в журнал учета посетителей, поговорила по внутреннему телефону с кем-то из руководства. Поскольку отдел особо тяжких преступлений располагался в двух местах и оба они были далеко от центра города, иногда возникала необходимость просить местную полицию предоставить в распоряжение инспекторов помещение в своей штаб-квартире или те или иные средства связи. Подождав несколько минут, Морин узнала, что ей предоставлен временно свободный кабинет с компьютером на третьем этаже. И через несколько минут она уже получила нужное изображение на экране этого компьютера.

У Элдера даже дыхание перехватило, когда он увидел лицо Шейна Доналда – тот смотрел прямо в объектив, настороженный, затравленный, в глазах выражение загнанного зверька; можно себе представить, что он пережил там, в тюрьме, через что прошел, подумал Элдер. И в тюрьме, и прежде. Но теперь в нем ощущалась еще и агрессивность, даже вызов – раньше этого не было. Качества эти, конечно, в определенной мере у него имелись, но прежде были глубоко спрятаны, скрыты, в ожидании, когда Маккернан их высвободит. И теперь вся эта яростная жажда насилия вылезла на поверхность. Совершенно неуправляемая.

– Узнаешь? – спросила Морин.

– О да!

– Не слишком изменился?

– Нет, он изменился.

Морин переместила курсор и щелкнула клавишей, запустив принтер.

Полученный портрет при переходе из цветного формата в черно-белый и во время печати немного утратил четкость изображения.

– Потом я сделаю и цветной отпечаток, – сказала Морин.

– Пока и этот сойдет.

– Хочешь предъявить его тому типу из «Диксона»?

– Если не возражаешь.

Морин выключила принтер, перевела курсор в верхнюю часть экрана и щелкнула мышью, выключая компьютер.

– Пойдем спросим, узнали они что-нибудь насчет Эммы Харрисон.

В приемной сидели четверо полицейских в форме, двое детективов и трое штатских – большинство было занято анализом поступающей информации и созданием базы данных, а также работой с сетью ХОЛМС. И Элдер и Морин прекрасно понимали, что во многих случаях это самая важная задача из всех – если приоритеты в расследовании определены неверно, тогда важные подробности и улики могут оказаться отодвинуты на задний план и не расследованы в течение нескольких дней. Дней, которые могут оказаться решающими.

Фотографии Эммы Харрисон были прикреплены к одной стене вместе с объявлением, распечатанным в тысячах экземпляров и развешанным где только можно. На соседней стене висела карта района, где пропала Эмма, и план, более крупного масштаба и более подробный, Раффордского аббатства и парка; в разных его частях стояли разноцветные пометки, указывающие, как продвигается поиск.

Изначальное предположение заключалось в том, что, опоздав на автобус, Эмма попыталась поймать попутную машину или же познакомилась на концерте с кем-то из местных, кто пустил ее переночевать. Но тогда она в любом случае объявилась бы уже на следующее утро, немного обескураженная и грязная, но в целости и сохранности. Когда этого не произошло, инцидент был переведен в более высокую категорию – полномасштабное расследование дела о пропавшем без вести, что просто бесило отца Эммы: он настаивал, чтобы это было сделано с самого начала. «Она же не полная дура, – утверждал он. – Если бы она действительно опоздала на автобус, то сразу же позвонила бы!»

Хотя мобильник у Эммы недавно забрали – после бесчисленных скандалов по поводу беспардонного его использования и жутких счетов от провайдера – и она ждала покупки другого, с которым можно было платить за звонки по мере их осуществления, в центральной части парка не было недостатка в обычных таксофонах.

Старший из детективов, инспектор с озабоченным лицом, в рубашке с закатанными рукавами и в очках без оправы, поднялся, когда вошла Морин и следом за ней Элдер.

– Привет, Джерри!

– Привет, Морин!

– Джерри, это Фрэнк Элдер, он вышел в отставку пару лет назад. Фрэнк, это Джерри Кларк.

– Привет, Фрэнк. Я слыхал о вас.

Элдер пожал протянутую руку.

– И только хорошее, надеюсь.

– Фрэнк занимался аналогичным исчезновением девушки несколько лет назад, – добавила Морин.

– Тогда вам понятно, какое это сволочное дело, – сказал Кларк. – Родители сидят дома, вздрагивают от каждого телефонного звонка, рвут на себе волосы, опасаясь самого худшего и не желая самим себе в этом признаться. А мы тут… час проходит за часом… ну, вы сами знаете.

Элдер знал, даже слишком хорошо.

– До сих пор никаких следов? – спросила Морин.

– Не то что следов, ее даже никто не видел, ни один человек, которого можно принимать всерьез, вот что самое странное. С одной стороны, это даже хорошо, ну, некоторым образом, иначе половина сотрудников уже носились бы по всему графству. Люди готовы тебе все, что угодно, наплести, лишь бы отвлечься от своей монотонной жизни, попасть в газеты, да еще чтоб их по телику показали. А сейчас – не то что никто не звонит, звонят, конечно, но пока мы с этим вполне справляемся.

– А сами-то вы что об этом думаете? – спросил Элдер.

Джерри Кларк перенес вес тела с правой ноги на левую.

– Дома никаких ссор не было, в школе никаких скандалов, допрашиваем бойфрендов, изучаем все прочее, на что всегда обращаем внимание, – словом, самый обычный сценарий. Я склонен думать, что она либо отвалила с кем-то, с кем познакомилась на концерте, – и мы обратились ко всем, кто там был, чтобы связались с нами, – либо она все еще где-то здесь.

Он подвел их к карте Раффорд-парка, висевшей на дальней стене.

– Какая площадь? – спросил Элдер.

– Пара сотен акров или около того.

Элдер тихо присвистнул.

– Сколько нужно обследовать! – вздохнула Морин.

Кларк кивнул:

– Мы собрали полицейских со всего графства. Плюс добровольцы, местные. Сначала сосредоточились вот на этих местах, вот здесь, комплекс старых конюшен и сады, что тянутся за этим вот сооружением, похожим на оранжерею. Тут полно заборов, все перекрещиваются, масса густых кустарников и еще этот ручей, что течет сбоку. Потом старое здание аббатства, открытое с одной стороны, внутри по большей части практически пустое – там остались лишь внешние стены. В общем, не самое безопасное место, чтобы там ошиваться. Там сейчас наши люди работают, прочесывают все.

– А вот это место? – спросила Морин. – Вот здесь.

– Это Броуд-Райд – так его называют. Дорога, ведущая вниз, мимо леса и к озеру. Вот тут дорожка, она идет по берегу вокруг него, возле самой воды, видите? Но она узкая, местами сильно заросшая, особенно на той стороне; туда не так легко пробраться. – Он снял очки и потер переносицу. – Здесь можно надолго упрятать тело, чтоб никто не нашел.

– А озеро? – спросил Элдер.

– Мы запросили подводные объемные сканеры, они должны сегодня прибыть. С их помощью можно видеть все необычные предметы под водой или воздушные пузыри. И команда водолазов уже готова. – Он вздохнул и водрузил очки на место. – Если придется, задействуем драгу.

Морин поблагодарила его и попросила сообщить ей, если будут какие-то новости. Все они понимали, что, если за прошедшие сорок восемь часов никаких следов Эммы Харрисон обнаружить не удалось, шансов ее найти уже почти не оставалось. И как только у них будет хоть какое-нибудь свидетельство, что это похищение, к делу тут же официально подключится отдел по расследованию особо тяжких преступлений.

В следующий раз, когда она будет говорить с инспектором уголовной полиции Джерри Кларком, ее интерес к этому делу будет уже более чем поверхностный.

Салим Ратра был очень занят, изо всех сил стараясь всучить покупателю новый DVD-плейер «Филипс», который не только воспроизводит, но и пишет, за весьма сходную цену – чуть меньше пятисот фунтов стерлингов.

– Ты хоть что-нибудь во всем этом понимаешь? – спросила Морин.

Элдер рассмеялся:

– У нас дома был только один человек, умевший обращаться с видеомагнитофоном, – Кэтрин. Кажется, это она первой начала записывать все серии «Ист-Эндерз», когда ей было всего четыре года.

«У нас дома» – этим словосочетанием он не часто пользовался в последние годы.

Покончив наконец с бумагами, завершавшими оформление продажи, Салим подошел к ним. Морин достала из сумки распечатку с фотографией Шейна Доналда.

– Боюсь, это не самое лучшее изображение, – заметила она.

Изображение оказалось достаточно хорошим.

– Это он, – сказал Салим с ноткой возбуждения в голосе. – Он самый, да-да.

– Вы уверены? – спросил Элдер.

Салим улыбнулся. Улыбка была торжествующая, победная, Морин поняла это сразу же.

– Видели этого малого, что только что тут был, с женой? Купил «Филипс», да? Он ко мне две недели назад приходил, разнюхивал тут все, вопросы всякие задавал, знаете, может, ему лучше «Самсунг» взять, или мультисистемник с наушниками, или, может, поднапрячься и прикупить «Динон АСВ-700» с объемным звуком? И вот снова пришел час назад, даже меньше, – я его сразу узнал, как он только вошел. Это ж мой клиент, это ж моя работа, так? Лица, названия, имена – все моя работа. И я ее выполняю. А этот тип – конечно, это он, тот самый, что был здесь в пятницу со своей липовой карточкой, можете на меня положиться.

Элдер и Морин стояли на широком тротуаре рядом с торговым центром «Виктория», и мимо них спешили люди. Перед светофором на углу Милтон-стрит в три ряда замерли автобусы. У Элдера рубашка прилипла к спине, и дело было даже не в жаре, хотя температура была за двадцать и в воздухе висела какая-то тяжесть, явный предвестник надвигающейся грозы.

– Тут совсем не обязательно есть связь, – сказала Морин.

– Знаю.

– Шейн Доналд объявился в городе в пятницу, а девушка пропала через день после этого. Это просто совпадение.

– Эмма Харрисон, – сказал Элдер. – Ей столько же лет, сколько было Сьюзен Блэклок, когда та пропала, столько же, сколько Люси Пэдмор, когда они ее убили – Доналд и Маккернан. Ты же видела фотографии, у Эммы тоже светлые волосы, длинные светлые волосы. Как и у тех.

– Фрэнк, по статистике, каждый год пропадает без вести множество шестнадцатилетних девушек. Ставлю что угодно: у половины из них светлые волосы. Эмму Харрисон и Шейна Доналда не связывает ничто. Ничто.

– Кроме того факта, что он был здесь.

– Если это так.

Элдер шагнул в сторону, давая пройти молодой женщине, толкавшей двойную детскую коляску.

– Ты еще будешь связываться с Джерри Кларком? – спросил он.

– Вместе поговорим, ладно?

Когда они пересекли улицу и направились к Тринити-сквер, на землю упали первые капли дождя.

35

Кардиган нашел Харолд Идж. Харолд, семидесяти двух лет, – один из основателей и постоянных членов клуба «Ист-Ноттингем Синьер Рэмблерз»,[32] – спина до сих пор прямая и глаза как у орла. Утром в среду он отправился в пеший поход с Джесс – помесью колли с лабрадором, – сел в автобус, идущий из Ньюарка в Линкольн, сошел с него в пяти или шести милях от города и по тропинкам и старым, никак не обозначенным переулкам направился через деревню Нортон-Дисни кружным путем обратно в город. Отличная прогулка на целый день.

В рюкзаке он нес карту, изданную Картографическим управлением, компас и бинокль, батончик «Кеннел минт», два сандвича с сыром и пикулями, яблоко и хороший ломоть пирога со свининой. Там имелись также шоколадные драже для Джесс, бутылка с водой для них обоих и потрепанный справочник «Птицы Британии» издания Королевского общества охраны птиц. Он совсем недавно привык наконец пользоваться амортизирующей тростью для пеших походов, сделанной по немецкому образцу, которую ему три года назад подарила одна из племянниц.

Харолд шел уже почти час и задержался на краю широкого поля, чтобы проверить, правильно ли он идет. Там, на другом конце поля, должна была открыться дорожка, ведущая дальше в лес, но он что-то не видел никакой прогалины в живой изгороди. Может, заплутал? Ага, вон она, просто заросла боярышником, но еще достаточно широкая, чтобы протиснуться по очереди между деревьями, потом взобраться по узким ступенькам, ведущим через изгородь, и спуститься на другой стороне, где проход свободен.

По правде говоря, это Джесс нашла кардиган. Обнюхивая заросли папоротника, который заполонил все пространство около живой изгороди, она вдруг подняла голову и громко залаяла, и Харолд решил было, что она нашла кроличью нору или что-нибудь в этом роде, может, даже барсучью нору, но вместо этого разглядел там какое-то цветное пятно, пурпурное.

– Тихо, девочка, тихо. Молодец!

Харолд осторожно просунул конец своей трости в заросли, отцепил тряпку от шипастой ветки, на которой та висела, и подтащил к себе. Женский кардиган, подумал он, и к тому же в приличном состоянии. Слишком модный, чтобы его тут забыл обычный турист, это сразу видно. Можно повесить его на изгородь на случай, если вернется тот, кто его тут забыл, однако такая возможность показалась Харолду маловероятной. Вместо этого он осторожно свернул его и засунул в рюкзак. Какой-нибудь магазин для бедных будет признателен ему за такое приношение, можно не сомневаться.

И только вечером, уже дома, когда он смотрел местную программу новостей, лежа в ванне, расслабляясь и наслаждаясь, до него дошло, что между его находкой и Эммой Харрисон есть прямая связь. Когда ее видели в последний раз, говорил диктор, на Эмме были узкий топик в цветочек, синяя джинсовая юбка, открытые розовые сандалии и пурпурный кардиган.

Харолд закрыл кран, завернул кардиган в двойной газетный лист, уложил сверток в пластиковый пакет и отнес в местный полицейский участок.

Район, где Харолд Идж любил совершать свои пешие прогулки, по большей части представлял собой холмистую местность. К северу от деревни Нортон-Дисни, за узкой дорогой, скорее, аллеей, которая уходила на восток от шоссе А46, лежал лес, а ближе к деревне протекала река Уитем, долгим кружным путем несшая свои воды к заливу Уош. К востоку от нее располагалась небольшая каменоломня, а остальное пространство занимали поля, там и тут утыканные фермерскими строениями и редкими жилыми домиками. За последние четыре дня по крайней мере один раз шел проливной дождь, но, если не считать этого, погода стояла сухая и теплая; кардиган, когда он попал в полицию, был сухой на ощупь, только там, где один рукав завернулся, ощущалась небольшая влажность. На левой стороне виднелась прореха – до конца он не порвался, – там, где он зацепился за живую изгородь и застрял в ней.

Эшли Фулкс тут же заявила, что это тот самый кардиган, который Эмма позаимствовала у нее, и разразилась слезами; ее родители подтвердили, что вещь принадлежит их дочери. Констебль Эйлин Джой, которая была назначена держать постоянную связь с Харрисонами, сообщила им о находке.

Полиция перенесла свое внимание с Раффорд-парка на район вокруг Нортон-Дисни. К полицейским из Ноттингемшира присоединились их коллеги из Линкольншира, персонал соседней базы Королевских военно-воздушных сил и значительное количество добровольцев из местных. Все пространство они должны были обследовать по частям, постепенно продвигаясь от центра к периферии, изучая каждое здание, каждую изгородь и канаву, каждый сарай. Сканеры, уже готовые к погружению в озеро в Раффорде, передислоцировали на реку Уитем.

Если Эмма Харрисон шла по той дорожке, которой воспользовался Харолд Идж, взобралась на переход через живую изгородь и сама пролезла в узкий проход в ней, то куда, черт побери, она направлялась и зачем? И если, что представлялось более вероятным, она была с кем-то еще, то по доброй воле или ее заставили? Или же на самом деле ее кто-то тащил? Место это было на некотором расстоянии от дороги, от ближайшей точки, куда могла подъехать машина. Нужно обладать значительной силой, чтобы дотащить ее оттуда. До этого места и, может быть, даже дальше.

Детективы буквально пальцами перещупали всю местность вокруг места, где был найден кардиган, исследуя землю в поисках отпечатков обуви, осматривая ветки живой изгороди, где они торчали над переходом.

Прошло уже четыре дня с того момента, когда Эмму Харрисон видели в последний раз.

В 1997 году, когда Элдер и Джоан переехали сюда из Лондона – Кэтрин было одиннадцать, она переходила из начальной школы в среднюю, – Бернард Янг был главным инспектором полиции в отделе особо опасных преступлений и славился своей коллекцией тропических аквариумных рыб, определенной прямотой высказываний и зацикленностью на литературе высокого штиля и костюмах-тройках из харрисовского твида разной степени волосатости. Если в жаркий день кто-нибудь отваживался встать с подветренной стороны от него, то тут же начинал ощущать себя так, словно оказался в самой вонючей лачуге где-нибудь высоко в горах Шотландии.

Теперь же это был суперинтендант Янг, старший офицер и начальник отдела, получивший значительную прибавку к жалованью и отдельный кабинет с превосходным видом на автомобильную стоянку, соседние крыши и маленький кусочек неба. На шкафу возле одной из стен кабинета, полки которого были уставлены изданиями Шекспира, Филдинга и Смоллетта в одинаковых переплетах, постоянно журчала вода, протекавшая через огромный, три на шесть метров, аквариум, в котором крутились излишки его коллекции рыб, мелькая и сверкая сквозь стекло оранжевыми и золотистыми отсветами.

В этом самом кабинете в тот день, помимо самого суперинтенданта, находились два инспектора – Морин Прайор и Джерри Кларк, – а также приглашенный лично суперинтендантом Фрэнк Элдер.

Пиджак Бернарда Янга висел на вешалке за дверью, а пуговицы его жилета были расстегнуты – все, кроме одной.

– Я склонен думать, – заявил он, – что эта Эмма одна отправилась на прогулку по сельской местности, по собственной воле, и пошла через это поле, перепрыгивая через лютики и коровьи лепешки, ни на секунду не задумываясь ни о чем на этом проклятом свете. Я склонен думать, что в этот солнечный субботний полдень ее обуревали какие-нибудь идиотские мечты о феях и эльфах, так что она тащилась через эти поля в полной отключке, в этаком счастливом трансе. Но это вам не траханый «Сон в летнюю ночь»! И рано или поздно мы найдем ее несчастное разложившееся тело. – Он по очереди оглядел всех своих коллег. – Или у кого-то из вас другое мнение?

Никто ему не возразил.

– Так. Значит, она где-то там, потому что кто-то ее туда затащил, так надо полагать. Кто-то, кого она встретила в Раффорде или потом. Вначале она могла пойти с ним по собственной воле – по всей вероятности, так оно и было, – или же она с самого начала действовала по принуждению. Она могла быть с ним знакома, а могла и не быть. Пока у нас слишком много неизвестных, мы слишком многого не знаем.

Морин хотела было что-то сказать, но передумала.

– Джерри, – сказал Янг, – вы уже практически все предусмотрели, тут трудно что-либо добавить…

Кларк потер ладонью лицо, чтобы скрыть румянец смущения.

– Так что все розыскные мероприятия остаются в вашем ведении. Морин, ваша основная задача – найти и опросить известных преступников. Регистр сексуальных преступников для начала. Всех когда-либо осужденных за сексуальные преступления или насилие и недавно вышедших на свободу и обретающихся в наших краях.

Морин кивнула. Чтобы выделить возможных подозреваемых, придется сначала просмотреть не меньше восьми сотен фамилий, а может, даже больше. А сколько детективов будет в ее распоряжении? Если ей повезет, очень повезет, и если другим подразделениям тоже неожиданно повезет, ей дадут человек тридцать-сорок. На первую неделю сверхурочная работа гарантирована, а вот что потом?..

– Это понятно и само собой, но я все же об этом упомяну тоже. Сотрудничество между вами крайне необходимо, никакого утаивания информации, свободный доступ в любое время. Все важное, любые новости – я хочу знать обо всем немедленно, как только эта информация доходит до вас. И все заявления для прессы – для всех СМИ – должны проходить через меня. Никакой показухи, понятно?

– Понятно, сэр, – ответила Морин.

– Хорошо, сэр, – ответил Кларк.

– А теперь что касается Фрэнка. Вы оба с ним знакомы. Вы, Морин, его знаете, как я, если не лучше. Вы работали с ним, работали успешно, и не так уж давно это было. Это Фрэнк в значительной мере способствовал тому, что Маккернана и Доналда посадили, а теперь, как нам известно, Доналд в бегах. Более того, он был в этом районе за день до исчезновения Эммы Харрисон. Конечно, это могло быть не более чем совпадение. Имей я склонность заключать пари, наверное, поставил бы на это. Но вот я смотрю на фото этой юной девушки и тут же вспоминаю лицо той, которую эти двое ублюдков убили. Как две капли воды похожи, ну почти.

Он помолчал, переводя дыхание, отпил воды из стоявшего на столе стакана.

– Я уже переговорил с заместителем главного констебля графства и теперь предлагаю включить Фрэнка в состав группы в качестве внештатного консультанта. Он, вероятно, знает Доналда лучше, чем кто-либо еще, и к тому же расследовал подобные дела раньше. Дел у вашей группы по горло, и нам нужна любая помощь, какую только можно получить. Фрэнк знает дело, знает, как мы работаем, так что сомневаюсь, что он будет путаться у нас под ногами.

Элдер уже был в курсе дела еще до того, как суперинтендант сообщил им об этом, – его предупредила Морин Прайор.

– Замечания? Дополнения?

– Думаю, это хорошая мысль, – не колеблясь заметила Морин.

– Джерри?

– А мне-то что? – сказал Кларк. – Из того, что вы сказали, следует, что он в любом случае будет в основном работать с Морин, ее делами заниматься.

– Хорошо, – сказал суперинтендант, автоматически начиная застегивать пуговицы своего жилета. – Дело за вами, Фрэнк.

– Сделаю все, что смогу.

Пол Латам ждал его возле справочного бюро. Выглядел он здесь неуклюже, не в своей тарелке. Фирменный костюм, вельветовый, бледного оттенка, был тот же самый, но плечи опущены, а в глазах какое-то мертвое выражение.

– Вас нелегко разыскать, – заметил он.

– Что вам угодно? – спросил Элдер.

– Не знаю. Разве что сообщить для вашего удовольствия, что я временно отстранен от исполнения своих обязанностей.

– О'кей, – сказал Элдер. – Если хотите поговорить, то давайте не здесь.

Они нашли какой-то захудалый паб с металлическими пепельницами и подставками для кружек с рекламой уже давно не выпускавшегося сорта пива. «Здесь бывают все спортивные знаменитости!» – гласила надпись на стене, но Элдер как-то с трудом мог себе это представить в подобном антураже. Он заказал полпинты горького, но тут же пожалел об этом; Латам взял джин с тоником, большой стакан, что было явно гораздо лучше.

– Ну и чем вы так озабочены? – спросил Элдер.

– Вы имеете в виду, помимо поисков другой работы? Не связанной с преподаванием, конечно же. Нелегкая задача в моем возрасте, когда всю жизнь проработал в школе.

– Мне очень жаль, – сказал Элдер, хотя вовсе не был в этом уверен, даже в данное время.

– Да неужто?

Элдер отпил еще немного пива и слегка скривился:

– Что случилось?

– Вы прислали ко мне какого-то бандита!

– Никого я никуда не присылал.

– Ну этого, прекрасного представителя полиции ее величества, великолепного стража закона.

– А-а, это был Лоук.

– Он самый. Инспектор уголовного розыска Лоук. Который ввалился ко мне прямо во время урока и в присутствии тридцати двенадцатилетних учеников обвинил меня в педофилии – не больше и не меньше. Ох, я, конечно же, написал жалобу его начальству, и своему депутату, и в Комиссию по расследованию жалоб на действия полиции, но проку от этого как от козла молока. В практическом смысле меня выгнали, мой контракт аннулирован; меня подвергли почти полному остракизму мои собственные коллеги, с которыми я лет десять вместе работал. Меня подвергли унижению, препроводив под конвоем из школы, и мне было указано не появляться на ее территории без письменного разрешения, которое я, разумеется, никогда не получу. Представитель нашего профсоюза уверял меня, что я имею право на апелляцию, а сам в это время украдкой поглядывал на часы. Так что мое членство в этой благородной корпорации закончилось.

– Благородной?

– Именно так я и сказал.

– А чего вы нашли благородного в соблазнении пятнадцатилетних девиц?

– Соблазнении? А оно имело место?

– Вы сами знаете.

– Да, мы со Сьюзен были очень близки. Мы были друзьями.

– Да уж, – хмыкнул Элдер.

– Не хотите, можете не верить.

– Вам доверили заботиться о ней.

– И что? Я нанес ей ущерб? Причинил боль?

– Вероятно.

– Не думаю.

– Вы злоупотребили оказанным вам доверием.

– Единственное, что вообще имело хоть какое-нибудь значение, было доверие, существовавшее между Сьюзен и мной, и я никогда не злоупотреблял им. Я никогда ей не лгал, никогда не преувеличивал свои чувства к ней, никогда не говорил ничего, что не было бы чистой правдой.

– Вы воспользовались…

– Господи! Да вы просто ханжа и педант!

– Если бы кто-нибудь вроде вас посмел приблизиться к моей дочери…

– То что? Вы бы вымазали его дегтем, вываляли в перьях и протащили по улицам? Отрезали бы ему яйца и бросили их собакам? Может, даже повесили? Только вряд ли, я ведь тоже читал полицейские объявления – повешение слишком гуманная казнь для таких, как я.

– Вы несете чушь.

– Да неужто? А вам никогда не приходило в голову, что все имевшее место между Сьюзен и мной называется заботой и любовью и было, вероятно, именно тем, в чем она в тот момент своей жизни более всего нуждалась?

– Нет, не приходило.

– Точно таким же образом, если бы у вашей дочери возникли определенные отношения с мужчиной старше ее, могли они оказаться именно тем, что ей нужно?

– Нет.

Латам опустил голову, взял стакан и глотнул еще джина.

– Вот что, – сказал Элдер. – Когда вы ее видели в последний раз?

– В последний день занятий. Они уже почти все разъехались, ее одноклассники. Сдали экзамены, и некоторые отправились на каникулы или подыскали себе работу на лето. Сьюзен зашла, чтобы попрощаться. Она собиралась в сентябре в колледж, это уже совсем другая жизнь. Мы уже не могли бы продолжать встречаться, мы уже все это обсудили. Она подарила мне открытку со стихами, это был сонет Шекспира, очень мило с ее стороны… Она и сейчас у меня, хотите – покажу. И написала: «Полу – с любовью и благодарностью за все». После этого я больше ее не видел.

– И вы не имеете понятия, что с ней случилось?

– Никакого.

Элдер продолжал пристально смотреть на него.

– Думаете, я вру?

– Нет. – Элдер отодвинул свое пиво, так и не допив его. – Ладно, мне надо идти.

– А я еще посижу тут.

Элдер кивнул и поднялся.

– О том, что у нас было со Сьюзен, – сказал Латам, – я ничуть не жалею. Совершенно. Вне зависимости от того, что свалилось на меня впоследствии.

Едва кивнув, Элдер вышел, оставив его сидеть там и смотреть в почти пустой стакан.

36

Когда брак Элдера развалился, он постарался, чтобы между ним и обломками его семейных отношений образовалась как можно более значительная дистанция. Первые несколько месяцев Джоан жила в своего рода чистилище, почти открыто встречалась с Мартином Майлзом, даже оставалась иногда у него на ночь, но по большей части возвращалась по вечерам домой, где ее встречала нетронутая постель и осуждающий взгляд Кэтрин. Какая-то часть ее, как она осознала позднее, все еще ждала, что Элдер вернется, они поспорят, придут к согласию, найдут выход из создавшегося положения и все наладится. Такое уже бывало прежде.

Когда этого не случилось, она выставила дом на продажу, а Мартин поменял свою квартиру на другую, побольше, в том же районе, в новом доме, построенном по индивидуальному проекту, – сплошной шик и блеск на фоне окружающей полинявшей роскоши девятнадцатого века. С фасада дом смотрел на прохожих безликим белым бетоном, а с тыльной стороны стена сплошного стекла отделяла его от стометрового ландшафтного парка, на который открывался вид из гостиной высотой в два этажа, с винтовой лестницей и дорогими гравюрами на стенах.

Как-то раз, много лет назад, Мартин коснулся ее руки – это произошло в салоне, которым он владел, через несколько минут после их первой встречи, – и ее тут же пронзил разряд тока, что немедленно отразилось в ее глазах. И в тот же момент она поняла, что если немедленно не повернется и не уйдет, то рано или поздно будет с ним спать, как бы она ни старалась убедить себя в том, что это невозможно. Конечно, никуда она не ушла. Осталась. Мартин, словно соблюдая негласное соглашение с ней, не нажимал, не ускорял события – их отношения не выходили за рамки чисто профессиональных и не вызывали ничьих нареканий. Элдер между тем все чаще и все дольше задерживался на службе, занимая все меньше и меньше места в жизни Джоан, и жизнь их становилась все более скучной и однообразной, обыденной, как когда лежишь в постели спиной друг к другу. В конце все было почти банально – вечеринка, чуть-чуть больше вина, чем надо, и то, что началось на заднем сиденье машины, закончилось в огромной овальной кровати напротив зеркальной стены, отражавшей и передразнивавшей все метания их потных тел.

После этого было дано и нарушено множество обещаний – обещаний Фрэнку, обещаний самой себе. Иногда они с Мартином не встречались месяцами, не оставались наедине, не прикасались друг к другу; когда он пытался развить свой бизнес в Америке, они не виделись почти год. У него были другие женщины, она знала это, и девушки – а она ведь все еще была замужем, у нее в постели все-таки был собственный муж, чего ей было жаловаться? А со временем горевший в них обоих огонь поугас, как это всегда бывает.

К тому времени, когда она перебралась в Ноттингем, они с Мартином были уже деловыми партнерами и добрыми друзьями. Он руководил работой своих салонов в Лондоне, остальное все в большей степени переходило в ее ведение. Когда он иногда наезжал к ней и оставался ночевать, они лишь ужинали вместе, и ничего более. Но затем, как будто повернули выключатель, все изменилось. Она вдруг захотела его – это было как болезнь. Лихорадка. И Мартин ответил тем же, возбужденный этой переменой. Они стали видеться все чаще, готовые идти на риск; однажды она позвонила ему среди ночи, тайком выбралась из дому, и они занялись любовью прямо на дорожке в соседском саду, совершенно голые, лишь укрывшись старым плащом Фрэнка, который она прихватила с собой.

Элдер в конечном итоге все равно должен был обо всем узнать. Некоторое время она даже была уверена, что он уже знает, но по каким-то причинам не хочет об этом говорить. Она все чаще и чаще намекала ему, но он не обращал на это никакого внимания. А потом она вдруг все ему рассказала, во всем призналась, и выглядело это так, как будто он никогда ни о чем не подозревал. Ее слова, холодные и тяжелые, как камни, режущие, как осколки стекла… Фрэнк, я опять с ним встречаюсь…

Он никогда раньше не бывал в этом доме. Знал о нем, знал, где он расположен, не раз проезжал мимо; однажды, листая журнал о новых архитектурных изысках, который кто-то забыл в кафе в Корнуолле, он даже наткнулся на статью об этом доме – цветные фото, интервью с архитектором. На одной из фотографий – очередной вид роскошного интерьера – был и сам Мартин, руки в карманах свободного белого костюма, стоит босиком возле винтовой лестницы. На другом фото они с Джоан сидят рядышком на кожаном диване, держась за руки.

В тот день его познакомили с другими членами их розыскной группы, и он не заметил с их стороны никакого особого возмущения. Некоторых он помнил по прежним временам, другие лица были незнакомыми. Он просмотрел все протоколы допросов зрителей, что присутствовали на выступлениях в тот субботний день, потом уединился с видеодвойкой, в которую вставил кассету с камеры слежения, установленной в магазине сувениров в Раффорд-парке. Кадры, на которых были засняты Эмма, Элисон и Эшли, помечены и выделены: вот они, все трое, смеются, переходят от прилавка к прилавку, хватают то одну вещь, то другую, примеряют, пробуют. Потом еще несколько кадров, снятых позднее, – Элисон и Эшли, очень спешат, почти бегом обходят все отделы в последней отчаянной попытке найти Эмму, пока автобус еще не ушел.

Но Элдер хотел увидеть нечто другое. Шейна Доналда.

Спустя почти два часа он, просмотрев все, вернулся к одному кусочку записи, который стал прокручивать вновь и вновь: мужчина, стоит у самого края кадра, почти выпадая из рамки, и виден всего несколько секунд, можно заметить только руку, смазанное лицо и снова руку, а затем спину, когда он поворачивается – темная рубашка, короткая стрижка, и ничего более, – поворачивается на чей-то зов или окрик. Секундное изображение, опознать по нему невозможно. А в центре кадра – ее лицо, очень оживленное, тоненькая девушка со светлыми волосами, что-то держит в руках, какую-то ювелирку, бусы или браслет, трудно определить, держит, высоко подняв, словно хочет сказать: «Эй, смотри!» – но тут камера отворачивается в сторону, а когда возвращается в это же положение, ни девушки, ни мужчины там уже нет.

