Альбуций

ПРЕДИСЛОВИЕ

Когда настоящее несет мало радости, а грядущие месяцы не сулят ничего, кроме повторения пройденного, хочется обмануть монотонность бытия вторжениями в прошлое. Раздвигаешь ноги мертвецов, и их чресла (древние чресла, истлевшие за два с лишним тысячелетия) вновь соприкасаются, сливаются воедино. Роешься в скрытых уголках своей жизни и выкапываешь такое, о чем никому нельзя поведать, вплетаешь эти тонкие былинки, эти хлипкие птичьи перышки в гнездо старой патрицианки или древних иудеев. Это занятие утешает. То, что происходило в реальности, защищает вымысел и желания, которым этот вымысел открывает путь куда успешнее, чем незатейливую старозаветную интригу, которую буквально притягиваешь за уши, собираешь по каплям. Гай Альбуций Сил существовал. Существовали и его декламации. Я только придумал гнездо, куда поселил его, где он обрел приют и чуточку живого тепла, чуточку обыкновенной жизни, состоящей из приступов подагры, из листков салата, из печали, и бесплотный призрак, быть может, выиграл на этом, обретя хоть какие-то краски и жизненных услад, и, вполне вероятно, даже смерти. Я полюбил тот мир — или романы, навеянные окутавшим его мраком неизвестности.

В июне 1989 года я был одинок и я устал. Я написал шестьдесят страниц этой книги, сидя на деревянной скамье, в окружении огромных могильных воронов, у крепостной стены императорского дворца в Токио.

Внизу за стеной, в прудике, маленькая черепашка плыла к деревянной береговой свае, высунув голову из воды. За головой тянулся узенький водяной разрез. Однако тяжесть тела неумолимо тянула ее ко дну. Я посмотрел на эту зеленую головку, древнюю, бесстрастную, сморщенную. И сказал себе: «Да ведь это же Август!» Тогда это казалось мне совершенно очевидным. Сегодня я дивлюсь своей догадке куда больше. Так страна, где дверцы такси закрываются самостоятельно, где люди снимают обувь перед тем, как сесть за еду, погрузила меня в жизнь некоего воображаемого Рима — более реальную, более полнокровную, нежели лики бонз секты дзен, на свидание с которыми я туда приехал.

Превыше всего на свете я ценю перевод текстов Сенеки-старшего, сделанный Анри Борнеком, — это поистине великий Сенека. Добавлю также, что я многим обязан переводу романов Квинтилиана-декламатора, опубликованному Дю Тейлем. Он появился в первой половине августа 1657 года, при кардинале Мазарини. Стояли жаркие погоды. Уединившиеся еще были в фаворе. Вот так, под прохладной древесной сенью, я и познал счастье. Я украсил свою жизнь днями, которые мне не довелось прожить самому.

Гренобль, июль 1989

Глава Первая

ДРУЗЬЯ ИЗ НОВАРЫ

Инней Сенека был его другом. Он записал среди прочих воспоминаний одну подробность, которую дружеская привязанность сохранила в его памяти. В Риме, в первые годы Империи, людей, вспоминавших о других после того, как смерть оторвала тех от наслаждений царства света, называли amici — друзья. Подобные слова нынче утрачены, и смысл их так же непроницаем, как затянутое облаками небо, которое вопрошаешь в ночную пору. Я говорю о дружбе. Я вытягиваю на берег понимания то, что могу, сетью, какою нынче мало кто умеет пользоваться. Слово «dear» на современном английском тоже не очень-то вразумительно. Самое честолюбивое желание, питаемое древним римлянином во времена Республики, — это чтобы после погребального костра его назвали «carus amicis» — тот, кто дорог сердцам своих друзей.

И он был именно таким. Стояли тридцатые годы[1]. Он отличался беспокойным нравом. На языке, ушедшем в древность, это означало, что он относился к людям, которые страшатся покоя, страшатся призыва послежизненного «requies» (покой). Такие люди боятся восковых, таких невозмутимых в своем вечном упокоении, ликов, что хранятся в ларе для изображений усопших, стоящем в атрии. Это римское слово «quies» — особое слово, способное обозначать одновременно и умиротворение, и сон, и смерть. В нашем языке (кроме фирменного знака жалкой фабрики искусственного обволакивающего безмолвия) слово это выродилось в понятие «quitte» (безмятежный, избавленный от забот) и в понятие «coi» (тихий, застывший) — прилагательные, ныне почти вышедшие из употребления. При Людовике XIII натюрморт называли «застывшей живописью», ибо эти вполне обыденные и полутемные предметы были избавлены от речи в том мраке, где им вот-вот предстояло раствориться. В начале Империи был период, когда «соглашаться» означало «наслаждаться». Буквально: насладиться радостью в покое. Я не застал этого времени. Я не нахожу радости в покое. Итак, жизнь Альбуция Сила была определена Аннеем Сенекой (отцом советника Нерона, отцом философа-фразера, отцом миллионера-стоика) как «longa inquietatio» — долгое смятение в страхе. Но это всё каламбуры. Римляне обожали забавляться словесной игрой обыденного языка. Они видели в каламбурах знаки божественного благоволения: по крайней мере это сулило удачу. Цестий прозвал романиста «Inquietator». Гай Альбуций Пертурбатор. Пертурбатор латинского языка на заре I века нашей эры.

Это был лысый, тощий, долговязый, прямой, напряженный, резкий человек. Он всегда ходил в белой фетровой шляпе с завязками. «Tristis, sollicitus declamatory[1]» «То был романист беспокойный, снедаемый страхами, вечно недовольный собою и никогда не находивший отдохновения в молчании. И никакого отдохновения в успехе...»

Он был годами моложе Цезаря. Этот последний высоко ценил слог Аполлония Родосского, но недолюбливал литературный стиль Альбуция. Цестий писал, что Гай Альбуций Сил родился в тот год, когда Лукулл завоевал Армению. Это произошло в последние дни 69 года в Новаре, в Цизальпинской Галлии, в Пьемонте, в семье богатых эдилов. 69 год (684-й год существования Рима) отмечен в истории тремя событиями: взятием Тигранокерта Лукуллом, любовной связью матери Вергилия с Мароном и разгулом пиратов близ Сиракуз и Гаэте. Цезарь еще не существует как политик. Пока что он лишь верховный понтифик: следит за исполнением обрядов, реформирует календарь, включая в него новые месяцы. Помпей достигает вершины славы: он только что вернулся из Палестины. Там он перебил двенадцать тысяч иудеев. Проник в храм, увидел стол предложения, увидел подсвечники. И приказал: «Уничтожить». Он сделал Иерусалим городом-данником.

Именно в этом 69 году Цезарь распростился с бедностью. Он с удовольствием носил серебряный сенаторский перстень. Начал с того, что разграбил Дальнюю Испанию. В те времена Альбуций еще только зарождается и растет в водах материнского чрева. А Цезарь в Кадиксе выходит из храма Геракла. И видит прямо перед собою гигантскую статую, изображающую Александра. Застывает в изумлении. Присаживается на холодную ступеньку цоколя. Сам он писал, что испытал в тот миг «глубокую печаль» — чувство, доселе ему неведомое. Он думал: «Мне уже двадцать девять лет. В этом возрасте он покорил весь мир, а я еще ничего такого не совершил. Я понапрасну трачу время. Моя кровь течет в жилах праздных, никчемных рук. Пора бросить Испанию с ее овцами и красноземными равнинами. Пора вернуться в то место, где меня не ждут, но где я должен заставить людей трепетать при виде меня либо от одного звука моего имени. Через шесть дней я буду в Риме». И он приказывает седлать коней. Пересекает всю Галлию. Проезжает через Новару в Милан. Женится на внучке Суллы и Помпея.

Во время войны с пиратами один лишь Цезарь поддерживает Помпея. Именно эта война, с ее неисчислимыми бедствиями на море, потерями кораблей и захватами людей, наиболее ярко отображена в романах Альбуция Сила. Год спустя, в 66-м, Помпею помогает не только Цезарь, их сторону уже принял и Цицерон. В 59 году Цезарь начинает принудительную вербовку матросов. В том же 59 году Альбуций начинает изучать «Латинскую Одиссею» у грамматиста. И пишет свою первую прозу — сочинения, посвященные героям. Цестий сообщает, что первый текст Альбуция, кажется удостоенный премии, повествовал об Ахилле и назывался «Ахилл поющий». К сему Цестий добавляет, что Альбуций с детства проявлял стремление включать в свои романы отрубленные руки. Самый ранний из них был озаглавлен так: «Руки Фидия». Но наиболее знаменитый из его романов — это, вне всякого сомнения, «Безрукий солдат». Цестий, Аррунтий и Анней Сенека сохранили всего лишь резюме этих сюжетов и те отрывки из диалогов, что показались им ярче и оригинальнее всех других. Я, как могу, возвращаю к жизни эти литературные привидения.

РУКИ ФИДИЯ

PHIDIAS REMISSUS AMISSIS MANIBUS

Сцена первая: афиняне отдают Фидия в наем элейцам, чтобы он изваял для них Юпитера-Олимпийца. Стороны заключают следующий договор: элейцы либо возвращают Фидия, либо выплачивают Афинам сто талантов.

Сцена вторая: Фидий изваял бога. Когда статуя для храма закончена, элейцы обвиняют Фидия в краже золота, отпущенного на отливку скульптуры. В наказание за это кощунство они отрубают ему руки. Затем возвращают афинянам самого скульптора и инкрустированный ларец, где находятся обе его руки. Тщетно афиняне требуют от элейцев выплаты ста талантов. Тогда они затевают судебный процесс.

— Jam Phidian commodare non possumus (Теперь мы никому больше не сможем отдавать в наем Фидия). Следовательно, вы нанесли нам невосполнимый урон.

— Но вам вернули того, кто сделал статую.

— Однако у нас нет его рук.

— Это ложь. У вас есть его руки, мы вам вернули их в инкрустированном ларце.

— Но они отсечены.

— О его кощунстве свидетельствовал бог, которого он обобрал.

— Пускай о нем свидетельствует бог, которого он изваял. Вы принесли в жертву богу его творца.

— У богов нет творца.

— Мы заключили с вами договор ради рук Фидия.

— Вы поставили условие — «вернуть Фидия», и мы вернули Фидия, а также руки Фидия в красивом инкрустированном ларце.

— Superest homo sed artifex periit (Человек остался, но художник погиб).

— Украшать храмы менее важно, нежели мстить за богов, которые делают их священными.

— Эти руки, творившие богов, больше не смогут коснуться ни головы собаки, ни женских грудей.

— Эти руки, посягнувшие на слоновью кость и золото храма, в тот миг не имели касательства ни к богу, ни к искусству.

БЕЗРУКИЙ СОЛДАТ

VIR FORTIS SINE MANIBUS

Некий солдат-ветеран потерял в бою обе руки. Он возвращается из лагеря домой. Толкает ногою дверь. И застает свою жену на месте преступления, а именно — супружеской измены. Он бросается к ней с намерением пронзить мечом, забыв, что лишился рук и не может держать оружие. Любовники смеются, глядя на его култышки, обмотанные повязками, и слыша из его уст призыв к мести. Солдат зовет своего сына-подростка и приказывает ему послужить руками отца и убить блудливую супругу и мужчину в ее объятиях. Но мальчик отказывается взять оружие.

— Я их не застал за совокуплением, — говорит он. — Их тела несоединены.

— Убей свою мать, — требует отец.

— Я не могу убить свою мать, — отвечает сын.

— Взгляни, мой сын, член этого мужчины еще влажен и блестит, — говорит отец.

— Я вижу поникший пенис,— отвечает сын.

— У меня больше нет рук, — говорит отец.

— У меня они есть, но сейчас я не нахожу им применения, — отвечает сын.

Любовник вскакивает с ложа, хватает свою тунику и спасается бегством. Мать, лоснящаяся от испарины, подбегает к сыну, падает на колени и сжимает его руки. Ветеран затевает судебный процесс против сына, которого выгнал из дома за кощунственное ослушание. Сын объявляет судьям:

— Я видел спальню, я видел ложе, я видел своего отца, я видел свою мать. Я ни о чем не думал. Я был словно парализован.

В романе Альбуция мальчик ведет подробнейший внутренний диалог с самим собою, пытаясь объяснить оцепенение, помешавшее ему увидеть то, что он видел, совершить то, что приказал отец, выразить вслух то, что он чувствовал.

В заключение сын сказал: «О судьи, я веду спор с самим собою, оцепеневшим от увиденного». Отец сказал: «А я воздеваю к небу руки, упавшие наземь в двух тысячах миль отсюда». Мать же сказала: «О судьи, нет больше рук, нет и пальцев!»

Глава вторая

КОМПОТНИЦА ИЗ ЧЕРНОГО ДУБА

Принимаясь за эти страницы, я вовсе не намерен излагать жизнь Альбуция Сила в строгом порядке, как разматывают клубок. Я хочу возродить из небытия творчество, которое считаю несправедливо забытым. Выбираю лишь отдельные звуки, отдельные вспышки света, которые, быть может, некогда озаряли эту фигуру. Признаться честно, я опускаю черты, меня трогающие, именно потому, что они меня трогают, при том что оправдывают недостатки, чье наличие у других людей обычно утешает. Существует одна особенность, которую заметили сами древние; они всегда специально подчеркивали ее, словно речь шла о свойстве характера, столь же шокирующем в их глазах, что и артемидино целомудрие Ипполита: Альбуций не путешествовал. Не будем считать — как не считали и древние — поездки в Афины, в Новару, в Римини или в Геркуланум, то есть к родне с материнской или отцовской стороны: такие путешествия были обязательны, и их необходимость объяснялась и гражданскими, и религиозными правилами. Но Гай Альбуций Сил никогда не путешествовал ради удовольствия. Не потому, что опасался самих путешествий, перемещений, неудобств и тягот странствия. Не потому, что боялся разлуки с кем-то из близких. Причина тому была куда более необычной. Цестий и Сенека в один голос утверждают, что он не решался расстаться с одним предметом кухонного обихода, но и путешествовать вместе с этой вещью ему было бы неловко. Речь идет о салатнице или миске (lanx), которой пользовалась его прабабка по материнской линии еще во времена цензуры Сципиона Эмилиана. Салатница, или большая миска, которую мне трудно себе представить, сделана была из древесины черного дуба. Она висела у него на стене, на гвозде, как вешают в доме изображение какого-нибудь героя.

Здесь нужно было бы спросить мнение более сведущего, чем я, латиниста. Цестий называет этот предмет «lanx patinaria» (блюдо для рыбы, ваза, рыбный котел). Сенека же разумеет под словом «lanx» «большую миску» или, возможно, «компотницу». Ни в одном тексте мы не встретили слово «satura» (собственно «компотница» или «салатница»). Первоначально «satura» означала блюдо (lanx), в котором смешивали нарезанные кусочками фрукты и овощи, — иными словами, готовили то, что в наши дни называется «маседуан», или фруктовый салат. Весною в Риме устраивались празднества, именуемые Либералиями: богам — покровителям сельских работ посвящали огромное блюдо, наполненное ранними овощами и фруктами, какие рождала здешняя земля. Это называлось «lanx satura» — оскское словосочетание, означавшее «смесь». После чего участники праздника заводили непристойные или насмешливые песнопения, посвященные богу Мандуку или щекам Букко. Поющие взывали к Фасцинусу (Фаллосу). Этими же словами римляне пользовались для обозначения определенной формы романа (самой знаменитой из этих «смесей» является «Сатирикон», созданный веком позже), где большинство существующих литературных жанров были упрощены и перемешаны; таким образом, эта форма коренным образом отличалась от «declamatio», которую римляне очень любили. Петроний Арбитр открывает свой «Сатирикон» сценой, в которой герои как раз переходят от декламации к декламации (из коих одна принадлежит Альбуцию Силу), с блеском излагая их одну за другой перед тем, как найти основную, подлинную интригу в этой пестрой смеси, созданной знатным патрицием, сотрапезником Нерона. В старости Альбуций мог знать Петрония, когда тот был ребенком, или хотя бы грудным младенцем, или в крайнем случае округлившимся животом своей матери.

Но оставим в покое младенцев. А также компотницу из черного дуба. «Satura» являла собой сплетение традиционных сказок и поэм. «Declamatio» же подчинялась правилу двух фикций, обязательному для каждого сюжета, который разрабатывали декламаторы или софисты, соперничая в красноречии: фиктивный закон, влекущий за собою фиктивное судебное разбирательство, и фиктивная ситуация — самая плачевная, какую только можно вообразить. Вот несколько образцов таких законов-химер: «Vir fortis quod volet praemium optet» (Храбрый воин имеет право требовать любого возмещения ущерба), «Raptor raptoris aut mortem aut indotatas nuptias optet» (Изнасилованная женщина имеет право требовать, чтобы ее насильник был предан смерти либо женился на ней без приданого), «Qui ter fortiter fecerit militia vacet» (Солдат, совершивший три подвига, должен быть навсегда освобожден от военной службы)... Декламации исследовали реальность в трех аспектах: невозможное, недоказуемое, непредвиденное. «Ирреальная реальность» — таковы были психологический, юридический и риторический предметы романов декламаторов и софистов. Они устраивали множество публичных диспутов в амфитеатрах по всей территории империи. И буквально купались в золоте. Декламации Лукиана можно сравнить разве что с выступлениями Диккенса в конце его жизни, много веков спустя: первый творил в Римской империи, второй — в Британской, но и тот и другой искали Индию. Или же возьмем Апулея, напоминающего Хорхе Луиша Борхеса в старости с той лишь разницей, что первый путешествовал на муле, а второй — на самолетах. Я приведу в качестве примера такой сюжет: бедняк оплакивает мертвую пчелу. Он стоит прислонясь спиною к шелковице. Вот перевод Дю Тейля, опубликованный в 1658 году: «Следует ввести закон, карающий за ущерб, нанесенный кому-либо с умыслом. Бедняк и Богач жили по соседству, оба имели сады. Богач разводил у себя в саду цветы, Бедняк же — пчел. Богач упрекнул Бедняка в том, что пчелы высасывают нектар из его цветов, и повелел соседу перенести улей в иное место. Но Бедняк ослушался его, и тогда Богач отравил свои цветы. Пчелы Бедняка погибли, и вот он обвиняет Богача в том, что он умышленно нанес ему урон» («Велите декламации, переведенные на французский язык съером Дю Тейлем, Королевским Адвокатом в Париже; у Этъена Луазона, во Дворце Правосудия, при входе в Галерею Узников, во Имя Иисуса, в августе месяце года 1658-го»). Дю Тейль переводил эти странные античные романы в те времена, когда умирал Оливер Кромвель, а Мольер писал своих «Смешных жеманниц». Мне думается, что единственным великим учеником Альбуция Сила был Корнель. Он один из всех французских авторов возродил те бурные перипетии, коими изобиловали диалоги декламаторов. Тем временем Джулио Мазарини копил золото и драгоценности, надеясь защититься богатством от угрозы смерти.

Альбуций Сил «взбудоражил» римский роман. Ему нравились грубые слова, непристойные вещи, натуралистические или шокирующие подробности. Однажды Альбуция спросили, как следует понимать «sermo cotidianus» (обыденный язык), и он ответил: «Нет ничего прекраснее, чем вставить в декламацию фразу, которая смутит произносящего ее». Таков критерий низменного: нас предупреждает о его присутствии чувство неловкости. Остается приблизиться к нему, завладеть им и вплести в ткань повествования. Тогда самое постыдное станет самым волнующим.

Если в декламациях Альбуция Сила и мелькали слова «lanx» или «patinaire» (кадка, квашня), то слово «satura» никогда не встречается в текстах, подписанных его именем. Я представил себе, как Альбуций Сил диктует одному из своих «librarius» (секретарей): «Слово „logos" древних греков означало „корзина". Оно не равнозначно слову „lanx", но я уподобил его именно этому понятию». Он встает и указывает на висящую на стене салатницу из древесины черного дуба — современницу живого Карфагена. Вот так же в 25 году Август, принимавший великое посольство индийских властителей, использовал следующую фигуру речи: «Люди древности нередко изображались в самом уничижающем виде. Вспомните о плуге Луция Квинта Цинцинната, о его перемазанной тунике. Начала Рима — это соломенная хижина, сосцы волчицы и пара детей, которые едва лопочут, которые умирают. Вспомните об имперских легатах, об эдилах, о полководцах, когда они встают на заре. Они приникают губами к миске с водой, потом отбрасывают ее. Назовите сосуд, в который они справляют малую нужду. Опишите эту сутулую или, лучше сказать, понурую осанку, которую возраст, курульное кресло и повседневные заботы придают наиболее пожилым. Обрисуйте медлительность их жестов, старческую неловкость их тел, когда они натягивают подштанники, оступаясь и пошатываясь. Или когда они скребут себе лицо пемзою, дабы снять с него щетину, уподобляющую человека дикому зверю, хотя от этой напасти не избавиться вовек, как бы ты ни был могуществен. Дикий зверь, свирепый и непобедимый, чей признак они силятся стереть со своих щек и из-под носа, все равно преследует их от зари до зари, едва лишь они переступят порог бронзовой двери, спеша в город, в Империю, к славе, к золоту».

Глава третья

ГРАЖДАНСКИЕ ВОЙНЫ

Он терпеть не мог публичных выступлений. Никогда не читал на публике более шести раз в году. Зрители буквально дрались за места, чтобы присутствовать на его репетициях (он заучивал свои импровизации наизусть), которые проходили чаще выступлений, хотя, готовясь к ним, он не прилагал никаких усилий, чтобы понравиться. Сидя среди собравшихся, он начинал с того, что вяло и неразборчиво излагал свой сюжет, и, лишь когда ему на ум приходила какая-нибудь захватывающая идея, вскакивал на ноги и оживлялся. Замысел обретал плоть. Лицо его сияло, пальцы двигались выразительно, руки взлетали, как крылья. Он редко приукрашивал свои персонажи или подробно разрабатывал интригу. В других случаях он продолжал сидеть: так ему легче было свободно развивать свою мысль. Сидя, он излагал сентенции. Стоя, расцвечивал их красками. Находясь у себя в доме, в окружении близких, он редко исполнял всю декламацию. То, что он читал, нельзя было назвать обобщением. Но нельзя было назвать и декламацией. Для декламации он говорил слишком мало. Для обобщения — слишком много. Когда он декламировал, время для него переставало существовать: так вода уходит в песок, сколько ее ни лей. Вот уже и городской трубач протрубил третью стражу, а он все вел и вел рассказ о своих героях и их невзгодах. Он грешил одним недостатком: любая побочная тема могла превратиться в самостоятельный роман, содержащий предисловие, изложение сюжета, отклонения, трагическую кульминацию и эпилог. Его упрекали в этом. Ему говорили: «У вас каждый член так же велик, как все тело», он отвечал: «Это не тело, это город. Отдельный член — не ноздря и не рука. Отдельный член подобен целому человеку». Анней Сенека уверенно высказал свое мнение о нем: «Splendor orationis quantus nescio an in nullo alio fuerit» (Его стиль отличался блеском, какого я не встречал более ни у одного декламатора).

Я хочу привести здесь пять удивительных сюжетов, относящихся к временам первой гражданской войны. В 65 году, когда Помпей завоевывал Кавказ, Цезарь приказал вновь воздвигнуть статуи Мария. В 62 году в Этрурии убит Катилина. В 58-м Катон в кровавой битве берет Кипр. В 54-м Красc идет с армией в Месопотамию; он уже стоит на пороге смерти.

Я нахожу замечательно верными два изречения, в которых выражена вся суть и его тела, и его жизни, и его времени, и его языка: «Никто не знает того, что говорит. Никто не знает того, что делает». Я люблю обе эти краткие максимы и каждодневно поверяю ими окружающую действительность. Всякий раз, как человек говорит или пишет, всякий раз, как он действует или принимает решение, он делает рискованный выбор, не зная размаха его последствий, не умея оценить его значение, не предвидя его перспектив, не представляя течения дела. Вот почему следует относиться ко всему сущему с легким подозрением, расспрашивать, разведывать, присматриваться, докапываться до сути явлений. И когда вдруг, в мгновение ока, в чьей-то беззаботной речи промелькнет некое нужное слово, а чей-то поступок посулит некую желанную возможность, нужно суметь не упустить удобный случай и оказаться на высоте, действуя решительно и смело.

В декабре 63 года ни Цезарь, ни Катон не осознавали того, что делали. Они знали только, что соперничают ради высшей власти. Они еще ничего не знали ни о блеске, ни о значении, которые впоследствии приобретут их имена. Еще менее того они понимали, что делают ровно противоположное тому, что, по их мнению, замыслили. Они оба, словно два отражения одного и того же предмета, совершенствовали свою речь, доводя ее до крайней, аскетичной простоты. Что же касается Альбуция, то он нарочито затемнял, запутывал свой язык.

Альбуций Сил в конце жизни хорошо сознавал все своеобразие своих сочинений. Он признавался в этом Сенеке, который сохранил письменные свидетельства его творчества. Оригинальность романов Альбуция выражалась не только в отрубленных руках, носорогах и вульгарных словах, которые он вводил в свои тексты. Она воплощалась также в приверженности определенным темам — гражданским или пиратским войнам, которые глубоко поразили его в детстве и отрочестве. И все более жестоком противостоянии свободных граждан и рабов, отцов и детей. В 55 году Альбуций, как и все жители Рима, впервые увидел носорога; мальчику было в ту пору тринадцать лет. Возраст созревания. На его лице пробиваются первые волоски. Он еще только учился говорить, когда члены побежденных и рассеянных полчищ Мария, Митридата, Серто-рия, Спартака тысячами пробирались к морю. Беглецы, поставленные вне закона, объединили свою ненависть и свой голод; в результате половина Римской империи ушла в пираты. Плавая на баркасах или наскоро сбитых плотах, они разбойничали в устьях Эбро, Тибра, Роны, Нила, на Босфоре, у Геркулесовых столбов. Когда Альбуцию было два года, Помпей потребовал у властей пятьсот галер, набрал сто тридцать тысяч человек и за шесть недель уничтожил тысячи этих утлых челнов и оголодавших людей, которые на них плавали.

За два года до рождения Альбуция вдоль всей земляной дороги, ведущей из Новары в Милан, вдоль всего мощеного пути из Милана в Рим тянулись вереницы крестов с распятыми рабами. После гибели Спартака Красc приказал только на одной Аппиевой дороге распять шесть тысяч взятых в плен рабов. Шесть тысяч черных крестов на обочинах; вороны срывали клювами повязки, прикрывавшие чресла казненных, и отщипывали с трупов кусочки плоти.

Рабы, желавшие стать людьми, провинциалы, стремившиеся стать гражданами, плебеи, умиравшие с голоду, подняли три революции, залив Рим кровью. Первая закончилась при Гракхах. Вторая пришлась на правление Мария. Третья бросила вызов Цезарю. Я привожу здесь слово в слово истории о женщине, покончившей жизнь самоубийством, о вольноотпущеннике, что предъявил судье четыре бесполезные таблички, о рабе, осужденном на пытку за спасение своего господина, о другом рабе, распятом за отказ стать насильником, и, наконец, об оружии, заговорившем на могиле. В виде исключения я перескажу и роман Папирия Фабиана, поскольку нахожу его замечательным.

ОТЕЦ, УБИВАЮЩИЙ СЛОВОМ

DEMENS QUOD MORI FILIAM COEGERIT[1]

Во времена гражданских войн некая женщина приняла сторону своего мужа, сражавшегося против врагов, среди которых находились ее отец и брат. Армия, где воевал ее супруг, была разгромлена, сам он убит в бою, и женщина пришла к отцу. Но тот отказался впустить ее в дом. Дочь спросила его:

— Quemadmodum tibi vis satisfaciam? (Чем я могу загладить свою вину пред тобою?)

— Morere! (Умри!) — И отец повернулся к ней спиной. Женщина повесилась тут же, у дверей дома. Сын обвинил отца в безумии.

Альбуций писал:

— Utrae meliores partes essent, soli videbantur judicare di posse (Решение, которая из сражавшихся сторон была достойнее, зависело от капризной воли богов). Что же до тебя, даруй прощение своей дочери, если ты милосерден, подчинись эдикту — если ты ей враг, природе — если ты отец, справедливости — если ты судья, ее брату — если сам ты озлоблен.

На это отец отвечал сыну:

— Ее убило не мое слово. Скорбь о погибшем супруге толкнула ее на смерть.

Но сын возразил:

— Твое лицо пылало от гнева. Ты говорил с необузданной яростью. Ты обращался не к своей дочери. Ты убивал своими словами живую душу.

Отец стоял на своем:

— Я хотел, чтобы она постигла всю тяжесть своей вины.

Сын:

— Но она молила тебя о помощи.

Отец:

— Она говорила не опуская глаз.

Сын:

— Она смотрела на твои руки, не смея сжать их, на твою грудь, желая прильнуть к ней лицом.

Отец:

— Я хотел наказать ее ожиданием. Я бы дрогнул при третьей ее мольбе. Ты же не просил меня за нее. То, в чем я отказал супруге моего врага, я даровал бы твоей сестре.

ПАТРОН

PATRONUS. OPERAS REMISSAS REPETENS[1]

Во времена гражданской войны между Цезарем и Помпеем некий патрон, осужденный на смерть самим Помпеем, укрылся в доме одного из своих вольноотпущенников. Он прячется у него на сеновале. Вольноотпущенник кормит и оберегает его. В награду он просит освободить его от барщины и хозяйственных услуг, которые обязан оказывать своему господину, как то: строительство моста, помол зерна, поденные работы, мощение дорог. Патрон соглашается, записав сей договор на четверной буксовой табличке. Будучи восстановлен в правах на свое имение (Цезарь уже в Египте и продвигается вверх по Нилу), патрон требует от вольноотпущенника обычных услуг. Он ссылается на жестокость гражданских войн и на закон «Per vim», по которому любые акты, написанные под страхом смерти, утрачивают силу.

— Согласно проскрипциям, меня должны были казнить. Согласно четырем табличкам, написанным под принуждением, меня лишили звания патрона.

— Но я спас тебе жизнь. Я спрятал тебя на своем сеновале. Ты был наг, наступала зима: я дал тебе одежду и два шерстяных одеяла. Ты был голоден: я кормил тебя и поил молоком моих коз. Ты обезумел от страха и потерял сон: я послал к тебе служанку, чтобы ее руки и ее лоно усладили твои ночи. И тогда ты пожелал вознаградить меня. Ты благодарил меня со слезами на глазах. Затем ты попросил восковые таблички. Ты взял в руку стиль. И по своей доброй воле ты составил наш договор, записав его на этих табличках и скрепив печатью своего перстня.

— Вокруг царила жестокость. Время было жестокое. Цезарь был жесток. Погода и та была жестока: дул ветер, валил снег. Я написал этот акт под страхом этих жестокостей.

— Ты был добр к своему рабу. Ты освободил меня. Ты был добр к вольноотпущеннику: изгнанный, разоренный, преследуемый, ты попросил у меня убежища. Разве я предал тебя? Разве просил денег? Разве хоть в чем-то нарушил свой долг повиновения и долг гостеприимства?

— Nihil est venali misericordia turpius (Нет ничего подлее, чем торговать своею жалостью). Ты продал мне свою жалость за четыре буксовые таблички.

РАСПЯТЫЙ РАБ

CRUX SERVI VENENUM DOMINO NEGANTIS[1]

Некий человек — пожилой годами, хворый, лишенный зрения, мучимый болями в животе и бессонницею — решил умереть. Он повелел одному из своих рабов достать ему яду и указал место, где тот мог раздобыть этот яд. Раб, любивший своего господина, дважды отказывался исполнить его приказ. Тогда хозяин заставил другого раба принести ему отраву и перестал наконец кричать от боли. Тело его предали огню.

Затем вскрыли завещание. В этом завещании хозяин приказывал наследникам своим распять непослушного раба. Того схватили. Раб потребовал, чтобы его дело разбирали трибуны.

— Я взываю к закону Корнелия. Я отказался поднести хозяину напиток, несущий смерть.

— Ты ненавидел своего хозяина. Ты испытывал удовольствие, глядя, как его пожирает неизлечимая болезнь. Ты продлевал его мучения.

— Я любил моего хозяина. Я продлевал его жизнь.

— Господин любил своего раба. Он любил его столь сильно, что уготовил ему ту же участь, какую готовил себе самому. В то время как ему готовили яд, он приказал сбить крест для раба-ослушника.

— Etiam ubi remedium est mori, scelus est occidere (Даже когда смерть избавляет от мук, убийство — преступление).

— Если приказы хозяев будут оспариваться их рабами, а после их смерти — трибунами, что же тогда станется с гражданской иерархией и исполнением завещаний?!

БЕЗУМНЫЙ ОТЕЦ

DEMENS QUI SERVO FILIAM JUNXIT[1]

Некий тиран созывает народ к ступеням храма. Он объявляет, что отныне рабам дозволено убивать своих хозяев и насиловать их жен. Знатные горожане спешат обратиться в бегство — кто в лодке, кто в повозке, укрывшись под хворостом, кто ночью, среди стада. Все рабы насилуют своих бывших хозяек, и лишь один из них щадит дочь своих господ. Он ласкает ее, однако не лишает девственности. Она влюбляется в него. И теперь сама хочет отдаться ему, но он отказывает ей в этом, ограничиваясь лишь поцелуями и услаждая девушку взглядом и рукою.

Проходит время, тирана убивают заговорщики, знатные граждане возвращаются в город. Они распинают рабов, которыми некогда владели. И только раб, отказавшийся насиловать дочь своих хозяев, избегает этой кары. Напротив, он получает свободу. Девушка выходит за него замуж. Но ее брат противится этому, он силою приводит сестру в суд и требует распять раба. Перед всеми собравшимися он во всеуслышанье желает бесплодия своей сестре.

— Soror, opto tibi sterilitatem!

Присутствующие делают знак, отвращающий беду, услышав формулу проклятия. Брат же объявляет, что допустил бы раба, полученного сестрою в приданое, в ее постель, но что имя ее детям должен дать только свободный гражданин. А человек, женившийся на его сестре, — раб в вольноотпущеннике, который насилует ее и, следовательно, заслуживает распятия в соответствии с решением, принятым вернувшимися в город знатными гражданами.

Он воскликнул:

— Этот человек принудил ее к разврату, однако сберег ее девственность, ибо желал заполучить помимо ее тела и весь дом. — И он добавил: — Раб ждал, когда девушка созреет и станет пригодной для сношений. Закройте же изображения предков! Он насилует не свою любовницу. Он насилует свою жену. О бессмертные боги, пусть они оба идут либо в постель, либо на крест! (Будь проклят этот брак, более позорный, нежели любая супружеская неверность!)

Эта контроверза заканчивалась следующим изречением — если не дореволюционным, то по крайней мере дохристианским:

— Si voles invenire generi tui propinquos, ad crucem eundum est (Если хочешь найти родителей своего зятя, ищи их на кресте).

Явившийся в суд отец отвечал на это так:

— Катон и тот женился на дочери земледельца.

И тут Альбуций создает замечательный пассаж: «Ни один человек не рождается ни свободным, ни рабом. Только случай впоследствии навешивает на людей этот ярлык...» Таким образом, Альбуций Сил формулирует на маленькой буксовой табличке крошечную декларацию прав человека времен Августа: «Neminem natura liberum esse, neminem servum: haec postea nomina singulis impossuisse fortunam...» (Люди не рождаются ни свободными, ни рабами, ни равными, ни неравными в правах и обязанностях. Социальные различия воплощаются лишь в названиях. Свобода заключается в том, чтобы человек как можно меньше был рабом другого человека. Реализация естественных прав каждого человека имеет лишь одно ограничение, а именно: он обязан подчиняться законам общества, в котором живет, и властям, что подчиняют его обществу).

ОРУЖИЕ С МОГИЛЫ

ARMIS SEPULCHRI VICTOR[1]

Во времена войны с армянами некий отважный воин лишился своего оружия в боевой схватке. Он завладел оружием, лежавшим на могиле одного героя. Совершив ратный подвиг, он вернул оружие туда, где взял его. Генерал вынес ему благодарность за отвагу. И в то же самое время воина обвинили в осквернении гробницы.

— Arma vix contigeram: secuta sunt (Я завладел этим оружием всего на несколько мгновений).

— То было не боевое оружие, но напоминание о славных подвигах усопшего.

— Мы отдали друг другу то, чего недоставало каждому из нас: он — свое оружие воину, я — воина его оружию.

— Храбрый солдат не теряет оружия в схватке. Благочестивый человек не грабит усопших. Факт возвращения украденного не оправдывает преступления. Насильник может вернуть супругу его жену, которой он овладел силою, ее позора он этим не искупит. Боги Маны оскорблены этим деянием. Мы должны отомстить за усопшего. Павший воин, лишившийся оружия, взывает к нам с берегов Ахерона.

Существует замечательный роман Папирия Фабиана, посвященный гражданским войнам. Его можно назвать таким же революционным, как Альбуциева «Патрона». Мессала Корвин называл большинство знатных сенаторских семейств «акробатами гражданских войн». Наилучшим тому примером служит Деллий перебежавший от Долабеллы к Кассию, от Кассия к Антонию, от Антония к Цезарю, а под конец ухитрившийся запустить руку под юбку Клеопатры. Декламация Папирия Фабиана была изничтожена убийственными сарказмами Вибия Галла. Лично я считаю ее прекрасной, как, впрочем, и все другие «декламации», которые многие поколения эрудитов и преподавателей с удовольствием втаптывали в грязь. Роман Папирия начинается следующим образом:

«Родичи стоят лицом к лицу, готовые схватиться насмерть. Эти семьи являют собой вражеские армии. На холмах, занятых противоборствующими, теснятся лошади и воины. В одно мгновение вся полоса земли, только что их разделявшая, усеяна мертвыми телами, а живые спрашивают себя, стоя посреди сотен трупов солдат и лошадей, посреди банд набежавших мародеров:

— Кто же натравливает человека на человека? Отчего брат поднимает руку на брата, отец на сына, племянник на дядю? Если это люди, кого же тогда назвать зверем?

— Звери не воюют меж собою. Даже хищники не ведут войн против своих братьев и отцов. Вздумай они сражаться друг с другом, войны лишились бы своего ореола благородного, цивилизованного действа, угодного богам.

— Гражданская война, отцеубийство, детоубийство, братоубийство — это болезнь. Это кара богов и слепого случая.

— Нет, это сокровища, милые людским сердцам. Война отличает нас от зверей. Произведения искусства и необузданная алчность способствуют войнам.

— И люди воюют ради золота из нескольких дворцов, ради лона нескольких женщин, ради славы нескольких мужчин, ради храмов нескольких богов; люди проливают моря крови, лишь бы урвать себе эту добычу.

— Богатство совращает. Слава также совращает. И красота совращает. И благочестие совращает.

— Стремление сохранить свое имя в памяти живых или на мраморе, после того как тело предадут огню, свело с ума двоих мужчин.

— Они возжелали бессмертия для смертных, гор и лесов у себя на столе, океанов у себя во рту. Реки изменили свое течение. Соломенные лачуги превратились в роскошные высокие дома, где боишься упасть или сгореть, дабы обогатить гвардию Красса.

— Цезарь — ребенок, который возжелал завернуть весь мир в полу своей тоги. Дети с отвращением выбрасывают куклу, что принадлежит им самим. Зато они исходят завистью к обрывку грязной бечевки, зажатой в кулачке другого.

— Когда Цезарь завоюет весь мир, жадность уйдет из него, как уходит море от берегов Бретани.

— И останутся лишь пустота и озлобленность — осадок пресыщения.

— И останутся лишь пустота и жестокость — следствие бессмысленной, бесполезной игры».