Неужели Доналд? Элдер попросил одного из техников перевести эти кадры на диск, чтобы их можно было увеличить, усилить четкость изображения и распечатать. Он все еще думал об этом какой-то частью мозга, когда стоял перед дверью в дом Майлза и ждал, пока ему откроют.

На лице Джоан отразилось удивление, потом она улыбнулась:

– Мог бы и позвонить, Фрэнк.

– Чтобы дать тебе время уехать?

– Мартина нет.

– Какая жалость.

Джоан секунду поколебалась и отступила, впуская его в дом:

– Заходи.

Холл был весь отделан светлым деревом, солнечные зайчики прятались по углам. В конической вазе – единственный цветок.

– Проходи внутрь.

Он последовал за ней в гостиную, высоченный потолок и голубые стены которой создавали впечатление полета в открытом пространстве. С внешней стороны, во внутреннем дворике, на равном расстоянии друг от друга сияли огни, горевшие в посеребренных фонарях, хотя еще не было темно.

– Принести тебе выпить? Хочешь вина? Или пива?

– Пиво было бы кстати.

Элдер неотрывно следил за своим отражением в раздвижной стеклянной двери, словно сам не представляя, что он сейчас сделает.

– Надеюсь, тебе понравится. – Джоан передала ему открытую бутылку, холодную на ощупь, с уже образовавшимся на стекле конденсатом. – Любимое пиво Мартина. Французское, кажется.

Элдер ничего не ответил.

Она стояла напротив, в руке бокал с белым вином, немного напряженная, и изучающе на него смотрела.

– А раньше ты заметно лучше выглядел, Фрэнк.

– Ничего, бывало и похуже.

На ней была юбка кремового цвета, который, кажется, принято называть бежевым или светло-коричневым, и синий верх, обтягивавший ее чуть плотнее, чем следовало бы, и Элдер вдруг почувствовал к ней ненависть – за то, что она такая красивая.

– Итак, Фрэнк, чему мы обязаны такой честью?

– Мы?

– Мартина нет, у него какая-то встреча…

– Ты уже говорила.

– Кэтрин еще не вернулась с тренировки. Она часто задерживается с друзьями.

– Стало быть, мы тут с тобой только вдвоем.

– Как в старые времена.

– Нет.

Джоан вздохнула, словно уже устав от этой игры, которую они тут затеяли.

– Так в чем дело, Фрэнк?

– Дело в этой девушке, которая пропала несколько дней назад…

– Да-да, это было в «Новостях». Эмма…

– Харрисон.

– И что?

– Я занимаюсь расследованием. Консультант. С сегодняшнего дня.

– Почему именно ты?

– Потому что я этим занимался раньше, а эти дела, возможно, связаны друг с другом. Ничего определенного пока.

– Ох, Фрэнк, – она чуть отвернулась в сторону, – я уж думала, с этим покончено.

– Так, наверное, не бывает.

Джоан села на софу, опустив голову и держа бокал с вином обеими руками.

– Я решил, что надо тебе сообщить, – продолжал Элдер. – Это значит, что я некоторое время буду в здешних местах. Дольше, чем рассчитывал.

– И что?

– Это же не очень большой город, Джо, сама понимаешь.

– Понимаю.

– Я хотел, чтобы ты знала, это из-за Кэтрин, вот и все.

– У тебя будет возможность чаще с ней видеться.

– Да.

– Она будет рада.

– Надеюсь.

Джоан попыталась улыбнуться, но у нее это плохо получилось.

– Еще пива хочешь?

– Я и это едва пригубил.

– А я еще вина выпью.

Ни один из них не сдвинулся с места. Снаружи донесся звук автомашины, проходящей поворот улицы. Что-то – может, кошка? – переместилось в дальнем конце патио, отвлекая внимание Элдера. Когда он вернул взгляд в комнату, Джоан уже стояла, держа в руке пустой бокал. Передняя дверь открылась, потом захлопнулась.

– Фрэнк! А ты какого черта здесь делаешь?

Мартин Майлз, широко улыбаясь, стоял у самого порога, пиджак наброшен на одно плечо, указательный палец продет в вешалку у воротника, удерживает его на месте. Волосы взъерошены, словно он ехал, опустив верх машины, щеки пунцовые.

– Вы с Джо – прямо как в старые времена!

– Я уже это говорила, – заметила Джоан.

Элдер не сказал ни слова.

– Извините, что вернулся домой раньше времени и нарушил ваш маленький тет-а-тет. – Мартин бросил пиджак на спинку плексигласового стула, опустился на край дивана, сбросил мокасины и скрестил ноги.

– Полагаю, милая, кофе у вас нет.

Джоан секунду смотрела на него, немного враждебно, потом отвернулась.

– И парочку таблеток аспирина прихвати.

Элдер отпил еще пива.

– Да сядь ты, ради Бога, – сказал Мартин. – Ты меня нервируешь. Наверное, в этом все дело.

Элдер повернул стул к дивану и сел.

– Ты, несомненно, приехал повидаться с Кэтрин, – сказал Мартин.

– Вообще-то я заехал, чтобы сообщить, что некоторое время пробуду здесь, в городе.

Мартин внимательно посмотрел на него:

– Вот и отлично. Приходи к ужину.

– Скорее всего не сумею.

Больше они не обменялись ни словом, пока не вернулась Джоан с подносом в руках: кофе, минералка, аспирин для Мартина, вино для себя.

– Я тут как раз говорил, что Фрэнку неплохо бы как-нибудь с нами поужинать. В ближайшие дни. Ты не против, что я зову тебя Фрэнком?

– То, что ты трахаешь мою жену, дает тебе некоторые привилегии.

– Ага, только она больше не твоя траханая жена.

– Фрэнк, – сказала Джоан, – думаю, тебе лучше уйти.

– Мне вообще не следовало приходить.

– В следующий раз ты предварительно позвони, ладно? Так будет лучше.

– Во-во, – сказал Мартин, чуть растягивая слова. – Или пошли сообщение по электронной почте. Ты уже знаешь, как обращаться с электронной почтой?

Ни Мартин, ни Джоан не двинулись с места, пока Элдер шел через гостиную к выходу.

В конце короткой подъездной дорожки, возле кабриолета «ауди» Мартина Майлза, стоял древний «Ситроен-2 CV», рядом, прислонившись к нему спиной, стояла Кэтрин – целовалась с высоким молодым человеком в темно-синем спортивном костюме, обняв его одной рукой за шею.

Элдер покашлял и замедлил шаг.

– Шпионишь, папочка? – осведомилась Кэтрин, чуть отступив в сторону.

– Ну, не то чтобы…

– Пап, это Стюарт. Стюарт, это мой папа.

Они пожали друг другу руки.

– Стюарт меня иногда тренирует.

– Понятно.

– Ладно, мне надо ехать, – сказал Стюарт. У него был местный акцент, но не слишком заметный.

Заработал двигатель, и «ситроен» отъехал с обычным для него перестуком, как от работающей швейной машинки.

– Это у вас всерьез? – спросил Элдер, мотнув головой вслед уехавшей машине.

Кэтрин улыбнулась:

– С его стороны, кажется, всерьез.

– Тогда мне его жаль.

– Не жалей, – сказала Кэтрин. Потом спросила: – Ты ездил к маме?

– Да.

– Давно пора.

– Не думаю.

– Вы не поссорились?

– Ну, не совсем.

Кэтрин медленно покачала головой.

– Мартин там?

Элдер кивнул.

– Ну что же, хоть какое-то разнообразие…

– Что ты хочешь этим сказать?

– Так, ничего.

– Кэт…

– Ничего. Ничего я не хочу этим сказать.

Вдоль противоположной стороны улицы медленно проехала машина с зажженным дальним светом. Вокруг постепенно сгущалась темнота, заполняя все пространство.

– Я заехал, чтобы сказать твоей матери, что некоторое время буду жить рядом, в городе, и помогать в расследовании дела об исчезновении этой девушки.

– Я знаю.

– Откуда?

– У нас в машине радио было включено. И мы слышали обзор новостей.

– Бог ты мой!

– Ты у нас знаменитым стал, папочка, надо признать. Или, скорее, печально знаменитым. – Улыбнувшись, она приподнялась и поцеловала его в щеку. – Я тебе позвоню.

– Непременно позвони.

Он обнял ее и отступил на шаг. Волосы ее после душа пахли свежестью и немного лимоном. Теперь он поедет к себе, и если Уилли Белл отсутствует, он почитает немного «Дэвида Копперфилда» и ляжет спать, чтобы завтра приняться за дело пораньше.

37

Они сидели возле маленького кафе на берегу реки. «Это в самом центре города, – сказала ему Пам Уилсон по телефону, – сверните на светофоре направо, и вы на месте. Там рядом есть парковка для машин, а напротив книжный магазин. Очень легко найти».

Уличное движение оказалось не таким уж напряженным, как ожидал Элдер, и он приехал раньше, но никого похожего на инспекторшу по делам условно-досрочно освобожденных ни в самом кафе, ни рядом с ним не увидел. Он подумал было, что в книжном магазине, где, кажется, торговали в основном остатками старых тиражей, ему удастся найти что-нибудь, что он будет читать после того, как в конце концов покончит с «Дэвидом Копперфилдом». Но через четверть часа копания на заваленных книгами витринах и битком набитых полках он вышел оттуда с пустыми руками; всякий раз, когда он брал очередную книгу и переворачивал ее, чтобы прочитать краткое содержание на задней обложке, или раскрывал наугад с целью попробовать на вкус первые несколько предложений, он возвращал книгу на место, так ничего и не решив.

Вернувшись на улицу, он тут же увидел ее на той стороне и узнал. Крупная женщина, волосы лежат неровно, в свободной линялой футболке, спортивных туфлях и джинсах. Она тоже заметила его, когда он переходил улицу, встала и протянула руку:

– Пам Уилсон.

– Фрэнк Элдер.

– Легко нашли?

– Без проблем.

Она смотрела прямо на него, не отводя глаз. На столике перед ней он увидел кружку кофе, какой-то замысловатый круассан, синюю одноразовую зажигалку и пачку сигарет.

– Официант сюда придет? – спросил Элдер, кивнув в сторону кафе. – Или как?

– Заказывать надо внутри, они потом принесут сюда.

Когда он, сделав заказ, вернулся, Пам курила сигарету и щурилась, глядя на поднимавшийся от нее дымок.

– Вы не против, если мы посидим прямо здесь?

– Нет, не против.

– Я всегда стараюсь воспользоваться хорошей погодой, когда есть возможность. И предаться своим обычным порокам. Хотя бы одному из них.

– Как вы себя чувствуете? – спросил Элдер.

– Я? Да прекрасно.

– Но вы еще освобождены от работы?

– Несколько дней вполне заслуженного отдыха. – Она отложила сигарету и отломила кусочек круассана. – Вообще-то я на больничном.

– Вы, видимо, были в шоке…

– Вы так думаете?

– Он же вам ножом угрожал.

– Прижал острие к шее, сзади. – Она ткнула пальцем себе в шею под линией волос. – Не слишком сильно и не слишком твердо к тому же. Вероятно, он был не меньше испуган, чем я сама.

– Вы были напуганы тем, что он мог сделать?

Она глубоко затянулась.

– Я ведь знала, что он такое уже делал.

Официантка принесла Элдеру кофе, поставила на столик и ушла назад. Возле стены, отделявшей кафе от реки, сидела юная мамаша, ее ребенок спал в стоявшей рядом коляске. Позади Элдера медленно проезжали редкие машины.

– Вы считаете, что Доналд способен еще раз сделать такое?

Она довольно долго смотрела ему в глаза, потом наконец ответила:

– Да. Думаю, способен. В тот вечер, на стоянке, я была в этом совершенно уверена. – Она вдруг рассмеялась. – Глупо, не правда ли? Я умнее его, крупнее. Тяжелее, несомненно. Тренированнее. Я могла бы выбить у него нож, дать по морде, скрутить его наконец. А вместо этого сидела, как беспомощная жертва, и ждала, когда он меня зарежет.

– И тем не менее вы были за его досрочное освобождение.

Пам покачала головой:

– Это было не только мое решение. И если бы я хотела его оспорить, у меня не было бы никаких аргументов, чтобы подкрепить свое мнение. Когда мы с ним встречались, он все делал правильно, говорил все, что нужно, рассказывал все, что я хотела узнать, как он раскаивается, как понимает всю серьезность того, что натворил; ну да вы и сами знаете, как это бывает…

– И вы ему не поверили?

– Ну, не знаю… В том-то все и дело – я так и не поняла, верю я ему или нет. У меня просто возникло такое ощущение, я что-то печенкой чувствовала, вот и все.

– Иногда этого бывает вполне достаточно.

Пам еще раз глубоко затянулась и загасила сигарету.

– Все, завтра бросаю курить. Или послезавтра?

– А если прямо сегодня?

– Хорошо. Держите. – Она протянула ему пачку. – Ну, берите же.

– Вы в любой момент можете зайти за угол и купить новую.

– Так что же тогда будем делать?

Элдер пожал плечами:

– Оставьте эту у себя. Просто помните, что они у вас в кармане, но вы больше не закурите.

Она улыбнулась. Хорошая улыбка, подумал Элдер, открытая и дружелюбная. Он вдруг подумал, насколько Шейн Доналд успел ему осточертеть.

– Я уже так делала, – сказала Пам.

– И что, не сработало?

– По большей части нет. – Она отломила еще кусочек круассана и положила в рот. Позади них проснулся в коляске ребенок и начал плакать. – Когда я приходила к нему в общежитие, к Доналду, мы сидели там и занимались всей этой обычной волокитой, а потом, в конце, он улыбнулся, и вот тогда – я не знаю, это, наверное, было как озарение – до меня вдруг дошло, что это он вроде как признается в том, что прекрасно понимает, что все это только игра, он отлично это знает, а внутри у него ничего не изменилось. И сам он не изменился. И при малейшей возможности снова сделает то же самое.

Она потянулась к своей кружке, но та была уже пуста.

– И вот после этого я и выкурила первую сигарету за несколько месяцев.

– И вы все еще верите в это? – спросил Элдер. – И сейчас верите? Что он может на кого-то напасть, кого-то убить? Как прежде. Просто ради удовольствия. Для развлечения. Ради новых ощущений.

– Думаю, что может.

Элдер откинулся назад, и она правильно истолковала это его движение:

– Вы с этим не согласны.

– Не хотелось бы.

– Это из-за пропавшей девушки?

– Вероятно.

Пам улыбнулась:

– А что вам говорит ваша печенка?

Элдер покачал головой:

– Я не видел Доналда уже почти тринадцать лет. А вы видели. Но когда я с ним общался, в те давние времена, все дело было в его приятеле, в Маккернане. Я уверен, что именно Маккернан был лидером, именно он все это затеял.

– Тюрьма меняет людей, – заметила Пам. – И не всегда так, как нам хотелось бы. Иногда она их просто ломает, иногда всего лишь делает их еще более закоренелыми преступниками. Может, Доналд просто повзрослел, пока тянул свой срок. Может, ему больше и не нужен никто вроде Маккернана.

К тому времени, когда Элдер вернулся назад, было обнаружено место, где прятали Эмму Харрисон.

Какой-то безработный кровельщик первым наткнулся на розовую сандалию с единственным кожаным ремешком и слегка изношенными подошвой и каблуком. Она валялась в густых зарослях чертополоха в южном конце пустоши, которую использовали под пастбище: солнце высветило ее как раз в тот момент, когда поисковик-доброволец медленно шел через поле, из его правой части в левую, опустив голову чуть не к самой земле. Несмотря на резкий прилив адреналина, вызванный находкой, он достаточно хорошо знал правила – видимо, насмотрелся полицейских телесериалов, – чтобы хватать находку и вертеть в руках, стирая любые отпечатки, которые могли на ней оказаться. Вместо этого он отметил место находки, положив рядом свой рюкзак, и поспешил навстречу ближайшему полицейскому в форме, юному констеблю из Оллертона, который брел в рубашке с короткими рукавами, подставив шею и уши солнцу, от чего они уже приобрели красный цвет.

Потом надо было быстро решить не очень приятную задачу – провести опознание, которое подтвердило, что сандалия действительно принадлежала Эмме – эту пару она купила в начале весны.

Проведенная на карте линия, соединившая обе находки, кардиган и сандалию, определила направление дальнейших поисков. Дорожка, ведущая через следующую пустошь, спускалась в конце концов вниз, к хилому ручью, текущему вдоль живой изгороди; через пятьдесят метров изгородь внезапно обрывалась, упершись в забор, по большей части упавший и поломанный. Заросшая дорога вела далее к тому, что когда-то было фермой, маленьким клочком обрабатываемой земли. Фермерский дом был давно заколочен, позднее его подожгли, и теперь он представлял собой мешанину из почерневших бревен и осыпающейся кирпичной кладки. Один из двух сараев сохранился, дверь его была заперта на висячий замок, взломать который не составило труда. От наполнявшей помещение вони глаза сразу заслезились и легкие сдавило в судорожном кашле. Кровь, рвотные массы, человеческий кал. Полицейский сначала испуганно решил, что куча, лежавшая у дальней стены, может оказаться мертвым телом, но это была солома в остатках мешковины, пересыпанная золой. На подпорке крыши болтался обрывок цепи, с самой крыши свисала какая-то веревка. В углу, отброшенный за ненадобностью, свернутый в клубок и также весь перемазанный кровью, валялся узкий топик Эммы.

К тому времени, когда приехала Морин Прайор, вскоре после Джерри Кларка и всего за несколько минут до прибытия журналистов, весь район находки оцепили. Судмедэксперты и криминалисты сразу занялись своим делом. Подвезли электрогенераторы, чтобы обеспечить дополнительное освещение, которое наверняка потребуется. Бутылки с водой. Термосы с чаем.

Надев на обувь пластиковые бахилы, Морин в одиночестве стояла посреди сарая, глядя на цепь, на веревку и темнеющие на и без того темном полу пятна. Думала о пятнадцатилетней девушке. Представляла себе, что здесь произошло.

Потом ее вырвет; позднее, когда она будет одна, когда никто не увидит, что с ней творится.

А сейчас она повернулась и вышла наружу, на солнце.

– О'кей, Джерри, – сказала она. – Давай за дело.

– Уже известно, сколько времени ее здесь держали? – спросил Элдер.

– Судя по всему, два дня, – ответила Морин. – Максимум три.

Элдер надолго прикрыл глаза. Потом произнес:

– Три дня и три ночи.

– Да.

Они шли по берегу Трента, по широкой набережной Виктории, мимо Мемориал-Гарденз, к старому виадуку; справа простирались истоптанные лужайки парка отдыха, где виднелись одинокие фигуры с собаками и откуда изредка доносились вопли футболистов. По реке скользила узкая лодка, весла равномерно поднимались и опускались.

– Там обнаружили следы автомобильных шин, они ведут и туда, и обратно, – сообщила Морин. – В последние дни было сухо, следы не очень заметные, так что трудно определить, когда именно их оставили. Только завтра – и то в лучшем случае – мы будем знать, есть ли у нас хоть что-то определенное, что годится для дальнейшего поиска.

– Эта дорога к ферме, куда она ведет в обратном направлении? – спросил Элдер.

– Если влево, то выходит обратно на А46; если повернуть на юг, то к Ньюарку, а на север – к Линкольну.

– А если вправо?

– Опять же к Линкольну. Или в объезд города и дальше на восток.

– К побережью.

– Да.

Элдер некоторое время молчал.

– Ты о чем задумался? – спросила Морин.

Элдер помотал головой, словно отбрасывая какие-то мысли. Они прошли еще немного, мимо лужайки для боулинга, и тут Элдер остановился.

– Если предположить, что у того, кто похитил Эмму, есть какое-то транспортное средство, тогда зачем ему надо было тащиться через поля?

– Я тоже об этом думала. Предположим, этот сарай он не сразу нашел. Сначала затащил ее куда-то еще, а потом ему по каким-то причинам пришлось сменить место.

– Но пешком? Пешком-то почему?

– Это можно объяснить тем, что, похитив ее, он решил избавиться от машины – на случай, если ее видели.

– В таком случае мы бы уже нашли эту брошенную машину. Машину или мини-вэн.

– Может, еще найдем.

Они снова пошли вперед.

– Если он забрал ее с собой из этого сарая, – заметила Морин, – это означает, что она еще жива, так?

– Может быть.

– Фрэнк, а как еще это можно объяснить?

– Не знаю.

Достигнув виадука, они снова остановились. К северу от них, над уже давно не новыми жилыми домами района Медоуз, виднелись силуэт замка и закругленная крыша муниципалитета. Они повернулись, и прямо перед ними оказались фонари лесопарка, раскинувшегося по обоим берегам Трента.

– Ты по-прежнему считаешь, что это может быть Шейн Доналд? – спросила Морин.

– Я вот о чем думаю, – сказал Элдер. – Все эти броски туда-сюда через поля, все эти вещи – сначала кардиган, потом сандалия… Кто бы за этим ни стоял, создается впечатление, что он специально их оставляет, чтобы направить нас по ложному следу.

– Он хочет, чтобы его поймали?

– Да нет, не обязательно. Совершенно не обязательно.

* * *

На вечерней пресс-конференции Бернард Янг придерживался одних голых фактов. Да, мы полагаем, что указанное строение и есть место, где держали Эмму Харрисон. Нет, у нас нет прямых указаний на то, где она может находиться в настоящее время, но мы продолжаем разработку нескольких версий.

– Какие конкретные заключения мы должны сделать, – задал вопрос корреспондент одной из крупных газет, – из того факта, что к расследованию привлечен бывший инспектор уголовного отдела Элдер?

– Никаких, – ответил суперинтендант. – Кроме того, что это опытный профессионал, имеющий значительный опыт в расследовании аналогичных дел. И как вам хорошо известно, в делах, подобных этому, мы довольно часто привлекаем к сотрудничеству общественные организации.

– Но Фрэнк Элдер, – вклинился местный репортер криминального отдела, – руководил охотой за Маккернаном и Доналдом, не так ли?

– Да, он входил в состав той оперативной группы. – Не слишком радуясь такому направлению расспросов, суперинтендант встал из-за стола.

– А Шейн Доналд, насколько мне известно, был досрочно выпущен из тюрьмы и теперь незаконно находится на свободе и в бегах, это так?

– Больше никаких вопросов, – сказал суперинтендант, выходя из-за стола.

– Мы собираем следующую пресс-конференцию, – объявил в микрофон офицер по связям с общественностью, – завтра, в одиннадцать утра. В случае если появится важная информация, вас, безусловно, поставят в известность.

– Как вы считаете, – спросил Роналд Харрисон, – есть надежда, что наша дочь еще жива?

Женщина-полицейский, приставленная к ним для связи, медленно покачала головой:

– Я не знаю, мистер Харрисон. Боюсь, этого никто не знает. Но надо надеяться на лучшее.

38

Надежда умирает последней, но иногда это происходит очень быстро. Сгоревшие остатки разбитой четырехлетней «хонды-цивик», угнанной с привокзальной стоянки в Ретфорде за день до исчезновения Эммы Харрисон, были обнаружены в старом кемпинге для автопутешественников между Трентом и шоссе А1, к северу от Ньюарка. В ее багажнике была найдена обгоревшая сандалия, похожая на ту, что принадлежала Эмме. Вторая сандалия.

После тщательного осмотра дороги, ведущей к сараю, где держали Эмму, криминалисты пришли к выводу, что следы шин принадлежат среднего размера мини-вэну, который приехал туда, а потом уехал; следы соответствовали, насколько это можно было определить, следам шин белого микроавтобуса, угнанного от одного дома в Ньюарке. Автомобиль был похищен, когда его хозяин находился в доме, демонтируя устройство для раскладывания огромного дивана-кровати, и до сих пор не был найден.

Около десяти утра в субботу двое мальчишек, двенадцати и четырнадцати лет, остановившиеся вместе с родителями в кемпинге возле Мейблторпа на побережье Линкольншира, поехали кататься на велосипедах по окрестным песчаным пляжам. Возвращаясь через дюны назад в кемпинг, старший из мальчиков, желая продемонстрировать свою ловкость, заложил крутой поворот с заносом, и заднее колесо его велосипеда, глубоко завязнув в песке, провалилось в неглубокую могилу, в которой была закопана Эмма Харрисон.

– Мейблторп, – сказала Морин Прайор, услышав это сообщение. – Это же там…

– …где нашли тело Люси Пэдмор, – закончил за нее Элдер. – Четырнадцать лет назад.

– Закопанное в дюнах.

– В дюнах, – эхом откликнулся Элдер с закаменевшим лицом.

Для воскресных выпусков газет это стало настоящим праздником: все они, начиная от общенациональных крупнотиражных и кончая последними таблоидами, заполнили свои полосы фактами и предположениями; репортеры состязались в своих статьях, щедро выдавая чересчур богатые подробности и похотливые предположения. Публиковались интервью с мальчишками, которые нашли могилу, карты с указанием места, где было обнаружено тело, и нанесенными на них предполагаемыми передвижениями Эммы в последние шесть дней. Фото Эммы, собранные из самых разных источников, фото ее родителей, закрывающих лица от фотоаппаратов на пути в больницу, куда они приехали на опознание тела дочери. Бесконечные газетные колонки, посвященные воспоминаниям об Эмме, собранным среди ее друзей. Она всегда была такая энергичная, полная жизни; все ее любили, все-все. «Мы будем поминать ее в своих молитвах», – уверял местный викарий любого, кого это интересовало.

«Следует задуматься, – заявил архиепископ, – а не собираем ли мы теперь урожай с поля, засеянного нашим обществом, в котором секс и коммерция ныне связаны столь тесно, в котором сексуализация наших детей и молодых людей все в большей мере воспринимается как нечто само собой разумеющееся, без каких-либо сомнений или замечаний».

В полной мере разгорелись спекуляции и споры о том, кто же ее убил. Обычная тактика выявления и шельмования педофилов триумфально торжествовала во всей своей кричащей убогости. Наличие Элдера в оперативной группе дополняло интерес, возникший в результате совпадения места захоронения двух юных девушек на одном и том же участке побережья. Самые ужасающие подробности похищения и убийства Люси Пэдмор вновь появились в газетах, освежая эту историю в памяти. Те газеты, что начали складывать из разрозненных частей историю Шейна Доналда, когда он бежал из-под надзора полиции, ушли теперь в хороший отрыв от конкурентов. «НЕ ЭТО ЛИ ЛИЦО УБИЙЦЫ ЭММЫ?» – вопила одна из них огромным заголовком, набранным трехсантиметровым шрифтом. Отец Люси Пэдмор предложил награду тому, кто поможет поймать убийцу, причем одна из национальных ежедневных газет тут же последовала его примеру, еще более увеличив сумму.

Элдер стоял у края дюн, уставившись в серое и холодное пространство моря.

– Ты думаешь, это он? – спросила Морин.

– Не знаю. – Голос его звучал резко, резче, чем ему хотелось. – Извини…

– Ладно, ничего.

Некоторое время ни один из них не произносил ни слова. Оба знали, что действуют сейчас на основании одних догадок и предположений, не более: заключение патологоанатома еще не было готово, точная причина смерти не установлена. Кропотливое исследование судмедэкспертами тела и места его захоронения, сарая и сожженной машины могло принести данные о ДНК преступника, неопровержимо связывая Доналда с этим убийством. Были и другие версии, другие улики. Точно так же полиция могла обнаружить схожие моменты в почерке других известных ей преступников, которых все еще методически проверяли – это оставалось частью продолжающегося расследования. Компьютеры будут проверять и сравнивать поступающую информацию с помощью системы КЭТЧИМ,[33] в которой собраны данные обо всех преступлениях против детей за последние сорок лет. Но все это требовало времени, и ожидание создавало некий вакуум, в который все время просачивались всякие мысли.

– Когда Доналд и Маккернан похитили Люси Пэдмор, – в конце концов заговорил Элдер, – это произошло здесь. В Мейблторпе. И все, что они с ней делали, они делали здесь же. Кто бы ни похитил Эмму, это произошло в восьмидесяти, нет, в ста милях отсюда. И пока он держал ее, это тоже было достаточно далеко, скажем, в семидесяти милях. А потом он, рискуя быть пойманным, привез ее сюда, хотя мог бы бросить в том сарае в Ноттингемшире. Зачем?

Морин подумала.

– Этот вопрос надо бы задать судебному психологу, он разрабатывает вероятный психологический профиль преступника. И зададим. Но если за этим скрыта какая-то модель поведения… Не знаю, может быть, он стремился что-то повторить… Ну, как бывает с фетишистами… – Она оглянулась по сторонам. – Что-то связанное с этим местом.

Элдер вспомнил, как стоял здесь прежде – перед ним был все тот же широкий песчаный пляж, тот же самый шум поднимающихся и падающих волн, то же самое место – или это ему просто так казалось?

– Если это Доналд, – сказала Морин, напрягая голос и стараясь перекричать ветер, – насколько велика вероятность того, что он сделает такое еще раз?

– Если это он, – ответил Элдер, – то, пока он на свободе, эта вероятность очень велика.

Это, конечно, чистый трюизм, что тюрьма меняет любого, кто прошел через эту систему, – охранников, надсмотрщиков, заключенных, инспекторов по освобождению, всех; в то же время это утверждение только укрепляет в некоторых людях убеждения, которые не изменятся никогда. За время пребывания в тюрьме Гартри Алан Маккернан, как показалось Элдеру, превратился в восковую копию самого себя, прежнего; от того парня, что все время нагло улыбался со скамьи подсудимых, а потом был приговорен к пожизненному заключению, осталась одна внешняя оболочка, вроде как панцирь от черепахи. Ему сорок лет, а выглядит старше, можно сказать, вообще не имеет возраста; таким Маккернан вошел в маленькую и душную комнату – весь напряженный, под конвоем, высокий и тощий, одетый в серое с черным.

– Сигаретку дайте.

Элдер достал сигарету из пачки, прикурил и протянул ему.

– Не очень-то вы спешили, – сказал Маккернан. – Мальчик-то уже давно слинял. – Он рассмеялся, словно ржавое железо заскрежетало. – Большой мальчик, и теперь на свободе.

– Ты о нем беспокоишься? – спросил Элдер.

Глаза Маккернана, казалось, утонули где-то в глубинах его черепа.

– В твоем голосе прозвучало беспокойство, – настаивал Элдер.

– О Шейне? Нет.

– Он тебя тревожит? Заботит?

– Ко мне это не имеет никакого отношения.

– Это ж твой приятель, ты сам говорил.

– Теперь уже нет.

– Но ты несешь ответственность за него.

– Я? А что я могу сделать, сидя здесь?

– Ты уже все сделал, много лет назад.

Маккернан уставился на него своими темными, безжизненными глазами.

– Тут убили девушку, – напомнил Элдер.

– Ага. У нас тут есть телевизор. Иногда смотрим. «Скай ньюс», Си-эн-эн, Би-би-си, «Ньюс-24». Вертухаи смотрят, во всяком случае. Помогает им коротать время.

– Тогда ты знаешь, о ком я говорю.

– Ага. Шестнадцать лет, кажется? Кошмар. И хорошенькая к тому же.

– Тебе известно, где ее нашли?

– Ага. Там, на берегу, где всегда такой холод, что яйца можно отморозить.

– Как думаешь, мог Шейн вернуться туда, на то же место?

Маккернан отвернулся.

– Мог Шейн вернуться на то же место? – повторил Элдер.

– Мог.

– Почему? Почему именно туда?

– Там он стал совершеннолетним.

– Считаешь, что это мог быть он?

– Он сейчас один?

На лице Элдера мелькнула тень, и Маккернан понял, что Шейн не одинок.

– В одиночку он никогда такого не сделает, – сказал Маккернан.

– Откуда ты знаешь?

– Если хотите узнать что-нибудь еще, это будет стоить денег.

Элдер достал из кармана вторую пачку сигарет и положил ее на первую.

– Да нет. Я же сказал – деньги. Большие деньги.

– Никакого торга, – заявил Элдер.

– Тогда с чего вы взяли, что я стану тратить время на таких, как вы?

– Потому что Шейн на свободе. Твой приятель. Твой протеже. Потому что он на свободе, а ты – нет.

– Так пусть ему повезет, – сказал Маккернан, поднимая воображаемый стакан.

Элдер отодвинулся вместе со стулом, поднялся на ноги.

– Погодите, – сказал Маккернан, протягивая руку. – Минутку погодите.

Элдер медленно сел обратно.

– Скажите, – продолжал Маккернан, наклонившись вперед и понижая голос, – скажите мне, что он с ней сделал, с этой девушкой. Тогда, может быть, я скажу вам, что вы хотите узнать.

Элдер мрачно уставился прямо ему в глаза:

– Пошел ты к черту, Маккернан!

А тот снова рассмеялся – все тем же скрипучим, скрежещущим смехом.