Глава четвертая

КРАСОТА НИЗМЕННЫХ ВЕЩЕЙ

Он говорил слишком быстро. Никогда не импровизировал. Ему это было неимоверно тяжело. На память он не жаловался. И однако все, кто близко знал его и восхищался его стилем, утверждали, что он не был обделен даром импровизации — просто полагал, что ему этого не дано. Из всех творческих личностей он был самым робким, самым неуверенным в себе. Азиний Полли-он окрестил его «sententiae» «белыми»: они были прозрачны и излучали свет. Он умел бередить людские чувства, пробуждать страсти (affectus). Многие плакали, слушая его. И смеялись. И все боялись одного: что он умолкнет, повергнув слушателей в бездну тишины. По словам Аррунтия, самой патетической из его декламаций была «Potio ex parte mortifera» (Яд, смертельный наполовину). Публика едва сдерживала эмоции. «Яд, смертельный наполовину» — это род детективного романа, напоминающего романы Агаты М. С. Кристи.

ЯД, СМЕРТЕЛЬНЫЙ НАПОЛОВИНУ

POTIO EX PARTE MORTIFERA

Во времена Помпеевых проскрипций некая женщина сопровождает в изгнание своего мужа. Однажды среди ночи она внезапно просыпается и видит, что ложе рядом с нею пусто. Она встает. И находит своего супруга в темном атрии: он плачет, держа в руке египетскую чашу. Она спрашивает, почему он покинул супружеское ложе и какая причина лишила его сна. Он отвечает, что хочет предать себя смерти, ибо лишился всего своего состояния. Тогда она спрашивает, что за напиток у него в чаше. Он говорит, что это смертоносный яд. Жена просит его оставить ей часть яда, так как не хочет жить после смерти супруга. И вот он выпил половину чаши, а она допила остальное. Женщина умерла, крича от страшных болей в животе. Когда вскрыли оставленное ею завещание, выяснилось, что единственным своим наследником она назначила мужа. По отмене проскрипций муж вернулся на родину, и тут отец умершей обвинил его в отравлении своей дочери:

— Он единственный из всех осужденных, кого обогатили проскрипции.

— Я любил свою жену. И она меня любила. Нет для меня горшей муки, чем та, от которой я страдаю: я пережил единственного человека, с которым был счастлив.

Аргумент, представленный Альбуцием, отличается точностью англосаксонских судебных протоколов конца XIX века: «Summis fere partibus levis et innoxius umor suspenditur, gravis illa et pestifera pars pondere suo subsidit» (Почти всегда на поверхности остается легкая и безобидная часть жидкости, тогда как ядовитый осадок, увлекаемый собственной тяжестью, опускается на дно). Альбуций заключает свое повествование словами: «Bibit iste usque ad venenum, uxor venenum» (Он выпил то, что было над ядом, супруга же выпила сам яд).

Он умело использовал фигуры речи. Подробно описывал место действия. Альбуций чрезвычайно обогатил и разнообразил речь латинян. Когда он мучился нерешительностью, когда терзал слух своих близких сомнениями, одолевавшими его в процессе творчества, это неизменно объяснялось его желанием осмыслить следующее: не как повествовать, но о каких вещах повествовать. Он часто говорил о себе самом: «Когда ум мой занят сочинительством, слова осаждают его со всех сторон». Сенека также записал его определение романа: «Это единственное пристанище в мире, гостеприимно открытое всем „sordidissima", иначе говоря, самым непристойным словам, самым вульгарным вещам и самым низменным темам». В Риме словом «sordes» назывались в первую очередь грязные вещи, затем грязные существа, то есть бедняки, и, наконец, грязные одежды, то есть траур (во время которого полагалось не снимать платье, но раздирать его на себе в знак скорби; нельзя было мыться, стричь волосы и ногти на руках и ногах, брить бороду или удалять ее посредством скобления пемзой и подпаливая). О трауре свидетельствовал не столько черный цвет, сколько грязное одеяние, беспорядок в одежде, говоривший о хаосе в смерти, несущей ужас живым. «Splendidissimus erat: idem res dicebat omnium sordidissimas. Nihil putabat esse quod dici in declamatione non posset» (Он был блестящим сочинителем: повествуя о самых низменных вещах, он делал это талантливо. Он считал, что в романе все можно называть своими именами). Отец Сенеки философа однажды попросил его привести примеры этих «sordidissima». Альбуций ответил: «Et rhinocero-tem et latrinas et spongias» (И носороги, и отхожие места, и губки). Позже он добавил к названным «sor-didissima» домашних животных, супружеские измены, пищу, смерть близких и сады.

Пятьсот пятьдесят лет тому назад Иоанн Французский, герцог Беррийский, обуреваемый ненавистью к уродцам, взялся коллекционировать часословы, сказавши себе: «А не поискать ли добычи в царстве колдовства?», то есть в местах, весьма близких к тому, что римляне называли «sordidissima» и что они с величайшим усердием изображали на своих мозаичных полах или на стенных фресках (англосаксы называют это «homing»), а именно женщин в бесстыдно задранных туниках перед очагом (отчего видны их нижние губы, багровые и словно распухшие), крошечных человечков, занятых пахотой или обрезанием виноградных лоз.

Рыбаки забрасывают сеть в Орж. Мужчины и полнотелые девы, и те и другие обнаженные, купаются в реке, широко, по-лягушачьи, раздвигая ноги. На первом плане сороки и вороны клюют зерно на набережной Вольтера. Крестьянин колотит палкой по стволу дуба, сбивая желуди на корм свиньям.

С начала времен, покрытых мраком, самым черным, самым непроницаемым мраком, с детства любая сказка, достойная этого имени, подчиняется незыблемому закону, повелевающему включать в обыденную жизнь один-два элемента волшебства — белые камешки, пряник, красную шапочку, леденцы, пудинг, пятна крови числом три, лепешки, капельку раскаленного масла, случайно упавшую на спящего. Вот эти-то вещи Альбуций Сил и называл словом «sordidissima»: черный африканский носорог с буйволовой птицей, усевшейся к нему на спину, едкая вонь отхожих мест и при сем неизбежно принимаемые низменные позы; к этому присовокуплял он еще болотную мяту или уксус. Роман в его глазах уподоблялся ивовой корзине, куда следует складывать любую оставленную втуне или, скорее даже, беспризорную вещь. Эдакое гостеприимное местечко, единственное на свете, где любое явление может обрести имя. Для того, что копится у человека в голове, нет лучшего зеркала, чем роман. В этом отношении поэзии, философии, музыке и живописи до него куда как далеко.

Он боялся, что его лысая голова пострадает от ветра. Испытывал тот же страх, когда лил дождь, когда шел снег, когда палило летнее солнце. Он редко покидал Рим. Если и выходил из дома, то всегда шагал торопливо, чуть ли не вприпрыжку, в своей белой широкополой шляпе с развевающимися тесемками. Он дрожал при мысли, что его могут принять за «scholasticus» (школьного преподавателя риторики), хотя даже шляпа противоречила этому статусу. Он полагал, что, вульгаризируя свой стиль, он усиливает его воздействие на публику. Одному из друзей он сказал: «Не подходи к моей записи слишком близко. От нее воняет дерьмом». Он сетовал на то, что его осаждают вульгарные слова (sor-dida verba), но что он вынужден произносить их.

Глава пятая

АЛЕСИЯ

ALESIA

Ребенком я часто спускался на станцию метро «Алезья». Мне было невдомек, что я ступал по рыхлой, незамощенной земле древнего города Алесии, между крепостными стенами галлов и осадными рвами Цезаря. Такая же граница пролегала и перед укреплениями Ла-Рошели, лежавшей у ног Ришелье. Малые дети, как личинки, ели землю, набирая ее в ладони. Это были скопища живых скелетов, едва шевелившихся на узком пространстве, разделявшем позиции воюющих сторон. Я, замешивался в эти толпы умирающих детей, бродил возле женщин, чуть слышно проклинавших жестокую судьбу. Старики безмолвно испускали дух и оставались лежать с открытыми ртами. Я садился в лифт с застекленными стенками. Передо мной отворялась дверь в квартиру бабушки. И я попадал в общество ученых мужей или шарлатанов. Здесь бывали Эмиль Бенвенист, Верден-Луи Сольнье, — я здоровался с ними, но почтительно обходил Рене Этьембля или Альбера Доза. Мой дед-грамматист, всеми уважаемый и саркастичный старик в пурпурной домашней куртке, уделял внимание лишь формальной стороне всего, что произносилось. Человеческая речь, по его мнению, никогда не имела смысла. Он пожимал плечами. Говорил: «И чего блеют!» Он изучал структуру этого блеянья. Его губы не касались моего лба.

Во времена штурма Алесии Цезарь замешкался и не накинул на плечи пурпурный плащ, который надевал обычно в решающий момент. Армия ждала. Этот заговоренный плащ был символом победы. Все атрибуты, которые любил Цезарь, были украдены им у Помпея. Девятью годами ранее, в конце 61 года, в своем сентябрьском триумфе Помпей облачился в плащ Александра Великого: он захватил его вместе с сокровищницей Митридата.

Но в настоящее время Помпей спит в Риме: упоение победами повергло его в сон. Цезарь наконец облекся в кроваво-красный плащ, застегнул его на плече. Победа достигнута. Вокруг Алесии витал аромат лип. Он приказал отсечь руки всем, кто держал оружие и остался в живых, сказавши, что, как правило, человеку с отрубленными или недействующими руками труднее орудовать мечом. Плащ Цезаря — это одна из тех деталей, которых жизнь, протекающая как роман, требует в качестве признака, характеризующего героев. Таков белый плюмаж короля Генриха Наваррского или пронзенное горло Вильгельма Молчаливого. «Elata laeva, — пишет Светоний в „Жизнеописании Цезаря", — ne libelli quos tenebat madefierent, paludamentum mordicus trahens, ne spolio poteretur hostis» (Цезарь, спасавшийся от пламени пожара Александрийской библиотеки, плыл, загребая одною лишь правою рукой, подняв над водой левую, чтобы не намочить таблички со своими записями, и сжимая в зубах генеральский плащ, дабы этот талисман и символ побед не достался врагу). Я восхищаюсь этим «paludamentum mordicus», этим зажатым в зубах плащом. Он держится зубами за атрибут успеха, как мы за свое имя: mordicus. Все мы безумны, и это речь сделала нас таковыми.

Цезарь говорил, что люди лишены инстинкта. Они не бегут от смерти. Они не ищут наслаждения так жадно, как того требует их тело, и никогда не преследуют корыстные цели, которые тем не менее руководят ими. Они смотрят в ту сторону, где чуют силу, подобно тому как пчелы безошибочно находят тычинки цветов. Клодий писал: «Так оцепеневшие жертвы неотрывно глядят на сверкающий кинжал». «Притом, — говорил Цезарь, — человеку трудно обрести свободу. Даже лучшие из нас — всего лишь стадо вольноотпущенников, сожалеющих о былом рабстве с его тяготами».

В 58 году в амфитеатре показывают пятерых крокодилов и гиппопотама. Именно тогда Альбуций и увидел их впервые. Ему было одиннадцать лет, вот почему он и запомнил это на всю жизнь. А три года спустя ему довелось увидеть носорога, привезенного самим Цезарем. В январе 58-го Цезарь приказывает подготовить книги, которые намеревается увезти с собою в Галлию. Цицерон в траурной одежде спасается на улицах Рима от наемников с палками, подкупленных Клодием. Они рычат и бьют наотмашь. Так они мстят за людей, служивших Катилине и осужденных на смерть Цицероном. Цицерон изранен брошенными в него камнями и вымазан нечистотами, которые швыряют в него сограждане. Плебеи присоединяются к бандам Клодия, крича, что Цицерон посягнул на их законную свободу. Он покидает Рим. Гельветы массами уходят из Швейцарии, рассчитывая обосноваться на берегах Бискайского залива. Цицерон омывается в большом водоеме из серого камня. Так он надеется избавить себя от зловония; тем временем Цезарь разрушает мост через Рону.

Он разглядывал пятерых нильских крокодилов. Они не то кашляли, не то рычали; их глаза, ноздри и уши располагались на самой верхушке головы. Он смотрел на их квадратные челюсти, на мощные желтые клыки. По моему мнению, от одного вида крокодилов человеку становится не по себе. Он приблизился к барьеру, возведенному у края амфитеатра, приблизился к зеленому зрачку — бесстрастному, холодному, темному зрачку этого зверя, самого древнего из всех, надежно защищенного своей броней; египтяне рассказывали, будто крокодилы умеют плакать жалобно, как брошенные дети, заманивая женщин на илистые речные берега. По-французски так и говорится: крокодиловы слезы. Там же был и крокодиль-чик-детеныш, длиной всего сорок сантиметров, который следовал за матерью, как утенок за уткой. Для них вырыли бассейн. Над водой выступали только шишковатые, плоские их макушки да глаза, полуприкрытые тяжелыми веками. Потом они вылезали на траву.

Люди боязливо пятились. Страшно было подойти к этому гигантскому бочонку с серо-бурой кожей и мощными челюстями, над которыми возвышалась голова не то лошади, не то свиньи: одинокий гиппопотам стоял на виду у всех, пережевывая сено.

В 55 году он впервые увидел черного носорога и именно его выбрал в качестве примера «низменных» вещей. Альбуцию четырнадцать лет; животное привезли в огромной деревянной клетке на шести колесах, оно предназначалось для показа в триумфе. Люди совали сквозь прутья клетки целые деревца — акацию, индийский молочай. Это был старый носорог с чуткими подвижными ушами и двумя рогами, запачканными кровью. Он хрипло, надсадно дышал в римской жаре, хотя громоздкую повозку установили прямо на берегу Тибра. Маленькая коричневая птичка, сопровождавшая зверя с самой Африки, порхала вокруг, звонко крича над самым его ухом. Потом она садилась на широкую спину животного, страдающего, грязного (sordidus), и принималась выбирать своим желто-красным клювом мух и клещей из его темной шкуры.

20 сентября 53 года Цезарь вернулся в Галлию. На Ла-Манше судно сильно качало. Английская кампания завершилась полным провалом. Адъютант откидывает полог палатки, передает Цезарю буксовую табличку: его единственная дочь Юлия умерла в родах. Цезарь не произносит ни слова, бросает табличку в маленькую жаровню у своей постели, надевает траурную (sordide) одежду. Дочь была единственным человеком, кому он доверял всецело. Иногда он откровенничал и с Сервилией, но все-таки предпочитал ее уму нежные податливые ляжки. У Цезаря не было друзей. Их существование не подтверждали современники и отрицали недруги. Да и был ли он откровенен с самим собой? Тому, кто непрерывно живет и действует, как в лихорадке, нечего сказать себе. Аппетит и удобный случай — разве этого не достаточно, чтобы скрепить воедино нити одних поступков и разрубить другие — те, что грозят перепутаться и связать вам руки?! Это ощущение возникает на кончике пениса, под кожей ладоней, в желудке, над кадыком, глубоко в горле. Помпей устроил похороны Юлии в одном из своих поместий. Цезарь решил отомстить и обещал посвятить ее праху бои гладиаторов. В сентябре 54-го он принес их кровь в жертву своей дочери и любви, которую питал к ней. Пять зеленых крокодилов, гиппопотам, черный носорог, гладиаторы: древние умели доставлять скромные радости теням усопших, что стенают в преддверии небытия, которое еще не совсем поглотило их.

Альбуций был моложе Лукреция или Вергилия. Он был старше, чем Гораций или Тит Ливий. Во времена галльской войны, во времена резни в Генабе и осад Арварика, Герговии, Алесии Гай Альбуций Сил добрался до Рима и там завершил свое учение. Пепел Лукреция и Катулла только что ссыпан в погребальные урны. 10 января 49 года Цезарь покидает Равенну и оказывается на берегу узенькой речушки — Рубикона, — где цитирует стих Менандра, ставший жертвой тысячелетнего заблуждения («Alea jacta est» вовсе не означает «жребий брошен», — напротив, его смысл таков: «Я затеваю дело, исход коего мне неведом»); в это же время Альбуций находится в Афинах. Когда он возвращается в Рим, Цезарь достигает берегов Африки. Итак, они оба находятся в море. Плывут по морю.

Вкусы у него были самые переменчивые. Он всегда стремился подражать последнему услышанному декламатору. Анней Сенека делится с нами двумя такими воспоминаниями: «Memini omnibus ilium omissis rebus apud Fabianum philosophum tanto juveniorem, quam ipse erat, cum codicibus sedere. Memini admiratione Hermagorae stupentem ad imitationem ejus ardescere» (Вспоминается мне, как он, бросив все дела, спешил послушать Фабиана, который был вдвое моложе его самого; он садился прямо на пол и делал записи. Вспоминается также, с каким восхищением слушал он Гермагора, задыхаясь от нетерпения при мысли, что сможет подражать ему). Друг Альбуция продолжает свой рассказ, комментируя его следующим образом:

«Assidua mutatio. Itaque dum genera dicendi transfert et modo exilis esse vult nudisque rebus haerere, modo horridus et squalens potius quam cultus, modo brevis et concinnus, modo nimis se attollit, modo nimis se deprimit, ingenio suo illusit et longe deterius senex dixit quam juvenis dixerat. Nihil enim ad pro-fectum aetas ei proderat» (Это было непрерывное изменение. Он постоянно переходил от одного стиля к другому, стремясь быть то скупым на эпитеты и безжалостно оголяя слова, то грубым и, как следствие, скорее небрежным, чем элегантным, то кратким и точным, то чересчур возвышенным, то слишком приземленным; вот отчего он подпортил свой талант и декламировал в старости гораздо хуже, чем в зрелые годы. Именно так: возраст не принес ему никакого прогресса). Лично я не понимаю, с какой стати возраст должен развивать талант. Возьмите книги Генри Джеймса или Монтеня. К ним я добавил бы и творения Вергилия, если бы Вергилий не вздумал все их уничтожить. В старости их перья явно затупились. Почтенный возраст портит стиль. Даже у Генделя. Даже у Иоганна Себастьяна Баха. Тем не менее имеется немало и обратных примеров этого закона, о чем напоминает Сенека-старший. Но вернемся к Альбуцию Силу. Еще в ранней молодости Альбуций питал склонность к самым точным, самым безжалостным, самым правдивым словам, и эта упорная решимость не церемониться в выражениях делает его в моих глазах заслуженным мэтром того стиля, который близок и мне. Это свойство удивляло современников Альбуция тем сильнее, что древние полагали отрочество возрастом, отрицающим «non tantum quod sordidum sed quod sordido simile est» (все низменное или кажущееся низменным). Напротив, юности, по их мнению, свойственна тяга к умеренности, к раздумьям о высоких материях, к модам и украшениям. Он же любил улицу. Любил на ней все, вплоть до тошнотворного запаха тех желтых цветов-сорняков, что растут где попало. Любил старое вино, лишь бы амфора была запечатана гипсом. В противном случае предпочитал молодое, еще не перебродившее. Говорил, что ему нравится слушать топот тяжелых кожаных, подбитых железными подковками сабо, какие носили крестьяне Цизальпинской Галлии. Ему было приятно это воспоминание.

Глава шестая

ДЕТЕКТИВНЫЕ ЗАГАДКИ И САДИСТСКИЕ СЮЖЕТЫ

Цезарь любил ездить верхом, заложив руки за спину и погоняя лошадь коленями. В противоположность Альбуцию он никогда не носил шляпу и не покрывал голову даже под дождем. Он ненавидел свою облысевшую макушку. Через реки он переправлялся вплавь, иногда с помощью надутых козьих мехов. Плыл, высоко подняв над водой правую руку, дабы не замочить свои любимые книги. Вот так же и я воздымаю над волнами времени истории поистине необыкновенные. Ниже я хочу пересказать четыре из них, эти загадочные детективные сюжеты вполне могли бы возбудить фантазию одного француза конца XVIII века — Донасьена де Сада. Постараюсь изложить их так, чтобы это повествование о жизненных перипетиях стало также сборником самых замечательных романов.

СТЕНА С ОТПЕЧАТКАМИ ОКРОВАВЛЕННОЙ РУКИ

PARIES PALMATUS

Некий гражданин пятидесяти лет остался вдовцом. Он имел тридцатилетнего слепого сына, которого назначил своим наследником. Вскорости он женился во второй раз. И тогда приказал построить для сына отдельное помещение, удаленное от его собственных покоев.

Однажды ночью, когда он спал рядом с женою, его убили. На следующее утро, на заре, в доме раздался женский крик. Сбежавшиеся люди увидели тело отца, пронзенное мечом сына. На стене коридора, ведущего из спальни старика в комнату его сына, остались кровавые отпечатки руки, повторявшиеся через каждые два-три шага.

Альбуций пишет:

— Эти кровавые отпечатки непреложно доказывают, что преступление совершено не слепцом. Кто мог уверить того, кто не видит, в том, что этот след будет видим?

Мачеха говорила:

— Кому выгодна эта смерть? Одному лишь наследнику. Мне же остались только слезы.

— Эта рука слишком усердно оставляла следы на таком длинном пространстве, как будто намеренно старалась указать на злоумышленника.

— Я спала. На рассвете я положила руку на его пенис, он был расслаблен и холоден как лед. Я закричала.

— Убийца редко пользуется собственным оружием. И даже слепец не оставит его в теле своей жертвы. А главное, у человека, лишенного зрения, руки ходят ходуном и дрожат, как же он мог одним ударом попасть под сосок, прямо в сердце?

— Я спала, прижавшись к нему, и ничего не слышала.

— Кроме того, когда удар направлен прямо в сердце и острие остается в ране, кровь не может брызнуть на руки, а руки не оставляют на стене отпечатки, которые разве что не сообщают имени злодея. Каким образом слепой убийца мог узнать, в кого из спящих он вонзает меч, не ощупав сперва жертву, а следовательно, не разбудив ее?

— Я спала.

— Такой глубокий сон более чем удивителен.

Обвинительное заключение против жены убитого основывалось на том, что предательские отпечатки руки были одинаково ярки на всей протяженности коридора. Более того, они становились чем дальше, тем заметнее, свидетельствуя, по версии Альбуция, о том, что руку эту на каждом шагу окунали в ведерко, полное крови.

ПЯТИЛЕТНИЙ РЕБЕНОК

QUINQUENNIS TESTIS IN PROCURATOREM[1]

Пятилетний ребенок в слезах обнимает умирающую мать.

Отец женится вторично. Мачеха изменяет мужу с управляющим. Отца мальчика находят убитым в спальне. Мачеха обвиняет пасынка. Тот указывает пальцем на управляющего. Поскольку ребенок еще не умеет связно говорить, он рисует масляный светильник.

— Etiam infans loquitur (Даже неговорящий — говорит).

Альбуций Сил задал вопрос, который за ним часто повторяли все последующие декламаторы. «Пятилетний ребенок» — первый роман, в котором прозвучал этот вопрос:

— Cujus vis levissimum esse somnum? Pueri an senis an mediae aetatis? (У кого, думаете вы, самый чуткий сон? У детей? У стариков? У людей зрелого возраста?)

Сам Альбуций ответил на него так:

— Pueri (У детей), — и пишет в заключение: «Они находятся в спальне втроем — отец, которого ты убиваешь, ребенок, которого ты ненавидишь, мать, с которой ты спишь». Сенека осуждает этот вывод Альбуция. Но зато хвалит вывод Бланда, его описание сцены, где мальчик показывает на управляющего: «Digitum multa significantem!» (Вот палец, который о многом говорит!)

ЗЕРНО ДЛЯ МЕРТВЕЦОВ

CADAVERIBUS PASTI

В некоем римском городе начался голод. Эдилы поручили одному из знатных граждан покинуть город и закупить зерно где-нибудь за морем, дав ему на все двадцать дней сроку. Человек этот уезжает, пристает к африканскому побережью, покупает зерно, грузит его на корабль и отплывает. Поднимается буря, шторм понуждает его высадиться в другом порту. Там продает он свое зерно по двойной цене, добирается морем до города, где купил его, закупает зерна вдвое прежнего, грузит мешки на судно, пересекает море и по прошествии двадцати дней прибывает наконец домой.

За время его отсутствия сограждане дошли до крайностей поистине нечеловеческих. Обезумев от голода, они начали поедать тела мертвецов. Особенно ценились детские ляжки, их покупали за бешеные деньги. Притом люди терзались сожалениями и стыдом, что смотрят на своих близких как на пищу и превращают собственное чрево в кладбище для своих сыновей, отцов и дедов. Они горько сетовали:

— О, как ужасен, как жесток голод! О злосчастные души усопших, что стенают в наших желудках, на какие зверства толкает нас необходимость набивать рты едою, заставив в короткое время утратить облик человеческий! Нужда эта сделала нас хуже животных: говорят, даже дикие звери брезгуют вонзать клыки в трупы себе подобных. Ты коришь нас тем, что мы съели твою мать и двух твоих сыновей, сам же в это время спекулировал на стоимости зерна. Наши сограждане, впавшие в агонию, искали, где бы спрятаться, чтобы после смерти их не разрезали на куски и не изжарили для еды. Город наш превратился в ад. Мы собирали урожай мертвецов, пока ты набивал мешками с зерном трюмы своего корабля. Запоздав, ты оскорбил Республику. Ты должен умереть. А нам следовало бы съесть тебя.

НИЩИЕ КАЛЕКИ

MENDICI DEBILITATI

Некий человек подбирал младенцев, которых бросили матери, калечил их и выкармливал. Затем, когда они подрастали и могли сами ходить по улицам, он посылал их собирать милостыню. Из добытых ими денег он присваивал себе две трети. Родители, даром что обрекшие свое потомство на смерть, выдвинули против него обвинение: они жаловались, что их подкидыши изуродованы до неузнаваемости. Также они обвинили его в оскорблении Республики, ибо своей жестокостью он отнял у государства то, что принадлежало ему по праву,— ведь искалеченные дети могли бы служить родине как солдаты.

В романе Альбуция описаны слепцы, что бредут, опираясь на посохи, безрукие, что выставляют напоказ свои култышки, колченогие или лишенные пальцев ног, горбатые. И все они говорят:

— Ты сам нищенствовал бы, не будь таких нищих, как мы.

На это главарь нищих отвечал судьям:

— Я их спас. Матери этих детей обрекли их на смерть.

Однако матери нищих не унимались:

— Ты их изуродовал. Ты жестокосердный палач.

— Жестокость моя вызывает у людей смех.

— Можно ли смеяться, глядя на этих несчастных? Твое бессердечие вызывает только слезы.

— Вы произвели этих детей на свет, а затем бросили умирать. Я же выкормил и вырастил их. А теперь меня за это наказывают.

— Да разве это детский приют? Sed humanarum calamitatum officinam! (Это же фабрика несчастий человеческих!) Ты пошел против природы. Ты вырывал у детей из орбит их ясные круглые глаза.

— Я возвращал к жизни мертвецов. Я лепил живых из пепла.

Perissent! (Без меня они погибли бы!) Вот ключевое слово версии Альбуция. «От таких жалких подкидышей римский народ ведет свое происхождение. Surge tu, debilis! Conatur et corruit!» (Встань же, увечный! Он пытается встать, но падает).

Романист Ареллий Фуск создал свой вариант того же сюжета, начав его с немого нищего: «Praeci-datur, inquit, lingua: genus est rogandi rogare non posse» (Пусть отрежут ему язык, сказал он: тот, кто не может просить, просит лучше говорящего). Я остановлюсь на этой фразе Ареллия: «Genus est rogandi rogare non posse», которую нахожу потрясающей. Мне думается, что именно на этом зиждутся наши жизни. Все мы просим, когда не умеем высказаться. В этом пункте Ареллий затрагивает такие глубины, каких Альбуцию достичь не удалось. Всякое понятие своего «я», все, что кажется нам в наших поступках глубинным выражением нашего «я», в действительности весьма обманчиво и вызывает сомнения в подлинности нашей сути, того, что напоминает роман, который мы рассказываем сами себе унылыми вечерами, когда нас гнетет печаль или одолевают неясные страхи. Все наше поведение подобно деревянной чаше, протянутой немым попрошайкой. Несколько месяцев, предшествующих рождению, и еще несколько месяцев после него калечат человека не хуже нашего предводителя нищих. В тот миг, когда наслаждение или подагра вырывают стон у человека, он ведет себя так же, как эти бедолаги. Если бы я имел несчастье родиться римлянином и меня попросили бы написать роман на этот сюжет, я бы вложил в уста главаря нищих такие слова: «Я только собиратель собирателей милостыни. А их матери всего лишь раздвигали ноги». Ареллий же написал: «Тебя сделали немым для того, чтобы ты добывал деньги. Разве были бы мы достойны вызывать жалость, будь мы здоровы и счастливы? Даже мать и та подходит к колыбели младенца лишь тогда, когда он плачет. На счастливого ребенка она и не взглянет. Оттого-то они и побросали своих детей, что те были счастливы. Хотите, чтобы женщина полюбила вас? Покажите ей багровый рубец от раны. Искалечьте себя!»

А вот слова Гавия Силона:

— Hic non facile stipem impetrat: etiamnunc aliquid detrahatur! (Этому попрошайке мало подают; ну-ка отрежьте ему еще что-нибудь!)

— Он не убивает. Он спасает. Он обучает искусству взывать к милосердию людскому.

— Он говорит: ты должен растрогать человека тем, чего лишен!

— Волчица вскормила своими сосцами двух первых подкидышей.

— Государству был нанесен серьезный ущерб: один из этих детей мог бы стать императором.

— А мог бы стать и святотатцем.

— Можно ли насмехаться над маленькими певцами, у которых отнимают добытые деньги?

— По крайней мере эти дети обучены пению и их пальцы искусно перебирают звонкие струны лиры.

Лабиен изображал предводителя нищих сидящим перед стопкою деревянных табличек, на которых он записывал дневную выручку своих подопечных, они же вереницею проходили мимо него, поочередно давая отчет. Овидий, также создавший свою версию этого сюжета, писал: «Он испытывает радость Приама после смерти Гектора». Спарса, разработавшего ту же тему, осуждали за следующее высказывание: «Prodierunt plures mendici quam membra» (Перед ним выстроилось больше нищих, нежели рук и ног).

Глава седьмая

СТРАНА, ГДЕ РАЗБИВАЮТСЯ ГУБКИ

Беспокойный и к тому же саркастический нрав — вот то, что отвратило его от форума и навсегда разлучило с реальной жизнью, уведя в область фантазий, коим посвятил он остаток жизни. Во время разбирательства одного дела перед центумвирами, когда Альбуцию было сказано, что его противник ранее давал клятву в своей правоте, он прибег к фигуре речи, обвинившей того во всех мыслимых преступлениях. «Placet, inquit, tibi rem jurejurando transigi? (Ты желаешь, сказал он, завершить нашу тяжбу клятвой?) Хорошо же, клянись, но эту клятву продиктую тебе я, Альбуций. Клянись пеплом своего отца, который ты не захоронил. Клянись памятью о своем отце, которую ты не сохранил. Клянись... и т.д.». Когда он кончил, встал Л. Аррунтий, представлявший противную сторону, и сказал: «Accipimus conditionem. Jurabit» (Мы принимаем это условие. Мой клиент даст клятву). Альбуций вскричал: «Non detuli conditionem. Schema dixi» (Я предложил не условие. Я предложил форму клятвы). Аррунтий стоял на своем. Центумвиры, спешившие закончить разбирательство, торопили противников. Альбуций вопил: «Ista ratione schemata de rerum natura tolluntur!» (Стало быть, никому в этом мире не надобны риторические фигуры!), Аррунтий отвечал: «Tollantur. Poterimus sine illis vivere» (Стало быть, не надобны. Проживем и без них). Альбуций настаивал: «Риторика — это кровь, бегущая по вашим жилам, пламенеющая румянцем на ваших щеках, зажигающая блеском ваши глаза». Пока он выкрикивал это, Л. Аррунтий собрал вокруг себя толпу присутствующих и спросил, устремив на них ясный, невинный взгляд: «Видали ли вы человека, чья голова состоит из одних лишь фигур?» Наконец центумвиры взяли слово и объявили, что выскажутся в пользу оппонента Альбуция, буде тот принесет клятву. Альбуций был смертельно оскорблен этим решением, но в гневе своем обвинил в неудаче самого себя и никогда более не выступал на форуме. Он и в самом деле был человеком безукоризненной честности и крайне упрямого нрава. Неспособный сотворить или претерпеть несправедливое деяние, он любил повторять: «Quid habeo quare in foro dicam cum plures me domi audiant quam quemquam in foro?» (Какая мне надобность выступать на форуме, когда у меня в доме наберется больше слушателей, нежели зевак на форуме?) Здесь я говорю когда хочу, столько, сколько хочу, и защищаю людей, которых хочу защищать. Я пишу: «Cum vo-lo dico, dico quamdiu volo, assum utri volo. Scribo». Я так подробно цитирую латинский текст не только с целью доставить радость любителям этого языка или раздосадовать тех, кто его не знает и не переносит приступов моего педантизма. Я делаю это в тех случаях, когда сила и выразительность оригинала настолько велики, что он не поддается адекватному переводу и понимается инстинктивно, не дословно, а всего лишь по количеству слов или даже слогов. Это огромное удовольствие — показывать другим то, что любишь сам. Но в то же время заверяю читателя, что в этой книге он не встретит ни одного латинского слова, которое не будет тут же переведено. Я отношусь к числу тех, кто считает, что расстояние между рукою пишущего и глазами читающего увеличить невозможно — поскольку оно и так бесконечно. Ибо эта рука и эти глаза не принадлежат одному и тому же телу. И пусть Альбуций никогда не признавался в этом, но главное, что он любил в романах, — это невозбранная возможность вводить в него риторические фигуры.

Он не переносил насмешек над собою. Но ни перед кем не закрывал дверей своего дома. Удача нечасто сопутствовала ему. Зато он познал славу в сердце Галлии — в Милане. И даже в сердце Италии — в Риме. Он стыдился своих выступлений, при том что они проходили с триумфом, и в результате редко бывал счастлив. Часто сетовал, что ни боги, ни люди не помогают ему. Что до женщин, он и слышать о них не желал после всего, что узнал о них и претерпел по их милости (о чем свидетельствует Цестий); точно так же не терпел он певчих дроздов и египетских кошек. Зато охотно беседовал о кобылах и жеребцах. Вообще, он мог без конца вести разговоры обо всех животных, водящихся в Индии и Африке. В доме у него была устроена вольера, где он держал большого красногрудого марабу. Он был одинок. Последние двадцать шесть лет он прожил в безбрачии. Когда его уверяли, что такая-то из созданных им сцен прекрасна, он во всеуслышанье спрашивал, не хочет ли собеседник зло высмеять его, сыграв на авторском тщеславии.

На самом деле был у него один враг или, вернее сказать, постоянный насмешник — Цестий, не упускавший случая поиздеваться над ним. «Mordacissimi hominis»: Цестий был язвительнейшим из людей. Альбуций как-то вопросил на частном диспуте у одной патрицианки, жившей на Виминальском холме: «Quare calix si cecidit frangitur, spongia si cecidit non frangitur?» (Отчего стеклянный кубок, упавши на пол, разбивается, тогда как губка, упавши, не разбивается?) Я уже рассказывал об особом пристрастии Альбуция к губкам и носорогам. Цестий пишет: «Ite ad ilium сras. Declamabit vobis quare turdi volent, cucurbitae non volent» (Сходите к нему завтра: он будет декламировать на тему «Отчего дрозды летают, а тыквы не летают»). В другой раз Альбуций сказал о некоем человеке, который посадил своего брата, осужденного за намерение убить мачеху, в лодку без паруса и вёсел и пустил на волю волн: «Imposuit fratrem in culleum ligneum» (Засунул брата в деревянный мешок); Цестий, перед тем как развить ту же тезу, будучи шестым участником диспута, изложил интригу в следующих словах: «Некий человек, коему поручили наказание некоего брата, приговоренного к сему отцом на домашнем судилище по обвинению их мачехи, поместил его в некий деревянный мешок». Выступление это было встречено всеобщим хохотом. Однако сама декламация не принесла ему большого успеха, и он, видя, что аудитория встретила ее довольно прохладно, вскричал: «Nemo imponet hos in culleum ligneum, ut perveniant nescio quo terrarum ubi calices non franguntur et spongiae franguntur?» (Ну отчего никто не засунет этих людей в деревянный мешок и не отправит в неведомые края, где разбиваются не кубки, а губки?!)

До нас не дошел в целости весь роман Альбуция, где разрабатывалась данная тема под названием «Предводитель пиратов» («Ab archipirata filio dimissus»). Именно выведенный в нем образ римлянина и побудил меня написать эти страницы: он был и останется неувядаемым в моих глазах. Альбуций видится мне монахом секты зен, каким-то образом заброшенным в Древний Рим, в гущу камышовых зарослей Тибра. Или же я представляю его автором саг, подплывающим к острову напротив Бретани, который так жаждал захватить Цезарь. По версии Сенеки, он говорил: «В природе есть пятое время года». По мнению Цестия, это и были те «неведомые края», которые он имел в виду. А вот что пишет об этом Поллион: «Как утверждает Альбуций Сил, существует такое пятое время года, в котором губки разбиваются, а стеклянные чаши становятся мягкими и рыхлыми, где все невозможное становится возможным». Со своей стороны могу засвидетельствовать, что это пятое время года и впрямь существует, коль скоро именно в эту пору я вспоминаю Альбуция Сила.

Глава восьмая

ПЯТОЕ ВРЕМЯ ГОДА

Cчитается, что нет более короткого времени года, чем скандинавское лето. Говорят, оно длится считанные часы. На мой взгляд, именно этот период и именно эти северные страны нельзя обследовать, не запасшись шляпой с тесемками. Это совсем коротенький, но непреходящий сезон, в котором время летит так же незаметно, как в детских играх. Вот ребятишки катают взад-вперед тележку по пыльной дороге. Вот складывают губы трубочкой, пытаясь свистнуть. В окружающем их мире они являют собой нечто чуждое им самим и одновременно неотъемлемое от них самих и от этого мира. Книги — это те же звуки, вырывающиеся из тесно сжатых губ силою дыхания.