* * *

Парк аттракционов закончил свою работу в Ньюарке сразу после уик-энда; один день все отдыхали, потом собрались и двинулись на север, в Гейнсборо, малопривлекательный городок сразу за границей графства, уже в Линкольншире. И снова грязный пустырь, еще один день на разгрузку и установку аттракционов. Доналд ходил, низко опустив голову, закрывая лицо, и делал только то, что полагалось, не больше. По вечерам он сидел тихо, о чем-то думая. Однажды утром, когда Эйнджел проснулась, место Шейна на кровати оказалось пустым – это был уже второй случай, когда он исчезал, никому ничего не сказав, не оставив ни записки, ни каких-либо объяснений. После стычки с Броком, после того как он пырнул того ножом, он отсутствовал целых два дня.

Пока Шейна не было, Делла, очень мрачная и серьезная, зазвала Эйнджел к себе в автофургон и усадила рядом. На маленьком столике лежала развернутая газета, с которой на них смотрела смазанная фотография Шейна.

– Вот, гляди, – сказала Делла, ухватив Эйнджел за плечо и не давая ей упасть. – Давай-ка сядь. Выпей вот это.

Эйнджел несколько раз прочитала все, что было на обеих развернутых полосах, все статьи, все колонки, все спекуляции и споры о том, что произошло с Эммой Харрисон, – сплошь рассуждения и почти никаких фактов.

– И какое отношение все это имеет к Шейну? – спросила Эйнджел шепотом.

Делла перевернула страницу и зачитала краткую справку о суде над Шейном, о том, каким истязаниям подверглась Люси Пэдмор, попав в руки Доналда и Маккернана. Что-то внутри Эйнджел перевернулось и сломалось. Когда она вышла из фургона Деллы, лицо ее было бледно, кожа стала цвета савана. Первые несколько шагов дались ей с трудом: ноги заплетались, подламывались.

Поздно вечером, когда Шейн наконец вернулся, Эйнджел, лишь взглянув ему в лицо, прикусила язык.

Ночью, вместо того чтобы заняться любовью, он прижался к ней, и она, лежа в темноте, почувствовала, что он все время чуть шевелит губами; если бы она не знала его так хорошо, то, наверное, решила бы, что он молится.

Настало утро, он снова был тих и спокоен, словно погружен в свои мысли, но от этого казался более похожим на самого себя.

Благодарная ему за это, Эйнджел наклонилась и поцеловала его в шею, когда проходила мимо, направляясь к выходу.

Она все еще дожидалась момента, когда они с Доналдом снова останутся наедине, подальше от подглядывающих и подслушивающих.

– Вот, посмотри, – сказала она, пододвигая к нему ту газету. – Это ведь ты, правда? Это ты ее резал. Ты ее пытал. Ты делал с ней все это… все эти гадости… А потом убил ее.

Доналд выхватил у нее газету, зарылся в нее лицом. Потом газета упала на пол.

– Да, – сказал он.

– О Господи! – простонала Эйнджел. – Господи!

На следующее утро они оба исчезли.

39

В заключении патологоанатома так и не была указана конкретная причина смерти – в нем лишь перечислялись имевшиеся на теле раны, отмечалось время, которое труп пролежал в неглубокой могиле при теплой погоде. В какой-то момент мучений жизнь Эммы просто оборвалась. Вероятность того, что свое последнее путешествие к побережью Эмма проделала уже мертвой, была достаточно велика, но подтвердить это было затруднительно.

Микроавтобус нашли – он был припаркован в нарушение правил возле магазина антиквариата в Лауте, одного из множества таких же магазинчиков, коими город был просто напичкан. На сей раз полиции не досталось никаких подарков, никаких улик: автобус был тщательно вымыт внутри и снаружи. Предварительное обследование давало основания полагать, что они не найдут ничего – ни отпечатков пальцев, ни даже волоска. Как бы ни был этот тип беспечен – или, наоборот, уверен в себе, что привело к обнаружению тела Эммы Харрисон, – теперь он не оставил никаких следов.

Криминалистам, обследовавшим место, где нашли тело Эммы, тоже не слишком повезло. Велосипед мальчика необратимо взрыл всю почву вокруг могилы, и в крупном сухом песке не нашлось практически ничего. Те следы, что были обнаружены, заставляли предполагать, что у преступника, закапывавшего здесь тело, на ногах поверх обуви были надеты обычные или садовые пластиковые пакеты, точно так же, как и у самих полицейских.

Сарай как место преступления, кажется, мог дать несколько больше, однако царивший внутри беспорядок делал процесс разборки и идентификации всего обнаруженного гораздо более медленным и тщательным, чем обычно.

Пока группа Морин Прайор продолжала опрашивать наиболее вероятных подозреваемых из числа уже известных уголовников, полицейские под началом Джерри Кларка, не обремененные теперь поисками пропавшей девушки, занялись разбором и оценкой телефонных звонков, поступавших в ответ на публикации в прессе и обещание вознаграждения. Страдающие ожирением одинокие женщины, что редко выходят из дому, да и то не дальше магазина на углу, желали заполучить свои пять минут перед телевизионными камерами. Семейные пары, подстегиваемые всеобщим ажиотажем, утверждали, что видели Шейна Доналда, когда он силой тащил куда-то какую-то девушку, – по сути дела, они играли в азартную игру, точно так же, как покупают лотерейные билеты или ставят на совершенно тухлого аутсайдера при шансах сто к одному.

Элдер в ходе всего этого по большей части пребывал на заднем плане, по мере сил сортируя и анализируя поступающую информацию; несмотря ни на что, он ощущал растущую неудовлетворенность, поскольку был слишком далеко от основного направления работы.

Он болтался в коридоре, подумывая, не выпить ли еще здешнего скверного кофе, когда до него дозвонилась по его мобильнику Хелен Блэклок.

– У тебя все в порядке? – спросила она, а потом, после неуклюжей паузы, добавила: – Я уже пыталась тебе дозвониться…

– Да-да.

– Я оставляла тебе сообщения…

– Да, я знаю.

Опять пауза, потом она сделала заключение:

– Наверное, я не вовремя…

– Да нет, ничего подобного.

– Ты, видимо, занят.

– Да.

– Эта девушка, чье тело нашли, Эмма…

– Да.

– Вы не знаете…

– Нет. Боюсь, мы все еще топчемся на пустом месте.

– А Доналд?

– Хелен, мы по-прежнему заняты расследованием, делаем все, что в наших силах.

– И ты не хочешь об этом говорить.

– Это затруднительно.

– Да, конечно. Я понимаю. – Он слышал, как она дышит, прямо в трубку, слышал, как затягивается сигаретой. Она закурила еще до того, как набрала его номер. – Извини, мне, наверное, не следовало тебе звонить.

– Да нет, ничего, все в порядке.

– До свидания, Фрэнк. Я потом позвоню.

Когда она отключилась, он почувствовал себя виноватым, сам не понимая до конца почему.

Это случилось ближе к вечеру в понедельник – один из молодых полицейских из группы Кларка принял телефонный звонок от человека, который представился как Крэйг и заявил, что работал вместе с Шейном Доналдом в парке аттракционов в Гейнсборо. И спросил, что он должен сделать, чтобы получить обещанную награду. До полудня вторника никто на этот звонок не отреагировал, и лишь когда тот констебль, что первым ответил на этот звонок, довел информацию до сведения инспектора, дело наконец завертелось.

– Морин, это Джерри. Фрэнк здесь?

Элдер стоял менее чем в трех метрах, уставясь в список фамилий на экране компьютера.

– Тут кое-что прорезалось; может, вы захотите проверить эту информацию. Сейчас передам все подробности. Скорее всего окажется пустышкой, но кто знает…

Менее чем через десять минут Элдер и Морин уже сидели в машине без опознавательных знаков и мчались на север. Яркое солнце, стоявшее высоко в небе, било им в спину.

Крэйг работал на детском автодроме, быстро перемещаясь от одного автомобильчика к другому, не очень высокий, пять футов и шесть-семь дюймов, густые темные волосы, чуть вьющиеся, джинсовая безрукавка, демонстрирующая мощные плечевые мышцы, заплатанные джинсы. Они наблюдали за ним под грохот и завывание музыки, как он перешучивается с детьми, как подначивает проходящих мимо девушек. Вечера у него редко кончались без того, чтобы по крайней мере не потискать какую-нибудь из них на лужайке рядом с территорией парка.

Ни Элдер, ни Морин не выглядели как желающие покататься по автодрому, хотя и стояли рядом, дожидаясь, когда закончится очередной заезд.

– Крэйг! – позвала Морин, незаметно подходя ближе и не желая привлекать внимание. – Это ты Крэйг, не так ли?

Глаза у него были бледно-голубые, взгляд нервный, бегающий, перескакивающий с одного предмета на другой, словно неспособный остановиться.

– Ты, кажется, хотел поговорить с нами. Насчет Шейна Доналда.

– Не здесь.

Жилой фургон, который он делил еще с тремя другими парнями, вонял прокисшим пивом и табаком. И чуть-чуть марихуаной. Пот, наркотики и сперма. Четверо мужчин, которым еще нет тридцати, живут в такой тесноте.

– Окно открыть можно? – спросила Морин.

– Да они забиты намертво, – ответил Крэйг с едва слышимой извиняющейся ноткой в голосе.

Решили приоткрыть дверь на пару дюймов. Крэйг открыл банку пива «Спешиал Брю», достал табак и курительную бумагу.

– Как насчет вознаграждения? – напомнил он.

– Расскажи нам все, что знаешь, – ответила Морин.

Не слишком приукрашивая события, он сделал именно это: рассказал, что Шейн появился у них где-то возле Манчестера, не так уж давно, получил здесь работу. Потом спутался с Эйнджел…

– Это ее настоящее имя? – спросил Элдер.

– Насколько я знаю, да.

– Продолжай, – сказала Морин.

Крэйг рассказал о том случае, когда Шейн напал на его приятеля Брока, без какой-либо провокации, напал с ножом.

– Больной он на голову, мать его, совсем крыша съехала. Взял и порезал парня, просто так, ни за что. Подошел прямо к нему и пырнул. Вот сюда. Пришлось его в больницу везти и потом полночи торчать там, пока его не зашили.

«Хорошо, – думала Морин, – в регистратуре больницы есть запись об этом, легко будет проверить».

– И все это случилось ни с того ни с сего? – спросил Элдер. – Его никто не провоцировал?

Под его взглядом Крэйг немного подался назад:

– Ну, может, он что-то там сказал… Не помню.

– Что сказал?

– Про девушку.

– А Шейн ее защищал? – вклинилась Морин.

– Ну, вроде как… Только ерунда все это, чушь. Что Брок сказал. Ничего особенного.

– Доналд, видимо, так не считал.

– Ну да, только он все равно больной, так его перетак, я ж говорю, на голову больной. Я таких сразу вижу, понятно? В самый первый раз, когда он появился, я заметил. Что-то такое у него в глазах, он не хочет смотреть тебе в глаза, понятно? В сторону глядит. Не знаю, чего она в нем нашла, эта Эйнджел. Правда, она и сама-то малость придурочная…

– Когда ты их в последний раз видел? – спросила Морин.

– В воскресенье. Вечером в воскресенье. В последний раз. В понедельник их тут уже не было.

– Не знаешь, куда они подались?

Крэйг снял с губы табачную крошку и покачал головой.

Они расспрашивали его, сколько времени парк пробыл в Гейнсборо и где побывал раньше. При упоминании Ньюарка Элдер и Морин переглянулись. Спросили, на сколько дней Доналд исчезал из парка – скажем, на прошлой неделе. У Крэйга сложилось впечатление, что тот куда-то смылся в прошлый уик-энд, после того как порезал Брока, и еще один раз после этого, но тут он не был до конца уверен. В целом больше он практически ничего полезного сообщить не мог.

– Спасибо за то, что ты связался с нами, – поблагодарила его Морин, собираясь уходить.

– И все? – спросил Крэйг. – И это все?

– Пока все. Мы хотели бы еще кое с кем тут поговорить перед отъездом.

– Зачем?

– Для проверки, только для проверки.

– Но это ж я сказал вам, так? Сказал, где он находится.

– Где он раньше находился.

– Ну да, но это же, как там сказано, информация, ведущая к аресту. В объявлении о награде. Информация, способствующая аресту.

– И осуждению.

– Ага, и осуждению. Точно.

– Ну, до этого еще далеко, – заметила Морин, открывая дверь.

– Но это точно его работа! Я про девушку.

– Этого мы не знаем, – сказал Элдер. – Просто не знаем.

– Эй! Это ж в газете было напечатано! Черным, мать его, по белому!

У Деллы не было никаких оснований доверять полиции. Когда она прочла в газете про Шейна Доналда, единственным ее намерением было сообщить об этом Эйнджел, предупредить ее, а после будь что будет. Жизнь сама сдает карты, а тебе остается лишь играть с теми, что достались, прижимая их к груди, чтоб никто не увидел. Жизнь сдала ей в свое время такие карты: мужчину, которого она любила, еще женщину, с которой она дружила, ребенка, который умер… А теперь она жила в своем фургоне и ездила по стране вместе с парком аттракционов: иногда гадала, раскидывала карты Таро, пытаясь угадать любое будущее, только не свое собственное.

Она приготовила для Элдера и Морин чай, крепко заваренный, черный.

– Она разглядела в нем что-то хорошее, – говорила Делла. – Иначе бы она с ним не поехала. Ни за что бы не поехала. Я ее уже довольно давно знаю, у нее такого прежде никогда не было, ни с кем. С Шейном у нее все по-другому. Она его любит. Я еще подумала, что она теперь вообще никому не будет доверять и такого с ней больше не повторится.

– Сколько ей лет? – спросила Морин.

– Семнадцать.

– И вы не знаете, куда они поехали? – спросил Элдер.

– Нет, не знаю. И не уверена, что сказала бы вам, если б даже знала.

– Это могло бы помочь им, – заметила Морин.

– Что? Тюрьма? Вы можете себе представить, что произойдет с человеком вроде Эйнджел, если ее посадят в тюрьму? Да и с ним тоже, коль на то пошло? – Делла покачала головой. – Боже мой, только не это! Пусть им хоть немного счастья выпадет, пока есть такая возможность.

– Но вы же рассказали Эйнджел о Доналде, – сказала Морин. – Предупредили ее.

– Я хотела, чтоб она знала, вот и все. Хотела, чтоб она сама сделала выбор.

– Будем надеяться, она не наглупит с этим выбором.

– Он ей плохого не сделает, – заметила Делла.

– Вы, кажется, в этом совершенно уверены.

– Он тоже ее любит. По-своему.

– Но он может сделать плохое кому-то еще? – спросил Элдер.

Делла посмотрела ему прямо в глаза:

– Не думаю. Не думаю, что он убил эту бедняжку, если вы об этом спрашиваете. Они тогда здесь работали, оба.

– Нам все равно надо их найти, – сказал Элдер.

Делла смотрела на него, не отвечая.

– У нее есть семья? – спросила Морин. – У Эйнджел?

– Нет, ей некуда идти.

– Совсем нет?

– Она в приемных семьях воспитывалась, насколько я знаю. В Ливерпуле где-то. А потом в Сток-он-Тренте. Это все, что я знаю.

– А как ее полное имя? Эйнджел, а дальше?

– Эйнджел Элизабет Райан. Так ее окрестили.

– Не возражаете, если мы осмотрим фургон, в котором они жили? – спросила Морин.

Делла уже хотела ответить отказом, но потом, пожав плечами, сказала:

– Да почему бы и нет? Им от этого хуже не будет.

По всей вероятности, они забрали отсюда только свои вещи. И сбежали. Остались несколько журналов, смятая газета, пара старых носков, испачканная майка, которая могла принадлежать и ему, и ей, несколько пакетиков чая, бутылка скисшего молока, банка бобов, пара почти пустых пластиковых бутылок шампуня, коробочка от гигиенических тампонов – один так и завалялся внутри, – расческа с несколькими сломанными зубьями, застрявшая под матрасом, кусок фотопленки.

Кадры были сделаны в одной из будок моментального фото, которых полно на вокзалах и в прочих подобных местах; четыре кадра, один над другим: Шейн и Эйнджел, тесно прижавшись головами друг к другу, улыбаются, подмигивают, гримасничают в объектив. На одном Эйнджел целует Шейна в щеку; на другом она смотрит на него, подняв лицо, а взгляд Шейна устремлен точно в объектив, словно бросая вызов. Тридцать и семнадцать, а вполне сошли бы за двадцатилетнего и пятнадцатилетнюю, если не моложе.

Небо уже темнело, когда они ехали назад. Морин была за рулем.

– Мы с тобой уже сколько лет знакомы? – спросил Элдер. Они как раз проезжали площадь с круговым движением в Мартоне, направляясь на юг.

– В целом? Лет пять, может, шесть.

– И сколько из них работали вместе? Три года?

– К чему это ты клонишь? – спросила Морин.

– Пять лет, – задумчиво произнес Элдер. – И все, что я о тебе знаю, это что ты отличный работник, предпочитаешь виски с содовой чистому напитку и бочковое пиво – баночному. У меня очень смутное представление о том, где ты живешь, я у тебя никогда не был; я даже не знаю, одна ты живешь или у тебя кто-то есть.

– Ну и хорошо, – сказала Морин.

– А тебе это не кажется странным?

– Что это с тобой? Джоан вспомнил? Может, она тебе как-то мешает? Свербит как заноза?

– Вот видишь, ты обо мне все знаешь, ну, практически все.

– Ты сам мне все рассказывал, вот и знаю.

– А ты о себе не рассказывала.

– Совершенно верно.

Однажды ночью, когда они почти вот так же, только еще дольше, ехали, возвращаясь из Шотландии, да еще в дождь, он облегчил душу, выложив Морин все о романе Джоан с ее боссом; Морин слушала, не произнося почти ни слова и никак не прокомментировав рассказ, когда он закончил, хотя Элдер хорошо чувствовал ее неодобрение – оно прямо-таки исходило от нее и легко преодолевало небольшое пространство между ними, – еще более усиленное тем, что не было выражено словами.

– Думаешь, это все же он? – спросила Морин.

– Не знаю.

– Вроде бы все указывает на него.

– Да, помню.

– Но ты не уверен?

Элдер покачал головой:

– Что-то тут все-таки не так… не знаю, мне просто так кажется.

– Если он ни в чем не виноват, то почему сбежал?

– Если бы ты, проснувшись однажды, обнаружила свои портреты на первых полосах газет под заголовками, обвиняющими тебя в убийстве, что бы ты сделала? Сдалась бы полиции в надежде, что там разберутся?

– Нет. На месте Доналда – нет.

– Вот именно.

Через несколько миль Элдер сказал:

– Виновен он или нет, все равно его надо посадить.

Морин кивнула.

– Если они будут оставаться вместе, это облегчит дело. Я свяжусь с социальными службами, может, удастся раскопать ее прошлое – список приемных семей по крайней мере. Вдруг она вспомнит о какой-то из них, где к ней были достаточно добры, и решит, что они сейчас могут туда поехать и там отсидеться.

– Им деньги понадобятся, – заметил Элдер. – И скоро. Они либо будут воровать, либо попытаются найти работу. Надо попробовать проверить все эти маленькие парки аттракционов – это, кажется, единственное, что они умеют.

Стало еще темнее, но полная темнота еще не наступила, звезд на небе почти не было, луна торчала как осколок в глазу.

Может, Морин права, думал Элдер, может, тот вечер в доме Джоан и Мартина – даже не вечер, всего час, а то и меньше – и впрямь засел у него в подсознании, а он этого и не заметил?

Как в старые времена.

Нет, не то.

– Где тебя высадить, Фрэнк? – спросила Морин, когда они подъехали к городу.

– Где хочешь. Не имеет значения.

– Могу проехать мимо дома Уилли Белла, если тебе туда.

– Это будет просто прекрасно.

Перед тем как они свернули с основной магистрали, у Морин зазвонил мобильник. Поднеся телефонную трубку к уху, она назвала себя, выслушала звонившего, подтвердила, что все поняла, и отключилась.

– Это Гартри. Маккернан хочет тебя видеть.

– Да я только что с ним встречался. И ничего хорошего это не дало.

– Все равно он хочет с тобой встретиться. Говорит, это важно. Кажется, он получил что-то интересное по почте.

40

На почтовой открытке была изображена бетонированная прогулочная дорожка, уходящая вдаль, в пространство, – нечто вроде вполне утилитарной защиты от морских волн; несколько ларьков, торгующих пластиковыми ведерками, лопатками, черно-белыми футбольными мячами в желтых сетках, майками с логотипом «Боб-строитель» и предлагающих отдыхающим чай в кружках и мороженое. На выбеленном песке пляжа – семейства, укрывшиеся от ветра за деревянными щитами. А за ними – море, раскинувшееся подобно гигантской серой шкуре до самого горизонта.

«Добро пожаловать в Мейблторп!» – гласила надпись, сделанная веселыми красными буквами.

Маккернан держал открытку указательным и большим пальцами так, чтобы Элдеру было все видно. Когда же тот протянул руку, чтобы взять ее, Маккернан быстренько отодвинулся.

– Ты же сам сказал, что это важно, – заметил Элдер.

– Точно.

– Тогда кончай в игрушки играть.

– Да ладно, – сказал Маккернан. – Раз уж вы приехали, куда торопиться? Отдохните, расслабьтесь. У нас полно времени.

– У тебя, – поправил его Элдер.

– А у вас? Инспектор уголовки Фрэнк Элдер, в отставке. Так, что ли? Попал? В точку? Плюс скидка как для почетного пенсионера в любом массажном салоне по пятницам после обеда?

– Кончай свои идиотские игры, Маккернан! – Элдер взглянул на часы. – Если я сейчас встану и уйду, ты меня больше не увидишь. Что бы ни случилось.

Маккернан смотрел ему прямо в глаза, не отводя взгляда, наверное, секунд тридцать, потом повернул открытку и метнул ее по матовой поверхности стола к Элдеру.

«Алан, я прекрасно провожу время. Жаль, что тебя здесь нет».

Написано синей шариковой ручкой, почерк неровный, как будто писали в спешке, с небольшим наклоном влево. Последняя точка поставлена с силой, так что на обратной стороне образовалась выпуклость. Подписи не было.

– Ну и что? – спросил Элдер.

– Гляньте на марку.

На штампе стояла дата – суббота, тот день, когда было найдено тело Эммы.

– Совпадение, – сказал Элдер.

– Вы так думаете?

– А ты как считаешь?

– Это вы у нас детектив. По крайней мере были им. Вот сами и думайте.

– Хочешь сказать, это от Шейна?

– Разве я такое говорил?

– Слушай, Маккернан…

– Нет, я этого не говорил. – В глубине его глаз играла улыбка. – Это не Шейн. Ну, не совсем Шейн.

– Загадками развлекаешься?

– А вам не нравится немного поиграть?

– Мне не нравится, когда со мной валяют дурака такие, как ты.

– Бедняжка.

Элдер взял себя в руки. Заставил себя дышать спокойно. Досчитал до десяти.

Взял открытку и еще раз прочитал.

– Ты считаешь, что это связано со смертью Эммы Харрисон, так?

– Да.

– Это требует конкретных доказательств.

Маккернан улыбнулся:

– Он убил ее, вот и все.

– Откуда ты знаешь?

Улыбка превратилась в широкую ухмылку.

– Он мне это обещал.

– Кто?

Маккернан откинулся на спинку стула.

– Помните, что вы говорили в тот раз? Когда были здесь? Что вы ни за что не станете торговаться. Ну вот, а теперь придется.

– А ты мне ответил, что я уже выброшен на свалку, в отставку. И ничего не могу сделать, даже если бы захотел.

– Я не прошу ничего невозможного, – сказал Маккернан. – Ни помилования, ни досрочного освобождения. Но если у меня осталось – сколько там? – шесть лет отсидки, я бы хотел, чтобы они прошли в более приличных условиях. Не хочу больше сидеть здесь. Хочу, чтоб меня перевели в другую категорию заключенных. В категорию С.[34] – Он рассмеялся. – Хочу подготовиться к выходу на свободу, к жизни в нормальном мире.

Он внезапно резко наклонился вперед, вплотную приблизив лицо к Элдеру, – стало видно, как у него натянута кожа вокруг глаз.

– Эта девушка, он же не сразу ее убил, так ведь? Держал ее где-то некоторое время, день или два. Что и должен был сделать. Можете не рассказывать, как это было, потому что я и сам знаю. Вы-то можете только представлять себе это, а я знаю. И еще кое-что знаю. Он на этом не остановится. Одной не ограничится. Он снова сделает то же самое. Если только…

– То, о чем ты просишь, – сказал Элдер, – я тут ничем помочь не могу.

– Тогда найдите того, кто может.

– Как нам удостовериться, что он не блефует? – спросил Бернард Янг. Они сидели в кабинете суперинтенданта. Время было предобеденное. Янг рывком выдвинул один из ящиков своего письменного стола и с грохотом задвинул его обратно. – Черт возьми, мне совсем не нравится, что нас берет на пушку какой-то мерзавец! Ненавижу такие ситуации!

В кабинете воцарилась тишина. Надолго. Слышно было только, как дышат четверо мужчин, тяжело дышат, как журчит вода в аквариуме у стены. Да еще постоянный рокот транспорта, идущего по улице в ту и в другую сторону. И приглушенные звонки телефонов.

– Я ему верю, – сказал Элдер. – Насколько это возможно.

Бернард Янг повернулся в своем вращающемся кресле в одну, потом в другую сторону. Менее чем час назад он имел чрезвычайно неприятный разговор с заместителем главного констебля графства. Речь шла о том, что пора уже получить хоть какие-нибудь результаты, о чести полиции. Какой-то недоумок из министерства внутренних дел уже совершенно затравил главного констебля. Там, в Лондоне, команда честолюбцев из столичной полиции уже вострила когти и точила зубы, готовая встрять в расследование и взять его под свой контроль. И еще вокруг все время маячили лица родителей Эммы Харрисон, все время обращенные на него и безжизненные, как у их дочери.

– Ну хорошо, Фрэнк, – наконец отреагировал он. – Объясните, как вы это себе представляете.

Элдер прокашлялся.

– Нам следует принять на веру утверждение Маккернана, что он знает, кто прислал ему эту открытку. И хорошо его знает. Это может означать, что они переписывались по Интернету – я предполагаю, что он имеет доступ к Сети, под присмотром, конечно, – или же между ними имел место обмен письмами. Полагаю, что цензура переписки в случае Маккернана практически отсутствует. Но думаю также, что это ни то ни другое. Мне представляется, что это некто, кого он хорошо знает, некто, с кем он не раз беседовал с глазу на глаз, что означает такого же заключенного.

– В каковом случае, – вмешался Кларк, – мы и сами можем его вычислить.

– Придется просмотреть все списки заключенных в возрасте до тридцати лет, освободившихся из тюрьмы Гартри в последние – сколько? – пять лет.

– Почему до тридцати? – спросил Кларк.

– А это часть того, что сказал Маккернан, – ответил Элдер. – Это не Шейн, так он сказал. Ну, не совсем Шейн.

– А если он врет, просто защищает Доналда?

– Не думаю.

– Почему?

– Во-первых, сомневаюсь, что между ними сохранились хоть какие-нибудь теплые отношения. Во-вторых… – Он припомнил выражение на лице Маккернана, когда тот ему это сообщил. Он убил ее, вот и все. Он мне это обещал. С удовольствием сообщил, прямо-таки с наслаждением. – Во-вторых, – продолжил он, – я уверен, что это кто-то другой, новый человек, который по каким-то причинам хочет выполнить приказание Маккернана. Хочет получить его одобрение. Кто бы это ни был, он стремится быть похожим на Шейна Доналда. Вроде верного прислужника Маккернана. Помощника. Ученика. Открытка – это способ подтвердить, что он хорошо усвоил полученные уроки, придерживается все той же веры и держит свое слово.

– Но почему именно сейчас? – спросила Морин. – Почему он начал действовать сейчас?

– Если Фрэнк прав, это просто, – сказал Кларк. – Кто бы это ни был, это потому, что он лишь недавно освободился.

– Согласен, – сказал Элдер. – Но это не все. Это еще и потому, что и Доналд тоже освободился. И он знает, что Доналд в бегах. Он хочет сбить нас со следа, чтобы мы думали, что это Доналд убил.

– Но в то же время хочет, чтобы Маккернан узнал правду.

– Да.

Бернард Янг наклонился вперед, поставив локти на стол.

– Джерри, а если мы сами возьмемся за проверку и пошлем Маккернана к дьяволу, сколько времени пройдет, пока получим результат?

– Ну, первое: нужно получить из Гартри списки всех недавно освобожденных, кто мог иметь контакты с Маккернаном. Сравнить их с теми списками, над которыми мы уже работаем, – уголовников, сидевших за насилие или сексуальные преступления. Начать надо с Ноттингемшира и Линкольншира, может, захватить и южный Йоркшир. Потом можно будет взять и пошире, если понадобится. Как только вся эта информация поступит в компьютер, мы будем иметь результат; может быть, даже завтра, к концу дня. Но потенциальный подозреваемый вполне может оказаться не один. Скорее их будет с дюжину.

– И всех надо будет отследить и проверить, – добавила Морин.

Кларк кивнул.

– Значит, у нас впереди еще два или три дня работы, может, даже больше.

– Вероятно, да.

– Хорошо, – подвел итог Янг. – Все по коням, время не ждет. Джерри, начинай проверку, пошли запрос, подчеркни, что это очень срочно. Если первым получишь эти данные, тем лучше. А я тем временем переговорю с замом главного констебля, а потом с начальником Гартри. И с министерством, если потребуется. Морин, вам с Фрэнком через час быть готовыми к отъезду.

Маккернан смотрел на Морин с усталой усмешкой.

– Скинули все на ее хрупкие плечи, а, Фрэнк?

– Сядь, Маккернан! – велела Морин.

Он не спеша сел. Ни один из них не приехал бы сюда, если бы он все это не затеял, Маккернан прекрасно понимал это.

– Нам необходимо знать, кто прислал тебе эту открытку, – сказал Элдер.

– Когда мы договоримся…

– Никаких обещаний, вот такой расклад.

– Тогда вообще никакого расклада не будет.

Лениво скрипнув спинкой стула, Маккернан встал. Он почти дошел до выхода, дежурный надзиратель уже начал отпирать дверь, когда Морин окликнула его.

Не обращая внимания на его наглую ухмылку, она дождалась, пока он снова усядется на место.

– Вот что мы можем сделать, – сказала она. – Подадим начальнику тюрьмы рапорт, где укажем, что ты особенно помог нам в расследовании, которое мы ведем. Отметим также, что это ты сам предложил нам сотрудничество, добровольно поделился информацией, без какой-либо инициативы с нашей стороны. И дадим свои рекомендации, что ввиду такого серьезного и ответственного поведения тебе следует изменить условия содержания и перевести в категорию С.

– Вот так? – спросил Маккернан.

– Именно так.

Маккернан покачался на стуле, гладя правый кулак пальцами левой руки.

– У тебя есть пять минут, чтобы принять решение, – напомнила Морин. – Первая уже истекла.

Маккернан перестал раскачиваться.

– Все, что вам нужно, это имя?

– Для начала, – сказал Элдер.

– Две минуты истекли, – сказала Морин, не глядя на часы.

– О'кей.

Она достала из кармана блокнот и протянула ему; сняла колпачок с шариковой ручки, положила на стол рядом с его ладонью и велела:

– Пиши.

Маккернан, не отводя от нее взгляда, облизнул нижнюю губу, потом взял ручку.

– А где гарантии, что вы, как выйдете отсюда, не отработаете назад? И забудете все, что обещали?

– Нет у тебя никаких гарантий.

Маккернан медленно растянул губы в улыбке, затем аккуратно вывел печатными буквами в центре первой чистой страницы блокнота два слова и толкнул блокнот назад. Выпустил из пальцев ручку, она покатилась к краю стола и упала на пол, где и осталась лежать, никем не поднятая.

Адам Кич.

– Расскажи о нем, – попросил Элдер.

– Сами почитайте его дело, протоколы судебного процесса, что хотите. Вы ведь можете все это получить.

– Нет, помимо этого. Что-нибудь кроме официальных данных.

Маккернан опять улыбнулся.

– Он все время за мной таскался, умолял поговорить с ним, рассказать ему о том, что мы сделали. Нашел способ даже заплатить мне. Благодарил все время. – Он засмеялся своим скрежещущим смехом. – Когда я выйду, говорит, я покажу тебе, на что я способен.

Морин уложила блокнот в сумку.

– Еще один вопрос, Маккернан, – сказал Элдер. – О Сьюзен Блэклок.

– О ком?

– О Сьюзен Блэклок. Она пропала без вести в то же лето, когда было найдено тело Люси Пэдмор.

– Вы уже раньше спрашивали меня о ней. – Маккернан помотал головой. – Я ничего о ней не знаю, я уже говорил.

– Это было на побережье северного Йоркшира, Маккернан. В Уитби. Вы с Доналдом были там.

– Мы с Шейном были в сотнях разных мест.

– Что с ней сталось, Маккернан?

– Я уже сказал. Не знаю. Хотя одно я вам могу сказать: если вы все еще ее не нашли, кто бы ее ни закопал, он закопал ее глубоко.

– Ну ладно, – сказала Морин, обращаясь к надзирателю. – Мы закончили. Можете его увести.