Полярные зоны знают ночи, которые длятся круглые сутки, и рассветы, мгновенно сменяющиеся сумерками. Эти бескрайние, белые, усеянные причудливыми торосами пространства, где не ступала нога человека, знают ночи длиною в день и ночи, которые, едва успев спуститься, тут же поглощаются рассветом. На этих широтах оттепель продолжается от двух до четырех дней, а иногда всего чуть более суток, не позволяя деревьям достигнуть высоты хотя бы малого цветка. Не позволяя гиацинту даже вообразить себя крошечным синим колокольчиком, впивающим дневной свет. Многие эрудиты и просто добропорядочные граждане комментировали это изречение Альбуция: «Существует пятое время года». Когда римский романист объявляет о существовании пятого времени года, все они истолковывают это так: «Существует нечто, не согласующееся с нормальным течением времени и все же повторяющееся каждый год, как осень и зима, как весна и лето. Нечто, приносящее свои плоды, озаренное своим солнцем». Другое изречение романиста, приведенное Сенекой, подтверждает: «Sordidus infandus», что можно перевести как «Все, что низменно, запрещено», но можно, призвав на помощь фантазию, понять иначе: «Низменное — это дитя», В этом случае речь идет о прописной истине: рождение и детство нечисты. Протискиваясь на белый свет из лона женщины, которая вопит от боли и постепенно становится матерью, маленький зверек с воспаленной липкой кожей тоже вопит, захлебываясь в крови, испражнениях и моче той, кто его рожает. Те дни, что предшествуют рождению и следуют за ними, сами по себе образуют время года, которое древние римляне окрестили «немотствующим». Нужно сложить девять лунных месяцев и те восемнадцать, когда младенец еще не владеет настоящей человеческой речью, и мы увидим, что эти трижды девять месяцев накладывают серьезнейший отпечаток на человеческих детенышей. Сумма этих дней образует для него более чем двухлетнюю зарю жизни — зарю отнюдь не безмолвную, а оглашаемую криком;

древние римляне дали ей название «infantia», древние греки — «alogia»; и те и другие ставили ее ниже того состояния, в коем пребывали чужестранцы или варвары, иными словами, недочеловеки. Это цепкое животное начало пронизывает наши жизни, определяет их течение в безмолвии детства, и любовь к нему — любовь, не знающая времен года, — это единственное напоминание, то пугающее, то сладкое. Когда Альбуций говорит: «Существует пятое время года», он отсылает нас к тому подлинному межсезонью, что неощутимо витает вокруг человека всю жизнь, наводит смуту в календаре, присутствует в череде дней, в повседневных занятиях, нередко в чувствах и всегда — в снах, через сны и рассказы о снах, то есть в вербальном воспоминании, которое остается от ночных видений, утрачивая, однако, все их сияние, весь их жар. Это время года благоприятствует любовным страстям и прочим земным усладам, всевозможным деяниям и богатству ощущений, играм ребенка, что с важным видом возит тележку или изумленно созерцает носорога в клетке; оно воплощается в Альбуциевых «sordidissima», как то: сласти, считалочки, фруктовая кожура, пальчик во рту, игрушки, закаканные попки, наспех подтертые губкой, грубые слова, неожиданные слова. Это время года чуждо не только любой речи, но любому явлению в речи, чуждо интеллигентной речи, чуждо любой утонченной мысли, чуждо всем литературным жанрам — общепринятым и оттого вторичным; оно являет собой, именно в силу своей эфемерности, жанр, который и жанром-то назвать нельзя — скорее это нечто вроде городской свалки речи или человеческого опыта, называемой в Вечном городе, на исходе Республики и при Империи, «declamatio» или «satura», а много позже, в XI—XII веках, получившей во Франции очень римское название «роман» («Роман о Лисе» и его варианты, «Роман об Александре» и его александрины...); эти произведения подобны морским губкам, впитывающим любые нечистоты: в них то и дело натыкаешься на самую что ни на есть низменную лексику устной простонародной речи, и эти словесные отбросы упрямо и неотвязно сопровождают нас на всем протяжении жизненного пути.

Но я обнаружил, что позабыл об Альбуции. Эта глава стала неожиданным отступлением от темы. Однако не стану прерывать это отступление, а свяжу его со своим героем. Не думайте, что я приписываю римскому романисту I века до Рождества Христова невозможные мысли: я уверен, что он думал именно так. И всего лишь подчеркиваю основную идею, выраженную на этих страницах: удивительное «пятое время года», изобретенное Гаем Альбуцием Силом, не укладывается целиком в одно только предвременье младенческого, или дикарского, или животного состояния, которое неизменно присутствует в нас, — это само прошлое, внедренное в нашу природу. Предвременье, которое живет в нас нерушимым древним Прошлым. Таким, как Ур в песках Нижнего Евфрата, как грандиозные гробницы Ур-Намму или Шульги, сложенные из тысяч мелких кирпичиков, прокаленных солнцем, желтых и твердых как гранит. Нерушимая древняя сущность нас самих, в руинах живущей в нас немоты. Дорога из желтой глины, таящаяся в нас самих, древняя, как все дороги на свете, но моложе их, древняя, как только может быть дорога или лес, который она рассекает. Любая дорога или тропа — это всегда лишь след былых, вытоптанных трав. Невидимых трав, которые копыта животных или ноги людей втоптали в небытие и в грязь. При том что это животное, вполне вероятно, скрывается в нас самих и топчет нас самих. При том что это, вполне вероятно, человек сам затаптывает себя. Прерывистое, топчущееся на месте повествование о жажде добычи и страхе превратиться в добычу. Это можно назвать короче: желание и смерть. Это можно назвать менее туманно: либо ты вонзаешь клыки в свою жертву и рвешь ее на части, упиваясь вкусом горячей крови, либо сам попадаешься в зубы хищнику и гибнешь с предсмертным стоном. Извечный заколдованный круг жизни, куда более древний, чем дороги, вытоптанные бессчетными стадами этих жертв. Извечное потрясающее шествие, чьи первые образы запечатлены на стенах пещерных «атриев». Топчущееся повествование, такое же стародавнее и, следовательно, такое же упорное и маниакальное, что и танец пчел, которые приносят, вместе со своей сладкой добычей, закодированное сообщение о пути, ведущем к пестрым душистым жертвам — цветам.

Альбуций поместил это пятое время года между «quinctilis» и «sextilis», то есть между теми месяцами, которые впоследствии будут именоваться июлем и августом. Итак, мы погружаемся в безвременье и грезы. Я охочусь за этим несуществующим пятым сезоном. И вспоминаю, что не рассказал о романе, где этот сезон появился впервые. Ни один из романов Гая Альбуция Сила не дошел до нас целиком. Может быть, где-то в затерянном уголке пустыни, под желтыми кирпичами, и спрятано собрание его сочинений. Сенека и Поллион записали лишь некоторые отрывки из них в своих сборниках цитат. Этот роман опять-таки посвящен войне с пиратами. Альбуций всю свою жизнь хранил верность памяти Помпея, и это вполне понятно. Как понятно и отвращение, питаемое им к Цезарю, который насмехался над ним.

ПРЕДВОДИТЕЛЬ ПИРАТОВ

АВ ARCHIPIRATA FILIO DIMISSUS[1]

Во время одного морского сражения некий юноша спасает своего отца, который задолго до того осудил его на смерть по ложному обвинению в кровосмесительной связи. Он приказал зашить сына в мешок и сбросить в море. Однако при абордаже судна отец неожиданно видит его среди пиратов. Он спрашивает юношу:

— Кто ты? Не тень ли ты моего усопшего сына? И не эта ли тень явилась спасти меня?

— Я твой сын, и я жив.

— Лучше бы мне увидеть тебя мертвым, нежели пиратом.

— Да, ты всегда желал мне смерти.

Тогда отец набросился на второго, младшего, сына:

— Как случилось, что брат твой жив? Я ведь приказал тебе зашить его в мешок и сбросить в море.

— Отец, я посадил его в деревянный плавучий мешок.

Оправдания, которые Альбуций вложил в уста младшего брата, показались римлянам чересчур хитроумными и шокировали их. Цестий долго высмеивал эти аргументы. В романе Альбуция сын говорил: «Зашитый мешок плох тем, что из него слышны стоны даже под водою. Я предпочел посадить брата в лодку и сделать палачом морскую бездну». На что отец вскричал: «Potes audire inclusi filii gemitum?» (Неужто сыновьи стенания слышны отовсюду?)

Предводитель же пиратов выразил свои чувства в следующей восхитительной ламентации: «Нельзя вверять свою надежду мешку. Нельзя вверять свою надежду рулю. Нельзя вверять свою надежду веслам. Нельзя вверять свою надежду отцам. Нельзя вверять свою надежду морской пучине».

Там, где Квинт Атерий выстроил напыщенную сцену, полную мрачных туч, блистающих молний, громовых раскатов, бурных волн и тонущих кораблей, Альбуций Сил обошелся куда более скромными средствами: «Налетел ураган. Но гибель миновала его, и он не успел изведать страха». Предводителя спрашивают, как ему удалось сохранить спокойствие и не дрогнуть перед лицом смерти. Тот отвечает: «Там, где остались одни обломки, не страшна и смерть. Я всего лишь обломок (fragmentum) в сердце моего отца».

В заключительной сцене декламации Альбуций прибегает к повтору. Отец восклицает: «Что я вижу! Сын, коего я приказал бросить в море, стал предводителем пиратов!» На что сын отвечал: «Там, где бушует ураган, власть над людьми, которую ты приписываешь мне, ничтожна. Не галеры и не барки, а одни лишь обломки властвуют на море».

Упомянутое пятое время года как раз и есть тот самый «властвующий обломок», тот «fragmentum» целого («totum»), которого нет. Словом «totum» обозначали выигрышную кость. Еще и сегодня словом «toton» называют волчок. Похоже, что этот сезон всегда сопутствует вечной буре. Начинается с расчленения тела на две части. Затем следует раздвоение души. Потом — разделение этой души и этого тела посредством вторжения речи. Вот они — отголоски гибели в морской пучине. Ответ сына звучал так: «Там, где бушует ураган, власть над людьми, которую ты мне приписываешь, ничтожна». К этому можно добавить: «Не галеры и не барки, не грозные взгляды и затрещины, но призрак матери — вот что довлеет над ребенком, идущим ко дну».

И тогда время это перестает быть прошлым. Или, по крайней мере, оно уже не целиком воплощается в несокрушимом предвременье, что заключено в нас. Оно уже не только абсолютное прошлое, чистое прошлое, Ур в глубине нас самих — оно становится сезоном на последнем рубеже самого времени. Оно впереди времени, и оно же на границе прошлого. Сезон, олицетворяющий пустоту времени, пустого самого себя, — или по крайней мере пустоту, к которой он стремится. Сезон, подобный тому, что дети называют каникулами, «вакациями». Сезон, который на самом деле не «вакация», а «вакансия», даже в этом детском, почти безобидном, толковании. Эта «вакация» до того «вакантна», что к ней нередко примешивается гнетущая тоска, — именно так назовет желание или ожидание человек, утративший в себе детство. Во французском языке выражение «прийтись к сезону» означает «прийтись кстати». То, что не приходится «к сезону», — это то, что не противоречит ни времени, ни живым существам. Сезон, который никогда не приходится кстати, но который приходит ко всем нам. Сезон-паразит, сезон, способный наделать прорех и замятин в канве времени. Прорехи эти имеют названия: чтение, музыка, «otium» (досуг), любовь. И не время, а иная, более древняя длительность управляет ими, создает вкруг них иные пространства — то реальные, то ирреальные, оторванные от действительности, поля разрядки, лингвистические «amnion» (жертвенная чаша), гнезда, или островки, или убежища, одновременно и призрачные, и существующие. Эти ирреальные, пространства также имеют названия — «templum» (храм), театры, концертные залы, частные коллекции, постели, заповедная «territorium» книжных страниц, член, напрягаемый желанием, или нежное лоно любимой женщины.

И тогда единственное, что приходится «к сезону»,— ласки, расточаемые этому телу, и шепот любви, который мало-помалу достигает моего слуха, сходя не с языка, а беря начало в предвременье. Эта земля — невидимый остров, он останется невидимым во все времена. В октябре 1492 года некий человек получил наследственный титул адмирала морей и океанов. Его имя — Христофор Колумб. Он называет Индией то, что монахи из Сен-Дие зовут Америкой. Он обращается к людям. Говорит всем: «Я хочу своими руками пощупать золото заката». Никто его не слушает. Тогда он добавляет:«И привезти его вам». Мгновенно перед ним открываются все кошельки. Но его пальцам дано ощутить лишь тепло собственных ладоней. За всеми открытыми землями он ищет некий пятый континент. То нежное, то определенное место, которое внезапно доставляет острое наслаждение и исторгает его из нас хриплым стоном, есть всего лишь плод желания другого существа, снедаемого желанием. Вот отчего наготу нельзя выставить напоказ, но можно взять. Лишь тому, кто любит по-настоящему, дано обнаружить крохотное, несуществующее пространство наслаждения в теле другого любящего, понять неведомый язык песка с другого, неведомого морского берега, ощутить под пальцами тот малый краешек кожи, нежнее которого не бывает, того безликого бога, который зовется половым органом. По крайней мере так называют часть тела, которую нелегко увидеть, ибо нашей кожей всегда пренебрегают. Женский половой орган имеет три функции, а мужской — две, но место одно и то же. Миниатюрное средоточие наслаждения. Тот самый пятый сезон, более короткий, чем скандинавское лето. И лишь одно несомненно: этот сезон — летний.

Глава девятая

СПУРИЯ

В Риме Альбуций жил на Целиевом холме, близ Капенских ворот. Получив должность квестора, Гай Альбуций Сил сразу же после этого женился (первым браком) на римской, гражданке, сабинянке Спурии Невии; она была старше его на шестнадцать лет. Эта зажиточная матрона, красивая и пышнотелая, отличалась здравым смыслом и покладистым нравом, отменно читала, считала и писала по-гречески, умело правила домом и домашними, не делая меж ними никаких различий. Особыми талантами она не блистала, но усердно заботилась о столе, супружеских утехах, домашнем укладе и денежных делах своего супруга.

Однако «Satura» Цестия рассказывает нам, что восьмью годами позже Альбуций был вынужден развестись со Спурией после того, как стал посмешищем в Риме; к тому времени она родила ему трех дочерей. Спурия Невия, даром что постаревшая (в ту пору она достигла возраста сорока двух лет), вбила себе в голову, что ее супруг должен либо наслаждаться только с нею, либо называть ей всех женщин, с которыми спит, и все места, куда наведывается, когда ему приходит охота ласкать более молодые и более соблазнительные тела, нежели ее собственное. Она требовала, чтобы он подробнейшим образом перечислял ей все способы любви, все обстоятельства, всё утехи и все цены плотских развлечений на стороне. Когда требования эти стали вовсе угрожающими, он уступил. И горько раскаялся в этом. Он признался Квинту Атерию, что желание выговориться и произносить постыдные слова в который уже раз подвело его.

Альбуций прозвал жену «Адриатикой», ибо она стала гневливой, как это море. По прошествии какого-то времени Спурия Невия решила, что он должен предоставлять ей письменный отчет о своих утехах, дабы она могла всесторонне изучать их, оценивать и соперничать с другими его женщинами, а еще, по ее собственным словам (как это записано в сатире Цестия), потому, что ей нравились «блеск и точность его стиля, столь редкостные в наши дни». Вначале он колебался. Но затем, польщенный ее отзывом, сказал себе, что, во-первых, и впрямь сможет отточить свой стиль этим непрерывным упражнением, а во-вторых, расширит запас своих «sordidissima», которые доселе понапрасну расточал в ежечасных и каждодневных устных сварах с женою, и уступил снова. Записки эти, упоминаемые Цестием, ныне утрачены, и это достойно сожаления. Приказав мужу вести сей любовный дневник — вполне возможно, подобный сексуальному дневнику, который Жан-Жак Бушар вел в царствие Людовика XIII и который обнаружил Полен Пари, а Альсид Бонно опубликовал через двести лет,— Спурия таким образом подогревала то страстное и беспокойное дарование, что служило источником его творчества.

Само собой разумеется, что вскоре она начала придираться к каждому его слишком возвышенному или чересчур вульгарному слову, требовать подробнейших разъяснений, подозревать в обмане, обвинять в том, что он записывает вымышленные или досвадебные свои грехи. Она вела за ним неустанную домашнюю слежку, а у него не хватало ни сил, ни решимости сопротивляться. Она отвергала его объятия на исходе ночи, в тот час, когда желание особенно сладко и особенно слепо, если он не давал ей отчета в своих занятиях накануне днем. Наконец она Запретила ему писать. Он с облегчением согласился. Ему чудилось, будто он и есть черный носорог, любитель молочая и зеленых веток: можно сколько угодно грозно реветь и потрясать головою, все равно огромный сорокадвухлетний волоклюй с широченными, как плащ новобрачной, крыльями будет долбить своим желтым клювом его наболевшую спину. Спурия дошла до того, что ни на миг не оставляла его в одиночестве, боясь, что он отдастся мечтам или, хуже того, вожделению, где ей не найдется места. Она прониклась ревностью к прабабке Альбуция за то, что он в детстве любил ее, а теперь свято хранил ее салатницу, которую повесил на стену своей библиотеки. Ревновала она и к блудницам, и к мальчикам, и к матронам, приходившим слушать его декламации, и к призракам, и к веточке розмарина, которую он любил теребить в пальцах, и к морщинам вокруг глаз, к расположению складок и чистоте его тоги, к запахам тела и пениса, которые никто не различал лучше нее. Со временем эти причуды стали и вовсе невыносимы: она вздумала помешать ему грезить во сне. Расталкивала его среди ночи. Щипала соски или лобок. А то еще вопила у него под ухом: она, мол, не потерпит, чтобы его член вздымался во сне, возбужденный образом иной женщины, нежели та, что лежит рядом и заботится о нем, не зная ни минуты покоя.

Довольно скоро Альбуций начал сбегать из дома. Пристрастился к вину. Римляне видели, как он слоняется вечерами по городу или в камышовых зарослях вдоль Тибра, стучится в двери своих клиентов, засиживается в кабаках, прячется в укромных местах, чтобы писать там украдкой. Накануне тех дней, когда ему предстояло декламировать свои романы, он скрывался у друзей, в храме близ Капенских ворот или в термах, чтобы подготовить свои выступления, сосредоточиться на самых удачных отрывках, мысленно отрепетировать те пассажи, которые ему не удавались. Он говорил: «Я сунул руку в осиное гнездо». Спурия Невия решила соперничать даже с женскими персонажами его вымышленных сюжетов — жрицей, проституткой, весталкой, патрицианкой, рабыней, Деметрой. Он приходил в ярость, когда жена, дождавшись его возвращения домой, притворялась, будто сгорает от любви, становилась перед ним на колени, стискивала в объятиях и впивала запах его живота, уткнувшись лицом в волосы на лобке и заодно проверяя, не напряжен ли его член.

То были сороковые годы — время, когда Антоний более не расставался с Клеопатрой, чье лоно познал и Цезарь. Годы, когда Ирод, ставши царем иудейским, восстанавливал Иерусалим и ждал пришествия Иисуса. Боги и фурии окончательно повредили разум супруги Альбуция. Ибис в вольере испустил дух. Альбуций так никогда и не дознался, причастна ли Спурия к этой смерти, глубоко поразившей его. Он любил эту птицу с ее задумчиво склоненной, черной как смоль головой и такой же черной, изящно выгнутой шеей, любил ее загадочный, глубокий взгляд и узенькую белую бахрому над черными ногами. Каждый вечер Альбуций приносил ибису ящерицу или лягушку, а раз в неделю — жирную молодую гадюку.

Жена распечатывала его свитки. Прятала его костяные и тростниковые стили, прятала буксовые таблички, приготовленные для работы. Однажды июньским днем Альбуций вызвал из сада погонщика мулов и распорядился, чтобы тот перенес в дом связки руты и лиственной свеклы; немного погодя он застал Спурию в доме: его супруга с непокрытой головой орудовала в столовой, библиотеке и двух жилых комнатах, сбрасывая на пол, с помощью погонщика, все книги, где фигурировали женские имена. Альбуций велел связать погонщика, ударил в бронзовую вазу и приказал немедля собрать домашнее судилище — процедуру разбирательства вины застигнутых на месте преступления. Войдя в перистиль, он распорядился вынуть из ларя восковые бюсты предков, сотворил перед ними молитву, произнес клятву, потом вторую — над очагом и еще одну — над переносным бронзовым алтарем.

Затем он принес две жертвы — молочного ягненка и петуха для Эскулапа. Осыпал изображения предков сожженными шерстинками ягненка, поскольку сам был плешив. И приступил к древней церемонии развода в той форме, какая была принята во времена царей. Истребовал клятву от присутствующих родичей и клиентов, от трех своих дочерей, от рабов из Сирии, Греции и Нубии. Затем поставил обратно в ларь, одно за другим, изображения предков, величая каждого по имени и окропляя вином.

После этого он возвысил голос. Сравнил неистовые домогательства, коими донимала его Спурия, и все их непотребство с теми узаконенными чувствами, какие римская матрона должна выказывать своему супругу. Любовная страсть поблекла под двойным гнетом безумия и животного вожделения. Он отобрал у нее ключи от дома, используя при этом формулу из Законов Двенадцати таблиц: «Claves ademit exegit» (Ключи отнял, выгнал). Этими словами он объявил о разрыве супружеских отношений. Спурия Невия потребовала свое приданое, и Гай Альбуций Сил незамедлительно вернул ей все сполна, даже без вычета традиционной части, выделяемой на прокорм детей. В заключение Спурия встала на колени, а ее старшая дочь сняла у матери с пальца обручальное кольцо и передала Альбуцию, который торжественно разбил сей атрибут супружеской покорности. Присутствующие вознесли хвалу богам. Затем съели мясо жертвенных животных. Не успели они завершить последнее возлияние, как он приказал вышвырнуть жену и ее служанок на улицу, в чем были.