Адам Кич родился в Киркби, в Эшфилде, в 1978 году, средним из трех братьев. Когда ему было полтора года, его мать была осуждена за махинации с выплатой пособий; его отец уже имел за собой длинный список мелких правонарушений и был хорошо известен местной полиции и инспекторам по условно-досрочному освобождению. Когда младший брат Адама, Дин, поступил однажды в районную больницу в Мансфилде с многочисленными серьезными ушибами и ссадинами рук и ног, местные социальные службы подняли шум. Инспектор социальной защиты два раза посетила дом мальчика и уверилась, что никакая опасность детям не угрожает. Более никаких мер предпринято не было. В возрасте пятнадцати лет Адама исключили из школы за то, что он проткнул ладонь однокласснику заостренным концом шариковой ручки; в семнадцать его вместе со старшим братом, Марком, дважды допрашивали в связи с кражей компьютера и игровой приставки к нему из соседнего дома, но никаких обвинений им тогда не предъявили. В конечном итоге вскоре после своего девятнадцатилетия он был приговорен к трем годам за кражу со взломом при отягчающих обстоятельствах; после того как он напал на сокамерника с обрезком трубы и чуть не выбил тому глаз, срок ему удвоили и перевели в тюрьму Гартри, где он и встретился с Маккернаном.

Адам Кич был выпущен на свободу в конце мая, примерно за две недели до того, как пропала Эмма Харрисон.

* * *

На пресс-конференции в тот же вечер Бернард Янг всячески подчеркивал, что, хотя расследование все еще продвигается в нескольких направлениях, они по-прежнему не могут установить местопребывание Шейна Доналда, который, как стало известно, уехал вместе с некоей Эйнджел Элизабет Райан. Общественности был объявлен номер телефона, по которому можно сообщить любую информацию о ком-либо из этих двоих, и все такие звонки будут, конечно же, рассматриваться как конфиденциальные.

Были выявлены две семьи, когда-то бывшие приемными для Эйнджел, их члены были опрошены, третью пока еще не нашли. Проверялись данные о том, что их якобы видели в столь отдаленных друг от друга местах, как Ротрем, Халл и Хест-Бэнк недалеко от Моркам-Бей.

Чем дольше полиции удастся держать в секрете от средств массовой информации данные о том, что она разыскивает Адама Кича, тем выше, по мнению детективов, были их шансы задержать его до того, как он найдет себе еще одну жертву.

41

Это была уже вторая ночь, которую Шейн и Эйнджел провели, ночуя прямо на земле, на этот раз у задних дверей в торговую галерею недалеко от центра городка Кру, подстелив под себя старые газеты для защиты от холода, укрывшись своими пальто и тесно прижавшись друг к другу, чтобы сохранить остатки тепла, – погода еще благоприятствовала им, не опускаясь до единичных значений термометра. На завтрак выпили молока и поели хлеба из того, что разносчик рано утром оставил возле одного из кафе выше по улице. Эйнджел коротко обстригла волосы, почти так же коротко, как у Шейна.

Большую часть вчерашнего дня она просидела, скрестив ноги, возле вокзала Кру с открытой картонной коробкой с надписью «Я голодная и бездомная. Пожалуйста, помогите!». Все, что она собрала, было два фунта и пятьдесят пять центов одними монетами, а также использованный железнодорожный билет – кто-то так пошутил. Один раз, когда она выпрашивала сигарету, мужчина в хорошо сидящем костюме с улыбкой протянул ей почти целую пачку; какая-то женщина отдала ей половину сандвича с сыром и салатом, а юноша не старше шестнадцати-семнадцати лет принес из вокзального буфета большой стакан кофе и вручил его ей с торжественным поклоном. Служащие вокзала все время бросали на нее сердитые взгляды, но все же не прогнали.

К концу дня Шейн куда-то ушел один и возвратился через пару часов с почти пятьюдесятью фунтами разными мелкими купюрами.

– Ты где это взял, Шейн? Столько денег?

– Какая разница?

– Скажи!

– Тебе не нужно это знать.

Когда она наконец набралась смелости, чтобы спросить его об Эмме Харрисон, он ответил то же самое. Но когда они улеглись на ночлег возле дверей торговой галереи, когда прижались друг к другу, когда она уже ощущала его теплое дыхание у себя на щеке и шее, он сказал:

– Эта девушка, я никогда в жизни к ней не прикасался. Даже и не знаю, кто она такая. Все, что там пишут в газетах, это ложь. – Его рука скользнула ей под мышку и тронула грудь. – Ты мне веришь?

– Да, – ответила Эйнджел. – Конечно, верю. – Она отчаянно хотела, чтобы это было правдой.

Через несколько минут она почувствовала, как его тело, прижавшееся к ней, расслабилось, и поняла, что он заснул.

За день до этого Эйнджел побывала возле дома, где когда-то жила ее приемная мать – Ева Брэнском, единственная, кого она действительно полюбила и даже называла мамой, – но обнаружила, что та куда-то переехала. Женщина, открывшая ей дверь, сначала разговаривала сердито и раздраженно, словно Эйнджел намеревалась разыграть спектакль, чтоб выманить у нее денег на какую-нибудь благотворительную акцию, но потом успокоилась, когда Эйнджел рассказала ей – не правду, конечно, вернее, не всю правду, но достаточно, чтобы вызвать сочувствие. Она даже пригласила девушку зайти, угостила чаем с бисквитами, добавив в чай немного бурбона, и записала ей на клочке бумаги новый адрес Евы, правда, не будучи до конца уверенной в номере дома, но насчет улицы вроде бы помнила точно. Надеюсь, ты ее отыщешь. Желаю удачи.

Сегодня они как раз собирались попробовать отыскать этот адрес. Эйнджел тщательно вымылась в общественном туалете, насколько это там было возможно, надела свежий топик, мятый, но чистый, причесалась; Шейну надо было побриться, а еще на одном ботинке у него начала отваливаться подметка.

Они ехали на автобусе, потом шли пешком. Улица, которую они разыскивали, оказалась тупиком в новом районе – некоторые дома все еще окружали горы мусора и кучи кирпича, как будто строители внезапно лишились финансирования.

В первом доме, куда они толкнулись, о миссис Брэнском никто не слышал, но в соседнем сказали, что она, кажется, живет в доме номер двенадцать. На этом доме возле входной двери висели корзины с цветами – розовые и пурпурные фуксии, алые герани свешивали вниз свои побеги. Сама дверь по большей части представляла собой сплошное матовое стекло; звонок при нажатии на кнопку играл незатейливую мелодию из четырех нот.

Открывшая дверь женщина выглядела лет на шестьдесят, невысокая и толстенькая, на ногах шлепанцы, поверх простой юбки и блузки повязан цветастый фартук. Она, моргая, посмотрела на Эйнджел и хотела было что-то сказать, потом слова явно застряли у нее в глотке.

– Эйнджел! – сумела она все же вымолвить.

– Мама…

Когда Шейн, удивленный, заглянул в дверь, они стояли обнявшись. Потом Эйнджел представила его – все еще со слезами на глазах, – миссис Брэнском пожала Шейну руку, сообщила, что рада с ним познакомиться, и пригласила их войти.

– Зовите меня просто Ева, – предложила она.

Гостиная располагалась в глубине дома, маленькая, квадратная, с дверью, выходящей в садик. Двухместный диван, кресло, из одного гарнитура; фарфоровые собачки на отделанной плиткой полке над газовым камином с нарисованным пламенем в топке.

– Посидите здесь, а я чайник поставлю. А потом поговорим, нам с Эйнджел есть о чем поговорить.

Выпили по нескольку чашек чаю, съели по сандвичу с ветчиной и куску марципана – магазинный, конечно, но почти такой же вкусный, как домашней выпечки («Я вам точно говорю, просто прекрасный марципан!»), – а потом миссис Брэнском с интересом слушала рассказы Эйнджел – с купюрами, естественно, – об их работе то там, то сям, о поездках с бродячими парками аттракционов. А то, что Шейн почти все время молчал, что ж, он всегда такой с малознакомыми людьми, стесняется, молодые люди, они такие…

– А теперь вы просто путешествуете, так? Устроили себе каникулы? Чтоб немножко побыть друг с другом?

– Да, мама, – ответила Эйнджел. – Точно.

– И куда теперь направляетесь?

– Мы еще не решили. Думали, может, задержаться здесь на несколько дней. Хочу показать Шейну здешние места, где я росла. Ну, город и все такое.

– Тебе было хорошо здесь.

– Ага.

Шейн испугался, что она опять заплачет.

– Ты, значит, теперь не берешь детей на воспитание? – спросила Эйнджел.

– Нет, милая, больше не беру. Стара стала. Теперь я тут совсем одна. – И затем, понимая, к чему ведет Эйнджел, предложила: – У меня наверху комната свободна. Если хотите тут задержаться. Она маленькая, конечно. Кровать односпальная. Но, мне кажется, вы не прочь и так поспать, тесно прижавшись друг к другу.

– Спасибо, мам. Это здорово! Правда, Шейн?

– Ага, здорово.

– Значит, договорились. – Ева помассировала себе ляжки, словно тесто раскатывала. Через несколько минут, когда последние кусочки марципана были доедены, она сказала: – Это, наверное, утомительно – путешествовать? Если кто-то из вас хочет принять ванну, горячей воды полно.

Всякий раз, когда они поворачивались в постели, кровать скрипела. Матрас был тоненький, почти как вафельное полотенце.

– Знаешь, я на ней раньше спала, – сказала Эйнджел.

– Лучше уж на траханой улице спать.

– Шейн, ну как ты можешь!

– Так и могу.

– К тому же она ведь нам услугу оказала, ведь так?

– Ну, так.

Они разговаривали шепотом, чтоб никто не подслушал. За несколько минут до десяти Ева Брэнском выключила телевизор и объявила, что идет спать.

– Не могу смотреть эти нынешние программы новостей. Все время что-нибудь ужасное: землетрясения, убийства… Можете оставаться наверху сколько захотите. Есть молоко, если хотите выпить на ночь. – Она широко улыбнулась, мягкой улыбкой. – Чувствуйте себя как дома.

Шейн и Эйнджел вовсе не горели желанием смотреть программу новостей. Они посидели в гостиной, может быть, минут пятнадцать, прислушиваясь к звукам из ванной наверху, а потом и сами пошли спать.

– Ты сколько у нее прожила? – спросил Шейн.

– Три года, чуть больше, – ответила Эйнджел. – С девяти до двенадцати лет. Тринадцатый как раз пошел. Она мне на двенадцатилетие велосипед подарила, как сейчас помню. Подержанный, правда, но мне было все равно. Пришлось бросить его здесь, когда я уехала.

– А зачем? Уехала зачем? Тебе ж тут было так хорошо, почему ж ты не осталась?

Эйнджел потеребила неровные пряди своих волос.

– У нее тут еще один парень жил, Йен его звали. Старше меня, ну, года на два. И он начал… ну, понимаешь, приставать ко мне. Я хотела сказать маме, но мне было как-то неудобно. Трудно. Да она и не стала бы слушать. Во всем остальном с ней было просто отлично, во всем остальном, кроме этого… В конце концов я как-то порезала его стеклом. И меня отсюда забрали. Мама не хотела меня отдавать, просила, чтоб мне дали еще один шанс, но они и слушать не стали. И тогда меня отправили в сиротский приют. В детский дом. Там я себе вены порезала.

Она придвинулась еще ближе к Шейну, и он поцеловал ее, сначала просто сочувственно, а потом и не только. И опять Шейн запустил ей руку между ног, и опять она сказала: «Не надо».

– В чем дело? У тебя месячные, что ли?

– Нет, просто… Тут не надо.

– Почему это вдруг?

– Тут, в этой постели, не надо.

– А что тут такого?

– Мама услышит.

– Она тебе вовсе не мама.

– Ну, ты же понимаешь, о чем я!

– Она что, думает, ты все еще девственница, так, что ли?

– Не говори глупости!

– Это ты говоришь глупости!

– Ох, Шейн…

– Ну?

– Давай не будем ссориться, а?

Шейн медленно выдохнул.

– Ладно. О'кей. Извини. Просто я…

– Я понимаю.

Немного погодя он повернулся и лег на спину, и она помогла ему утешиться собственной ладошкой.

Утром Ева Брэнском осведомилась, как они спали, провела их в аккуратную кухоньку, где уже был накрыт завтрак на двоих, накормила корнфлексом и вареными яйцами, по два каждому, и огромным количеством тостов, причем один кусочек – для Эйнджел – порезала тонкой соломкой.

– Солдатики, помнишь?

– Конечно.

– Ну, ешь. Тостов ешьте сколько хотите. Чай заварен.

– А ты сама, мам?

– Я уже поела.

Через несколько минут Шейну захотелось в туалет. И он обнаружил Еву на лестничной площадке наверху, возле телефона, с трубкой в руке. На маленьком круглом столике рядом лежал утренний выпуск «Мейл», развернутый так, что была видна его собственная фотография на второй полосе.

– Сука!

В ее глазах заплескался ужас.

– Сука проклятая!

Он ударил ее ладонью по лицу, она вскрикнула и отпрянула назад, он выхватил у нее телефонную трубку и ударил ее этой трубкой по голове, над ухом.

Ева вскрикнула и опустилась на пол.

– Шейн! Какого черта ты там делаешь?!

Эйнджел схватила его за руку, но он оттолкнул ее.

– Она заложить нас хотела! Понятно? Сукина дочь!

Ева что-то забормотала, и когда он наклонился над ней, закрыла лицо своими полными руками.

– Шейн, не надо! Ох, мама, мама…

Эйнджел присела на корточки между упавшей женщиной и Шейном, но он схватил ее за запястье и оттащил в сторону.

– Шейн, не надо! Прошу тебя, больше не надо!

Он отвел назад ногу и пнул Еву в бок.

– Шейн!

– Ладно, пошли отсюда. Сваливать надо.

– Ее нельзя так оставить…

– Сука! Чтоб ей сдохнуть!

Не прошло и пяти минут, как они выбежали из дома и помчались по улице. Шейну пришлось чуть ли не тащить Эйнджел за собой, она шаталась, но все равно бежала, с рюкзаком на плечах и с сумками в обеих руках, смахивая на бегу слезы.

42

– Что на тебя нашло? – спросил Шейн. Они стояли на обочине шоссе Нантуич – Рексем, на южном выезде из Кру.

– Ничего, – ответила Эйнджел.

– Да ну? Тогда с чего это у тебя такая рожа?

– Какая?

– Как лошадиная задница. И молчишь все время.

Эйнджел отвернулась, но он повернул ее лицом к себе.

– Ну?

– Я о маме думаю.

– Она тебе никакая не мама, чтоб ей провалиться! И никогда тебе мамой не была!

– Ты же знаешь, что я имею в виду.

– Она нас заложить хотела!

– Шейн, ты же мог ее убить!

– Так ей и надо, мать ее!

Эйнджел выплеснула на землю остатки чая из стаканчика и пошла прочь; он за ней на этот раз не последовал. Мимо них, по ту сторону живой изгороди из боярышника, пролетали машины, не так уж много. Погода явно менялась, на западе сгущались облака, температура падала.

Шейн посмотрел на Эйнджел – она стояла, опустив голову, там, где начинался луг и росла трава, волосы такие короткие, что едва шевелятся под ветром. У него что-то перевернулось внутри, захотелось пойти туда, где она стоит, обнять ее, сказать, что все будет хорошо, но вместо этого он остался стоять где стоял.

Медленно подъехал грузовик с прицепом, на котором стояли шесть новеньких автомобилей «шкода-фабия» – синие, красные и зеленые, все сверкающие. Водитель, спрыгнув на землю, уставился на Эйнджел, а она на него. Полчасика с ним прямо в кабине, и она заработает полсотни фунтов, может, даже больше. Деньги, вот что им нужно; то немногое, что у них было, уйдет очень быстро.

Эйнджел пришло в голову, что им надо ехать в Лондон – там легче затеряться, так она сказала. Но Маккернан всегда утверждал, что Лондон вечно битком набит всякими неудачниками, черными и пидорами, и Шейн полагал, что он, вероятно, прав. Всякие беженцы – афганцы или кто-то еще, африканцы, иракцы и прочие в том же роде… Уэльс, вот куда им надо двигаться. На попутных, автостопом. Там их точно никто не найдет. Он всегда хотел туда уехать.

Словно решившись на что-то, Эйнджел повернулась и пошла назад к нему, вымученно улыбаясь.

– Я проголодалась, – сказала она, подойдя. – А ты чего-нибудь хочешь?

– Нет, мне и так хорошо.

– Пойду куплю гамбургер.

– Я у тебя немного откушу.

– А говоришь, не хочешь. – Она поцеловала его в угол рта.

Мясо в булочке было серое, и его было мало, и Эйнджел намазала гамбургер кетчупом и потом еще горчицей. Когда Шейн откусил кусок, на щеку ему брызнуло красным и желтым, а когда он попытался стереть это, то лишь вымазал себе ладонь; Эйнджел засмеялась и потребовала гамбургер обратно, а Шейн притворился, что запустит им в нее, но потом все же вручил его ей, почти изящным жестом. «Все у нас будет в порядке, – подумала Эйнджел, – все образуется, и мы всегда будем вместе». Она верила в это целую минуту, может, даже две. В прошлую ночь она пару раз пробовала завести разговор о том, что Шейну хорошо бы пойти в полицию, сдаться, но добилась лишь того, что он разозлился и сказал, что она спятила.

– Тогда нам надо разбежаться, – заявила Эйнджел. Гамбургер они доели и теперь пили кока-колу, чтобы избавиться от его вкуса во рту. – Ненадолго. На недельку.

– Не пойдет, – сказал Шейн.

Она подошла поближе и засунула пальцы под манжет его рубашки.

– Это необходимо. После того, что произошло. А так мы слишком заметны. Если будем оставаться вместе, кто-нибудь нас выследит, сам знаешь.

– Пока что не выследили.

– Тогда было по-другому. Если мама еще не позвонила в полицию, то теперь обязательно позвонит. – Она взяла его за руку. – Шейн, имеет смысл сделать именно так, ты же сам понимаешь.

– На сколько? – спросил он, подумав. – На сколько времени разбежаться?

– Я ж говорю, примерно на неделю. А потом опять встретимся.

– Ты не придешь. Смоешься. Это только предлог, чтобы смыться.

– Не говори так.

– Это истинная правда, черт побери!

– Нет. Ничего подобного. Я обещаю, что приду. Обещаю. Давай определим место, а? Заправочная станция к югу от Бирмингема. На шоссе М5. Первая же автозаправка, которая тебе встретится, о'кей? Ровно через неделю. Часов в шесть-семь вечера. Будем там ждать друг друга. А потом можем отправиться куда угодно. В Уэльс, как ты хотел. Сам ведь говорил. О'кей, Шейн? О'кей?

– О'кей. – Когда он поднял на нее глаза, в них стояла тоска.

– Я буду тебя там ждать, обещаю. – Она крепко поцеловала его и отступила назад, зная, что надо уходить прямо сейчас, если она вообще собирается уходить.

Водитель тяжелого грузовика с прицепом как раз залезал обратно в кабину.

– Подвезти? – спросил он, видя, что Эйнджел стоит в полном одиночестве.

– Ага, – ответила она. – Спасибо. Подождите, я только сумку возьму.

Шейн наблюдал за ней некоторое время, потом отвернулся.

Радуясь, что удалось отвлечь внимание средств массовой информации от истинного направления расследования, полиция и пальцем не пошевелила, чтобы поколебать уверенность репортеров в том, что Шейн Доналд по-прежнему остается основным подозреваемым в убийстве Эммы Харрисон. Пресс-отдел организовал для СМИ интервью с Элдером, дал согласие на его выступление по местному телевидению, поставив условием, что при этом не будет задано ни одного вопроса, способного поставить под угрозу предстоящий суд над преступником. И Элдер почтил своим присутствием программу «Мидлендс тудей», за минуту и сорок секунд кратко, но вполне компетентно ответив на все вопросы о Шейне Доналде, а затем снабдил молодого журналиста из «Пост» достаточным количеством информации для статьи на половину газетной полосы и плюс еще для двойной колонки комментариев, в которых основное место занимало нераскрытое исчезновение Сьюзен Блэклок.

Газеты с фото Шейна и Эйнджел на первых полосах занимали все витрины в газетных киосках. Парочка опасных молодых преступников на свободе.

«Бонни и Клайд XXI века» – так обозвал их какой-то редактор, хотя всем прекрасно было известно, что для этого им надо бы ограбить хоть один банк или хотя бы помахать пистолетом. К процессу подключились даже те полосы «Индепендент», которые обычно посвящались культуре и искусству, – на них были напечатаны кадры из фильмов о парочках преступников в бегах: Джон Дэлл и Пегги Каммингс из «Помешанных на оружии», Фэрли Гренджер и Кэти О'Доннел из «Живущих только ночью», Мартина Шина и Сисси Спейсек в качестве кинематографических двойников Чарлза Старквезера и Кэрил Фулгейт[35] из фильма Теренса Малика «Опустошенные земли».

И все это время велись активные поиски Адама Кича: со всей возможной оперативностью отслеживались и допрашивались его родственники, друзья, приятели.

Элдер быстро преодолел небольшое расстояние до Кру и побеседовал с Евой Брэнском, чьи ранения, к счастью, оказались не столь серьезными, как представлялось сначала. Она говорила тихо, лицо круглое, нездорово-одутловатое, а когда речь зашла об Эйнджел, в голосе ее зазвучала настоящая тревога и озабоченность: хорошая девочка, просто сбилась с пути. Когда он спросил о Шейне Доналде, глаза ее наполнились слезами, но это были слезы ярости и страха; рассказывая о том, как он напал на нее, она даже дернулась, словно он опять ударил ее по щеке, а потом пнул ногой в бок.

– Это он ее убил, правда? Эту бедную девочку, Эмму, так, кажется, ее звали?

– Мы пока не знаем точно, миссис Брэнском, – ответил Элдер.

– Если бы Эйнджел не оттащила его от меня, он бы и меня убил.

– Где ты был? – спросила Морин, когда Элдер вернулся в кабинет. – Я пыталась до тебя дозвониться по мобильному.

– Извини. Я его отключил.

– Очень практично.

– А в чем дело?

– Эйнджел Райан звонила.

– И что?

– Три раза звонила. Хочет с тобой встретиться.

– Почему именно со мной?

Морин ядовито усмехнулась:

– Ты ж у нас таким известным стал в последнее время…

43

Эйнджел сидела на скамейке на автобусной остановке на улице Броуд-Марш в Ноттингеме, опустив голову. Курила сигарету. Ее синие джинсы были испачканы маслом и почти до дыр вытерлись на коленях; на ногах – грязные кроссовки, под незастегнутой мужской джинсовой рубашкой – тонкая хлопчатобумажная майка, а поверх – короткая вельветовая куртка ржавого цвета, мокрая, словно ее недавно выловили из реки.

Элдер, выйдя из подземного перехода, подошел к ней, и она подняла на него глаза.

– Эйнджел Райан?

В последний раз затянувшись, она бросила сигарету на землю.

– Узнали меня, да?

Элдер оглянулся по сторонам: влево, где сидели, сгорбившись над банками пива, двое мужчин, вправо, где изможденная женщина изо всех сил пыталась утихомирить четверых маленьких детей и пресечь их попытки выскочить на мостовую перед подъезжающими автобусами.

– Это нетрудно, – сказал он, протягивая руку: – Фрэнк Элдер.

– Вы ведь не из полиции?

– Не совсем. Я там больше не служу.

Несмотря на то что было совсем не холодно, Эйнджел вдруг принялась застегивать свою куртку. Застегивать, потом расстегивать, очень нервно.

– Хотите поговорить? – спросил Элдер.

Эйнджел пожала плечами.

– Тогда пошли. Нет смысла здесь сидеть.

Она последовала за ним через торговый центр, потом они поднялись на эскалаторе на улицу Лоу-Пейвмент и пошли по узким улочкам, что тянулись между старыми викторианскими фабричными зданиями, ныне постепенно перестраиваемыми и переделываемыми в роскошные двухэтажные квартиры и маленькие модные магазинчики, где, как казалось Элдеру, торговали такими вещами, которые он никогда в жизни не стал бы покупать, да и едва ли смог бы себе такое позволить.

Пока они шли, Элдер болтал о том о сем, ни о чем серьезном, стараясь, чтобы Эйнджел чувствовала себя свободнее. На углу Стоуни-стрит и Хай-Пейвмент он указал ей на скамейку во дворике церкви Святой Марии:

– Давайте посидим там.

В церкви кто-то упражнялся на органе: сначала играл гаммы, потом зазвучала какая-то мелодия – что-то похожее на Баха, решил Элдер.

– Вы хотели поговорить со мной? – спросил он, когда они сели.

– Да, наверное.

– О Шейне?

Эйнджел взглянула на него, потом снова опустила глаза к земле.

– Да.

– Где он сейчас?

– Не знаю.

– Правда?

– Не знаю, где он сейчас.

– Но вы же можете как-то связаться с ним. Если захотите.

– Может быть. Да, может быть.

Эйнджел снова быстро взглянула на него. Старый уже, возраст, наверное, как у ее отца, решила она. Красивые руки. Не подгоняет ее, это ей понравилось. Притворяется, что настроен вполне дружески. Она помнила таких же социальных работников, некоторых из них. И психологов тоже. Интересно, можно ли ему доверять – больше, чем она доверяла тем? При условии, что кому-то вообще можно доверять. Включая и ее самое.

– Что будет, если он сам явится в полицию? – спросила Эйнджел. Голос ее звучал тихо, словно она сама не желала слышать то, что сказала.

– А он хочет явиться?

– Так что будет, если он явится? – повторила Эйнджел.

– Ну, это зависит от целого ряда обстоятельств.

– Эта девушка, про которую писали в газетах, Эмма какая-то, он не имел к этому никакого отношения. Могу поклясться.

Элдер кивнул, думая о том, что это действительно правда.

– Ему придется вернуться в тюрьму, так ведь? – продолжала спрашивать Эйнджел.

– Этого никак не избежать. Он же фактически незаконно находится на свободе. Его досрочное освобождение будет аннулировано, и ему придется досиживать весь остаток срока – по меньшей мере. Плюс новые обвинения, я так думаю. Нападение на эту женщину в Кру – Еву, кажется? И вероятно, нападение на инспектора тоже. Похоже, ему светит большой срок.

Эйнджел отвернулась.

– Вы с ним говорили об этом? – спросил Элдер немного погодя. – С Шейном?

Эйнджел покачала головой:

– Нет. Ну, не совсем… Я пыталась. Пробовала заговорить с ним об этом, но он не стал… Он… И я боюсь… – Она снова взглянула на Элдера, все еще пытаясь прочесть что-то в его глазах. – Я боюсь, что если он так и будет… Если мы… – Она заморгала. – Я боюсь, что он может потерять над собой контроль, выйти из себя, убить кого-нибудь… Сам того не желая, только вот…

– Понимаю.

– Правда?

– Наверное. Думаю, да.

– Это же вы арестовали его в прошлый раз.

Элдер кивнул.

– Он тогда совсем мальчишкой был.

– Мальчишка, который помогал убивать человека.

– Это же был тот, Маккернан, который убивал. Не Шейн.

– Присяжные с этим не согласились.

– А вы?

Элдер сразу не ответил. Помолчав, сказал:

– В самом лучшем случае он стоял рядом и не мешал, когда это произошло.

– И за это он почти половину жизни провел за решеткой?

– Таков закон.

– Ублюдочный закон!

Супружеская пара японцев оглянулась на них, направляясь ко входу в церковь. Органист, кажется, завершил свои экспромты и упражнения, а может быть, просто решил отдохнуть.

– По отношению к вам он когда-нибудь агрессию проявлял?

– Нет. Ну, не совсем.

– Это точно?

– Он ни за что не причинил бы мне боль.

«Сколько раз уже я слышал такое», – подумал Элдер.

– Вы за себя не боитесь? – спросил он.

Эйнджел помотала головой. По узкой улочке позади них протащился разваливающийся на ходу грузовик, исторгая из выхлопной трубы черный дым.

– Он знает, что вы здесь, что вы беседуете со мной?

– Нет.

– И вы действительно думаете, что он может сам сдаться полиции? Потому что, если он решится, все, что ему надо сделать, это просто прийти в ближайший участок.

– Он этого не сделает.

– Что же тогда делать?

– Он может поговорить с вами.

– Почему со мной? Вы же сами сказали, это я его арестовал и посадил.

– Вам он доверяет. По крайней мере я думаю, что доверяет. Если судить по некоторым его словам. Считает, что вы честный мужик. Для полицейского. Прямой. Он сам так говорил. – Она медленно повернулась к нему, опять заглянула в глаза. – Это правда?

– Ну, я стараюсь. – Элдер поднялся на ноги. – Пойдемте пройдемся еще немного.

Они спустились по какой-то истертой лестнице в самом углу церковного двора и повернули обратно, на Стоуни-стрит. Он все пытался привести в соответствие вот эту Эйнджел с теми данными, пусть и немногочисленными, что Морин получила о ней в социальных службах. Он ожидал встретить девушку, гораздо менее уверенную в себе, девушку, до сих пор не избавившуюся от шрамов, полученных в самом начале своей жизни и до сих пор заметных. Но шрамы в тех местах, где Эйнджел резала себя бритвой и осколком разбитого зеркала, почти все зажили и были скрыты от постороннего взгляда.

«Кого, – раздумывал Элдер, наблюдая, как она переходит через улицу на шаг впереди него, – кого она сейчас пытается спасти в первую очередь – Шейна Доналда или себя?»

В кафе на перекрестке Стоуни-стрит и Хай-Пейвмент Элдер пил кофе и смотрел, как она ест суп, а потом булочку с беконом и томатным соусом.

– Мы с ним должны встретиться, – сказала Эйнджел. – Через несколько дней. Могу вам позвонить и сказать, где и когда.

– Вы можете сказать это прямо сейчас.

– Нет, лучше потом.

– Вы мне не доверяете.

Эйнджел поморгала.

– Вы с ним просто поговорите, ладно? Вы ведь не станете его сразу хватать? Потому что, если попытаетесь, он убежит. Я знаю.

– Понятно.

– Если он откажется идти с вами, вы не станете пытаться его задержать?

– Я больше не полицейский, – сказал Элдер. – И не могу никого арестовывать.

– И там не будет полиции, обещаете?

– Если он действительно захочет со мной поговорить, я приду один.

Элдер записал для нее номер своего мобильного, отошел к стойке и заплатил по счету. Выходя на улицу, он сунул в руку Эйнджел двадцатку и две десятки.

– Так вы мне позвоните? – спросил он.

– Да. Я же обещала.

– А потом – я имею в виду, если он и впрямь захочет сдаться – что вы будете делать?

– Не знаю. Может, вернусь в парк аттракционов. Делла меня всегда примет, я уверена.

Элдер кивнул:

– Что ж, попытайтесь еще раз поговорить с ним. И убедить его.

Они быстро дошли до Броуд-Марш, там он остановился и долго смотрел, как она уходит, засунув руки глубоко в карманы вельветовой курточки, – девочка, выжившая наперекор всему.

44

Проснулся он с таким ощущением, что голова напрочь забита ватой. Сначала решил, что во сне его тревожили мысли о Кэтрин, потом понял, что это было беспокойство за Эйнджел. Быстро одевшись и явственно ощущая потребность в свежем воздухе и открытом пространстве, он проехал короткое расстояние от квартиры Уилли Белла до Уоллатон-парка и направился мимо домов к озеру. На прилегающих лужайках паслись олени, некоторые парами или по трое просто стояли под деревьями. Если Эйнджел позвонит ему и сообщит местопребывание Шейна Доналда, он не сможет держать это втайне, он прекрасно отдавал себе в этом отчет. Ему придется сообщить об этом по крайней мере Морин, и когда он это сделает, дело полностью выйдет из-под его контроля.

Элдер ускорил шаг; если ему удастся убедить их разрешить ему первым поговорить с Шейном, у него будет шанс убедить того сдаться полиции. Хлипкий, но все же шанс.

Он проходил первый поворот вокруг озера, откуда открывался вид на Уоллатон-Холл, когда зазвонил его мобильник.

– Это Фрэнк Элдер? – Голос был мужской и такой, какой когда-то называли учтивым. Может, где-то еще и сейчас называют.

– Да.

– Это Стивен Брайан. Вы оставили мне свой номер и просили позвонить.

С тех пор произошло столько событий, что Элдеру потребовалось некоторое время, чтобы вспомнить это имя.

– Да, – сказал он в конце концов. – Совершенно верно. Несколько дней назад.

– Я был в отъезде.

– Это по поводу Сьюзен Блэклок. Вы с ней, кажется, в школе вместе учились. В Честерфилде.

– Стало быть, она так и не объявилась, не так ли? – С каждым новым словом местный акцент, вначале скрывавшийся за привитым правильным произношением, выпирал все сильнее и сильнее.

– А должна была?

– Зависит от того, какого стиля придерживаться.

– Простите?