Цестий заканчивает свой рассказ об Альбуции, вернувшемся в дом, следующими словами: «Он долго стоял в молчании. Потом усердно разодрал в клочья свою тогу, воздел руки и поклялся страшною клятвой — клятвой Гора, — что никогда более не вступит в брак».

Глава десятая

ЦЕЗАРЬ

Одна из древних скандинавских саг, относящаяся к XIII веку, содержит знаменитую кровавую сцену. Герой, по имени Торгейр, видя незащищенный затылок человека, не в силах противиться искушению схватить топор и нанести смертельный удар. По-французски дословно это звучит так: схватить удобный случай за волосы; в данной же ситуации скорее означает: схватить жертву за волосы и отсечь ей голову. Действие происходит близ фермы Хвассафелль. Пастух только что пригнал домой стадо. Он стоит в загоне, устало опершись на посох и глубоко задумавшись. Его подбородок лежит на скрещенных руках, руки лежат на головке посоха; посох, видимо, коротковат, ибо человек слегка горбится или сутулится и шея его вытянута вперед. Злосчастный Торгейр не может совладать с собой: он должен разрубить эту шею. Голова пастуха отлетает на восемь метров от тела и падает в траву рядом с курицей, которая взлетает, испуганно хлопая крыльями.

Торгейра преследуют. Его спрашивают, зачем он совершил это убийство, что плохого сделал ему человек, опиравшийся на посох. Герой отвечает: «Он ничем не обидел меня, но я не смог утерпеть. Уж очень удобно он стоял, как было не нанести ему удар?!» Одним из примеров, свидетельствующих о подлинной страсти к писательству, как раз и является это неудержимое стремление, подобное Торгейровой жажде убийства; настоящий писатель не в силах отказаться от жестокой или остроумной фразы, пришедшей ему в голову, даже если она груба, рискует навредить или просто неуместна в данном контексте. Цезарь — второй Торгейр. В самой своей замечательной книге «Записки о галльской войне» Цезарь пишет: «Возможность одержать победу продиктовала объявление этой войны». Ему была свойственна любовь к внезапному натиску и правдивости. Нужно заметить, что существует два вида правдивости — медлительная, вызывающая зевоту, и внезапная, доставляющая наслаждение решительным натурам. Если обстоятельства способствуют победе, они становятся побуждением к атаке. Достаточно лишь призвать к себе нескольких опытных жрецов, или летописцев, или демагогов, и они изготовят соус, под которым легко проглотить любую стряпню. Цезарь — один из немногих людей, жаждущих власти, который, пользуясь речью, не использует ее для изготовления таких соусов. Он истинный писатель, — другими словами, пишет ради удовольствия писать, даже ради опасности писать — писать правду, то есть убивать с одного удара. Именно из этой неприкрытой правды Цезарь и создает действие, личную свою пропаганду, смертельный удар боевого топора. Он не защищается, оправдывая свои поступки, он описывает их с неистовым пылом откровенности, с беспощадной резкостью выражений, с молниеносностью атаки.

Переходя таким образом к прорыву в языке, в красоте, в стремительности, он обеспечивает себе преимущество почти сексуального порядка, властное и победительное преимущество триумфатора, которому дозволено всё.

Он поражал своим бесстрастием. Искусно изображал простодушие и удивление. Шокирующая откровенность — это прерогатива повелителей. Нужно быть выше доводов разума. Альбуций Сил, который повсюду выискивал свои «sordidissima», был одержим тою же страстью. Никогда и ни в чем не оправдываться, не соглашаться ни на какой компромисс даже из учтивости, но одержимо добиваться своего, идя напролом. Цезарь обладал зычным голосом. Всю свою жизнь он разыгрывал простака. К сему он присовокуплял жизнерадостный нрав, открытый взгляд, видимость спокойствия, малую толику высокомерия и холодности, широко расставленные ноги.

Он отличался высоким ростом, очень светлой кожей лица, полными, даже слегка одутловатыми щеками, стройным и крепким телом. Цезарь любил прогорклое оливковое масло. Он был подвержен обморокам, ночным кошмарам, внезапно прерывавшим сон, и припадкам падучей. Его постоянно обуревала жажда деятельности, занятий, любовных утех, труда. Бездействие казалось ему несчастьем. Это был одержимый.

Наслаждение активной жизнью, лихорадка, порождаемая природной энергией и находчивостью, ореол славы — все это помогает убивать время. Ненависть к апатии и медлительности, к пустой болтовне и скуке, неудовлетворенность обычным ходом вещей, желание обладать телами самых необыкновенных женщин, распростертых на мужском ложе, — это род увлечения, покоряющего всё и вся, род буйной стихии, все вовлекающей в свой заколдованный круг. Он тщательно заботился о своем теле. Ему не только ежедневно подстригали волосы на голове и начисто выбривали щеки, но также выщипывали волоски во всех других местах. Его торс был таким же белым и гладким, как лицо, разве что более мускулистым. Голос был хорошо поставлен, все жесты — в высшей степени энергичны и выразительны. Он прекрасно ездил верхом. Его крайне огорчал тот факт, что он плешив. Альбуций носил широкополую белую шляпу с тесемками. Цезарь зачесывал остатки волос наверх, стараясь прикрыть белеющую макушку. Из тех почестей, коими удостоили его Сенат и народ, он превыше всего ценил право носить в любое время лавровый венок, который скрывал небольшую плешь, угнетавшую его по двум причинам: она отнимала его у молодости и отдавала увяданию и смерти. Он заправлял под пояс сборки своей латиклавии.

Я описываю Цезаря, тогда как Альбуций восхищался Помпеем, тогда как его призвал ко двору Октавиан Август. Цицерон был учеником Молона. Цезарь отправился на Родос, чтобы учиться у Аполлония Молона. Он не любил декламаторов, писавших в резком, сухом стиле. Как ни странно, здесь он предпочитал изысканный, богатый язык и тщательную отделку повествования, хотя собственные его тексты не слишком отвечают этому критерию. Он многое перенял у Теренция.

На Родосе Цезарь овладел не только искусством писать — он еще научился и страху. Его загнал в горы Сулла; пираты брали его в плен, требовали за него выкуп, осуждали на смерть. В первой половине жизни Цезарь — типичный персонаж романов Альбуция Сила. До того как покрыть себя славой, он жил при дворе царя Никомеда в Вифинии, где процветал гомосексуализм. Все солдаты Гая Юлия Цезаря на каждом триумфе поминали пассивную роль, которую он играл при Никомеде.

По возвращении в Рим он, будучи завзятым атеистом, стал верховным понтификом; с тех пор уверенность и ореол славы во всем сопутствуют ему. Цинна назначил Цезаря жрецом Юпитера. Любой «flamen dialis» всегда рассматривался как носитель магической силы. Цезарь водрузил на голову меховую шапку с подбородником. С того времени и появилась игра; воздававшая почести нашему плешивому жрецу: лысые перебрасывались меж собой шапками. И в эту же пору ему поневоле пришлось расстаться со всеми завязками и узлами — и в своих одеждах, и в своем доме. Перед жрецами не полагалось также выставлять стол без еды, дабы сама мысль о лишениях ни на миг не омрачала их душу.

Он неустанно заботился о впечатлении, которое производил на окружающих, желая создать самый, разноречивый образ, какой только возможно, дабы не быть принужденным держаться чего-то одного. Так, будучи верховным понтификом, он пускался в различные эротические похождения и вел жизнь достаточно светскую и открытую, чтобы можно было возбуждать к себе интерес, но не допускать сомнений в своей влиятельности. С этой целью он буквально разорился на подарки. А разорившись, одолжил золото у Красса. Не одержав особых побед, отнял у Помпея его славу. Отнял у Помпея все, даже дочь,— кроме разве того величайшего восхищения, которое питал к Помпею Альбуций.

Неожиданно Цицерон выступает с речью против триумвиров. Катон доказывает, что можно ходить без обуви, босиком, и это приводит его в бешеное исступление. Цезарь захватывает Иллирию и обе Галлии. Целых пять лет он передвигается в носилках, и повсюду за ним следуют две повозки с буксовыми табличками. Помпей завоевывает Испанию. Красс — Сирию. В Галлии Цезарь обнаруживает существование племени, населяющего берега в долине Сены: посреди реки видны два маленьких островка, там растут левкои, гнездятся утки. Они клюют червей в тени собора, которого еще нет; эта тень придает сырой траве, где кормятся утки, сумрачный голубоватый оттенок.

Он много размышлял о камнях, о том, что строится из камней. В 65 году Цезарь был куратором Аппиевой дороги: он приказал вымостить ее камнем. При нем были созданы пристани для разгрузки барж, возведен мост, выстроены два постоялых двора, две почтовые станции с перекладными лошадьми, шесть трактов. Он велел ставить на каждой миле путевые столбы и высекать надписи, прославляющие его имя, — эдакие рекламные щиты той эпохи, более долговечные, конечно, но столь же заметные. Цезарь коллекционировал драгоценные камни, предпочитая крупные, размером чуть ли не с булыжник, а также чеканные сосуды, амфоры и статуи, покупал за бешеные деньги красивых и образованных рабов. Собирал он и картины старинных мастеров, в частности Перейка. В 59 году он подарил женщине, которую любил сильнее всех тех, с кем спал, — Сервилии, матери Брута, — жемчужину стоимостью в полтора миллиона денариев.

Больше всего на свете он любил друзей, но их у него не было. Публий Клодий надевает длинную женскую тунику, прикрывает голову накладными волосами. Вспоминается роман Альбуция «Raptus in veste muliebri» (дословно: «изнасилованный в женском наряде»), где юношу, облачившегося в женские одежды, насилуют мужчины. Клодий проникает в дом Цезаря во время праздника Доброй Богини. Поставленный перед выбором между любовью и дружбой, Гай Юлий Цезарь ни минуты не колеблется. Он отвергает жену. И сохраняет друга. Не было человека, кому он поверял бы свои тайные мысли.

Всю свою жизнь он провел в носилках, за написанием писем. Он писал всюду и всегда — в пути, за столом, в постели. Говорил, что нужно уметь находиться сразу в нескольких местах и использовать как свое присутствие, так и отсутствие, ибо второе из них более загадочно и интригующе, нежели первое. Его главными секретарями были Оппий и Бальб. У них имелся свой тайный шифр и условные сокращения.

Счастье не знает пределов. Повелевать, наслаждаться любовью, строить мир, где все тебе подвластно, жить в бесконечном вихре деятельности и новых, неожиданных свершений, из страха, что в покое все загнивает, сплавлять воедино удачу и усталость, прозрение будущего и внезапные препятствия на пути к нему — все радовало его, все доставляло удовольствие. Мне помнится одна фраза Цицерона, которая включена в «Латинскую грамматику» Кейру и может служить тому убедительным примером: «La cause de Cesar ne manquait de rien: elle manquait seulement de cause». В пятом классе мы хором декламировали это изречение, и оно казалось нам пустым, ходульным. В те времена школьники носили короткие серые фланелевые штаны, из которых торчали худые озябшие коленки — голые, незагоревшие

коленки, испещренные черными зудящими болячками. Их всегда ужасно хотелось отковырнуть, но было боязно. И это тоже захватывало, только по-другому. Время никак не проходило, но вдруг прошло. И ныне эта фраза Цицерона кажется мне все более и более мудрой, ибо в ней заключена вся правда. Правда о любых вещах, о любом поступке, о любом живом существе. Правда обо всем на свете, вплоть до сплетенных ног в породившем нас соитии. Вплоть до внезапного возникновения полового органа у зародыша на двадцатый день жизни в материнском чреве. Вплоть до ссадин на детских коленках, как раз над краем фланелевых штанишек; их ткань слегка вохрилась, кое-где ворсинки сбивались в комочки. Вплоть до этих сереньких комочков. Но довольно о Цезаре.

Глава одиннадцатая

РОМАНЫ О ГОМОСЕКСУАЛИСТАХ И РАСПУТНИКАХ

Итак, Альбуций примыкал к партии Помпея. В продолжение трех месяцев он активно занимался доставкой оружия для его сторонников. В ту пору ему едва исполнилось двадцать лет, он еще не был женат, еще не публиковал свои романы, однако до самой смерти Альбуций Сил хранил верность помпеянцам. Вот они — плоды воспоминания о чутких крошечных ушках серого гиппопотама. О Помпее Альбуций говорил: «Dederunt victis terga victores» (Мы видели, как победители бегут от тех, кого победили). Цестий утверждал, что Альбуций украл эту максиму у Публия Аспрена. Впрочем, в Риме все писатели занимались взаимным плагиатом. Искусство понималось как соревнование произведений и соперничество людей. Оригинальность сюжета, как и оригинальность мысли, не считалась главенствующей. Никто не говорил: «старинные» и «современные», «старые» и «молодые»; существовало лишь противопоставление «древних» «новым», при том что эти последние стремились попасть в разряд «древних». Среди романов Альбуция вряд ли сыщется хотя бы один, чей сюжет он мог бы назвать своим собственным. Персональными надлежало быть только нюансам, манере письма, лексике, деталям и стилю. Так, однажды Ареллия Фуска обвинили в краже какого-то тезиса у Адэя, на что Ареллий возразил: «Do operam ut cum optimis sententiis certem nec illas corrigere conor, sed vincere» (Я стараюсь бороться с самыми удачными мыслями, но не ослабляя их, а захватывая в плен).

Отец Сенеки-ментора в беседе с другом упомянул максиму, которой пользовался Фукидид: «Успех надежно скрывает и маскирует в своей тени все промахи». Альбуций напомнил, что Саллюстий украл эту максиму для жизнеописания Цезаря: «Успех — покрывало для пороков». Альбуций Сил сказал: «Саллюстий — умелый мастер. Он победил грека, обокрав его». Я изложу здесь, слово в слово, шесть романов, чей юридический аспект — чистейшая условность. Отзвуки всех этих дебошей, гомосексуальных насилий и солдатских разгулов до сих пор напоминают о войнах, обагрявших кровью мирные города и селения и наводивших ужас на всю страну.

СОЛДАТ МАРИЯ

MILES MARIANUS

Во времена войн с кимврами некий трибун, родственник Мария, то и дело запускал руку под тунику одного молодого солдата и хватал его за тестикулы. Но юноша всякий раз отвергал эти авансы и, разжав пальцы трибуна, спасался бегством в лагерь.

Спустя некоторое время скорченный труп трибуна находят в луже крови, с перерезанным от уха до уха горлом. Молодой солдат сознается в этом убийстве. Его приводят к Марию, в ту пору императору:

— Разве ты не должен был повиноваться старшему?

— Солдат готов претерпеть любые тяготы войны, вплоть до гибели, но подставлять свой зад другому он не обязан.

— Неужто твой зад стоит жизни трибуна? Уж не думаешь ли ты, что уважение к чистоте твоего зада сможет умерить скорбь от потери родственника?!

— Он замарал чистоту ваших знамен.

— Долг солдата — защищать честь Рима, его победоносных орлов, добродетели его граждан и мужскую гордость его солдат.

— Мой родич запятнал себя лишь грязными намерениями, которые ты ему приписываешь. Он не осквернил тебя своею спермой.

— Древние возвращались из боя, покрытые пылью и кровью. Но они не возвращались с ляжками, скользкими от смазки и спермы.

— Ты с полным основанием жалуешься на наш испорченный век, но мой родственник был испорчен не более, чем этот век.

— Я был бы недостоин зваться твоим солдатом, ежели проявил бы уступчивость, и еще более низок, ежели проявил бы трусость.

ИЗНАСИЛОВАННЫЙ ЮНОША

RAPTUS IN VESTE MULIEBRIS[1]

Некий юноша отличался красивым лицом и прекрасными черными глазами. Как-то раз он поспорил с двумя своими друзьями, что покажется на люди в женской одежде и женском парике. В таковом облике он стал прогуливаться по улице. И когда ему свистели вслед, он еще усерднее изгибался и кокетливо поводил бедрами. Но вот на углу одной из улиц Субуры его окружают десять молодых людей. Сперва они силою принуждают его к сношению через рот. Потом срывают с него одежду и с хохотом обнаруживают под нею мужские гениталии. Вслед за чем насилуют его по очереди, все десятеро, невзирая на пронзительные крики своей жертвы. Разрывают ему анус.

Изнасилованный юноша подает жалобу на своих обидчиков. Но жалоба эта оборачивается против него самого: суд обвиняет его в том, что он облачился в женскую одежду, прикрыл голову накладными волосами и размалевал себе лицо. Тем самым он насмеялся над паллою честных гражданок. Магистрат объявил:

— Apud patres nostros nefas putabatur brachium toga exserere (Во времена наших предков считалось преступлением оголить руку, скрытую тогой).

ВНУК

NEPOS EX MERETRICE SUSCEPTUS[2]

Некий человек безжалостно изгнан из дома своим отцом, своей матерью и своим дядею, да еще с помощью четырех рабов, за то, что не хочет расстаться с куртизанкой по имени Гиспала, в которую влюблен без памяти. Он стал жить с нею. Они любили друг друга. У них родился сын, которого они вместе и воспитали. Но потом этот человек заболел. Он послал за отцом, чтобы поручить ему своего сына, сказавши так:

— Я тебе уже не сын. Но этот ребенок — твой внук. Его родила от меня Гиспала.

Он умер. Едва куртизанка предала его тело огню, как отец явился к ней. Он не потребовал у нее урну с прахом, но взял к себе в дом младенца. Его младший сын затеял процесс против отца. Он обвинил его в слабоумии.

Отец:

— Эта куртизанка была примерной супругой. Я сам видел, как усердно она заботилась о больном и как горевала. Мало сказать, что волосы ее были растрепаны, — она рвала их, обуянная скорбью.

Младший сын:

— Он уже не был тебе сыном. Ты выгнал его из дома.

Отец:

— Мне сказали: твой сын умирает. Я поспешил к нему, я бежал как безумный (Amens cucurri).

— Я — твой единственный сын.

— Там, в доме куртизанки, я увидел двух моих сыновей. Один умирал. Другой плакал.

— Incidit in meretricem inter omnia mala etiam fecundam (Он встретил блудницу, которая помимо прочих своих пороков отличалась еще и плодовитостью). Отец, ты должен отвергнуть ребенка, рожденного бог знает от кого!

— Я готов признать, что был безумен — в тот миг, когда глаза мои не видели, которого из сыновей должен изгнать.

— Adoptavit ejus filium propter quam etiam suum ejecerat! (Мой отец усыновил ребенка от этой шлюхи, из-за которой отверг родного сына!) Я обвиняю своего отца в слабоумии.

— Ut intravi, cadentes jam oculos ad nomen meum erexit fugientemque animam retinuit. «Pater» inquit... (Когда я вошел и он услышал мое имя, то открыл глаза, уже затуманенные близкой смертью, и удержал готовое отлететь дыхание. «Отец мой», — прошептал он...) А потом спросил: «Где мой брат?»

Мы можем привести отрывки из девяноста сюжетов Альбуция Сила. Среди романов о разврате есть еще одна декламация, где отца обвиняют в слабоумии: некий отец задумал хитростью вернуть сына, погрязшего в распутстве. Он делает вид, будто и сам предается блуду, бесчестит свои седины развратными ласками шлюх, душится благовониями, удлиняет свою тогу, украшает ее яркой каймой. Мало-помалу старик входит во вкус. Проматывает свое состояние. Сын, обеспокоенный неминуемым разорением, обвиняет своего отца в безумии.