– Какому стилю следовать – пессимистическому или сентиментальному. Дэвид Линч или Стивен Спилберг. Или, если угодно, Джордж Элиот или Шарлотта Бронте.

– Это же не кино и не литература, – сказал Элдер. – У нас этого выбора нет.

На другом конце линии раздался смех.

– Вы все еще хотите поговорить? Если так, то, боюсь, у меня очень мало времени. Послезавтра мне надо ехать в Эдинбург.

– Тогда как насчет сегодня после обеда?

Брайан объяснил ему, как к нему ехать, и Элдер записал указания на тыльной стороне ладони.

* * *

Кларендон-парк располагался недалеко от центра, в той части Лестера, где селились хорошо оплачиваемые учителя, психотерапевты или университетские преподаватели. Викторианские виллы с по-прежнему целыми витражными окнами над дверью, электроплиты «Бош» из матовой нержавейки в перестроенных кухнях, внутренние стены покрашены дорогой краской фирмы «Фэрроу энд Болл».

Дом Стивена Брайана был одним из двенадцати террасных домов, стоявших отдельной группой, с более высокими «полуотдельными» виллами по обоим ее концам. С их верхних этажей можно было разглядеть за деревьями железнодорожный вокзал.

«Стивен Мейкпис Брайан» – значилось черным курсивом на карточке, прикрепленной рядом с входной дверью. Для человека, которому только тридцать или около того, подумал Элдер, этот Брайан неплохо устроился.

Нажав на кнопку звонка, Элдер удостоился настоящего взрыва оркестровой музыки, вибрирующей и пронзительной.

– Прошу прошения, – сказал Брайан, почти немедленно открыв дверь. – Это Бернард Херманн, музыка из фильма «Психоз» Хичкока. Предназначена для отпугивания этих ковбоев из газовой компании и баптистов, рыщущих в поисках новых прозелитов.

На Брайане были темно-синие джинсы и цветастая рубашка, словно из дешевого магазина пятидесятых годов. Ноги босые.

– Полагаю, вы не из тех и не из других.

– Фрэнк Элдер. Я вам звонил.

Брайан пожал ему руку и отступил назад:

– Заходите.

Элдер последовал за ним в длинный узкий коридор, одна сторона которого была почти полностью заставлена картонными коробками и чем-то набитыми пластиковыми мешками.

– Жильцы, – объяснил Брайан. – Одни въезжают, другие выезжают. Всю жизнь мне отравляют, кстати, но по большей части это единственный способ оплачивать все счета. Этот дом мне тетка завещала, и я к нему так прикипел… Даже при том, что временами возникает ощущение, что у меня тут половина студентов университета Де Монфор проживает.

На противоположной стене висели афиши Берлинского и Тельюридского кинофестивалей, а еще – потрясающая черно-белая фотография молодого красавца, освещенная лампой.

– Красавчик, верно? – спросил Брайан.

– Джеймс Дин?[36]

– Монтгомери Клифт.[37] Это из «Места под солнцем».

Брайан провел Элдера через дверь до подножия лестницы.

Перегородка между двумя большими комнатами первого этажа была снесена, от чего здесь образовалось одно огромное помещение с квадратной аркой посредине. Полки от пола до потолка были заставлены книгами, видеокассетами и дисками; переднюю часть занимал большой телевизор с широким экраном и стоящими на полу динамиками; в задней части стоял старомодный письменный стол, приспособленный под компьютер и монитор; принтер размещался на небольшом столике рядом. Над камином висела картина в раме, живая и яркая, на каминной полке – ваза дымчатого стекла, полная цветов, на низком столике еще цветы, отгороженные невысокими стопками книг.

– Могу предложить йоркширский чай, никарагуанский кофе или чистую воду. Выбирайте сами.

Элдер покачал головой:

– Спасибо, не нужно.

– Не возражаете, если сам я выпью чаю?

– Валяйте.

Элдер уселся в перекошенное кожаное кресло и откинулся назад. Шум уличного движения был здесь едва слышен, а изнутри самого дома звуков почти не доносилось. Последние двадцать четыре часа, по всей видимости, вытянули из него больше сил, чем он ожидал, и теперь он чувствовал, что глаза слипаются.

Встряхнувшись, он сел прямо и посмотрел на книги на столе: Чарлз Барр – «Головокружение», «Уайлдер об Уайлдере», пара книжек самого Брайана: маленькая, квадратная, в бумажной обложке, под названием «Забытые звезды пятидесятых» и другая, потяжелее, «Шекспир в кино: современные интерпретации». Иллюстрация на обложке изображала молодого человека в кричаще-безвкусном камзоле, одной рукой поддерживающего раненого товарища и сжимающего пистолет в другой.

– Моя докторская диссертация, – сказал Брайан, входя в комнату. – Доработанная, с некоторыми добавлениями и сокращениями, но все еще читается как только что написанная.

– Ясно, – сказал Элдер. – Фильмами, значит, занимаетесь.

Брайан плюхнулся на кушетку напротив него, чуть не пролив свой чай.

– Да, я тут преподаю, недалеко, критический анализ в основном, и еще выступаю – по большей части на радио, у них там есть передача «В заднем ряду», а также представляю разные старые фильмы в «Феникс арт». Во всем остальном, должен сказать, я в некотором роде рантье, вытягиваю шекели из своих постояльцев, занимаюсь прочисткой туалетов и пытаюсь обеспечить порядок, чтобы мои жильцы не надоедали соседям громкой музыкой в два часа ночи и не курили в местах общего пользования ничего крепче индийской конопли.

– Кому-то это показалось бы просто замечательным образом жизни.

– И по большей части они были бы правы.

– Я беседовал с Шиобан Бенэм и Робом Шрайвером – это Роб дал мне ваш номер. Шиобан говорила, что вы со Сьюзен были близкими друзьями, проводили вместе много времени.

Брайан поставил чашку.

– Полагаю, так оно и было.

– Могу я спросить, о чем вы говорили?

Брайан улыбнулся:

– Помимо современных интерпретаций Шекспира, хотите сказать?

– Да, помимо них.

– По большей части ей хотелось говорить о своем отце.

– У нее с ним были проблемы?

– Нет, речь не о Треворе. Я не про него. Я имею в виду ее настоящего отца.

Элдеру показалось, что ему вдруг стало нечем дышать.

– А вы этого не знали?

– Нет. Не имел ни малейшего понятия.

– Так. – Брайан отпил чаю. – Полагаю, она никому не рассказывала о том, что Тревор ее приемный отец.

– Вы говорите так, словно были с ним знакомы.

– Ну, не совсем. Но Тревор иногда за ней заезжал, после занятий в нашей драматической студии. Трясся над ней, можно сказать. Сьюзен опасалась, что его чрезмерная опека доведет ее до клаустрофобии.

– Но она никогда не относилась к нему так, как будто он вовсе не был ее настоящим отцом?

– Нет, совсем нет. Да я и не думаю, что об этом кто-то знал. Вообще-то я просто уверен, что никто не знал.

– Можно вас спросить, откуда вы сами про это узнали?

Брайан улыбнулся при воспоминании.

– Это случайно получилось, в ходе разговора. О Шекспире говорили. Мы как раз читали «Короля Лира», ставили некоторые эпизоды, пытались импровизировать. Потом собирались посмотреть постановку в Ньюкасле…

– Это тот спектакль, что был отменен.

– Именно. Так вот, мы работали парами над той сценой, помните, когда одна из дочек заявляет папаше, что если он думает, что она будет за ним ухаживать так, как он привык, то его ждет неприятная неожиданность. Я, конечно, своими словами излагаю.

– Конечно.

– Мы со Сьюзен потом много раз это обсуждали, и как-то раз она вдруг посмотрела на меня и серьезно так говорит: «Никогда не стала бы так обращаться с собственным отцом, что бы он ни сделал!» Ну, я видел, как они с Тревором относятся друг к другу, не раз слышал ее жалобы на него, так что я, должно быть, смотрел на нее как полный идиот. Вот тогда она мне все и рассказала.

– Продолжайте, пожалуйста.

– Ее мать забеременела в шестнадцать лет. Встречалась с одним человеком, который, видимо, был гораздо старше ее. Познакомилась с ним в магазине грампластинок, он там работал. Заговорил ей зубы, назначил свидание. Никто ничего не знал, все большой секрет, и вдруг бам! – уже никакой не секрет. По крайней мере насчет беременности. По словам Сьюзен, ее отец и слышать об этом не хотел. И всеми силами старался уговорить ее будущую мамашу сделать аборт, а когда та отказалась, просто умыл руки. Не захотел даже разговаривать с ней, не говоря уж о том, чтобы заботиться о ребенке, когда тот родился.

– И Сьюзен все это знала?

– По всей видимости.

– И все равно питала к нему какие-то чувства? Даже после того, что он бросил ее мать, и всего прочего?

– Да. Думаю, да. Она бы, видимо, в любом случае простила его, невзирая ни на что. Если бы ей представилась такая возможность. Но, я уверен, она с ним никогда не встречалась. Она, безусловно, не имела понятия, где он живет, где вообще находится, я в этом совершенно уверен. У меня даже создалось впечатление, что она как-то раз пыталась поговорить об этом с матерью, но у той начался припадок. Так что, полагаю, она массу времени проводила в раздумьях по этому поводу, это было вроде как сны наяву. Ну, знаете, что бы она ему сказала, если бы он в один прекрасный день вдруг материализовался, выплыл из небытия.

– И насколько вам известно, она никогда ни с кем другим об этом не говорила, ни с кем из своих друзей?

– Нет, не говорила, я уверен. Она и меня заставила пообещать, что ни единой живой душе не проболтаюсь.

– И вы держали слово.

– До сегодняшнего дня держал.

Брайан взял свою чашку, но пить не стал.

– Это так важно? – спросил он.

– Если честно, пока не могу ничего сказать. Но для Сьюзен это точно было очень важно.

Когда Элдер выходил из дома, рядом притормозил белый микроавтобус, приехавший за вещами одного из выезжавших жильцов.

– Если вам удастся что-то выяснить про Сьюзен, – сказал Брайан на прощание, – я был бы признателен, если бы вы дали мне знать.

– Хорошо, – ответил Элдер, и они пожали друг другу руки. – И я теперь буду слушать вашу передачу – как она называется? «В заднем ряду»?

– «В заднем ряду», «В первом ряду» – какая разница?

Брайан помахал рукой, когда Элдер садился в машину, потом повернулся и отправился помогать разбирать завалы у себя в коридоре.

45

– Почему ты мне об этом не рассказала?

Хелен Блэклок, с глазами, почти ничего не видящими со сна, пыталась сфокусировать взгляд на лице Элдера, возвышающегося над ней в дверном проеме. На ней была лимонно-желтая форма, в которой она работала в магазинчике возле гавани.

– Извини, я, должно быть, задремала, вернувшись с работы. Что ты сказал?

– Почему ты ничего мне не говорила?

– Что?

– Правду почему не рассказала?

Было еще относительно рано, в лучшем случае половина девятого, – поздний летний вечер, и пока что ни единого признака осени. Аббатство Уитби отчетливо выделялось на фоне моря.

Лед в стакане, куда Хелен плеснула джина с тоником, почти весь растаял; в пепельнице лежали затушенные окурки двух сигарет, на полу валялся раскрытый журнал вверх обложкой, в том месте, куда он упал, выскользнув у нее из рук.

– Я, пожалуй, еще выпью.

– Валяй.

– А ты хочешь?

– Нет. – Элдер сказал это чуть более резко, чем хотел, и сразу поправился: – Да. Да, давай. Выпью.

– Джин? Боюсь, у меня ничего другого нет.

– Джин пойдет.

Комната сейчас казалась меньше, чем он помнил по прошлому разу, но потом он понял, что невольно сравнивает ее с огромным пространством дома Брайана в Лестере.

– Лед и лимон? – спросила Хелен из кухни.

– Да, пожалуйста.

– И то и другое?

– И то и другое.

Ее рука, когда она протягивала ему стакан, чуть дрожала, а глаза выдержали его взгляд всего несколько секунд, после чего она отвела их в сторону. Она ждала, пока он сядет, потом села сама, прямо напротив, на некотором отдалении, чтобы не достать рукой, если кому-либо из них вздумается вести себя как-то не так.

– Под правдой ты имел в виду Дэйва? – спросила Хелен.

– Я не знаю, как его зовут.

– Это отец Сьюзен.

– Да.

– Дэвид Ални.

– Ты никогда о нем не упоминала.

– Никогда.

– И все думали, что это Тревор – отец Сьюзен.

Хелен кивнула, по-прежнему избегая его взгляда.

– И полиция, и я, все.

– Да.

– Но не сама Сьюзен.

– Я пыталась и от нее это скрывать.

– Но она знала.

Тут Хелен наконец посмотрела на него.

– Она нашла фотографию. Ей тогда было девять, десятый пошел. Копалась как-то в моих вещах, знаешь, как обычно дети копаются. И зачем я ее хранила, бог знает. Дэйв Ални, в этих своих брючках в обтяжечку, как в ползунках, в этаком эдвардианском костюмчике – воротник бархатный, пиджак удлиненный, сущий красавчик. – Она замолчала, чтобы прикурить сигарету. – Сьюзен спросила, кто это такой, и я ей все рассказала не подумав.

– Все?

– Да. Что он бросил меня, и ее бросил. Мы от него ни пенса не видели. Я, правда, и не просила. Я ей все это рассказала, да почему бы и нет? А потом порвала эту проклятую фотографию на мелкие кусочки прямо у нее перед глазами и выбросила в помойку.

Хелен глубоко затянулась сигаретой, задержав дым, потом медленно выпустила его.

– Господи, как же я была в него влюблена! До полного сумасшествия! – Смех ее прозвучал горько, самоуничижительно. – Мне всего шестнадцать было. Что я тогда знала, что понимала? Да ничего, даже ноги держать вместе толком не умела…

– Ты понимала вполне достаточно, чтобы сохранить ребенка; ты сама сделала выбор.

– Я очень боялась, просто в ужасе была. Насчет аборта, я имею в виду. А кроме того, родители именно этого и хотели, когда узнали. «Ты нас этим по рукам и ногам свяжешь, – заявили они мне. – Лучше избавиться и от того, и от другого». Мамочка поперлась со мной в школу, к директору, к врачу, ко всем. Она была просто неподражаема. Теперь живет в доме для престарелых, в Скарборо, в одном из этих старых огромных отелей на Норт-Клиф. Когда умер отец, у нее крыша поехала. – Несколько минут она молчала, думая о чем-то своем, потом спросила: – Извини, на чем я остановилась?

– На том, что ты решила оставить Сьюзен.

– Да. Мне еще повезло. Рожала я легко, она как будто просто выкатилась из меня. А потом, когда ей было шесть месяцев, появился Тревор – он в меня так втюрился, благослови его Господь, что готов был целовать землю, по которой я ходила. Первое время по крайней мере. Или это он от Сьюзен так балдел? Я теперь уже ни в чем не уверена. Так или эдак, но он был готов взять меня вместе с ребенком – готовая семья, больше не о чем беспокоиться. Вот я и решила: если я хочу стать нормальной и честной, то лучшего предложения мне не видать. Ну мы и поженились, в каком-то захудалом отделе записи актов гражданского состояния, без всякого шума, без гостей, только его родители и мои. И я стала нормальной и честной. В конце концов, не слишком высокая плата.

Элдер взял свой стакан. Хелен, кажется, плеснула туда более чем приличную порцию джина, что оказалось очень кстати.

– И как повела себя Сьюзен, когда ты ей все это рассказала?

– Ну как ты думаешь? Это ее совсем с панталыку сбило, бедняжку. Поначалу она все больше молчала, ни слова не говорила. Думала. Потом стала засыпать меня вопросами, все больше и больше, пока в конце концов не поняла, что я ни на один не намерена отвечать; после чего и перестала спрашивать.

– А ты не знаешь, с Тревором она об этом не говорила? Не спрашивала его?

– Нет, не думаю. Он бы сказал мне. Должен был сказать.

– Это тебя не удивляет?

Хелен сразу не ответила. Где-то начали бить часы – девять вечера.

– Теперь, если подумать, да, удивляет. Они достаточно часто ссорились, когда она стала постарше, Господь свидетель. Тревор иногда бывал чрезмерно заботлив, во все нос совал. Он вовсе не хотел надоедать, он ей только хорошего желал, однако… Это так выглядело, словно он изо всех сил старался самому себе доказать, что он хороший отец, который делает то, что требует от него родительский долг. Она, безусловно, могла ему про это проболтаться, просто вывалить на него это во время их очередной стычки, понимаешь, в запале, но нет, не думаю, что она ему хоть раз проговорилась.

– А ее настоящий отец, я имею в виду Дэйва, – она с ним хоть раз общалась?

– Нет, никогда.

– Ты уверена?

– Я бы знала об этом, не так ли?

Они прошлись по ближней стороне гавани, около западного пирса. Там болтались обычные рыбаки, несколько влюбленных пар обнимались на деревянных скамейках, пара мужчин в пальто и плоских шляпах выгуливали своих собак. Огни ресторана «Сэндсенд», сиявшие в миле от них, казались маленькими, словно замершими над волнами прилива. Хелен переоделась в серые вельветовые брюки и бутылочно-зеленую курточку с капюшоном; Элдер достал из багажника свой старый анорак. Любой обративший на них внимание решил бы, что это просто старые друзья, не более.

– Если бы я сразу рассказала тебе про Дэйва, это ровным счетом ничего бы не изменило, – говорила Хелен. – Ведь так? В смысле поисков Сьюзен. Что бы это вам дало?

– Не знаю. Ты, вероятно, права, но я просто не знаю. Конечно, мы бы заинтересовались этой информацией, отследили бы и эту ниточку, наравне со всеми остальными…

– И когда бы она вас ни к чему не привела, тогда что?

Элдер не ответил. Остановившись в середине пирса, они наблюдали, как из гавани выходит на ночной лов рыболовное судно, сияя ходовыми огнями.

Когда Хелен повернулась, чтобы идти дальше, Элдер остался там, где стоял.

– Дэйв Ални, – сказал он. – Что с ним потом было?

– Откуда мне знать?

– Он просто исчез?

– Вроде того. Свалил на другой конец света при первой же возможности.

Элдер вопросительно уставился на нее.

– В Новую Зеландию. Прислал мне оттуда открытку, одну-единственную, привет из ниоткуда после двух лет молчания. Карори, так, кажется, это место называется. «Теперь я живу здесь. Надеюсь, у тебя все в порядке. Дэйв». О Сьюзен даже и не упомянул, ублюдок поганый. – На глазах у нее были слезы. – Я ее прямо сразу сожгла.

– Сьюзен ее не видела? И не знала об этом?

– Ей тогда было два годика.

– И потом ты тоже ей об этом не говорила? После того, как она нашла фотографию?

– А зачем? Ей и так было тяжело.

Злость на него у нее так и не прошла, обида, круто замешенная на слезах.

– И с тех пор ты о нем больше не слышала? Совсем ничего?

– Ни слова.

Они дошли до конца второго, более короткого пирса и остановились, любуясь огнями контейнеровоза, ползущего со скоростью улитки где-то возле самого горизонта. Ветер теперь дул достаточно сильно, чтобы волны вполне ощутимо били по основанию пирса, брызгая соленой водой им в лицо.

– Я теперь и не знаю, увижу ли тебя еще, – заметила Хелен.

Элдер поцеловал ее, и она взяла его за руку, сунула ее себе под куртку и прижала к груди. Когда они вернулись домой, он медленно раздел ее, целуя все выпуклости и изгибы тела, потом перевернулся на спину, чтобы она тоже могла раздеть его, и она, глядя на него сверху вниз, стащила с него сначала рубашку, потом брюки. Опускаясь на него, она на секунду задохнулась, а потом все пошло медленно и знакомо, ее сосок у него во рту, напряженное содрогание ее тела, его собственный финиш, слишком поспешный, все испортивший.

– Извини, – сказал он, когда она сползла с него.

– Ладно, все о'кей, – улыбаясь, сказала она. – Отдохни, наберись сил.

Но оба они уже спали, когда их разбудил телефон. Элдер некоторое время не мог сообразить, где находится, и не сразу опознал сигнал своего мобильника. Голос Джоан звучал откуда-то издалека и был плохо слышен.

– Фрэнк, я насчет Кэт. Она не вернулась домой. Я очень боюсь…

Элдер взял с прикроватной тумбочки свои часы. Хелен обеспокоенно следила за ним. Половина второго ночи.

– В полицию звонила?

– Нет. Я просто не знаю, что делать…

– Позвони им. Я в двух часах езды от тебя. Может, чуть больше. Жди, скоро приеду.

Хелен уже стояла, обнаженная, у дверей спальни.

– Я сейчас кофе приготовлю, пока ты одеваешься. Возьмешь с собой, в термосе.

– О'кей, спасибо. – Он уже набирал номер Морин Прайор и одновременно натягивал рубашку.

46

Ехал Элдер слишком быстро и чуть не потерял управление на повороте узкой дороги между Пикерингом и Молтоном, потом поймал себя на том, что вот-вот заснет – глаза сами собой на секунду закрылись, когда он несся в правом ряду шоссе М18 и скорость была где-то между восемьюдесятью и девяноста милями в час, максимум того, что он мог выжать из своего старенького «форда». Скрежета колесного диска о бортовой камень было достаточно, чтобы пробудить его обратно к жизни, прежде чем он успел улететь в вечность; на первой же заправочной станции, встретившейся ему после поворота на другую магистраль, он вымыл лицо холодной водой и выпил остатки кофе, приготовленного Хелен.

«С ней все будет в порядке, Фрэнк, не волнуйся».

Смешно, его собственные слова, когда-то сказанные ей.

То, что мысли все время перескакивали с одного варианта возможного развития событий на другой, оказалось сущим благословением, поскольку помешало застрять на ужасных картинах, которые услужливо готово было нарисовать его воображение. Воображение и былой опыт.

Перед домом Джоан стояла одна полицейская машина; еще одна, синий «воксхолл», в которой он опознал автомобиль Морин, была припаркована позади.

Парадную дверь Элдеру открыл полицейский в форме и заставил предъявить документы, когда тот попытался сразу пройти внутрь. Джоан стояла в центре огромной гостиной, словно паря в пространстве. Увидев Элдера, она бросилась к нему, остановилась, когда тот протянул к ней руки, и упала ему на грудь, разразившись давно сдерживаемыми слезами, которые текли теперь беспрерывно. Зажмурившись, он прижался лицом к ее волосам, крепко обнимая обеими руками; ее лицо упиралось в мокрое пятно у него на груди.

Молодой констебль, который до этого беседовал с Джоан, проверяя записи ее показаний, смущенно отвернулся. Морин Прайор стояла возле винтовой лестницы и ждала, пока Элдер поднимет глаза, чтобы обменяться с ним быстрыми взглядами и кивком головы указать куда-то вбок.

Элдер обнимал Джоан, давая ей возможность выплакаться.

– Я сварю кофе, Фрэнк, – сказала Морин.

Констебль последовал за ней в поисках кухни, оставив Элдера наедине с Джоан – их силуэты смутно отражались в стеклянной стене на фоне темного сада с другой ее стороны.

– Ох, Фрэнк…

Элдер мягко направил ее к длинному дивану и, освободившись от обнимавших его рук, усадил ее.

– Расскажи мне, – сказал он, – расскажи, что тут произошло на самом деле.

Джоан нашла бумажную салфетку и вытерла глаза, потом высморкалась.

– Кэт была… она была на тренировке, как обычно, ты сам знаешь… Стадион «Харви-Хэдден»… Обычно она заканчивает около… ох, ну, между восемью и девятью…

– В это время уже темнеет, так? – перебил ее Элдер.

– Ну, может, было около половины девятого, не знаю. И вообще это не имеет никакого значения!

– Может, имеет.

– Фрэнк, пожалуйста!

– Извини. Давай дальше. – Он сжал ей руку.

– Иногда она ехала прямо домой, сразу. Но не всегда. Довольно часто, мне кажется, они заходили куда-нибудь выпить или еще зачем-нибудь, ну, знаешь, просто болтались…

– И ты не знала, где она и куда вообще собиралась?

– Господи, Фрэнк, ей ведь уже шестнадцать!

– Вот именно.

– Что ты хочешь сказать?

– Что ей всего только шестнадцать. И мне кажется, тебе следовало бы знать, где она находится и куда собирается вечером пойти.

– Правда? Тогда, раз уж ты так этим обеспокоен, может быть, тебе самому следовало бы быть где-то рядом?

Элдер прикусил язык.

– Извини, – сказала Джоан.

– Ладно, все о'кей. Продолжай.

– Если она куда-то отправлялась после тренировки, – продолжила Джоан, – то обычно около половины одиннадцатого уже была дома. На неделе особенно. Когда она не вернулась к полуночи, я стала обзванивать ее друзей, тех, кого знаю. Некоторые из них из того же спортклуба, они видели ее на тренировке, но не после.

– После какого времени? Они помнят точно?

– Фрэнк, время я точно не знаю. Можно проверить…

– Уже проверили.

Элдер резко обернулся на звук голоса Морин; он не слышал, как она вернулась.

– Насколько можно судить, – продолжала Морин, – Кэтрин ушла из раздевалки где-то между половиной девятого и без четверти девять. Кто-то из них предложил ее подвезти, но она отказалась. Сказала, что автобусом доберется. – Морин помолчала. – Тогда ее видели в последний раз, насколько нам известно.

С без четверти девять вечера до половины пятого утра, мысленно прикинул Элдер. Без малого восемь часов, как его дочь пропала без вести.

– Тот парень, с которым она встречалась… – сказал он, обращаясь к Джоан.

– Гэвин?

– Нет, кажется, не тот.

Джоан удивленно уставилась на него. Элдер пытался припомнить имя.

– Стюарт, кажется, его звали…

– Не знаю никакого Стюарта.

– Он в том же спортивном клубе. И ездит на старом «2 CV».

Джоан покачала головой.

– Среди тех, кого мы нашли, нет ни одного Стюарта, – заметила Морин. – Ни с каким Стюартом мы пока что не беседовали. Ладно, я проверю.

Когда она вышла из комнаты, вошел молодой констебль с кружками кофе на подносе.

– Ты говоришь, Гэвин, – сказал Элдер, поворачиваясь к Джоан. – Гэвин, а дальше как?

– Солтер. Он студент, в университете учится.

– В котором?

– Не в Тренте, кажется, не там. Нет, в старом, я уверена, что в старом.

– И Кэтрин с ним встречается?

– Встречалась. Мне кажется, они поссорились. Прямо перед концом весеннего семестра.

– Имеешь представление, где он живет?

– Где-то в Лентоне. Точно не знаю.

– Господи! – тихонько вздохнул Элдер.

Джоан прижала ладонь ко лбу.

– Фрэнк, пожалуйста, не надо, мне и так плохо…

– Я кофе принес, – напомнил констебль.

Никто не сдвинулся с места.

– Его зовут Стюарт Рис, – сообщила вернувшаяся через несколько минут Морин. – Прыжки в высоту, кажется. Живет в Лейди-Бей. К нему уже послали кого-то.

Элдер кивнул и сообщил ей фамилию Гэвина – Солтер. Морин понимала, что существует возможность – правда, не слишком большая – найти все нужные имена и адреса в телефонном справочнике. Есть еще официальные списки избирателей, однако, принимая во внимание привычку большинства студентов все время мигрировать с места на место, на них тоже трудно полагаться. По всей вероятности, придется ждать до утра и уж тогда проверить адрес Солтера через университет.

– Джо, – сказал Элдер, – почему бы тебе не пойти наверх и не прилечь? Тебе надо отдохнуть.

– Я все равно не засну, – ответила Джоан, но все же поднялась на ноги, хотя и не очень уверенно, и пошла к лестнице. Элдер шел рядом.

– А где нынче Мартин? – спросил он.

Она посмотрела на него, не изменив выражения лица, отвернулась и ушла.

Элдер и Морин Прайор сидели на бетонных ступеньках, что вели к парадной двери, запертой на замок. Наверху Джоан забылась беспокойным сном. Небо уже значительно посветлело на востоке. Оба констебля уехали – вернулись в Центральный полицейский участок, где уже была сформирована отдельная оперативная группа во главе с Колином Шербурном, моложавым инспектором, недавно переведенным сюда из Хамберсайда. Шербурн уже приезжал в дом Джоан переговорить с Элдером и уверить его, что полиция предпринимает все необходимые меры.

– Слишком мало времени прошло с тех пор, как он начал бриться, – заметил Элдер, когда Шербурн уехал.

– Он хороший инспектор, Фрэнк. Очень организованный. Не из тех, кто все время попадает впросак.

– У него ж никакого опыта…

Морин положила ему руку на плечо:

– Фрэнк, мы взяли хороший старт, тебе это прекрасно известно.

– Восемь часов прошло, даже больше…

– В большинстве подобных случаев нас скорее всего не подняли бы раньше утра.

Элдер глубоко вздохнул.

– Это ведь не отдельный случай.

– Фрэнк…

– Ладно, Морин, кончай. Ты же сама сразу об этом подумала, как только я тебе позвонил.

– Нет.

– Нет? Врать ты не умеешь. Плохо это у тебя получается.

– Я думаю, Фрэнк, что наступит утро и Кэтрин вернется домой. Застенчивая такая, поджав от стыда хвост, но вернется. Да и не так уж много времени прошло…

– Хотелось бы мне верить, что ты права.

– Знаешь, что я думаю? Что она встретила этого своего студента – Гэвина, кажется? – и они помирились и поехали к нему, где и провели всю ночь. Шестнадцать лет, Фрэнк, может, у нее это уже не впервые, хоть ты и не станешь меня благодарить за то, что я тебе это говорю.

Но Элдер лишь покачал головой:

– Нет, Морин. Это Кич. Это он ее захватил. Я уверен, это он.

– Фрэнк, у тебя логика хромает. Тут может быть сто с лишним других причин, гораздо более вероятных.

– Правда?

– Ты и сам знаешь. Кроме того, зачем Кичу такое? Даже если предположить, что подобная мысль действительно пришла ему в голову и он каким-то образом ухитрился получить такую возможность, – зачем ему лишний риск?

– А зачем ему было похищать Эмму Харрисон прямо среди бела дня? Тащить ее тело по открытой местности? Зачем посылать открытку, похваляясь сделанным? Чтобы произвести впечатление на Маккернана, вот зачем. А как лучше всего произвести на него самое крутое впечатление? Да просто похитить дочь человека, который сделал все, чтобы засадить этого Маккернана за решетку!

Морин сидела, глядя на занимающуюся зарю; в соседних домах за шторами и жалюзи уже зажигались бледные электрические огни, где-то далеко залаяла собака, ей ответила другая. То, что говорил Элдер, было не более чем догадкой, но эта догадка была, в сущности, единственным, чем они сейчас располагали. Умозаключение плюс какое-то предчувствие Элдера, которому Морин в прошлом уже научилась доверять.

Она поднялась и встала рядом с ним.

– Адама Кича ищут множество людей. Теперь поиски станут еще более активными, я обещаю. Если он перемещается с места на место, долго ему скрываться не удастся. А пока пусть Колин Шербурн делает свое дело. Я же буду отслеживать ход расследования обоих дел – Колин не станет возражать. Наоборот, он рассчитывает на это.

– А мне что делать? Стоять в стороне и заниматься самоистязанием? Локти кусать?

– Ты немного отдохни, Фрэнк. Это сейчас для тебя самое лучшее.

– Шутишь?

– Останься здесь. У них наверняка найдется для тебя постель в таком огромном доме. Ты будешь нужен Джоан, когда она проснется.

– А ты что собираешься делать?

– Я? Посплю пару часиков. Позвоню тебе где-нибудь в половине восьмого, если ты не позвонишь раньше.

47

Кэтрин Элдер не вернулась утром домой ни поджав от стыда хвост, ни иным образом.

Прочесывание местности между стадионом и автобусной остановкой результатов не дало: ни брошенных вещей, ни оторванных пуговиц или следов борьбы. Местность осмотрят и прочешут еще раз, дюйм за дюймом, сантиметр за сантиметром.

К началу третьего пополудни полицейские отследили всех спортсменов, кто в предыдущий вечер тренировался на стадионе, и взяли у них показания. Все собранные сведения подтверждали то, что они выяснили в самом начале: как только тренировка закончилась, Кэтрин, закинув спортивную сумку на плечо, ушла из раздевалки одна. Все, кто это видел, полагали, что она намеревалась сесть в автобус и ехать домой. Конечно, можно предположить, что у нее с кем-то было назначено свидание, но она ни о чем таком не упоминала, и никто не смог припомнить, что видел какую-нибудь незнакомую машину, припаркованную неподалеку.

– Этот юноша, – говорил Элдер Колину Шербурну, – Стюарт Рис… Когда будете с ним беседовать, я хотел бы присутствовать.

– Ну не знаю, Фрэнк…

– Я уже с ним встречался и разговаривал.

– Даже если так…

Элдер чуть сжал плечо Шербурна.

– Вмешиваться я не буду. Ни давить на вас, ни смущать. И обещаю держать себя в руках.

Еще немного поколебавшись, инспектор все же согласился.

Стюарт Рис был в шоке, узнав, что Кэтрин исчезла, и горел желанием помочь. В тот вечер он провел на стадионе добрых пару часов – тренировался в прыжках, занимался гимнастикой и бегом; да, он поболтал с Кэтрин – в последний раз, когда она уже шла принимать душ и переодеваться.

– Какой она вам показалась? – спросил Шербурн.

– Обычной. Нормальной.

– Она не показалась вам чем-то обеспокоенной?

– Нет.

– Может, чем-то озабоченной?

– Нет.

– А она не говорила, что собирается делать после тренировки?

Рис недоуменно пожал плечами:

– Да ничего она про это не говорила.

– Вы уверены?

– Да.

– У вас есть машина, не так ли?

– Да, старый «2 CV». А что?

– Вы ею вчера вечером пользовались?

– Да, я почти всегда на ней езжу. Автобусом выходит целая вечность, чтобы добраться сюда оттуда, где я живу: один автобус до города, второй из города сюда, и обратно то же самое.

– Вы предлагали Кэтрин подвезти ее?

Прежде чем ответить, Рис посмотрел в ту сторону, где стоял Элдер, всего в паре шагов от Колина Шербурна.

– Да. Да, предлагал. Спросил, не хочет ли она, чтоб я ее довез до дому, но она сказала: нет, спасибо. – Рис пожал плечами. – Вот и все.

– Это вас не удивило? – спросил Шербурн. – Ее отказ.

Рис поднес руку ко лбу и откинул волосы назад, чтобы не лезли в глаза.

– Не особенно. У нас вообще-то не сложилось такой привычки; иногда я подвозил ее, иногда она уезжала сама.

– И вы не знаете, почему именно в этот раз она отказалась?

Рис помотал головой:

– Нет.

Элдер шагнул вперед:

– Она вам нравится, Стюарт, не так ли?

– Да, конечно. Кэтрин – замечательная девушка, с ней всегда так здорово… И все ребята…

– Нет, я имею в виду только вас. Она вам действительно нравится?

На лице Риса отразилась какая-то странная игра теней.

– Ну да, я ведь уже говорил… Да, конечно.

– Когда я вас увидел в первый раз, вдвоем с ней, вы ее целовали.

Рис покраснел.

– Но это ж ничего не значит, это ж просто…

– Просто для развлечения? Для кайфа?

Шея и щеки Риса покраснели еще сильнее, румянец залил все лицо.

– Видите ли, мне показалось, что с вашей стороны это было больше, чем просто развлечение.

Рису пришлось волевым усилием заставить свое тело сидеть неподвижно.

– Знаете, Стюарт, что мне тогда сказала Кэтрин? И на что намекала? После того, как вы уехали. Она сказала, что вы хотели бы, чтобы ваши с ней отношения стали серьезными. Это так?

Рис сидел, упершись взглядом в пол.

– Да, полагаю, это так.

– А как моя дочь относилась к этому?

– Она и слышать об этом не хотела.

– Извините, не понял?

– Она и слышать об этом не хотела! – Рис почти кричал.

– И как это повлияло на вас?

– А вы сами как думаете?

– Вы ощутили себя отвергнутым. Униженным. Никому не нужным.

Рис замотал головой, он глубоко дышал, почти задыхался.

– Я ведь не дурак. Прекрасно вижу, к чему вы клоните. Что я завелся, потому что Кэтрин меня послала подальше, потому что я ей не нравился, потому что я ее не интересовал. Так завелся от этого, что… Ну, не знаю, сделал что-то такое, взбесился, сделал ей больно… – Он замолчал, пытаясь взять себя в руки, посмотрел Элдеру прямо в глаза. – Вы правы, она мне нравится. Гораздо больше, чем я ей. Но такое сплошь и рядом встречается. А вокруг полно других девушек. В школе, в спортклубе, везде. А когда я поступлю в университет, там их будет еще больше. Да, я бы очень хотел завести серьезные отношения с вашей дочерью, я и сейчас этого хочу. Однако тот факт, что этого не получилось, вовсе не свел меня с ума. То, что я вам рассказал про вчерашний вечер, – правда. Я уехал со стадиона один и был дома в девять или девять пятнадцать – если спросите моих родителей, они подтвердят. О'кей?

Элдер несколько секунд смотрел юноше в глаза, потом кивнул.

– Спасибо, что ответили на все наши вопросы, – сказал Колин Шербурн. – С вашими родителями мы, конечно, побеседуем. Так, Фрэнк?

Элдер снова кивнул.

– Что до Кэтрин, мистер Элдер, – сказал Рис, – я надеюсь, вы ее найдете. Я очень надеюсь, что с ней все в порядке.

Найти Гэвина Солтера оказалось не столь легкой задачей. В университете подтвердили, что он учится на втором курсе, изучает право, и дали два адреса: его местопребывания во время занятий и домашний, родителей.

Дом в Лентоне, где он проживал с другими шестью студентами, располагался почти рядом с главной улицей; трехэтажное здание с облупившейся краской вокруг окон и переполненными мусорными баками перед фасадом. Четверо из этих шестерых студентов все еще были здесь, но Солтера среди них не оказалось.

В то же утро, но позднее двое полицейских в форме подъехали к дому родителей Солтера в Стокбридже. Его мать, только что вернувшаяся из церкви, встретила их на подъездной дорожке; младший брат Гэвина мыл «лендровер», а сам Гэвин еще пребывал в постели.

– Извините, – сказал он заспанным голосом, завязывая пояс халата. – Вчера у нас была такая вечеринка…

Они сели у круглого стола в гостиной; вежливо отказавшись от кофе, полицейские наблюдали, как Солтер опустил две таблетки алка-зельцера в стакан с водой и жадно выпил.

– Кэтрин Элдер, – сказал старший из них. – Когда вы ее в последний раз видели?

Солтер отвечал осторожно, тщательно подбирая слова: вероятно, сказывалось то, что он изучает право. В начале июня они с Кэтрин поссорились, это было еще до окончания семестра. Он хотел, чтобы она поехала с ним во Францию – сначала на «Евростар», а потом на «Ти-Джи-Ви»[38] куда-нибудь вроде Авиньона, – и Кэтрин сначала сказала, что мать ее ни за что не отпустит, а потом призналась, что она в любом случае не хочет никуда с ним ехать. Солтер признался, что в ответ сказал ей что-то грубое, неприятное, обозвал ее глупенькой маленькой школьницей, у которой отсутствуют собственные мозги, и в итоге все вылилось в яростную и мерзкую ссору.

– Насколько мерзкую?

– Ну, знаете, кричали друг на друга, разными нехорошими словами обзывались…

– Вы ее ударили?

– Господи, нет, конечно!

– В запале. Вы точно помните?

– Послушайте, меня совсем не так воспитали. Чтоб я ударил женщину!..

– И что потом, как вы расстались? После ссоры.

– Кэтрин выскочила вон, хлопнув дверью, – мы были у меня в Лентоне, – и все на этом кончилось.

– Она, стало быть, разозлилась? Расстроилась?

– Думаю, да.

– А вы?

– Я был очень зол на себя, что сорвался и наговорил ей всякого… Понимаете, у нас с Кэтрин были прекрасные отношения, нам было хорошо вместе, это пару семестров продолжалось, так что поездка во Францию могла бы отлично получиться, но, знаете, все уже вроде как к этому и шло. Так что некоторым образом все случившееся – только к лучшему.

– После этого вы с ней виделись?

– Ну, не то чтобы… Пару раз, может быть, случайно встречались… Ноттингем не такой уж большой город.

– Когда это было? Эта «пара раз»?

– Должно быть, тогда же, в июне. После окончания семестра я уже был здесь.

– А у вас были какие-нибудь контакты с Кэтрин после того, как вы приехали сюда?

– Нет. Никаких.

– По телефону? Письма? Текстовые послания, электронная почта?

– Я же сказал, никаких.

Через несколько минут двое полицейских уже сидели в своей машине и ехали в сторону Уинчестера.

– Ну и что ты думаешь? – спросил один.

– О нем? Нахальный маленький жучила, который станет барристером[39] еще до того, как ты или я станем инспекторами, а он будет в месяц зарабатывать столько, сколько нам ни в жизнь не принести домой за год, особенно после уплаты налогов. Тем не менее я ему верю. Не думаю, что он хоть как-то с этим связан.

– А жаль.

– Ага.

Через час или даже менее того, когда полиция Гэмпшира сообщила результаты беседы с Гэвином Солтером, Элдеру два раза позвонили на его мобильник. Первый звонок был от Хелен Блэклок, которая уже пыталась до него дозвониться раньше, – она озабоченно расспрашивала, не обнаружено ли чего нового, как держится сам Элдер; второй был от Морин Прайор, кто-то вроде бы точно видел Адама Кича в Клиторпсе, в двадцати с чем-то милях к северу по побережью от места, где нашли тело Эммы Харрисон.

У Элдера, как ему казалось, кровь застыла в жилах; левая нога вдруг совершенно онемела, и ему пришлось долго массировать ее, чтобы восстановить кровообращение. Если Кич захватил Кэтрин в течение часа после того, как она ушла со стадиона, он легко мог к сумеркам добраться до побережья.

Колин Шербурн послал полицейских опросить работников автобусной компании, проверить время их проезда по этому маршруту, поговорить с водителями, показать им фото девушки.

Что еще можно было сделать? Что он сейчас мог сделать сам?

Подъехав к дому, Элдер посмотрел на часы. День, казалось, тянулся бесконечно, но время тем не менее уходило. Услышав шум подъехавшей машины, Джоан, совершенно вымотанная от беспокойства, встретила его в дверях; по выражению его лица она поняла, что никаких новостей нет, ни хороших, ни, слава Богу, самых плохих.

Она быстро обняла его и тут же отступила назад.

– Мартин дома. Минут двадцать назад приехал.

Мартин Майлз сидел в патио, в руке стакан – водка с тоником. На нем были бледно-лиловая рубашка и оливково-зеленые молескиновые брюки; он снял свои темные очки, когда Джоан провела Элдера через гостиную и вывела в патио.

– Фрэнк, мне очень жаль, – сказал Мартин. – Ты, должно быть, здорово беспокоишься. Новости есть?

– Нет, ничего особенного.

– Она же неглупая девочка, она бы ни за что ни с кем не уехала, никому об этом не сообщив.

– Ага.

– И мобильник у нее был, она бы позвонила.

– Ее телефон отключен, – сказала Джоан. – Уже был отключен, когда я в первый раз пыталась до нее дозвониться прошлой ночью.

– А его никак нельзя по-другому отследить? – спросил Мартин.

– Нет, без ответного сигнала нельзя.

– Но должен же быть хоть какой-нибудь способ…

– Полиция проверяет всех друзей Кэтрин, ищет, кто мог ее видеть или говорить с ней в эти последние несколько дней; тех, кто хорошо ее знает.

– А тот студент, с которым она встречалась… – начал Мартин.

– Гэвин Солтер. Он в Гэмпшире, у родителей. Вчера вечером пил на чьем-то двадцать первом дне рождения, есть куча свидетелей.

– А поиски?

– Весь район вокруг стадиона прочесали первым делом, сейчас ведется более тщательный осмотр с целью обнаружить любые улики, указывающие на то, что там могло произойти. К концу дня весь город обвешают плакатами, на вокзале, везде. Плюс регулярные сообщения в местных программах радио и телевидения.

– И все? Остается только сидеть и ждать?

– Пока не случится какого-нибудь прорыва, трудно придумать что-нибудь еще.

– Но ведь должно же быть еще что-то? – Мартин сделал широкий жест рукой, зацепился за плечо Джоан, и стакан вылетел у него из ладони и упал на землю.

– Мать твою!

– С тобой все в порядке? – спросил Элдер у Джоан.

– В порядке. Однако ты мог бы спросить у Мартина, что это на него вдруг нашло, что он так паясничает?

Мартин, присев на корточки, собирал с земли осколки стакана. Он поднял голову и спросил:

– Ты это о чем?

– Да о том, что первое, что ты сделал, когда вошел и я начала тебе рассказывать, что Кэтрин пропала, так это потребовал, чтобы я успокоилась и приготовила тебе выпить.

– Именно это мне тогда и было нужно. А ты была так возбуждена, что двух слов не могла толком связать.

– А теперь Фрэнк приехал, и ты делаешь вид, что всерьез обеспокоен. Как будто тебе на самом деле не все равно.

– Конечно, мне не все равно.

– Да неужели?

Он вдруг выпрямился и придвинулся совсем близко к ней.

– Черт бы тебя подрал, Джоан!

– Прелестно, Мартин, – сказала она и отвернулась.

Мартин выпустил из рук осколки, которые только что собрал.

– А ты где был вчера вечером, Мартин? – спросил Элдер.

– А тебе-то какое до этого дело?

– Да просто спросил, вот и все.

– Я что, подозреваемый, или как?

– Все, кто был близок к Кэтрин, будут опрошены.

– Но не ты будешь их опрашивать.

– Мартин был по делам в Лондоне, не так ли, Мартин? Остановился в отеле «Уолдорф меридиэн». Правда, после полуночи, когда Кэт не вернулась домой, тебя там не было, я звонила, но мне ответили, что не знают, куда ты поехал.

– Ночной дежурный просто ошибся.

– Номер для тебя был заказан, но ты отменил этот заказ.

– Ладно, моя милая, – сдался Мартин. – Я был у одной женщины, в ее квартире в Ноттинг-Хилле, и мы всю ночь не спали, трахались в хвост и в гриву до полного посинения. Теперь ты довольна?

Голос его звучал торжествующе, резко и громко; он бросал слова прямо в лицо Джоан.

Она размахнулась, чтобы влепить ему пощечину, но он успел перехватить ее руку.

– Отпусти ее, – сказал Элдер.

Мартин выпустил ее руку и отступил к двери.

– Поглядите на себя, – сказал он. – Ну и жалкая же парочка! Вполне друг другу подходите.

Сжав кулаки, Элдер шагнул к нему, но Джоан встала у него на пути:

– Не надо, Фрэнк.

Мартин засмеялся и не спеша пошел по гостиной; через несколько секунд они услышали, как хлопнула входная дверь.

– И давно это у вас? – спросил Элдер.

Джоан обернулась к нему:

– А когда этого у нас не было?

48

Элдер проснулся около пяти и тут же стал набирать номер Морин на мобильнике, даже не успев спустить ноги на пол. Если это Кич похитил Кэтрин и если он следует тому же образу действий, что прежде, у него есть где-то тайное убежище, присмотренное заранее, причем не более чем в часе езды от места похищения.

Морин ответила после четвертого гудка.

– Помнишь ту девушку, которую Маккернан отпустил? – спросил Элдер. – Мишель Гест. Он ее держал где-то к северу от Ретфорда. А машина, которой воспользовался Кич, когда похитил Эмму Харрисон, была угнана со стоянки возле вокзала в Ретфорде.

– Подожди, Фрэнк, – ответила Морин. – Мы уже отметили это. На рассвете туда отправится оперативная группа. Вертолетом. С собаками и всем прочим.

– А какого черта мне об этом не сказали?

– Я как раз тебе об этом и говорю.

Элдер перевел дыхание.

– Подъезжай к вокзалу. Вместе разберемся по карте местности. – Сделав паузу, она спросила: – Фрэнк, ты нормально держишься?

– Увидимся через час, – бросил Элдер и отключил телефон.

Карта издания Государственного картографического управления была подробная и четкая, с обозначением всех ферм, дорог, линий электропередачи, межевых границ, ручьев, свободных проходов. Восход солнца был в двенадцать минут шестого, а поиски в назначенном районе должны были начаться в шесть тридцать; полицейский вертолет, оснащенный тепловыми детекторами, пойдет в первый облет территории минут через двадцать после этого. Элдер и Морин доберутся до места чуть позднее семи.

– Мишель Гест он держал здесь, ведь так? – говорила Морин, указывая на карте точку на старой римской дороге, которая соединяла Норт-Уитли и Клэйуорт.

– Да, – ответил Элдер. – Маккернан парковал свой фургон вот здесь, где дорога упирается в Честерфилдский канал. Держал ее почти два дня, потом выбросил на дорогу вот здесь, не доезжая до Боул-Филдз.

Морин кивнула.

– Мы решили использовать Норт-Уитли в качестве центральной точки и расширять поиск, начиная оттуда.

– А если ничего не найдем?

– Если не будет никаких других конкретных идей насчет иного места, расширим район поиска. – Она откинулась на спинку стула. – А пока Колин Шербурн проверяет все машины, угнанные в районе Ретфорда.

– Ты говорила, что Кича видели в Клиторпсе.

– Да. Там продолжается проверка. Но чем дальше, тем это представляется все менее вероятным.

Когда они выбирались из города, двигаясь на северо-восток, дороги были по большей части свободны; водитель Элдера пробормотал несколько слов сочувствия, после чего поездка проходила в молчании. К тому времени, когда они добрались до места, поиски уже начались, так что ему оставалось только ждать, наблюдать да ходить взад-вперед по краю поля, все время пытаясь выбросить из головы непрошеные картины, то и дело возникавшие перед его мысленным взором.

К полудню, разочарованный и измотанный, Элдер сообщил остальным, что поиски можно прекратить. Они уже почти доехали до перекрестка в Оллертоне, когда в машине раздался звонок, после чего им пришлось повернуть назад. Тепловой детектор вертолета засек нечто в поле возле Освальд-Бек, рядом с линией электропередачи. Включив дальний свет фар и врубив сирену, они помчались назад со скоростью, близкой к ста десяти милям в час. Сидя рядом с водителем, Элдер тяжело и громко дышал, открыв рот. Ладони были мокрые от пота.

Грунтовая дорога, настолько узкая, что по ней едва могли проезжать машины фермеров, вела на юг, потом на запад. Полицейские в комбинезонах сходились в углу поля. Элдер, чувствуя, как пульсирует кровь, пробежал между ними, оскальзываясь на сухой земле. Возле живой изгороди, рядом со сломанной рамой брошенного фермерского прицепа, лежало несколько листов тяжелого черного пластика, бугром возвышаясь там, где они были ближе всего к этой изгороди. Элдер смотрел, как руки в перчатках снимали листы пластика, один за другим. Под ними лежал полуразложившийся труп овцы.

Элдер закрыл лицо руками и заплакал.

Вернувшись в город, Элдер позвонил Колину Шербурну. Из четырнадцати машин, попавших в розыск в связи с угоном в районе Ретфорда, уже были отслежены все, за исключением трех – нового «форда-фиесты», «мини-купера» и мини-вэна «фиат».

Для средств массовой информации, уже насытившихся темой Шейна и Эйнджел, снова наступили как бы рождественские праздники, задолго до срока. «ДОЧЬ СПЕЦИАЛЬНОГО СЛЕДОВАТЕЛЯ И КОНСУЛЬТАНТА ПРОПАЛА!» «КЭТ, ДОЧЬ БЫВШЕГО СУПЕРИНТЕНДАНТА ПОЛИЦИИ, ПОХИЩЕНА!» «ПОДРАЖАТЕЛЬ ИЗВЕСТНЫМ УБИЙЦАМ РАЗГУЛИВАЕТ НА СВОБОДЕ!» Репортеры перетряхивали архивы, раскапывая другие, более сенсационные дела Элдера. Фото Кэтрин, пересекающей финиш на стадионе «Харви-Хэдден», было продано прессе и появилось почти во всех газетах. Репортеры осаждали дом Джоан, безуспешно умоляя ее дать интервью, все время фотографируя в окнах второго этажа Мартина и ее саму, явно пребывающих в ссоре, и одну Джоан в саду, очень расстроенную, почти обезумевшую от горя. Когда Мартин Майлз в то утро уезжал из дома, ему пришлось прокладывать путь через толпу репортеров, и он чуть не сцепился с каким-то свободным фотографом, угрожая отнять у того камеру и кокнуть ее об землю. Вернувшись через сорок минут с тремя огромными охапками цветов, он угодил на видеопленку, когда орал «Убирайтесь все к этакой матери!», пытаясь попасть ключом в замок парадной двери.

Репортеры или не репортеры, но Элдеру необходимо было поговорить с Джоан.

И он пошел через толпу журналистов и операторов, опустив голову.

Джоан сидела за инкрустированным столиком в столовой, перед ней лежали раскрытые альбомы, фото Кэтрин были разбросаны повсюду: Кэтрин сама по себе, прищурившись на солнце, смотрит в объектив на берегу в Сент-Айвсе; Кэтрин, удобно пристроившаяся на руках у отца, с красным личиком – ей три дня от роду; все они втроем – мама, папа, дочь – сидят на скамейке в парке где-то в западной части Лондона, фотоаппарат установлен на автоматическую съемку.

– Тебе что, больше нечем заняться? – спросил Элдер.

– Посмотри-ка, – сказала Джоан, словно не слыша его. – Помнишь этот велосипед? Мы ей его на четырехлетие подарили.

Он все прекрасно помнил, но сейчас было не до того. Она, кажется, совсем потеряла голову.

– Извини, Фрэнк, – сказал Мартин, тихонько входя в комнату. – Я вчера себя вел как последний засранец.

– А сегодня разве что-то изменилось? – спросила Джоан.

Мартин тут же вышел, оставив их вдвоем.

Кожа у Джоан настолько побледнела, что казалась почти прозрачной, глаза были неестественно расширены. Пальцы ни секунды не лежали спокойно. Плюнув на свое прежнее решение ни в чем таком не участвовать, Элдер сел рядом и уставился на фотографии. Когда голова его склонилась на грудь и Джоан заметила, что глаза у него закрыты, она толкнула его в бок, разбудила, а потом повела наверх, в гостевую комнату, стянула с него ботинки и закрыла жалюзи на окне. Он уснул прежде, чем она вышла из комнаты, и проспал шесть часов.

Потом Джоан тихонько растолкала его – в руке у она держала его мобильник.

– Он был у тебя в пиджаке, внизу. Кто-то звонит. Женщина, ее зовут Хелен.

Она тут же вышла, оставив его наедине с телефоном, и Элдер несколько минут разговаривал с Хелен Блэклок; разговор вышел неуклюжий, совершенно бездарный – оба прекрасно сознавали, что все время ходят как по минному полю.

Подождав для приличия, Джоан вернулась, неся тарелку супа и тост.

– Я еще пока не инвалид, знаешь ли, – проворчал Элдер. – Не надо меня так обслуживать.

– Это хоть какое-то занятие.

Он поблагодарил ее, и она уселась рядом, время от времени что-нибудь говоря, пока он ел.

– Как думаешь, есть какие-нибудь новости? – спросила она в конце концов.

Элдер мотнул головой.

– Морин позвонила бы.

Потом он, к собственному изумлению, снова заснул, окончательно проснувшись только после трех часов ночи. Босиком спустился вниз. В доме было тихо, если не считать тех неопределенных звуков, которые раздаются в ночной тиши в любом доме, даже новом. Он заварил себе чай на кухне и принялся листать старые журналы Джоан – «Вог» и «Вэнити фэр». Взяв со стола роман Аниты Шрив[40] в бумажной обложке, который читала Джоан, он унес его с собой в гостиную и там прочел несколько глав, прежде чем отложить в сторону. Поднявшись, он выключил свет и встал возле стеклянной стены, глядя наружу. Он все еще стоял там, когда сверху по винтовой лестнице спустилась Джоан, одетая в розовый шелковый халат, издававший шелестящий звук, когда она шла через гостиную.

Она встала рядом, и Элдер почувствовал тепло ее руки у себя на плече.

– Хелен, – спросила Джоан немного погодя, – это кто?

– Друг.

– И только?

Элдер не ответил, и она взяла его за руку.

Оба громко дышали, звук этот был хорошо слышен в тишине гостиной.

Он поцеловал ее, и она ответила, и сначала он решил, что все будет хорошо, но через несколько секунд она отодвинулась и сказала, что это похоже на поцелуй призрака. Ее слова прозвучали прямо как цитата из той книжки, которую Элдер только что читал, и он тоже отступил назад. Поцеловал ее в волосы и пошел наверх забрать свой пиджак и ботинки. В дверях он взял ее за руку, стараясь не смотреть в глаза.

В семь утра в тюрьму Гартри прибыла почта; дежурный надзиратель, предупрежденный заранее, сразу вытащил открытку, адресованную Маккернану. Вид на гавань в Уитби с юго-востока: решетка в виде китового уса, памятник капитану Куку на краю утеса и песчаные пляжи, уходящие вдаль.

49

Полицейский мотоциклист быстро доставил эту открытку из Гартри в офис Бернарда Янга в Ноттингеме, в отдел по расследованию особо тяжких преступлений. Почерк был явно тот же, что и на предыдущей.

«Алан, приезжай сюда. Вода просто отличная!»

Открытку, упрятанную в пластиковый пакет, передавали из рук в руки: от Янга Джерри Кларку, потом Морин Прайор, Колину Шербурну и, наконец, самому Элдеру, а затем обратно суперинтенданту.

– Мне очень жаль, Фрэнк, – сказал Янг.

Элдер поднял на него глаза, но ничего не ответил.

– Я связался с йоркширской полицией, они готовы помочь всем, чем могут. К полудню у нас будет полсотни или даже больше полицейских и вдвое больше добровольцев. Есть собаки, натасканные на поиск человека, катер с водолазами тоже наготове.

– С водолазами? – переспросил Кларк.

– «Вода просто отличная», – процитировал Янг.

– Вы, значит, считаете, он это в буквальном смысле?

– Я считаю, что эту вероятность не следует игнорировать.

Только Морин высказала вслух то, о чем все они думали:

– Насколько нам известно, когда он отправил открытку из Мейблторпа, Эмма Харрисон была уже мертва. – При этом она старалась не смотреть на Элдера.

– Откуда нам знать, как он поведет себя на этот раз, – заметил Янг. – Будем надеяться, что не так, как прежде. И молиться.

Слова эти, как прекрасно понимал Элдер, были предназначены для него; сам суперинтендант скорее всего лишь делал вид, что верит в благополучный исход. Как и все остальные, он понимал, что Кэтрин уже может быть мертва. Вероятность этого была весьма высока. И тем не менее он заставил себя выслушать своих коллег. Его дочь в руках убийцы, а они по-прежнему сидят здесь, более чем в ста милях от его возможного убежища, утреннее солнце бросает косые лучи в комнату, и в них ярко сверкают пылинки.

– Фрэнк, – спросил Бернард Янг в конце концов, – а ты что думаешь?

Элдер наклонился вперед.

– Маккернан и Доналд всегда отрицали свою причастность к исчезновению Сьюзен Блэклок. Кич мог выбрать это место, потому что хочет продемонстрировать, что способен на большее, чем они. Значит, нам надо сосредоточиться на месте, где в последний раз видели Сьюзен Блэклок – возле Солтуик-Нэб, – и там проводить дальнейшие поиски.

Суперинтендант кивнул. Кларк и Шербурн были уже на ногах.

– Мы найдем ее, Фрэнк, – сказал Янг. Он хотел еще добавить, что не стоит беспокоиться, но вовремя остановил себя.

Элдер уже почти пересек парковку, когда зазвонил его мобильник.

Ужасное предчувствие охватило его, дрожь в пальцах почти заставила выпустить телефон из рук.

– Хелло! – Голос принадлежал молодой женщине и был едва слышен – она явно звонила издалека.

– Хелло, кто это? Кэт! Кэт, это ты?

– Это Эйнджел.

– Кто?

– Эйнджел.

Он вдруг ощутил, как у него похолодели руки.

– Да-да, конечно.

– Место встречи с Шейном…

– Да?

– Это на шоссе М5. Первая заправочная станция на юг от Бирмингема. В кафетерии.

– В какое время?

– В полседьмого – в семь. Сегодня вечером.

Элдер ничего не сказал, только покачал головой. Вокруг него открывались дверцы машин, потом захлопывались, заводились моторы.

– Вы поняли? – спросила Эйнджел.

– Да-да. Шесть тридцать, сегодня. Понял отлично.

– Вы придете?

– Да.

Телефон замолчал. Морин стояла возле темно-синего закрытого автомобиля и ждала. Он уже не мог контролировать ситуацию в одиночку, даже частично.

– Морин, – сказал он, – это насчет Шейна Доналда. Я знаю, где его найти.

– Отлично, – ответила она. – Договоримся по дороге.

Оперативный центр был создан в одной из средних школ в Уитби, и руководить им назначили Роба Лоука. Он тут же отвел Элдера в сторону и, обняв его за плечи, выразил сочувствие, скупо, но искренне. В ходе короткого совещания он представил Элдера и Морин Прайор местным сотрудникам, потом были согласованы приоритетные направления поиска. Большинство полицейских явно смущало присутствие Элдера, поэтому они, быстро высказав ему слова сочувствия, по мере возможности избегали дальнейших разговоров.

Глядя вниз из полицейского вертолета, Элдер различал отдельные валуны и выступы черного камня, выдающиеся в море по всему периметру Солтуик-Бей; а когда они пошли на второй круг, он смог разглядеть шеренгу медленно бредущих внизу фигурок, прочесывающих поля за парком развлечений, точно так же, как это было четырнадцать лет назад.

К сумеркам все фургоны в парке будут проверены, фермерские строения между побережьем и дорогой на площади в две квадратных мили полностью осмотрены.

И ничего не будет обнаружено.

– Завтра, Фрэнк, – пообещала Морин. – Завтра мы ее найдем.

Элдер кивнул и отвернулся, желая спрятать глаза, в которых была одна боль.

А между тем в противоположном конце графства полиция западных районов Средней Англии, получив запрос коллег, готовилась арестовать Шейна Доналда. Две группы по четыре полицейских, получив по Интернету словесные портреты Доналда и Эйнджел Райан, сели в засаду.

План был прост. Мэтт Джолли и Энди Файрбрейс подойдут к этой парочке в кафетерии, Роуз Пирсон будет держать входную дверь, а Малколм Мид останется внизу возле крыльца. Вторая группа, страхующая, будет сидеть в своей машине на улице.

Шейн и Эйнджел сидели в дальнем конце зала для курящих, у окна с видом на шоссе. Эйнджел щелкала своей одноразовой зажигалкой, прикуривая самокрутку; Шейн, полуотвернувшись от нее, смотрел в пространство.

Энди Файрбрейс не дошел до них двадцати метров, когда был ими замечен.

Шейн вдруг уставился прямо на него, а Файрбрейс, вместо того чтобы продолжать идти вперед, остановился и поднял руку, растопырив пальцы.

Отодвигая назад стул, Шейн засек и Мэтта Джолли, справа от Файрбрейса.

– Ты сука! – закричал он на Эйнджел. – Сука проклятая!

– Нет, Шейн!

Под грохот бьющейся посуды Шейн бросился бежать, делая ложные прыжки то в одну сторону, то в другую. Файрбрейс, пытаясь развернуться на ходу, столкнулся с женщиной с маленьким ребенком на руках. Джолли налетел на стол и упал, потеряв равновесие.

Эйнджел, бледная как мел, стояла с вытянутой рукой, словно пытаясь схватить и удержать Шейна.

Роуз Пирсон двинулась вперед, намереваясь перехватить его, и Шейн пнул ее ниже колена, а потом заехал ей локтем по щеке.

– Полиция! Прочь с дороги! Полиция!

Голос Энди Файрбрейса погнал Шейна вниз, где Малколм Мид не разглядел его в выгрузившейся из автобуса толпе пожилых туристов, возвращавшихся с экскурсии и теперь отчаянно жаждущих попасть в туалет и получить чашку приличного чая.

На автостоянку вели две двойные стеклянные двери, но когда Файрбрейс прошел через них, у него перед глазами оказалось, наверное, дюжины две людей, ни один из которых не был Шейном Доналдом.

– Где группа поддержки, мать-перемать?! – заорал он, ни к кому конкретно не обращаясь.

Роуз Пирсон уже была рядом с ним, держась за щеку и что-то быстро бормоча в микрофон мобильника.

Мэтт Джолли обежал парковку по правому краю, лавируя между машинами, – и вот он наконец, вот он, Доналд, в тридцати-сорока метрах впереди, почти достиг заправочной станции.

Файрбрейс бросился в погоню, на пределе голосовых связок окликая Шейна.

Машина с полицейскими, без опознавательных знаков, рванула с места по съезду за ремонтными боксами, но опоздала; резко затормозив, чтобы не ударить в бок подъехавший «форд-мондео», она круто развернулась и встала; полицейские высыпали наружу.

Шейн, пытавшийся обогнуть стоянку по периметру, повернулся и бросился назад, но уже другим путем. Мэтт Джолли замедлил бег, а Файрбрейс продолжал выкрикивать имя Шейна, в ответ на что тот резко свернул в сторону, не оставляя попыток убежать.

Водитель огромного восьмиколесного грузовика, везшего металлические станины из Бристоля куда-то на юг, краем глаза заметил бегущего Шейна и, угадав его намерение, закрутил руль, выворачивая в средний ряд шоссе.

Файрбрейс догнал Шейна и схватил его поперек туловища, от чего тот упал и покатился по щербатому асфальту, но не под грузовик. Прежде чем он сумел приподняться или начать отбиваться ногами, Файрбрейс завернул ему руки к лопаткам и плотно прижал к спине; он уже доставал наручники, когда Мэтт Джолли схватил Шейна за волосы и резко дернул его голову назад.