В «Слепом развратнике» Альбуций выводил на сцену десятерых юношей, проигравших в кости все свои богатства. И вот, лишившись состояния, вздумали они поставить на кон собственные глаза, дабы отыграться: тот, на кого падет жребий, во-первых, даст себя ослепить и, во-вторых, получит несколько тысяч денариев вспомоществования, которое государство оказывало после расследования причин несчастья. Проигравшим считается тот, кто вытянет самую короткую кость. Один из них выбирает такую кость; девятеро других выкалывают ему глаза, однако государственное казначейство отказывает в сумме, на которую рассчитывали игроки. Слепой начинает процесс против казначейства, но магистрат объявляет, что призван помогать изувеченным, а не оплачивать изувеченье.

ЧЕЛОВЕК, СОБЛАЗНИВШИЙ ДВУХ ЖЕНЩИН

RAPTOR DUARUM

Некий человек тайком проникает в сад одного гинекея. Той же ночью он силой овладевает там двумя юными девушками. Первая требует наказать его смертью. Вторая хочет, чтобы он на ней женился.

В романе описан спор сестер. Виновник преступления со скрученными руками находится в атрии. Ноги его, однако, не связаны. Из дома несутся стоны и плач, крики радости и шум приготовлений к свадьбе. Мать подходит то к одной, то к другой дочери. Рабыни также бегают между двумя девушками. Младшей сестре говорят:

— Он не согласен жениться.

— Но он разбудил мое сердце, когда овладел мною, — отвечает та.

— Пускай его подвергнут пытке. Пускай распнут на глазах у всех. Пускай он умирает целый день, этот насильник, осквернявший целую ночь двух девственниц, — требует старшая.

— Он сказал мне: Dum te peto, in illam incidi (Отыскивая тебя, я наткнулся на другую). Он любил меня. Он овладел мною на коленях.

— Он овладел тобою силой, против твоей воли.

— Его любовь была так неистова, что он забыл спросить, согласна ли я ответить на его желание.

— Он зажал мне рукой рот. Сорвал с меня ночную тунику. Связал мне руки. Я требую, чтобы это насилие было наказано смертью.

— Сестра, если ты любишь меня, прости моего мужа!

Альбуций разрешал эту коллизию следующим образом: мужчина не может жениться на двух женщинах сразу, но он может умереть из-за двух сестер.

— Я должна тебя огорчить, — сказала мать, — у твоего супруга есть любовница. Он изменил тебе с нею в ночь перед твоей свадьбой.

ИЗНАСИЛОВАННАЯ ЖЕНЩИНА

RAPTA

Некая девушка, которую изнасиловали в саду, близ куртины с розами, хочет выйти замуж за своего насильника, но встречает отказ.

Девушка:

— Я скорблю о том, что меня ранило.

Молодой человек:

— Мой живот ни разу не прильнул к ее животу. Она скорбит о том, чего не было.

Девушка:

— Я не желаю смерти тому, кто меня опозорил. Я заявляю свое неотъемлемое право на того, кто отвергает мою руку.

— Я не смотрю на женщин. Ни разу в жизни не приподнял я свою тунику. Клянусь, что не знаю даже, что растет у меня меж ног.

— Это ты лишил меня девственности. Вспомни о розах.

Тут-то насильник вспомнил об аромате роз и впрямь согласился признать содеянное, сказавши так:

— Nox, vinum, error... (Ночь, вино, безумие...) Да, я соблазнил, я изнасиловал ее. Луна не сияла в небе. Во тьме, едва видные, смутно белели розы. Одновременно увидел я и ее лампу, и ее грудь. О, как всесильны красота и аромат женщин, когда они молоды!

Однако этот последний сюжет, не очень типичный для Альбуция, скорее можно приписать Юнию Галлиону.

Глава двенадцатая

СМЕРТЬ ЦИЦЕРОНА

У подножия крепостной стены тоже цветут розы, только желтые, крошечные, дикие, запорошенные пылью, которую не смывает даже утренняя роса. Стоит середина сентября 48 года. Цезарь находится в Трое, где оплакивает Энея, освобождает город от налогов и покидает новые террасы, защищенные каменным барьером. Илион голосует за возведение статуи Цезаря. Выбитая на нем надпись пережила века: «Гаю Юлию Цезарю, сыну Гая, верховному жрецу, императору, потомку Ареса и Афродиты, возрожденному богу, спасителю человечества».

Иногда человечеству выпадает счастье не знать спасения. В конце сентября Цезарь решает вновь посетить Родос. Он посещает Родос. Вспоминает детские годы. Едет на могилу своего учителя Аполлония. Цезарю пятьдесят два года, он наслаждается жизнью и странствиями. За спиной у него одиннадцать лет непрерывных войн. Он садится на корабль, который доставляет его с Родоса в Александрию. Под навесом, растянутым на палубе, в бронзовой вазе стоит огромный букет пурпурных роз. 2 октября судно входит в гавань, причаливает к берегу. Цезарь спускается по деревянным сходням, ступает на землю; ему подносят голову Помпея. Он отворачивается. Ему подносят перстень с печатью, принадлежавший Помпею: слезы брызжут у него из глаз. Он прикрывает глаза рукою. Идет по пристани, в толпе греков и египтян. Что-то неожиданно сломалось в нем. Он лишился врага. Кончено извечное соперничество, которое всю жизнь подстегивало его. То, что на протяжении двадцати трех лет вдыхало в него энергию, теперь, чудится ему, бесследно исчезло — и душа опустела.

Чуть позже он скажет:

— Пережить другого всегда постыдно.

Ему уже не так легко дышится. От езды в носилках ломит все тело. В 47 году Цезарь верхом прибывает в Малую Азию, возвращает Армению Дейотару, Каппадокию — Ариобарзану. Это занимает у него пять дней. 2 августа 47 года, находясь в Зеле, он диктует рабу-писцу проект приветствия для своего триумфа. Он утомлен. Пишет в Рим: «Veni, vidi, vici», изобретая, таким образом, и телеграмму, и рифму.

Цезарь подсчитал, что его «груда мертвецов» составляет примерно 1192000 убитых врагов; никто, по его мнению, не воевал лучше, и ни один полководец, ни современный, ни древний, не может с ним соперничать.

В 46 году (то есть на 708-м году существования Рима) Альбуций впервые увидел жирафа и буквально влюбился в него. Этой радостью он был обязан Цезарю; чтобы накормить животное, ему подавали траву на шестах пятиметровой длины. Альбуций восторженно созерцал это существо, жующее пищу совсем как человек. Он любовался стройными, длинными ногами жирафа, его неспешной грациозной поступью, нежной пятнистой желто-коричневой шкурой. Его восхищали большие темные глаза с длинными ресницами, выразительный, чуть удивленный взор, коротенькие смешные рожки с кисточками на концах, молчание, изредка прерываемое шумными вздохами и фырканьем. Он смотрел, как жираф спит ночью стоя, в загоне близ Помпеева форума, и не мог прийти в себя от изумления. Готовился четверной триумф Цезаря.

В триумфе по Марсову полю проследовали слоны, жираф, Клеопатра во всем своем великолепии, пленная Арсиноя, восковой Катон, пронзающий себя мечом, Верцингеторикс — живой и в цепях, две галеры, поставленные на колеса. Этот «смутный год» — 708-я годовщина Рима и 46-й год до явления Иисуса из Назарета — насчитывал 445 дней. Цезарю исполнилось пятьдесят шесть. Изменив, по предложению Созигена, календарь Нумы, он испытал от этого удовольствие, непонятное даже ему самому. Он пожелал озарить свое имя сиянием самого теплого месяца в году, и квинтилий стал называться июлем.

На 709-м году Рима, в один августовский вечер, стоя на берегу Тибра, Цезарь изрек по поводу Долабеллы и Брута: «Толстые и аккуратно причесанные мне не страшны. Я боюсь тощих и бледных». Эти слова Цезаря могли бы принадлежать декламатору.

Есть и другое изречение Цезаря, которое мне хотелось бы привести здесь, ибо оно столь же прекрасно, сколь и горестно. Обезглавив Помпея, сторонники Цезаря понуждают его уничтожить и Цицерона. Цезарь отказывается. Он говорит: «Цицеронов не убивают. Нельзя обрекать на вечный мрак то, что бросает на вас тень». Он любил власть и добился для себя всей ее полноты. Но он не хотел такого господства, которое бы его принизило, сделало его судьбу, его жизнь менее необыкновенной, менее божественной. Увы, в отличие от честолюбия Марка Цицерона притязания Гая Цезаря не находили поддержки у окружающих. Он ожидал награды, но не знал, в какой форме, в какой монете она могла бы выразиться и кому пристало ее выдавать. Вокруг него образовалась пустота. Юлии больше не было. И только два его секретаря записывали мысли, которых не понимали: «Отныне одна усталость вознаграждает меня за все усилия. Даже ненависть к соперникам и та перестала наполнять мою жизнь. Член мой ослабел и способен извергнуть лишь несколько жалких капель. Все, что я делаю, обречено на небытие или тонет в безграничном пространстве. Вокруг меня пусто. Стоит мне пристальнее взглянуть на тех, кто мне нравится, как я читаю страх в их глазах».

О жизни Гая Альбуция Сила при диктатуре нам известно лишь то, что он находился в этот период в Риме, что он остался в живых и что он до самой смерти был верным сторонником Помпея. Цезарь не удостаивал вниманием его романы, а быть может, и не знал об их существовании. Сохранился роман Альбуция об убийстве Цицерона, похоже написанный с рассказа очевидцев и весьма щедрый на восхваления. Роман этот относится в 35 году (Альбуций упоминает в нем о смерти Саллюстия). Текст его поистине замечателен, хотя историки презрительно трактуют его как несерьезный. Но видел ли кто-нибудь из нас историка, который был бы серьезен? Историки — народ боязливый, они изображают уверенность в том, что все творящееся в мире людей взаимосвязано. И потому отчаянно цепляются за королей, как истерички — за ляжки любвеобильных мужчин. Они больны страхом и привержены мифам куда более самих декламаторов, с их пылкими измышлениями на форуме. Они же щеголяют знанием дат, стараясь затмить точностью математиков. Кто любит убаюкивать себя тихим шепотом? — Коллекционеры, воздвигающие каменные дамбы в защиту от океана. Я собираю и пересказываю эти отрывки из двадцати страниц, написанных Альбуцием в то время, когда умирал Саллюстий. И неожиданно мне приходит в голову, что именно Саллюстий был женат вторым браком на первой жене Цицерона. Сцена эта грубовата и нелицеприятна, Альбуций лишь вскользь упоминает о ней в своем романе. Марк Туллий Цицерон только что примкнул к партии Помпея. Теренция входит в библиотеку мужа. Марк, раздраженный неожиданной помехой в работе, оборачивается к супруге. Вокруг него сидят рабы-стенографы. «Друг мой, — громко объявляет Теренция, — ваше решение было признано ошибочным. Вы принадлежите к партии побежденных. Я развожусь с вами». — И вскоре выходит замуж за одного из фаворитов Цезаря — Гая Саллюстия Криспа, в ту пору еще не историка.

В 35 году, сразу после кончины Саллюстия, Альбуций создал роман «Попиллий, убийца Цицерона» (Popillius Ciceronis interfector). Первая сцена разворачивалась в претории. В коротком идиллическом экскурсе в прошлое — около 105 года — Альбуций описывал детство Цицерона, жизнь мальчика в семье крестьян-вольсков, игры на берегах Лириса, каморку, примыкавшую к мастерской сукновала, откуда шла едкая вонь мочи. Затем следовало восторженное повествование о его блестящей карьере: знаменитый адвокат-ходатай по имущественным спорам, затем претор, затем консул, затем Отец Отечества, затем авгур, затем император, колеблющийся между партиями Помпея и Цезаря и жаждущий для себя триумфа, квадриги и вышитой тоги. Далее Альбуций рассказывает о Попиллии: обвиненный в отцеубийстве, тот в слезах стоит перед судьями. Толпа требует предать его смерти. И тут Альбуций выводит на сцену Цицерона, который произносит речь и этой речью спасает Попиллия.

Вторая глава чрезвычайно коротка: Альбуций всего в нескольких словах пишет об ужасной смерти Цезаря и о Бруте, который той же ночью бродит по Риму, взывая о помощи с криками «Цицерон! Цицерон!», словно хочет защитить себя именем великого консула. Неожиданно действие сменяется июлем 44 года, когда были устроены игры, посвященные душе Цезаря, и в небе над Римом засияла «sidus Julium» — звезда Цезарей. Речь идет о комете, которая непреложно доказала римлянам, что Гай Юлий Цезарь был богом и что его душа, явившаяся таким образом, вновь подает им знак, взывает о мщении. Этот миг и стал зарею Империи. Октавиан тотчас использует полет кометы — «sidus», звезды Цезаря, — чтобы стать жрецом: из ее огня он сотворяет свой персональный нимб. Альбуций описывает Цицерона: тот ничего не понимает и, вообразив, будто это он манипулирует Октавианом, заразившимся «звездной болезнью», требует головы Антония. Октавиана пока еще зовут не Августом, а «Divus Julius».

Сцена третья: октябрь, Болонская равнина, маленький островок посреди Рено. Антоний, Октавиан и Лепид ведут торг по поводу необходимых убийств. Первым в списке стоит Цицерон. Октавиан вспоминает речь своего дяди и подтверждает ее свидетельством Саллюстия, одного из своих офицеров, находящихся тут же рядом. Но его доводы тщетны. Лепид и Антоний жаждут крови. Антоний вызывает Попиллия, отводит его в сторону, под сень оранжевой ивы. И приказывает Попиллию убить Цицерона.

— Цицерон — мой отец, — отвечает Попиллий, — поскольку я обязан ему жизнью. Я не могу выполнить твою просьбу.

— Я твой генерал, а ты мой солдат, — говорит Антоний.— Республика сможет обрести мир, только если этот человек умрет.

— Значит, я буду первым в истории, кто дважды совершит отцеубийство.

— Ты должен убить его своей рукой, — сказал далее Антоний Попиллию (по версии Квинта Атерия), — именно потому, что был привязан к нему; пускай же он коснется своей судьбы: «Molestius feret se a Popillio occidi quam occidi» (Смерть от руки спасенного им Попиллия будет для него вдвое горше, нежели сама смерть).

И последняя сцена: в нескольких строках Альбуций описывает, как Цицерон последний раз спасается бегством, покидает Тускул, добирается до Астуры, а оттуда, на судне, до своей усадьбы в Гаэте. Столетние юпитеровы вороны налетают на реи и яростно рвут клювами снасти, пока Цицерон мирно спит в каюте. Это происходит 7 декабря 43 года. Пока он садится в носилки, чтобы пересечь лес и покинуть Гаэте, отряд солдат под командованием Попиллия подходит к стене, окружающей усадьбу. Вольноотпущенник по имени Филолог предает своего хозяина и указывает тропу, по которой ушли Цицерон и его люди. Попиллий спешит следом. Цицерон замечает его, велит носильщикам остановиться, раздвигает занавеси носилок и пристально вглядывается в Попиллия, поднеся левую руку к морщинистому лицу и поглаживая заросший щетиной подбородок. Попиллий называет себя. Цицерон с улыбкой отвечает:

— Popillio semper vaco (Для Попиллия у меня всегда найдется свободное время).

Попиллий резко говорит:

— Я принес тебе много свободного времени,— и одним взмахом меча отсекает Цицерону голову вместе с шеей (caedit cervices tanti viri et umero tenus recisum amputat caput). Затем Попиллий отрубает ему кисти рук. Отправляет голову и руки Цицерона Антонию. Антоний приказывает выставить их на рострах.

Роман всегда правдоподобнее хаоса реальных жизней, которые он собирает воедино и упорядочивает в виде искусно выстроенной интриги и убедительных подробностей. Даже история подчиняется закону интриги хотя бы потому, что политика сама по себе интрига, если она воплощает существование целого народа в истории отдельной семьи, где все вертится вокруг злодейски убитого отца, или в бесконечном сериале, где враждуют меж собой многочисленные родственники. Альбуций опустил в своем романе один реальный эпизод, облюбованный всеми без исключения историками. Когда Антонию вручили голову Цицерона, Фульвия попросила дать ей эту голову перед тем, как прибить ее на ростры. Она с трудом разомкнула челюсти Марка Туллия Цицерона, вытащила наружу его язык и воткнула в него иголки, чтобы он не смог говорить в аду и порочить их имена, жалуясь теням других умерших.

Но Альбуций не удержался от искушения закончить «Popillius Ciceronis interfector» двумя пассажами, скорее жалостными, нежели педантически точными: «Попиллий стал примером для всех нас: Nullos magis odit quam quibus plurimum debet» (Особенно он ненавидит людей, коим обязан более всего на свете). И добавляет, перед тем как завершить роман: «Все головы непрестанно поворачиваются к рострам, и непрестанно, их взорам предстают глаза и руки красноречия, выставленные напоказ». Концовка же декламации была на редкость безвкусной, такую мало где встретишь. Сенека яростно осуждал ее. В ней Альбуций описывает свояченицу Цицерона, Помпонию, которая, желая отомстить за него, но не осмеливаясь обрушить свой гнев на Антония или Попиллия, подвергла пыткам Филолога в деревянной пристройке виллы в Гаэте. Она морила его голодом и время от времени вырезала из его тела небольшие кусочки мяса, заставляя съедать их. Однажды, незадолго до того как он испустил дух, а было это в январские иды, она вырвала ему язык, разрезала его на ломтики и стала давать по ломтику раз в три дня, засовывая в рот и приговаривая: «Ешь, Филолог, ешь свой язык!»

Глава тринадцатая

ЖЕЛАНИЕ БЫТЬ ГОМЕРОМ

Россказни Азиния Поллиона и Цестия вдруг становятся аппетитными, как хлеб, только что вынутый из печи. Более того, как ломтики языка, если их слегка присолить. Я пользуюсь ими, стараясь притом не подчеркивать, насколько они неправдоподобны. Оба этих сплетника получали удовольствие от злословия. Но благодаря этому удовольствию мы хоть что-то узнали о самом Альбуции. Азиний Поллион пишет, что Альбуций с приближением старости не знал утех, получаемых от других. Он так и остался ребенком. Посещал отхожие места, желая, чтобы его там мастурбировали стоящим. Мне кажется, в данном случае «sordidissima» превращаются в миф, а впрочем, наш герой чаще всего испытывал беспокойство, внушаемое, быть может, страхом перед неприятностью, которая в XVII веке постигла великого французского историографа, носившего имя Буало: его клюнул в причинное место индюк. Было ему в ту пору шесть лет. Он играл на острове Ситэ, с той стороны, что смотрит на набережную Августинцев.

Мне вдруг приходит в голову, что я «клюнул» на этот эпизод отнюдь не случайно — так птичий клюв уверенно находит зернышко или червяка. И Сенека-старший, и Поллион, и Порций Латрон сообщают, что Альбуций был подвержен приступам меланхолии, во время которых ему случалось терять дар речи. Иногда он воображал себя скопой: клевал воздух, махал руками, точно крыльями, и ловил на лету воображаемую добычу. После наводнения в Пьемонте, в Новаре, когда он лишился двадцати коров и быков, целой фермы, восьмерых рабов, одиннадцати женщин и трех гектаров полей с несжатым урожаем, он начал писать роман о противоестественной любви жрицы-настоятельницы к своему пасынку, слепому содомиту, открыв его следующими словами: «О судьи, мы извечно стоим по пояс в воде смерти, за одну ночь она вздымается до самого подбородка. Временами нахлынувшие волны мешают нам говорить». Дождавшись своей очереди декламировать, Цестий притворился, будто не может разжать зубы. Наконец он отер рот полою своей тоги и возгласил: «О судьи, простите великодушно мое молчание. Волна Альбуция затопила мои уста. Я ждал, когда смерть отхлынет прочь, вернув нам поля мидий».