– Повезло тебе, ублюдок, ты хоть понимаешь это? Будь моя воля, я бы дал тебе попасть под колеса этого драндулета.

Файрбрейс надел на Шейна наручники, плотно защелкнув запоры.

Примерно в то же время, когда происходил арест Шейна Доналда, Дон Гайзли встретился с Элдером возле школы, превращенной во временный штаб оперативной группы.

– Мне ужасно жаль, что так вышло, Фрэнк. – Он обеими ладонями сжал руку Элдера. – Эстер велела передать, что она тебе очень сочувствует. И все время о тебе думает, о тебе и твоей дочери. Молится за вас, она так сказала.

Они побрели по набережной гавани, через мост, дошли до таверны «Броуд-Инн», где Гайзли взял им по пинте пива, и сели за тот же столик, где сидели в прошлый раз.

– Паскудная ситуация, Фрэнк.

– Да уж.

– Этот Кич, что о нем известно?

– Не много. Ну, прошлое и все такое прочее, это мы знаем. Примерно такое, какого и можно было ожидать. Похабное детство, и все остальное не лучше.

– Значит, примерно такой же, как и этот парень, Доналд.

– Кич, я бы сказал, изначально более склонен к насилию. Чуть не убил какого-то бедолагу в тюрьме за случайное замечание. И поумнее. Довольно высокий коэффициент умственного развития. Пока сидел, занимался в вечерней школе. Получил аттестат о среднем образовании. Но, да, ты прав, оба они типичные волки-одиночки, по всем параметрам.

– И оба, – добавил Гайзли, – считают Маккернана своей путеводной звездой, что сияет им прямо из его задницы.

– Точно. – Элдер глотнул пива.

– И эта свора кабинетных крыс, – заметил Гайзли, – решила, что его вполне безопасно выпустить на свободу.

– Нельзя же его весь век держать за решеткой, Дон.

– Да неужели?! – Гайзли стал набивать свою трубку. – А по моему мнению, Кича и ему подобных при малейшем сомнении надо держать взаперти.

Они посидели там еще, сгорбившись над своими кружками с пивом, но, несмотря на все усилия Гайзли, разговор не клеился. Когда час спустя он ушел, Элдер прогулялся по обоим берегам гавани, потом пошел назад, к дому Хелен, где за занавесками все еще горел свет – Хелен гладила под звуки радио. Элдер звонил ей днем, сказал, что заедет, если обстановка позволит, и она ответила, что все понимает.

Теперь она обняла его, и он – всего во второй раз со дня исчезновения Кэтрин – заплакал, она заплакала вместе с ним; так они и стояли, обняв друг друга и всхлипывая.

– Ох, Фрэнк…

– Да, я знаю.

Оба все прекрасно понимали, слова были не нужны.

Немного погодя Хелен предложила ему что-нибудь выпить, но он отрицательно покачал головой.

– Останешься?

– Думаю, не стоит. Никакой радости от меня в таком состоянии. Да и номер в гостинице у меня есть.

– Если передумаешь…

– Да, спасибо.

Когда он шел назад по набережной, засунув руки в карманы, в воздухе чувствовался холод, какого не было раньше, а на небе сияло гораздо больше звезд. «Кэтрин, – повторял он все время про себя. – Кэтрин…»

50

Элдер проснулся в пять утра, волосы взъерошенные, подушка вся мокрая. Последние остатки сна все еще цеплялись за него, смутные, смазанные воспоминания, которые отступили только после того, как он наклонился над краном и стал плескать в лицо холодной водой.

Когда он сел обратно на край постели, тело все еще сотрясала легкая дрожь, ладони и ступни почти онемели.

Немного погодя, когда он вышел наружу, к сумраку раннего утра прибавился еще и шум от волнения на море. На берег волнами наползал туман, превращая все вокруг в расплывчатые серые силуэты. С верхней части дороги, нависавшей над восточными утесами, был едва заметен свет маяка на оконечности пирса, а горизонт вообще было не разглядеть.

Незадолго до шести утра некий мужчина, совершавший утреннюю пробежку довольно далеко от побережья, где воздух был более прозрачным, заметил и опознал мини-вэн, который показывали вчера в программе новостей: небольшой «фиат», белый с серой отделкой, с разбитым боковым зеркалом. Он стоял на краю широкой грунтовой дороги, которая, извиваясь, тянулась от деревни Эйлби к перекрестку двух дорог, одна из которых проходила по мосту через реку Эск.

Он заглянул сквозь окна внутрь, но ничего не увидел и продолжил свою пробежку вниз по склону холма, а потом позвонил в полицию из телефона-автомата, стоявшего в нескольких сотнях метров дальше, на главной улице деревни.

Дежурный полицейский, только что принявший смену и устроившийся у себя за столом с кружкой чаю, ответил на его звонок.

Элдер зашел в помещение оперативного центра всего за несколько секунд до этого; Роб Лоук и Морин уже были здесь, стояли возле большой карты окрестностей, висевшей на стене. Лоук дожевывал последний кусок сандвича с беконом.

– Сэр, мадам, – позвал их дежурный, – там вроде бы мини-вэн нашли.

– Где?

Полицейский ткнул пальцем в карту – это было всего в нескольких милях от побережья.

– Вот здесь, сэр. Не доезжая до Слейтса.

– И какого черта его туда занесло?

Они прибыли на место через несколько минут. Пока ехали, Лоук все время курил, включив дальний свет фар и опустив в машине стекла.

Мини-вэн стоял под углом к дороге, капотом в сторону холма. Когда они подошли поближе, с деревьев над головой с шумом поднялись птицы и полетели, ввинчиваясь черными телами в серое небо.

Элдер с пересохшим горлом остановился возле мини-вэна, а Лоук попробовал нажать на ручку двери, осторожно взявшись за нее затянутыми в перчатку большим и указательным пальцами. Он распахнул задние дверцы и отступил назад, поманив Элдера к себе. Под ногами чавкала сырая земля.

На полу лежал один-единственный матрас, старый и грязный, с завернувшимся вверх концом, где он уперся в передние сиденья. Если не считать этого матраса, внутри было пусто: никаких брошенных вещей, одежды, никаких явных улик, никаких – Элдер судорожно задержал дыхание – видимых следов крови.

Он повернулся к Морин и покачал головой.

Снизу с дороги донесся шум других подъезжающих машин. Морин чуть коснулась руки Элдера. Лоук отошел на пару шагов и теперь что-то говорил в микрофон мобильника. Скоро дорогу перекроют с обеих сторон, и оперативная бригада примется за мини-вэн; обитатели нескольких больших домов, отгороженных от дороги высокими заборами, будут разбужены и опрошены, после чего поиски переместятся сюда. Сначала будет обследована местность непосредственно возле мини-вэна, потом поиск расширится дальше, по течению реки, к западу, в сторону Гросмонта и пустоши, и к востоку, где река впадает в море.

Приезжай сюда. Вода просто отличная!

Элдер прошел немного вверх по дороге и посмотрел назад и вниз, на заросшие травой поля, спускающиеся к реке. На карте, насколько он помнил, были указаны все петли и повороты реки Эск, извивающейся между пастбищем, лесом и вересковой пустошью, где одинокими точками были обозначены фермерские дома и другие строения.

Может, Кэтрин именно здесь, где-то рядом?

Когда он спустился обратно, полицейские в защитных халатах уже собирались вокруг мини-вэна.

К середине утра они не обнаружили ничего. Внутренность мини-вэна была чисто вымыта; не нашли ни волос, ни обрывков одежды, ни отпечатков пальцев. Матрас завернули в пластик и отправили судмедэкспертам. При опросе местных жителей выяснилось, что на дороге ничего не было до половины второго ночи; одна пожилая женщина припомнила, что слышала звук мотора, разбудивший ее около четырех утра. Значит, за два часа до того, как мини-вэн был обнаружен, значит, у Кича было два часа, чтобы увезти Кэтрин куда-то еще. Вот только куда? И на чем? Он заставил ее идти или ему пришлось ее нести? Тащить?

Местность оказалось трудно осматривать, особенно в некоторых местах – неровная земля, вся заросшая травой и деревьями. При продвижении на восток, к устью реки, на пути то и дело появлялись облака тумана, ухудшая видимость.

Расстроенный и подавленный, Элдер пешком отправился в город, следуя вдоль реки и железной дороги на Расуорп, а потом по тропинке, которая довела его почти до центра.

Молодой полицейский, который принял звонок насчет мини-вэна, стоял у дверей оперативного центра, докуривая сигарету. Заметив Элдера, он затушил окурок и вернулся в помещение. Здесь сидели только двое в штатском – один за компьютером, другой у телефонов.

– Еще двое пошли перекусить, – сообщил полицейский, считая своим долгом объяснить такое положение. – А все остальные, сами знаете, задействованы в поиске.

Элдер кивнул. Он знал.

Он сел на стул с жесткой спинкой в углу комнаты, прислушиваясь к мягкому постукиванию клавиш компьютера; три пары глаз всячески избегали встречаться с ним взглядом.

Звонок телефона заставил их всех подпрыгнуть.

Штатский снял трубку, послушал и повернулся к Элдеру:

– Это вас, мистер Элдер.

Они нашли ее, решил Элдер, и кровь отхлынула у него от лица. Он был не в силах сдвинуться с места.

– Может, мне принять для вас сообщение? – спросил штатский.

– Нет, не надо. – Он с трудом поднялся на ноги и взял трубку: – Фрэнк Элдер слушает.

– Все заняты, я надеюсь? Гоняются за миражами. – Незнакомый голос, мужской.

– Кто это?

На другом конце провода засмеялись, и Элдер понял, кто ему звонит.

– Я бы и вам послал открыточку из Порт-Малгрейва, только у меня их не осталось.

И связь оборвалась.

– Порт-Малгрейв, – с трудом произнес Элдер. – Где это?

– На север по побережью. Возле Стейтиса.

– Покажите на карте.

Полицейский показал ему точку – небольшое углубление в береговой линии к северу от Рансуик-Бей, недалеко от шоссе А174.

– А что это за место?

– Всего несколько домов. И почти ничего больше.

Элдер кивнул и пошел к двери.

– Я думаю, это он звонил. Кич. Передайте это шефу. Он в Порт-Малгрейве. И Морин сообщите.

«Форд» стоял в самом углу парковки, и развернуться ему удалось только с двух попыток. Он чувствовал, как кровь пульсирует в венах, стучит в висках. На огромной скорости проехав по площади с круговым движением, он промчался по дороге через город и вновь оказался на шоссе, ведущем к побережью; потом заставил себя сбросить газ, но на прямом участке напротив площадки для гольфа снова вдавил педаль акселератора в пол. Медленный подъем по извилистой дороге из Сэндсенда в Лайт, казалось, занял целую вечность. В машине стоял запах пота. Рансуик-Бей. Хайндеруэлл. Дорога на Порт-Малгрейв отходила от шоссе возле церкви. Паб и телефонная будка неподалеку. Тот самый телефон, с которого звонил Кич?

Если это действительно был Кич, а не какой-нибудь шутник.

И если он не соврал.

Элдер доехал до конца дороги и остановился на тропинке, ведущей дальше через вспаханные поля. Последние клочья тумана уже рассеялись, но вместо них на западе начала набухать черная туча. Он медленно сдал назад, потом развернулся. На той стороне дороги, что ближе к морю, лежал здоровенный кусок дерна, видимо, сползший или смытый откуда-то сверху; толстый, поросший папоротником и с комьями грязи, с отпечатками проехавших по нему в разные стороны колес. За ним, внизу, уже было море, отлив обнажил серо-черные валуны, а над ними и над полоской песка и мелководьем возвышались остатки короткого причала, готового вот-вот обвалиться в воду. Рядом с ними, прилепившись к самой скале, стояло несколько ветхих домиков.

Элдер осторожно начал спускаться.

Над головой хрипло кричали чайки.

Метрах в десяти от них у него под ногами посыпались камешки, и он пошатнулся, потерял равновесие и упал, почувствовав острую боль в подвернувшейся лодыжке.

Несколько секунд он лежал, потирая лодыжку и прислушиваясь. Если не считать криков чаек, то слышен был только плеск набегающих и откатывающихся волн да его собственное хриплое дыхание.

Упираясь в скалу, домики опасно кренились друг к другу, напоминая небрежно сложенную колоду карт. Неструганые доски, листы чем-то пропитанной фанеры, все в пятнах, перекрытые там и сям кусками толстого пластика и брезента, прикрепленными гвоздями и веревками. Стены некоторых домиков еще сохранили на себе следы старой краски, красной и синей, но большинство были некрашеные. Из крыши одного торчала кое-как составленная жестяная печная труба; ржавый засов пока еще держал дверь другого – петли уже отвалились, но замок в засове еще висел.

Невдалеке, на берегу, недавно разводили костер: пепел был еще теплый.

Элдер медленно приоткрыл дверь, подождал, пока глаза привыкнут к полумраку, и вошел внутрь.

Здесь было еще больше пепла, легкие серые хлопья, собравшиеся по углам. На стенах – выцветшие рисунки, грубые, примитивные. Лодыжка вела себя теперь гораздо лучше, почти не болела, когда он ступал на эту ногу.

Стоя у входа, в полумраке, совершенно неподвижно, он услышал – или ему показалось, что услышал, – какой-то слабый звук из-за стены, где две широких доски вроде бы были немного раздвинуты в стороны. Он налег на одну из них всей своей массой, и она подалась на пару сантиметров, но дальше не сдвинулась. И опять до него донесся слабый скребущий звук да еще жуткий запах зловонной тухлятины, запах смерти. Он снова нажал, но безрезультатно.

Отступив назад, он поднял правую ногу и сильно ударил по доске подошвой ботинка.

Доска отлетела, из дыры выскочила и, злобно шипя, промчалась мимо целая стая кошек, сплошная масса мохнатых тел; он отступил в сторону, и одна из них прыгнула прямо на него, глубоко расцарапав ему щеку когтями.

Когда он коснулся рукой лица, пальцы тут же оказались вымазаны кровью.

«Да-да, я все помню, – подумал Элдер, – я знаю, куда попал». Мысли путались, мозг отказывался воспринимать действительность, как отказывается работать забарахливший мотор.

Нагнув голову, он пролез в проделанную дыру.

Рядом стоял старый комод, на его крышке свалена куча старых газет. Через дыры в крыше просачивался слабый свет. Кровать была там, где и должна была стоять, возле дальней стены. Почти все уже знакомое по его ночным кошмарам, знакомое, но все-таки не такое.

Элдер медленно двинулся вперед.

Одеяло оказалось не серым, а цвета муки, пораженной долгоносиком. В воздухе стоял тяжелый сладковато-солоноватый запах гниющей рыбы и засохшей крови.

Элдер остановился возле кровати, глядя на смутные очертания тела, свернувшегося калачиком под одеялом, и боясь того, что он сейчас обнаружит. Взяв себя в руки, он ухватился за край одеяла и медленно стащил его в сторону.

Кэтрин лежала на боку, в позе эмбриона, голая, руки и ноги в волдырях и кровоподтеках, спина и плечи в ушибах и царапинах.

У Элдера замерло сердце.

Наклонившись над ней, он услышал ее прерывистое дыхание.

– Кэтрин, – позвал он тихонько. – Кэт, это я.

Когда он чуть прикоснулся к ней, она что-то пробормотала и еще плотнее прижала колени к груди. Глаза на секунду блеснули и снова зажмурились.

– Кэт!

Он наклонился и поцеловал ее в волосы.

– Кэт, все будет хорошо. Все будет в порядке, я сейчас вызову подмогу.

Выпрямляясь, Элдер не успел повернуться, когда почувствовал, что в комнате есть кто-то еще.

Железный прут уже падал прямо ему на голову, но в последний момент он успел поднять руку и парировать удар. Всю руку пронзило болью, от запястья до локтя, такой острой, что он решил, что кость сломана.

Адам Кич был в черной майке, рабочих башмаках и черных джинсах; мощные мышцы рук отчетливо видны. Волосы темные и густые, глаза, даже в этом слабо освещенном помещении, ярко-синие. Губы растянуты в улыбке, больше похожей на жуткий шрам.

– Красивая девочка, не так ли? – сказал он. – Была по крайней мере. – Он засмеялся. – Прямо спящая красавица. Вы что это собирались проделать? Пробудить ее поцелуем?

Элдер бросился на него, пытаясь перехватить прут, но недостаточно быстро.

Кич отклонился назад, высоко поднял обе руки, затем резко опустил их. На этот раз он попал Элдеру по левому плечу, и тот упал на колени.

– Совсем неплохо для такого старика.

Кич пнул его в грудь, и Элдер упал навзничь; еще один удар ногой, носок ботинка попал прямо по грудине, и голова Элдера дернулась вперед так, что перехватило дыхание.

Кич сильно ударил его в бок, опустился над ним на колени, прижал прут к горлу, надавив на его концы коленями и высвободив руки. Элдера чуть не стошнило.

У ножа, который Кич извлек из ножен у себя за спиной, было узкое, чуть изогнутое лезвие. Нож для снятия шкур, догадался Элдер.

– Вот так добыча, – сказал Кич. – Попался ты мне. И ты, и она. – Он снова засмеялся.

Элдер попытался приподняться с пола, но Кич усилил нажим коленями и упер острие ножа ему в лоб над переносицей.

– Алану бы это понравилось. Тот самый тип, который его арестовал и засунул за решетку. Он, конечно же, прочтет обо всем этом в газетах, все прочтут. Как я до полусмерти затрахал дочку, а потом прикончил вас обоих, одного за другим. Здорово, а? Офигительно здорово!

Кончик его ножа вонзился в кожу и уперся в кость.

Элдер взревел и обеими руками ухватился за железный прут. Кровь заливала ему глаза.

Оттолкнув от себя прут, он откатился вбок и изо всех сил врезал Кичу локтем в лицо, не обращая внимания на то, что тот пнул его коленом в бок.

Прилив адреналина поднял Элдера на ноги.

Нож лежал на полу между ними.

Кич сыпал проклятиями, почувствовав на губах кровь.

Звук приближающегося вертолета снаружи, никаких сомнений, и полицейские сирены.

Кич нагнулся за ножом, и тут Элдер пнул его, целясь в пах, но тот успел увернуться и, забыв про нож, бросился к открытой двери.

Вертолет висел совсем низко, поднятый его лопастями ветер трепал волосы и одежду Кича. А в распахнутой его двери был виден полицейский в черном камуфляже – его автоматическая винтовка была нацелена Кичу прямо в грудь.

– Господи! – воскликнул Кич. – Господи, мать твою, Иисусе! – Голос его был едва слышен. И тут он начал смеяться.

Полицейские, и Лоук в их числе, уже карабкались вверх по прибрежному склону.

Прижав ко лбу рукав, чтобы остановить кровотечение, Элдер стоял у входа в домик и смотрел, как Кич, все еще продолжая смеяться, поднимает руки вверх.

– Сумасшедший, вот что все скажут! – орал он, стараясь перекричать шум вертолета. – Псих ненормальный! И суду не подлежит!

Роб Лоук врезал ему кулаком в лицо, и когда он упал, вывернул ему руки за спину и застегнул на нем наручники. А Кич все продолжал смеяться.

Элдер отвернулся и увидел спешившую к нему Морин.

– Кэтрин?..

– Она жива.

– Слава Богу!

Он скривился, когда она коснулась его руки. На дороге остановилась машина «скорой помощи», и из нее выпрыгнули санитары с носилками.

– Фрэнк, ты потерял много крови.

– Ничего, все в порядке.

Но когда они остановились над носилками с лежащей на них Кэтрин, Элдер пошатнулся, и Морин пришлось его поддержать.

– Кэт, – позвал он. – Все будет в порядке. Обещаю.

Потом он поцеловал ее, но она так и не очнулась, пока ее не занесли внутрь машины и он не сел рядом, взяв ее за руку. – Папочка, – произнесла она, открыв глаза. – Папа…

И снова их зажмурила. Элдер заплакал.

51

Элдера и Кэтрин отвезли в больницу в Лидсе. Кича под сильной охраной отправили в Йорк. Морин первым делом, как только освободилась, сообщила Джоан, и Мартин привез ее к дочери.

Кэтрин, бледная, лежала под белой простыней, свет был приглушен, вокруг тихо шумели разные медицинские приборы, рядом сидела дежурная сестра.

Джоан нашла Элдера в боковой комнате приемного отделения, где ему наложили на лоб временную повязку.

– Не беспокойся, – сказал ей Элдер. – С ней все будет в порядке.

Джоан недоверчиво взглянула на него. От пережитого у нее под глазами залегли черные тени, еще более заметные сейчас, когда глаза ее сверкали от ярости.

– В порядке, Фрэнк? И это ты называешь «в порядке»?

– Ты же понимаешь, что я имею в виду. Она…

– Я понимаю. Ты спас ее. Она жива. Она жива, а ты у нас настоящий герой, твои портреты во всех газетах, все время на экране телевизора, когда ни включишь этот проклятый ящик…

– Джоан…

– А что с ней было, Фрэнк? Что она пережила? Ты сам прекрасно знаешь. И это ты во всем виноват.

– Это не…

– Почему он напал на нее, как ты думаешь? Почему похитил Кэтрин?

Элдер отвернулся.

– Ты чуть не убил ее, Фрэнк. Ты. Не он, а ты. Потому что тебе обязательно надо было ввязаться в это дело, ты просто не мог не вмешаться. Ты же всегда лучше всех знаешь, что надо, а что не надо, в этом-то все и дело.

– Джоан…

– И знаешь еще что, Фрэнк? Ты все это переживешь. Успокоишься, всему найдешь объяснение… А вот Кэтрин – никогда.

Элдер так и стоял не двигаясь еще долгое время после того, как за ней захлопнулась дверь и звук ее шагов замер в тишине коридора, и слова ее продолжали эхом отдаваться у него в голове.

Элдера продержали в больнице целые сутки; несмотря на тщательную обработку раны дежурным врачом, на лбу его навсегда останется шрам сантиметров семи длиной. Локоть был поврежден, но кость оказалась цела; руку подвесили на перевязь и дали ему таблетку парацетамола, чтобы снять боль.

Кэтрин предстояло дней десять пребывать в отделении интенсивной терапии, после чего ее переведут в Королевский медицинский центр в Ноттингеме, где она пройдет курс психотерапии, прежде чем ее выпишут домой. Она молодая и здоровая, так что с течением времени тело поправится, заживут и внутренние повреждения. А вот что до всего остального…

Когда Элдер пришел навестить ее, ей было трудно смотреть ему в глаза; он так и не понял отчего: то ли она, как и ее мать, считает, что это он во всем виноват, то ли ей почему-то неловко оттого, что ему все известно.

Спросить ее он не мог. А она не могла объяснить.

Поэтому в разговоре – если разговор все же завязывался – они держались более безопасных тем, хотя какие темы могли быть безопасными для Кэтрин, которую похитили прямо на улице и которая прошла через настоящий ад?

– Что с ним сделали? – спросила Кэтрин однажды.

– С кем? – переспросил Элдер, хотя, конечно, сразу понял, кого она имеет в виду.

Они с Джоан старались не показывать Кэтрин газет, но она все равно лежала в открытой палате.

– Он в Рэмптоне.

– В психбольнице?

– Да. Строгого режима.

– Все говорят, что он душевнобольной.

– Ему предстоит психиатрическая экспертиза, она и определит, что с ним делать.

– Предавать ли его суду, так?

– Да.

– И если нет, тогда что?

– Тогда, надо думать, он останется в психушке. В том же Рэмптоне. Или в Броудморе.

– И в конце концов выйдет на свободу.

– Ну, не совсем так…

– А вот ту бедную девушку он убил…

Элдер нащупал ее руку и сжал ее. Он прекрасно представлял себе, что ее ждет, если Кич пойдет под суд: так или иначе, но ей придется давать показания, пережить перекрестные допросы, рассказывать, что он с ней делал…

– Ты когда собираешься обратно в Корнуолл?

– Пока не собираюсь.

– Но уедешь?

– Думаю, да.

Кэтрин улыбнулась:

– А как же твоя подружка?

– Какая еще подружка?

– Мама мне все о ней рассказала.

– Ей за пятьдесят. Ее надо бы как-то иначе называть.

– Любовница, – предложила Кэтрин. – Сожительница. Постельная партнерша.

– Хелен ее зовут, – сказал Элдер. – Просто Хелен.

– Это у вас серьезно?

– Не знаю.

Элдер провел с Хелен целый день в Шеффилде, еще один в Йорке, все это были безликие и удобные для прогулок города, где легко проводить время в компании друг друга, пить кофе, закусывать в кафе, любоваться видами. Иногда она брала его за руку, он – гораздо реже. Ни один из них не касался в разговоре того, что встало между ними: дочь, которую он нашел и спас, была его дочь, не ее.

– Не может быть, чтобы ты все еще читал эту книжку, – сказала Кэтрин, глядя на потрепанный, с загнутыми страницами томик «Дэвида Копперфилда».

– У меня были другие заботы.

– Вроде меня.

– Вроде тебя. Кроме того, я все время забываю, как там развиваются события, и мне приходится возвращаться назад.

– А почему бы тебе не бросить ее? И не найти себе что-нибудь не такое толстое?

– Привык доводить дело до конца, раз уж начал. Кроме того, мне хочется узнать, чем у них все кончилось.

– И кто это сделал.

– Ну, не совсем так.

– Я ведь, наверное, должна его ненавидеть, а?

– Не знаю. Вероятно. Никто не станет тебя винить, если это действительно так.

– А ты?

– Ненавижу ли я его?

– Угу.

– О да! Каждой клеточкой своего тела!

– Даже теми, которые он поранил?

– А этими – в особенности.

Она улыбнулась, а у него глаза наполнились слезами.

Сначала Кэтрин вообще отказалась общаться с психотерапевтом. Потом, когда все же согласилась на эти сеансы, постоянно отказывалась признать, что ее преследуют воспоминания и кошмары, а когда на нее нажимали, утверждала, что ничего не помнит, совсем ничего, что просто выбросила все это из памяти.

– Зачем заставлять меня снова думать об этом?! – почти кричала она. – Зачем мне снова через все это проходить?

Выписавшись домой, она почти все время проводила у себя в комнате. Ее посещали друзья, приносили цветы, дорогой шоколад из магазина «Торнтонз» в коробках, перевязанных лентами, разные журналы. Но разговоры с ними не клеились, всем было неловко, никто не знал, о чем можно спросить, а чего следует избегать, так что спустя немного времени визиты эти стали гораздо более редкими. Кэтрин, кажется, это нисколько не интересовало. Мартин купил ей новый телевизор и DVD-плейер, и она без конца смотрела фильмы, один за другим. «Спайдермен». «Звездные войны». Любые фильмы с Джонни Деппом. И с Итаном Хоком.

Однажды вечером Элдер сидел с ней и смотрел «Гамлета», современную интерпретацию, где действие происходит в Нью-Йорке. Итан Хок в роли принца, прикидывающегося сумасшедшим, школьница Офелия, доведенная до самоубийства обстоятельствами, которыми она не в силах управлять.

Прекрасно зная, чем все это кончилось, он тем не менее обнаружил, что фильм его захватил. Сидел на стуле рядом с постелью Кэтрин, время от времени смотрел не на экран, а на нее, замечая, как разворачивающееся в фильме действие отражается на ее лице.

Когда развязка уже приближалась, дверь тихонько отворила Джоан, заглянула внутрь и так же тихо ушла.

Примерно полчаса спустя, когда Кэтрин уже спала, Элдер спустился вниз. Джоан была на кухне, смешивала себе джин с тоником.

– Хочешь выпить, Фрэнк?

– Нет, спасибо.

– Осторожничаешь?

– Наверное.

Он наблюдал, как она отрезает ломтик лимона, потом вилкой кладет в высокий стакан с коктейлем.

– Эта женщина, Хелен, она все еще твой друг? – спросила Джоан.

– Да, она мой друг.

– Друг, которого ты трахаешь, Фрэнк?

«А это самый лучший тип друзей, – мог бы он сказать, да еще и улыбнуться при этом самым легкомысленным образом, или ответить еще более ядовито: – Ты же гораздо лучше меня разбираешься в таких делах». Но он не произнес ничего подобного.

– Что, кошка язык откусила, а, Фрэнк?

– Мне пора, – сказал он. – Надо ехать.

Джоан попробовала свой коктейль, отпила, подержала немного во рту.

– Извини меня за то, что я тогда тебе сказала. В первый день, в больнице. Я была не в себе.

– Я знаю. Не стоит извиняться.

– Все равно. – Она прикоснулась к его руке. – Нам надо оставаться друзьями, Фрэнк. Особенно теперь.

– Да мы и так друзья.

– Он уходит от меня, Фрэнк. Как только Кэтрин станет лучше. Бросает меня, точно так же, как я бросила тебя.

– Очень жаль.

– Неужели? А я думала, тебя это порадует.

– Нет.

– Ладно, я это заслужила. – Она рассмеялась. – Он уходит от меня, уезжает в Лондон к какой-то модели, у которой ни бедер, ни сисек, а рот – как дренажная канава.

Элдер отступил на шаг.

– Он, правда, щедр. Я могу жить в этом доме сколько хочу. И получить половину от его продажи.

– Мне пора ехать, – сказал Элдер.

– А почему бы тебе не остаться?

– Не хочу.

– Мы ведь когда-то были мужем и женой, – сказала Джоан, когда он был уже в дверях.

– Да, – ответил Элдер. – Я помню.

Почти без колебаний он двинулся дальше и закрыл за собой дверь.

Это был один из тех странных и неожиданных дней, когда в начале зимы дурная погода вдруг отступает и все вокруг становится голубым и прозрачным. Солнечный свет блестками отражался от воды канала и заставлял сиять даже кирпичную кладку. Новое здание суда магистратов[41] в Ноттингеме, сплошное стекло и сталь, сверкало, как сказочный дворец. Адаму Кичу уже были предъявлены официальные обвинения, и он был оставлен под стражей. Через несколько недель, после тщательной экспертизы, двое из троих психиатров признают его вменяемым и подлежащим суду, и процесс над ним в коронном суде[42] начнется еще через несколько месяцев.

А еще до этого перед судом магистратов предстал Шейн Доналд – тощий, в серой тюремной одежде, с бледным лицом и прилепленным над глазом куском пластыря, беспрестанно грызущий ногти. Он заметил Эйнджел, когда его вели в здание суда, и больше в ее сторону не взглянул ни разу. Его досрочное освобождение было уже аннулировано, он был оставлен под стражей по обвинению в грабеже в одном случае и в нападении с причинением телесных повреждений в другом. Он не выдавил из себя почти ни слова, разве что подтвердил свое имя и признал, что понимает предъявленные ему обвинения.

Эйнджел встала, когда его выводили, и тихонько позвала его, но если он даже услышал это, то никак не отреагировал. Наблюдая за ними, Элдер хотел было подойти к ней, извиниться, все объяснить, сказать, что это все только к лучшему, но решил, что одного предательства вполне достаточно.

52

Самолет авиакомпании «Эр Малайзия» вылетел из аэропорта Хитроу, от третьего терминала, в десять тридцать вечера; в пять тридцать пополудни на следующий день он приземлился в Куала-Лумпуре, а два часа спустя снова поднялся в воздух, прибыв в итоге в Окленд в одиннадцать пятнадцать на следующее утро.

Масса времени между на удивление вкусными обедами и ужинами и какими-то жуткими фильмами, которую можно потратить на то, чтобы дочитать «Дэвида Копперфилда». Став известным и успешным писателем, этот герой Диккенса после слишком длительных раздумий и неправильных оценок ситуации наконец женился на хорошей женщине и достиг желанного триумфа. И счастья. Но Элдеру не могла не прийти в голову мысль, что этот человек, который совершенно не умел разбираться в людях, чей выбор всякий раз оказывался чудовищно ошибочным, вряд ли вообще заслуживает счастья.

И тут он задумался о собственной судьбе.

Отложив книгу в сторону, он тут же с удивлением обнаружил, что его снова влечет к тридцать второй главе. «Утрата, еще более тяжкая». Письмо, которое написала юная Эмили, когда бежала вместе со своим любовником, своим соблазнителем.

«Когда вы, любящий меня гораздо больше, чем я того заслуживала, даже в то время, когда мое сердце было невинно, получите это письмо, я буду очень далеко».

Письмо, которое вполне могла бы написать Сьюзен Блэклок, но так и не написала.

В Окленде Элдер получил свой багаж, прошел таможню, предъявил паспорт офицеру иммиграционной службы.

– Бизнес или отпуск?

Элдер и сам толком не знал – скорее и то и другое определение было неверным.

Карори, сказала ему Хелен Блэклок, когда он спросил, знает ли она, где живет отец Сьюзен. И где это находится. Оказалось, что Карори – пригород Веллингтона, в западной части города. Вероятность того, что Ални все еще живет по старому адресу, была невелика, но выслеживание и отыскивание людей было одним из тех дел, которые Элдер умел делать.

Шоссе от аэропорта скоро перешло в узкие улицы, которые извивались и резко поворачивали, пронизывая центр города. Он высадился из такси возле недлинной серии магазинов, за которыми следовали гараж, банки, библиотека. Элдер сверился с картой города, которую приобрел, чтоб иметь представление, где что находится.

Деревянные внешние стены домов были по большей части выкрашены белой краской, сами дома крыты терракотовой черепицей, там и сям виднелись зеленые пятна лужаек, закрытые от ветра кустами и невысокими деревьями. Люди, с которыми он беседовал, были дружелюбны, не слишком подозрительны и рады поговорить. Дэвид Ални отсюда переехал, но недалеко, просто сменил один адрес в том же Карори на другой, но потом вовсе уехал из города.

Мужчина, сидевший возле полуразвалившегося гаража и сбивавший остатки застывшего раствора с многочисленных кирпичей, кучей наваленных рядом, был весь покрыт белесой пылью – рубашка, руки, лицо, волосы.

– Паэкакарики, вот куда они перебрались. Меньше часа езды по шоссе номер один. Или можно поездом добраться. У нас был их адрес, но потом потерялся. Но вам нетрудно будет их отыскать. Там, думаю, не больше сотни домов наберется, и по большей части это летние дома. Не многие живут там круглый год.

Элдер поблагодарил его.

– Если найдете этого идиота, – сказал на прощание мужчина, – спросите у него, зачем он пристроил гараж не с той стороны дома – он же тут весь свет перекрывает.

Его разбудил дождь, застучавший по оконному стеклу. Часы на прикроватной тумбочке показывали 4.27 утра. Он взбил подушку, натянул одеяло и закрыл глаза. Когда он снова их открыл, было уже 9.23, и дождь прекратился. Быстро принял душ, выпил кофе с тостом и отправился на вокзал. К тому времени, когда поезд добрался до Паэкакарики, облака по большей части уже рассеялись и на синем небе засияло солнце.

Поезд тронулся дальше, шлагбаумы, закрывавшие переезд, взметнулись вверх, и машины – два запыленных грузовика и блестящий черный внедорожник – рванули по широкой дороге, что вела от железнодорожных путей к берегу моря.

Элдер спросил у женщины, убиравшей со столиков в маленьком кафе, не знает ли она, где живут Ални.

Балансируя подносом с тарелками и чашками, она покачала головой.

– Вы лучше спросите у Майкла, вон там, в книжной лавке. Он всех тут знает.

Майкл О'Лири оказался бородатым мужчиной с длинными седыми волосами, в черной майке с белой надписью на груди: «Куда податься?»

Элдер представился и протянул руку.

– Ални, – задумчиво произнес О'Лири в ответ на вопрос Элдера. – Да, кажется, знаю.

– Я друг семьи, – пояснил Элдер. – Мы просто потеряли связь; знаете, как это бывает…

– А теперь с визитом к ним?

– Точно.

О'Лири не спешил с ответом, да и спешить-то было некуда.

– Они живут на берегу, на Пэрейд-роуд. В дальнем конце Оушен-драйв. Маленький домик в глубине квартала. Женщина там живет, она иногда заходит, любит читать.

– Это, должно быть, Сьюзен.

– Точно, – кивнул книготорговец. – Сьюзен Ални.

Возле выхода Элдер заметил в стопке книжек в бумажных переплетах несколько книг Кэтрин Мэнсфилд, обтрепанных и зачитанных. Д.Х. Лоуренс – знаете, наверное? – он тут жил со своей женой Фридой в одном из коттеджей. Кэтрин Мэнсфилд тоже немного здесь жила. Слова его домохозяйки, когда он снимал дом в Корнуолле. Книжка, которую он выбрал – более или менее случайно, – имела на обложке иллюстрацию: женщина, сидящая у зеркала, все в приглушенных синих и серых тонах. «„Блаженство“ и другие рассказы». Шесть новозеландских долларов.

Когда он выходил из лавки, Майкл О'Лири довольно напевал себе под нос что-то медленное и старое, кажется, из репертуара «Роллинг стоунз».

Сунув книгу в карман, Элдер пошел по дороге вверх, по не слишком крутому подъему, обходя небольшой морской залив. По одну сторону от дороги стояли совершенно разноликие летние домики, торчавшие повсюду, куда падал взгляд, по другую тянулась прогулочная дорожка, уходящая вдаль и исчезающая в пространстве над сужающейся полоской песка.

Черно-белые птицы с красными лапками и красными клювами кружили над линией прибоя. Небольшая группа детишек, вопя, удирала от медленно набегающих волн.

Домик был маленький, одноэтажный, с фасада поднятый на сваях, так что к двери вела деревянная лестница, проходившая через садик, неухоженный, по большей части заросший, с почти одичавшими желтыми и белыми цветами.

Справа – широкое трехстворчатое окно, выходящее на берег; рядом тенистая и широкая крытая веранда, уходящая вглубь, под крышу дома. Белесые потрескавшиеся доски явно требовали покраски, сине-зеленые желоба для стока дождевой воды провисли и нуждались в чистке.

Тут через дверь на веранду вышла женщина и принялась вытряхивать скатерть. Рубашка в клетку свободно болтается поверх выцветшей майки, синие джинсы. Ее когда-то светлые волосы потемнели, фигура отяжелела, но Элдер был уверен, что именно она стояла на утесе над Солтуик-Бей, обдуваемая ветром, в тот вторник четырнадцать лет назад.

Она постояла несколько секунд, глядя куда-то поверх его головы, потом повернулась и пропала из виду.

Кровь пульсировала в висках, когда Элдер толчком открыл калитку и пошел к лестнице.

– Да? – Она открыла дверь почти тут же, как только он постучал.

Если сравнивать с теми фотографиями, что он видел, рот у нее теперь немного провалился, ушел куда-то вглубь; на лице появились морщины, блеск в глазах пропал. Она казалась гораздо старше своих тридцати лет.

– Сьюзен?

– Да.

– Сьюзен Блэклок?

На секунду ему показалось, что она сейчас убежит, бросится в дом и запрет дверь; наверное, ей не раз представлялся этот кошмар, преследовал ее, все время повторяясь.

«Закрой глаза, и он исчезнет; открой, и его тут уже не будет…»

Но он по-прежнему был здесь.

– Кто вы? – спросила она низким голосом.

– Фрэнк Элдер. Я был одним из полицейских, расследовавших дело о вашем исчезновении.

– Боже мой!

Широко открыв рот, она выдохнула, словно выпустила из себя весь воздух, и качнулась вперед; Элдер протянул руки, чтобы ее подхватить, но она выпрямилась, уцепившись рукой за дверную раму.

– Как это вы… Нет, я хочу сказать… Зачем? Зачем? Ведь столько лет прошло…

– Я хотел убедиться, что вы живы.

– И для этого приехали в такую даль?

– Да.

Глаза ее наполнились слезами, и она отвернулась. Позади нее на кухонном столе Элдер заметил термос, ломти только что намазанного маслом хлеба – с некоторых была срезана корочка, – сыр и тонкие ломтики ветчины.

Сьюзен вытащила из кармана джинсов платок, вытерла лицо, высморкалась, извинилась.

Элдер покачал головой.

– Значит, вы знаете, что тогда произошло? – спросила она.

– Думаю, да.

Она кивнула, шмыгнула носом и отступила на полшага назад.

– Мы обычно в это время отправляемся на прогулку. Берем с собой сандвичи, термос с чаем – на ленч. – Даже после стольких лет, чем больше она говорила, тем сильнее в ее речи сквозил акцент, характерный для уроженцев восточных районов Средней Англии. – Если вы немного подождете, можем погулять вместе. Мы скоро.

Несколько минут спустя, надев овчинную куртку и закинув на спину рюкзак, Сьюзен выкатила из двери инвалидное кресло.

Дэйв Ални больше не выглядел красавчиком, любимцем женщин с роскошной кудрявой шевелюрой; не было уже ни замшевых туфель, ни роскошного костюма в эдвардианском стиле. Голова упала набок, лицо бледное и исхудавшее, волосы седые и поредевшие, глаза отстраненные, водянисто-голубые. Тело, несмотря на тщательно застегнутые одежки и одеяло, которым были укутаны ноги, казалось старым и усохшим. Шестьдесят пять, подумал Элдер, максимум семьдесят, а на вид ведь лет на десять старше.

– Папа, – сказала Сьюзен, – это тот человек, о котором я тебе говорила. Из Англии.

Глаза чуть блеснули; рука, лежавшая поверх одеяла, чуть поднялась, пальцы сжались, потом она снова замерла.

– Он пойдет с нами на прогулку. Чтобы мы могли поговорить.

Из уголка его рта потекла тоненькая струйка слюны; она умело стерла ее.

– Так хорошо, папа?

Она развернула инвалидное кресло на веранде и потащила его задом наперед к лестнице. Элдер предложил свою помощь, но она покачала головой:

– Все в порядке. Я уже привыкла.

На небе теперь стало больше облаков, набегавших с запада, но пока ничем не угрожавших. Несмотря на яркое солнце, ветер был довольно холодный, так что Элдер глубоко засунул руки в карманы. Не было нужды задавать вопросы, он и так был уверен, что она сама все расскажет, когда придет время.

По пляжу носился небольшой пес наподобие терьера, гоняясь за мячиком.

– Когда я узнала, – наконец заговорила Сьюзен, – ну, понимаете, узнала, кто мой настоящий отец… – Она помолчала, потом начала заново: – Дети, они всегда так думают: это вовсе не мои настоящие родители, не может такого быть, как в сказках или в этом фильме, в «Супермене», а потом… потом, когда такое происходит… в общем, когда я нашла ту фотографию, фото отца… Я решила, что все неправильно, это не со мной происходит. А мама не хотела даже говорить об этом, ничего мне так и не рассказала, где он, куда уехал, так что, кажется, я его себе придумала, собственный вариант того, каким он был. Что он совсем не такой, как Тревор, никогда не стал бы надоедать мне своими поучениями, всегда придумывал бы что-нибудь интересное, с ним было бы очень здорово вдвоем, только он и я, а потом однажды он взял и появился… Дэйв. Мой настоящий отец. Передал мне записку через одну мою одноклассницу. Мне было пятнадцать. Всего пятнадцать. Он написал, что хочет со мной встретиться. И мы встретились. Он ждал меня. Он был такой… такой…

Она замолчала и отвернулась, опустила голову, давая слезам свободно стекать с лица, а Элдер стоял рядом, совершенно растерянный, не зная, что делать и что сказать.

В конце концов она вытерла лицо и поплотнее подоткнула одеяло на ногах отца, а потом двинулась дальше против ветра.

– Вы встретились со свои отцом, – напомнил Элдер.

– Да. Мы пошли в кафе, он сказал, что у него мало времени – мама убила бы меня, если б узнала, – он говорил со мной, рассказывал, где теперь живет, это все казалось просто замечательным, что он рассказывал, на другом конце света. Там была эта кабинка, за углом, моментальное фото, он сказал, что хочет иметь мою фотографию, чтоб взять с собой. А потом сказал, что вернется за мной. Обещал, что приедет. Сказал, это будет наш секрет. И приехал. Тем летом, когда мы были в Уитби. Вот, говорит. У меня два билета, для тебя и для меня. Паспорт и все прочее. Все готово. Я не знала, что делать. И подумала: я же не могу просто так взять и уехать. А он говорит, нет, прямо сейчас. Ты должна со мной уехать теперь же. Или никогда. Ничего не говори маме. Вообще никому ничего не говори.

Она на секунду задержала взгляд на Элдере, потом опять отвернулась.

– Я знаю, надо было написать, оставить записку, позвонить, что угодно… Бедная мама, что ей, должно быть, пришлось пережить! Но когда я прочитала про все это в газетах, узнала про всю эту шумиху – это даже в местных газетах было, – я просто не смогла ничего сделать. Не знаю, что со мной было – то ли стыдно стало, то ли неудобно, – но чем больше проходило времени, тем более невозможным это казалось – написать или позвонить. А папа сказал, что именно так она обращалась с ним все эти годы – как будто он уже умер. Ничего, сказал он, она переживет, как-нибудь справится. – Она легко коснулась его руки: – Она справилась, не так ли?

– Ну, не совсем…

Элдер как раз думал о Хелен, о ее распавшемся браке, о ее паломничествах, когда она возлагала цветы на место, которое вовсе и не было могилой.

– Мы всегда доходим до парка, – сказала Сьюзен, указывая куда-то вперед. – Там есть место, где можно укрыться от ветра и поесть. У нас обычно остается один лишний сандвич.

– Спасибо.

– Лучше вам отдать, чем чайкам. – И она с притворной яростью замахала кулаком птицам, кружащимся над головой: – Ишь, негодные! Побирушки несчастные! – Она улыбнулась, и при этом лицо ее совершенно преобразилось. – Это из книжки, я ее читала в детстве. Они там всегда крали завтрак у смотрителя маяка. И он их так и обзывал, побирушками.

Все еще улыбаясь, она отвинтила крышку термоса. Элдер держал чашку, пока она наливала в нее чай.

Сначала она дала попить отцу, поддерживая ему голову и ловко вытирая бумажным полотенцем жидкость, вытекавшую изо рта.

Они сели возле инвалидного кресла, занявшись своими сандвичами и глядя на море.

– Когда я сюда приехала, все складывалось просто отлично. Окончила школу, очень неплохо окончила. И с папой было просто здорово, он был мне настоящий друг, как школьный приятель. Другие девчонки вечно завидовали: вот бы мне такого папу, как у тебя! Потом, после колледжа, я получила эту работу, в детском театре. Всем понемногу занималась. То, чего мне всегда хотелось. Мы иногда ездили на гастроли, в небольшие турне. Это было, когда мы поехали в Крайстчерч – тогда у папы случился первый удар. Он был в больнице, когда я вернулась. Ничего серьезного, сказал доктор. Ему просто надо поосторожнее себя вести, понимаете; он действительно поправился, руки-ноги снова стали нормально действовать. И разговаривать мы могли как раньше, и с головой у него было все в порядке, он…

Она поставила чашку и на секунду прикрыла глаза.

– После этого он уже не мог работать, но это не имело значения, мы вполне справлялись. А потом, еще три года спустя, у него случился еще один инсульт, обширный. И ему уже нужен был кто-то, кто ухаживал бы за ним все время, и мне было удобнее просто бросить работу. Он не в состоянии… он совсем не может ничего для себя сделать… Все еще не может.

Подавшись к отцу, она сжала его руку.

– Нам, конечно, было бы лучше оставаться в Карори, где мы тогда жили, но он всегда мечтал перебраться сюда, здесь ему больше нравилось. Этот домик он купил для меня, как только я сюда приехала. Тогда здесь было не так много домов. Дикое было место. «Когда я умру, – говорил он мне, – вот здесь я хотел бы, чтобы развеяли мой пепел, здесь, на берегу».

Встав, она бросила остатки сандвича одной из чаек и стала смотреть, как остальные кружатся и кричат вокруг счастливицы.

– Надо бы двигаться назад, не хочу, чтобы папа простудился.

Возле дома они обменялись рукопожатиями.

– Вы не обижаетесь, что я вас внутрь не приглашаю?

Элдер покачал головой.

– Вы увидитесь с мамой, когда вернетесь?

– Думаю, да.

– Передайте ей, что мне очень жаль, что все так получилось.

– Хорошо.

– И еще скажите, что ей тогда надо было рассказать мне всю правду.

Элдер подумал, что это вряд ли стоит передавать.

– Если что-то изменится, – спросил он, – как вам кажется, вы могли бы вернуться в Англию?

– Нет. Не думаю.

– О'кей. – Элдер повернулся и, сунув руки в карманы, пошел обратно по той же дороге, по которой сюда пришел. Если повезет, ему не придется слишком долго ждать поезда. Он пытался представить себе нынешнюю жизнь Сьюзен Блэклок, которая, кажется, так еще и не поняла толком, зачем сюда приехала и почему осталась. Представил, как она терпеливо расстегивает одежду на отце и снимает ее, освобождая руки и ноги, начинает обтирать его дряблую кожу…

Как оказалось, ближайший поезд отменили, а следующий опаздывал. Усевшись снова возле привокзального кафе, он открыл книгу рассказов, решив, что потом даст ее почитать Кэтрин, когда вернется. Но рассказы, как он вскоре понял, были слишком грустные и тоскливые, слишком много было в них неосуществленных планов и неудавшихся жизней. Лучше будет купить для нее в аэропорту что-нибудь другое. Он встал, чтобы идти на поезд, оставив книгу рядом с пустой чашкой.

53

На седьмой день Рождества, по-прежнему пребывая в заключении, Шейн Доналд вырезал из своей руки кусок кожи с мясом, воспользовавшись для этого ржавым бритвенным лезвием. После визита в больницу и двух сеансов с тюремным психиатром его перевели в другое крыло тюрьмы, где действовал более строгий режим и за заключенными следили гораздо тщательнее. За нервными заключенными, склонными к суициду, такими, как он.

Во дворе для прогулок, где они имели возможность ходить кругами под присмотром надзирателей, прежде чем их разводили по камерам и запирали на ночь, один из заключенных, проходя мимо Доналда, сунул ему в руку клочок бумаги.

Записка была написана быстрым мелким почерком.

«Веселого Рождества, мой милый! Будь уверен, я передам Алану, когда увижу его в следующий раз, привет от тебя, хотя так и не понял, какого хрена он в тебе нашел».

Записка едва не выскользнула из пальцев Доналда. Он еще раз прочел ее, потом еще.

Ему без особого труда удалось высмотреть Адама Кича в медленном мельтешении других заключенных – тот одиноко стоял у дальней стены двора, издевательски улыбаясь.

Доналда всего передернуло. Скомкав записку, он сунул ее в рот, разжевал и выплюнул.

– У тебя все в порядке, сынок? – осведомился один из надзирателей.

Доналд кивнул и двинулся дальше.

Когда он снова оглянулся, Кич опять улыбнулся и послал ему воздушный поцелуй.

Зима сменилась весной. На этот раз Кэтрин приехала на поезде, больше спорить на этот счет не стала, и Элдер, встретив ее на вокзале в Пензансе, повез к себе через весь полуостров, выбирая самые узкие дороги. На следующий день она почувствовала себя вполне в силах отправиться на прогулку по прибрежной тропинке до самого Сент-Айвса, а потом обратно через поля. Если и дальше все пойдет по плану, вскоре она сможет потихоньку начинать тренироваться, когда вернется в Ноттингем.

Вечером Элдер предложил поужинать в пабе, где они ели в прошлый раз, но Кэтрин заявила, что хочет сама все приготовить. С этой целью она накупила в Сент-Айвсе разных продуктов. Элдер, обрадовавшись, откупорил бутылку вина, пока кухня наполнялась могучими ароматами жареного лука и чеснока, томящихся на сковородке под звуки музыки, несущиеся из радио в соседней комнате. Он накрыл на стол, они уселись и принялись за спагетти со шпинатом и сыром, за свежий хлеб и салат из латука с полевой горчицей и маленькими помидорами.

Кэтрин внимательно следила, как отец накручивает спагетти на вилку и кладет в рот.

– Ну?

– Что – ну?

– Ты прекрасно знаешь, о чем я.

– Отлично. – Он засмеялся. – Правда очень вкусно.

– Правда?

– Абсолютная.

Они договорились не вспоминать о том, что произошло, и, по правде сказать, Элдер испытал от этого большое облегчение. Я все это могу обсудить со своим психотерапевтом, ей ведь именно за это и платят. После Рождества эти сеансы сократились до одного раза в неделю.

Кэтрин собрала посуду.

– Как думаешь, сегодня достаточно тепло, чтобы посидеть снаружи? – спросила она.

– Более или менее.

Небо отсвечивало фиолетовым, последние лучи солнца еще пробивались на самый дальний край моря. Они сели, подняв воротники, с бокалами вина в руках.

– Можно тебя кое о чем спросить? – произнесла Кэтрин.

– Давай спрашивай. – Он решил, что она спросит про мать, но ошибся.

– Та женщина, с которой ты встречался, Хелен, – ты с ней больше не видишься?

– Нет, не вижусь.

– Почему?

Во рту остался отличный вкус вина, оно чуть отдавало черной смородиной. Он съездил в Уитби почти сразу по возвращении из Новой Зеландии. Обещания надо выполнять, а это выполнить оказалось нетрудно. Дочь Хелен, он нашел ее. Разве он не поклялся когда-то это сделать?

Сидя у Хелен в ее маленькой, заставленной вещами гостиной, он смотрел, как менялось ее лицо, по мере того как он рассказывал, что и как нашел, как натягивается кожа у нее на скулах. Наблюдал за его меняющимся выражением, пока она разворачивала листок бумаги, на котором он записал адрес Сьюзен. Чего он ожидал? Слез радости? Облегчения? Вместо этого она уставилась в пол, и что бы она там ни чувствовала, все это она прочно удерживала в себе.

Когда спустя некоторое время он попытался ее обнять, она отстранилась.

Предательство и бегство ее дочери воздвигало между ними стену, кирпичик за кирпичиком.

– Не знаю, – ответил он Кэтрин. – В жизни всякое случается…

Кэтрин кивнула.

– А жаль. Когда она приходила в больницу, она мне показалась очень хорошей, доброй.

А Хелен, Элдер это знал совершенно точно, по-прежнему время от времени ходит на тот утес возле Солтуик-Бей и приносит цветы на то место, где Сьюзен видели в последний раз. Как будто он ее не нашел, как будто она действительно умерла. Он не знал, написала ли она Сьюзен и напишет ли хоть когда-нибудь.

– Этот суд, – начала Кэтрин.

– Есть реальный шанс, что до него дело не дойдет.

– Что ты хочешь сказать?

– Он может признать себя виновным.

– А зачем ему это?

– Приговор будет более мягким. А вот если он не сделает этого, а вердикт будет обвинительным, судья впаяет ему по полной.

– И ты думаешь, что он так и поступит?

– Полагаю, что именно это ему посоветует его адвокат.

Кэтрин подергала себя за прядь волос.

– Если он не признает себя виновным, если мне придется давать показания, обещай, что тебя там не будет. В суде.

– Кэт…

– Обещай!

– Хорошо.

В ту ночь Элдера разбудили крики дочери, и когда он, распахнув дверь, влетел в ее комнату, она сидела на постели, завернувшись в одеяло, а все лицо ее было покрыто капельками пота. Глаза плотно зажмурены, как будто в череп ей вонзилось что-то острое.

– Кэт! Кэти…

Когда она наконец открыла глаза, они были совершенно невидящие, слепые от воспоминаний о перенесенной боли.

– Кэтрин…

Элдер осторожно взял ее за обе руки, повторяя ее имя, пока она не увидела, кто стоит перед ней, и не дала себя уложить на подушку. Он принес мокрое полотенце и вытер ей лицо, после чего сел рядом и посидел с ней некоторое время, не произнося ни слова, и только потом, когда решил, что она окончательно пришла в себя и ему уже можно уйти, спустился вниз и приготовил чай, пока она переодевалась в чистую майку и спортивные брюки.

– Давно у тебя это? – спросил Элдер. – Эти кошмары.

– С тех самых пор, когда ты меня нашел.

«С того самого дня, – подумал Элдер, – когда прекратились мои собственные кошмары. Исчезли, чтобы больше не появляться».

– И часто они случаются?

Она посмотрела на него с бледной улыбкой:

– Довольно часто.

Он налил ей еще чаю, добавил молока, положил сахар и помешал.

– В этих домиках на берегу, там были кошки? – спросила Кэтрин.

– Были. Несколько. Видимо, одичавшие.

– Я все никак не могла понять, настоящие они или просто приснились.

– Нет, вполне настоящие.

– А помнишь, когда я была маленькая, то хотела иметь котенка?

– Помню.

– Наверное, я вас с мамой до безумия доводила…

– У твоей мамы была аллергия.

– А я думала, что только на тебя.

– Очень остроумно.

Кэтрин рассмеялась, потом покачала головой:

– Она очень несчастна теперь, знаешь?

– Ничего, она с этим справится. Не удивлюсь, если она еще кого-нибудь себе найдет.

– Это ты так думаешь.

– А почему бы и нет?

– Или Мартин к ней вернется, приползет с извинениями…

– Может быть.

– Тебе это безразлично, да?

– Мне не хочется, чтобы она была несчастна.

– Ладно, – сказала Кэтрин. – Думаю, пора обратно в постель.

– О'кей. Я только сполосну чашки.

Поднявшись наверх, Кэтрин остановилась и обернулась:

– Эти кошмары, они ведь исчезнут, правда? Я имею в виду, со временем.

– Да. – Он посмотрел на нее снизу вверх. – Да, они, несомненно, уйдут.

– Твои ведь ушли в конце концов.

– Точно, мои ушли.

Она улыбнулась:

– Спокойной ночи, папа.

– Спокойной ночи, дорогая. Спи спокойно.

– И ты тоже.

Он подождал, пока захлопнулась ее дверь, потом пошел на кухню. В шкафу стояла почти полная бутылка виски «Джеймисон», и он налил себе в стакан хорошую порцию. Часы показывали без чего-то четыре. Снаружи было еще темно, так что ему пришлось постоять некоторое время, пока он не начал различать край каменной стены и силуэты коров в поле. Если он простоит так достаточно долго, то дождется, когда начнет светать.

Примечания

1

Перевод А. Кривцовой и Е. Ланна.

2

Перевод Б. Пастернака.

3

Лоуренс, Дэвид Херберт (1885–1930) – английский писатель, автор романов «Любовник леди Чаттерли», «Сыновья и любовники», «Радуга», пьес, рассказов, эссе.

4

Мэнсфилд, Кэтрин (1888–1923) – английская писательница, мастер психологической новеллы. Автор сборников «В немецком пансионе», «Гнездо голубки», «Нечто детское» и др.

5

Ноттингемшир – графство в Средней Англии. – Здесь и далее примеч. пер.

6

Фористер, Сесил Скотт (1899–1966) – английский писатель и журналист; автор романов о море и моряках, в частности знаменитой серии о Хорацио Хорнблоуэре: «Мичман Хорнблоуэр», «Лейтенант Хорнблоуэр», «Коммодор», «Свистать всех наверх!», «Линейный корабль», «Лорд Хорнблоуэр», «Хорнблоуэр в Вест-Индии» и др.

Риман, Дуглас Эдуард (псевдоним – Александер Кент, род. в 1924 г.) – английский писатель, автор романов о морских сражениях: «Мичман Болито», «Традиция побед», «Темнеющее море», «Флагман», «Враг на горизонте», «По ту сторону рифа», «Мы плывем к славе» и др.

Бейтс, Херберт Эрнест (1905–1974) – английский писатель, певец сельской Англии. Романы: «Браконьер», «Дом женщин», «Мой дядя Сайлас», «Полковник Джулиан», «Исчезнувший мир» и др.

7

Хепуорт, Барбара (1903–1975) – английский скульптор-абстракционист. Ее бывшая студия и сад вокруг превращены сейчас в сад Скульптур и являются частью галереи Тейт в городке Сент-Айвс, графство Корнуолл.

8

ХОЛМС – британская общенациональная полицейская компьютерная система, куда стекается информация о всех крупных преступлениях, особенно серийных убийствах и изнасилованиях, а также о значительных ДТП и несчастных случаях. Названа в честь Шерлока Холмса.

9

«Юнион Джек» – государственный флаг Соединенного Королевства Великобритании и Северной Ирландии.

10

Пеннинская дорога – туристский маршрут на севере Англии, в Пеннинских горах (протяженность 402 км).

11

Стоун – английская мера веса, 6,35 кг.

12

Озерный край (Озерный округ) – живописный горный район со множеством озер на северо-западе Англии; активно посещается туристами.

13

«Мармайт» – питательная белковая паста для бутербродов и различных приправ.

14

Клифф Ричард (р. 1940) – знаменитый в 60–90-е гг. XX в. музыкант, звезда рок-н-ролла.

15

Плат, Сильвия (1932–1963) – американская поэтесса, автор трагических по настроению лирических стихов.

16

Йен Брэди и Майра Хиндли – серийные убийцы и грабители, прозванные «болотными убийцами» (1960-е гг.); Йоркширский Потрошитель – кличка, данная прессой Питеру Сатклифу, в 70–80-х гг. прошлого века терроризировавшему север Англии; Мэри Белл – семилетняя девочка, убившая в 60-х гг. прошлого века семерых маленьких детей; Джеми Болджер – трехлетний ребенок, похищенный из торгового центра, где он был с матерью, двумя десятилетними отморозками.

17

Кэтрин Куксон (1906–1998) – английская писательница, автор весьма популярных «романтических» историй (романы «Круглая башня», «Стеклянная девственница», «Кэт Хэннинган», «Дочь Кэт», «Леди слева» и др.), умерла одной из богатейших женщин Англии; с 1992 г. – обладательница титула «Кавалерственная дама», награждена орденом Британской империи.

Том Клэнси (р. 1947) – американский писатель, автор остросюжетных политических детективов («Кремлевский кардинал», «Охота за „Красным Октябрем“», «Прямая и явная угроза», «Без угрызений совести», «Все страхи мира», «Долг чести» и пр.).

18

«Фэбьюлос Тандербердз» – популярная в 70–80-х гг. прошлого века группа, исполнявшая блюзы, рок-н-ролл и др. музыку. Кид Рамос (р. 1959) – гитарист этой группы.

19

Твидлдэм и Твидлди – персонажи из повести-сказки Льюиса Кэрролла «Алиса в стране чудес», известные своей тупостью.

20

Уд – арабский струнный музыкальный инструмент наподобие лютни.

21

Ар-эс-си – Королевская шекспировская труппа – труппа Королевского шекспировского театра в г. Стратфорд-он-Эйвон.

22

Британский совет – правительственная организация по развитию культурных связей с зарубежными странами. Создан в 1934 г.

23

«Эммердейл» – мыльная опера на британском телевидении; идет с 1972 г.

24

Раунд-Хаус – культурный центр в Лондоне, в районе Хампстед; в нем размещены библиотека, театральный зал, кинотеатр и картинная галерея.

25

Бой Джордж (настоящее имя Джордж О'Дауд; р. 1961) – английский поп-музыкант, известный своими экстравагантными костюмами, вызывающим гримом, а также женоподобной внешностью и манерами.

26

Кеннет Уильямс (1926–1988) – английский комический актер.

27

Имеется в виду третий класс средней школы – в Англии дети сначала посещают начальную школу (с 5 до 11 лет; шесть классов), затем среднюю – с 11 до 16–18 лет (в зависимости от наклонностей и специализации в выпускном, шестом, классе учатся два, иногда даже три года – это называется «младший шестой» и «старший шестой»). Соответственно Робу и Линде в третьем классе было по 14–15 лет.

28

Эйнджел (англ. Angel) – ангел.

29

Джимми Дьюрант (1893–1980) – американский комедиограф, композитор, актер и певец.

30

Грей, Томас (1716–1771) – английский поэт, представитель сентиментализма.

31

Колонна Нельсона – памятник адмиралу Нельсону на Трафальгарской площади в Лондоне – 44-метровая колонна с 5-метровой фигурой адмирала наверху. Установлена в 1839–1842 гг.

32

«Синьер Рэмблерз» (букв.: «Старики бродяги») – клуб пожилых любителей пеших походов.

33

КЭТЧИМ (от англ. catch him – поймай его) – компьютерная система, помогающая вычислить преступника на основании анализа имеющейся информации о прежних преступлениях аналогичного характера.

34

Осужденные категории С имеют более мягкие условия содержания и некоторые послабления.

35

Чарлз Старквезер и Кэрил Фулгейт (Фьюгейт) – реальные лица, парочка серийных убийц, терроризировавшая ряд штатов США в конце 50-х гг. XX в. Убили 11 человек; Старквезер в 1959 г. был приговорен к смертной казни, Фулгейт получила пожизненное заключение.

36

Джеймс Дин (1931–1955) – американский актер театра и кино. Известен по фильмам «К востоку от рая», «Гигант», «Бунтовщик без идеала» и др.

37

Монтгомери Клифт (1920–1966) – американский киноактер. Фильмы «Место под солнцем», «Молодые львы», «Внезапно прошлым летом», «Нюрнбергский процесс», «Неприкаянные», «Шпион» и др.

38

«Евростар» – скоростные поезда в Великобритании; «Ти-Джи-Ви» (фр. Train de Grande Vitesse – высокоскоростной поезд) – такая же скоростная железнодорожная сеть во Франции.

39

Барристер – в Великобритании адвокат, имеющий право выступать в высших судах, член одного из так называемых «Судебных иннов», профессиональных корпораций юристов.

40

Анита Шрив (р. 1946) – американская писательница, автор «женских» романов – «Дрейфуя мимо острова», «Рай рядом», «Странные приступы страсти», «Где или когда», «Жена пилота», «Доступность» и др.

41

Суд магистратов – в Великобритании суд низшей инстанции (ныне заменил мировой суд), рассматривает дела о мелких преступлениях, решает вопросы о мере пресечения для задержанных.

42

Коронный суд – более высокая судебная инстанция, рассматривает серьезные дела с участием присяжных.

Content

Джон Харви
Ты плоть, ты кровь моя

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46

47

48

49

50

51

52

53

Примечания