Имя Альбуция Сила так и осталось для нас неотделимым от этого страха. Прошло две тысячи лет. Его страх перед исчезновением мог исчезнуть вместе с телом, в погребальном костре, в урне. Но имя не только сохранилось в своей первозданной форме: язык, который мы унаследовали от Рима и на котором говорим, преображает его. Мои губы произносят «Альбуций Сил», и сразу приходят на ум слова «силиться» (он силится заговорить), «бессильный» (он бессилен заговорить). Вспоминается внутренняя прогрессивная рифма, cius silus, которой предшествует Альба — самый древний город народа, изъяснявшегося на этом языке. И в памяти внезапно всплывает мальчик Асканий, путешествующий дневными переходами до Лациуму. Это было в 1148 году до н.э. Он спускается по альбанским горам, минует сосны и пробковые дубы, подходит к озеру. На берегу его ждет челнок, выдолбленный из ствола лавра. От запаха бледно-желтых цветов и мелких гроздей голубых ягод («bacca laurea») у него саднит горло. Он садится в душистую лодочку, что покачивается на воде. Вертит в пальцах красную ветку акации. Это картина мира. Иными словами, доска, водруженная на перекрестке дорог и покрытая гипсом.

Он так и не опубликовал свои «юридические» романы. Ни один декламатор не использовал эти сюжеты, неожиданные и шокирующие своими эксцессами. Цестий пишет в своей «Сатире»: «Vagabatur lugubri sordidaque praetexta» (Он носил одежду неряшливую, как носят дети, и неимоверно грязную под предлогом траура). Римские контроверзы попали в «Gesta Romanorum» и в XII веке были переведены как роман, под названием «Желтофиоль Новых Француженок».

Накануне мартовских ид 43 года Цезарь ужинал в доме Лепида. Он съел две барабульки с хлебом. Поедая филе двух этих рыб, он прямо за столом подписывал корреспонденцию. Он привык работать таким образом. Ночью налетевший шквальный ветер переломал деревянные ставни и настежь распахнул бронзовую дверь спальни. Жена Цезаря, Кальпурния, проснулась в слезах. Умирая, он говорил на латыни — только он один. Заговорщики же изъяснялись по-гречески. Ему нанесли двадцать три удаpa. Брут вонзил меч ему в пах. Он испускал короткие крики. Накрыл голову тогой. Заслонил рукою член, обагренный кровью из раны, которую нанес ему сын женщины, любимой им более всего на свете.

Иудейская община выражала скорбь по умершему диктатору гораздо громче всех других, ибо великий Цезарь победил Помпея, взявшего некогда Иерусалим и осквернившего Храм. Это событие навсегда запечатлелось в памяти еврейского народа. Октавиан спешно вернулся из Греции. Прибыл в порт Пирея. Сел на маленькую галеру. Он был даже не худым, а тощим, тщедушным, по-гречески говорил пришепетывая и выказывал внешнее смирение — верный признак всесокрушающей гордыни. Он был чрезвычайно робок, но хитро обратил это свойство себе на пользу, присовокупив к нему еще и молчаливость. Всю свою жизнь он страдал от лишаев, от врожденной слабости левого бедра и ноги, от судорог в указательном пальце правой руки, от почечных колик и желчных камней, от хронического насморка. Будущий император Август не отличался каменным бесстрастием. Это был ярко выраженный истерик, что, однако, не мешало ему быть достаточно красивым.

Всю свою жизнь Альбуций ненавидел Августа. Он слышать не мог, как тот говорит по-гречески. Альбуций любил сладкие пирожки с каштанами. Не переносил сальных свечей. На Целиевом холме, к востоку от большого парка, у него было два дома, стоявших углом. Внизу, у каменной ограды, росли кружком олеандры. Чуть выше — старые, но все еще стройные ярко-зеленые кипарисы. Середину склона занимала густая платановая роща.

Альбуций вставал до зари. Смотрел, как поднимается солнце. Он любил солнечный восход, но наблюдал за ним с некоторым беспокойством. «Миру приходит конец, — часто говаривал он. — С некоторых пор мне чудится в солнце какое-то колебание, словно оно не решается всходить на небосклон».

По рассказам Сенеки, в самые пасмурные дни он сетовал: «Numquid perpetuus ignis exstinctus est?» (Стало быть, угас вечный огонь?) И еще говорил так: «Я ненавидел Спурию. Но от нее родилась плодовитая дочь, эту я любил. Она умерла в родах, и ее лицо запечатлено у меня в голове, за оградою моего лба. Другая моя дочь — старшая — жирная незамужняя распустеха с утробой, полной вина, и маткой, полной спермы, которую не умеет спускать. Полия обожает меня, но, увы, без особой взаимности».

Это Альбуцию принадлежит изречение: «Introrsus erumpentes lacrimas ago» (Я отвергаю слезы, готовые пролиться).

В углу дома с южной стороны была устроена вольера. Известно, что во время очередного приступа меланхолии Альбуций произнес следующие слова: «Я испытываю горечь оттого, что возбуждаю столько сомнений в намерениях, коими руководствуюсь, и столько беспокойства из-за декламаций, которые слагаю. Я остановлюсь тогда лишь, когда спущусь в Эреб, в тот самый миг, когда преклоню колени перед автором „Одиссеи". Думаю, отцы правильно поступили бы, покарав меня за желание стать Гомером». Он любил бродить по парку. С приходом старости его любовь к птицам угасла. По утрам он бродил в густой роще влажных платанов.

Глава четырнадцатая

ОТЦЫ И СЫНОВЬЯ

Он страстно хотел иметь сыновей. Но рождались только дочери: одна мертвая, вторая — миланка, третья — Полия. Он никогда не говорил о своем отце. Но вспомним о жалобе отца в его «Предводителе пиратов»: «Всюду под внешним покровом звучат стенания сыновей». А сын, предводитель пиратов, спасшийся некогда от гибели в морской пучине, ответил на это: «Ты всегда желал мне смерти».

Альбуций завершил свой роман так: «Мы лишь жалкие обломки в любви отцов». Короткие пересказы сюжетов, записанные Сенекой, Цестием, Ареллием и Азинием Поллионом, суть все те же обломки в любви просвещенных людей. Я поочередно излагаю здесь восемь из этих обломков.

СЫН, РАСТИРАЮЩИЙ ЯД

TER ABDICATUS VENENUM TERENS[1]

Некий отец возненавидел своего сына. Трижды он выгонял его из дома.

И трижды суд заставлял отца восстанавливать сына в правах. Однажды отец застиг сына за растиранием ядовитого порошка.

— Что ты делаешь? — спросил отец.

По взгляду сына он догадался, что тот намерен его убить, и понял, какая причина толкнула юношу на это злодейство. Одной рукой он схватил ступку из желтого мрамора, другой вцепился в плечо сына. Плечо сына дрожало под его пальцами. Не выпуская ступки и сына, он тут же доставил их к судье.

— В четвертый раз я отрекаюсь от своего сына, — объявил отец. — Он толок яд в желтой мраморной ступке. Вот эта ступка.

Судья допросил сына. Сын признал, что готовил яд, однако сказал:

— Mori volui (Я хотел умереть). Трижды отец выгонял меня из дома. Похоже, во мне есть нечто ужасающее. Нечто внушающее ненависть моему отцу. Я не достоин жить. Я устал переносить эту ненависть. Мне захотелось скорее покончить с собой. И я приготовил яд.

Отец:

— Нет. Он замышлял убийство.

Сын:

— Нет. Я растирал в порошок отраву для самоубийства. Если родной отец не желает меня видеть, значит, я должен стать невидимым для всех.

В этом месте Альбуций повышал голос и произносил, подражая хриплому басу отца:

— Cum se mori velle dicat vitam rogat! (Он говорит, что хочет умереть, а сам молит о жизни!)

С этими словами отец взмахнул желтой мраморной ступкой, обрушил ее на связанного сына и раздробил ему голову. Кровь и мозг сына брызнули отцу на руку. Он сказал:

— Он ведь жаждал смерти. Отцовскую любовь нужно заслужить.

Отца оправдали, признав за ним право на самозащиту. Он поместил прах сына в желтую мраморную ступку, сказавши при этом: «Вот оно — лекарство».

ДВА БРАТА

FRATRES PANCRATIASTAE

В одном провинциальном городе некий человек подготовил двух своих сыновей к атлетическим состязаниям в Олимпии. Он выставил их как борцов. Им выпал жребий бороться друг с другом. Когда братья перед началом боя умащали друг друга маслом, отец подошел к ним и сказал:

— Abdico eum qui victus erit (Я выгоню из дома того из вас, кто потерпит поражение).

В полдень, когда жара достигла апогея, оба юноши, истекая кровью и потом в ожесточенной борьбе, испустили дух. Но, даже умирая, не разомкнули тесного объятия. Было решено оказать им божественные почести (sic: divini honores). Их мать, встав с места, обвинила своего супруга в бессердечной жестокости:

— Бой был неравным. В нем было двое сражавшихся, но трое участников — твое слово и их руки.

— Значит, не три, а пять.

— Даже в преддверии смерти над ними довлела твоя угроза.

— Я не собирался ее осуществлять. Я сказал это, чтобы они стремились к славе.

— Они не могли ни победить, ни проиграть. Каждый из них мог стать либо братоубийцей, либо изгнанником.

— Жена, почему ты обрушиваешь на меня свою ненависть? Ведь нас постигло общее ужасное горе.

— Умирая, они слышали твой голос. Он неумолчно звучал в их ушах: «Abdico eum qui victus erit.» (Я выгоню из дома того из вас, кто потерпит поражение).

ПРЕДАТЕЛЬСТВО ОТЦА

CAVETE PRODITIONEM[1]

Некий отец и его сын оспаривают друг у друга должность командующего армией. Сын получает этот пост, ведет армию в бой, побеждает. Но неожиданно его захватывают в плен; враги выкалывают несчастному глаза, отрезают уши, а потом казнят. Один из солдат, поверженных на поле битвы, произносит, едва дыша и захлебываясь кровью, два слова:

— Cavete proditionem! (Берегись предательства!).

Отца находят живым в нескольких милях от места сражения. Приподняв его тунику, обнаруживают подвешенный меж ног мешочек с золотом. От этого романа Цестий сохранил всего два коротеньких отрывка. Вот первый из них: «Наличие денег свидетельствует о предательстве». Второй же широко известен: «Tristiorem istum vidimus cum filius imperator renuntiatus est quam cum captus» (Мы увидели, что он с большей печалью принял назначение своего сына, нежели весть о его плене).

БОЛЬНЫЕ БЛИЗНЕЦЫ

GEMINI LANGUENTES

Заболевают двое маленьких близнецов. Час от часу им становится все хуже и хуже. Мать, бледная, растрепанная, рыдает в триклинии. Отец призывает множество врачей, одного за другим. Все домашние в отчаянии ждут решения участи детей. Наконец некий лекарь обещает спасти одного из близнецов на следующих условиях: а) пусть ему дозволят убить другого, вскрыть ему живот и осмотреть внутренности, б) пусть ему перед этой операцией заплатят 200000 сестерциев, выдав половину суммы произведениями искусства.

Отец соглашается. Врач вскрывает одного из младенцев и вылечивает второго. Мать перед судьями обвиняет мужа в злодейском убийстве:

— Он убил.

— Но эта смерть спасла другую жизнь.

— Он отдал наследство своих предков знахарю за то, чтобы рассечь тело живого младенца. О мой погибший сын, ты блуждаешь ныне в царстве мертвых, призывая свою мать и сетуя на тех, кто подверг тебя надругательству, непростительному даже в глазах чудовищ и героев. Твои раны ждали моих губ, а меня не было рядом с тобою.

ДЯДЯ, ИЗГНАВШИЙ ПРИЕМНОГО СЫНА

PATRUUS ABDICANS

Дело происходит в Риме. Поссорились двое братьев, лет примерно пятидесяти от роду. Причина раздора осталась неизвестной, но само родство уже объясняет их взаимную ненависть. У одного из братьев был сын. Неожиданно дядя этого юноши разоряется после крушения своего корабля и впадает в нищету. Молодой человек дает ему деньги на пропитание. Позже он дарит ему ношеную тогу. Отец не разрешает ему помогать дяде, но юноша преступает этот запрет. Тогда отец выгоняет его из дома. Сын покоряется. Дядя усыновляет племянника. Одного из друзей дяди сбросила лошадь; он умирает, но перед тем завещает ему свое состояние. Теперь дядя богат и делится с племянником всем добром, полученным в наследство.

Зато родной отец юноши в результате упадка в делах ныне терпит нужду. От горя он забывает брить бороду, стричь волосы, свисающие космами на лицо. Его отвергнутый сын, невзирая на то что был в свое время изгнан отцом, доставляет ему пищу, приносит амфору с вином, запечатанную гипсом. Дядя приказывает ему не делать этого, но племянник преступает запрет. Тогда дядя обращается в суд, дабы отречься от приемного сына (вернув ему звание племянника).

Дядя:

— Твой отец первым запретил тебе кормить меня.

— Imitationem alienae culpae innocentiam vocas? (Повторять ошибку другого — это ли зовется невиновностью?)

Дядя:

— Ты признаешь того, кто изгнал тебя. Тем самым ты изгоняешь меня.

Племянник:

— Даже если ты выгонишь меня, я буду тебя кормить.

Дядя:

— Получив наследство, я прежде всего обрадовался тому, что смогу все оставить тебе и ничего не оставить ему. Ты лишил меня этой радости.

Племянник:

— У меня нет ни отца, ни дяди. Есть лишь двое мужчин, которые губят меня в своей обоюдной борьбе. Двое мужчин, которые проклинают меня, когда я подношу кусок к их старческим ртам.

Дядя:

— Я ненавижу тебя за то, что ты любишь этого бессердечного человека.

— Misericors sum. Non muto (Я милосердец и не могу измениться). Тебе не нравится во мне именно то, что нравилось вначале.

Галлион вкладывает в уста юноши следующие слова:

— Quid, si flere me vetes, cum vidi hominem calamitosum? (Как! Ты хочешь помешать мне плакать, когда я вижу обездоленного?) Affectus nostri in nos tra potestate non sunt (Но ведь наши чувства нам не подвластны).

Фраза, произнесенная Валлием Сириаком в своей декламации, заслужила горячее одобрение публики:

— Vos, judices, audite quam valde eguerim: fratrem rogavi! (О судьи, узнайте же, сколь безгранично мое отчаяние: я обратился к брату моему!)

Латрон же завершил свой роман иначе:

— Parcite, quaeso, patres: praesentes habemus deos (Пощадите меня, отцы мои, умоляю вас: ведь всемогущие боги следят за людьми).

Я восхищаюсь фразой Галлиона: «Наши чувства нам не подвластны». В ней заключена вся трагедия жизни. Вот еще два отголоска житейских бурь, более драматичные, чем другие. Некая женщина убивает свою дочь, чтобы помешать ей выйти замуж за ее любовника. Мать говорит: «Morietur antequam nubat» (Скорее моя дочь умрет, нежели сочетается с ним браком). Задушив дочь подушкой, она восклицает, в оправдание себе: «Я могла бы восхвалять зятя, чье тело любила более всего на свете, но никогда не смогла бы делить его с родной дочерью». У Артюра де Гобино есть прелестная новелла на ту же тему, под названием «Аделаида».

Второй роман, в противоположность первому, рассказывает историю человека, который отдает свою молодую жену умирающему сыну от первого брака. Он входит в комнату юноши «stricto gladio» (с обнаженным мечом в руке) и спрашивает, что довело его до смерти.

— Я люблю женщину, на которой ты женился.

Отец приводит жену в спальню и, сорвав с нее тунику, укладывает к сыну в постель, под голубые одеяла.

ОТЕЦ, ОТОРВАННЫЙ ОТ МОГИЛЫ

PATER A SEPULCHRIS A LUXURIOSO RAPTUS[1]

Этот сюжет удачнее всех разработал Квинт Атерий. Август плакал, слушая его декламацию. Императору так понравился этот роман, что он заставил автора прочесть его дважды.

Некий отец сидел у могилы, обливаясь горькими слезами. Он потерял троих детей. Это была их гробница. Он не мог противиться желанию каждый день приходить сюда.

Однажды к вечеру какой-то богатый гуляка силой увел его с могилы и велел доставить в носилках в сад неподалеку от кладбища. Приказав рабам крепко держать его, он взял ножницы, состриг этому человеку волосы, отросшие за время траура, и сорвал с него грязные разодранные одежды; затем его выкупали, облачили в льняную красно-желтую тогу и усадили за стол, накрытый для официального празднества, по правую руку от хозяина, который щедро накормил и напоил его, а затем развлек плясками танцовщиц и собственным пением.

По окончании пиршества, после ухода эдилов, на исходе ночи, отец сбросил новые одежды, покинул дом и отправился к судьям. Он затеял процесс против молодого патриция, обвинив его в оскорблении.

— Nunquam lacrimae supprimuntur imperio; immo etiam irritantur (Слезы по приказу не осушишь; напротив, запрещение плакать вызывает новые рыдания).

— Я только желал доставить ему хоть немного радости и усладить пищей его исхудавшее тело.

— Он насильно привел меня в такой вид, что я сгорал от стыда, сидя перед гостями. Он отпустил меня из дома в таком виде, что я сгорал от стыда, сидя перед могилой.

— Я подошел к нему в сопровождении рабов. Схватив его за плечо, я спросил: «Quousque flebis?» (Доколе же ты будешь плакать?)

— Est quaedam in ipsis malis miserorum voluptas (Скорбь сама по себе доставляет род наслаждения тем, кому она выпала на долю).

— Твои доводы постыдны. Наслаждение, порождаемое горем, велико, но противоестественно. Оно сродни бессилию и многим другим невзгодам.

— Я любил своих сыновей. Никто не вправе запретить человеку плакать. Я окликал их по именам, но они меня уже не слышали. Я взывал к пеплу более легкому, чем песок, к праху, который любил более всего на свете.

— Каждый день я проходил мимо этого человека. Я видел, как тощает и покрывается грязью его тело. Траурная одежда болталась на нем, как на скелете. Он умирал. Мне захотелось утешить скорбящего отца.

Глава пятнадцатая

АВГУСТ

Император Август любил слушать декламации авторов романов. Он приглашал их к себе во дворец. Сенека описывает, как Август, Марк Агриппа и Меценат рассаживались на складных стульях, как Меценат освистывал Порция Латрона за едкие выпады против Марка Агриппы и за намеки на его рабское происхождение. В отличие от Цезаря Август хвалил стиль романов Альбуция Сила, но недолюбливал самого автора, его нелюдимый, печальный, меланхоличный нрав, его широкополую шляпу, его ибисов и марабу, его упрямство в отстаивании своих мнений. Кроме того, Августу нравились импровизации, тогда как Альбуций их не терпел, и мало того что готовился к декламациям заранее, но еще иногда и просто читал свои романы. Август высоко ценил Луция Виниция и не пропускал его выступлений.

Император говорил:

— Vinicius ingenium in numerato habet (Талант Виниция подобен наличным деньгам).

Я рассказывал здесь о лучшем из романов Квинта Атерия, слушая который Август обливался слезами. Атерий так никогда и не оправился после смерти своего сына Секста. Стоило заговорить при нем о сыновьях, о детях, о смерти, об игрушках или произнести слово «sextus», как он разражался рыданиями, и так было всю его жизнь. Когда он выступал с чтением упомянутого выше романа, голос его так дрожал и прерывался от горя, что ему пришлось исключить эту декламацию из своего репертуара. Август говорил:

— Квинт Атерий прекрасно демонстрирует нам, сколь важную роль скорбь играет в таланте («quam magna interim pars esset ingenii dolor»).

Император упрекал Квинта Атерия лишь в том, что он читает слишком быстро, и замечал по этому поводу:

— Haterius noster sufflaminandus est (He мешало бы иногда вставлять нашему Атерию палки в колеса).

Правду сказать, императору не очень нравилась торопливая, захлебывающаяся манера декламаций Атерия. Случалось, он насмехался над ним. Однажды двор облетело остроумное изречение: в своей декламации, где речь шла о нежелании раба оказать любовную услугу своему господину, Атерий провозгласил:

— «Impudicitia in ingenuo crimen est, in servi necessitas, in liberto officium» (Отсутствие стыдливости для человека свободного есть преступление, для раба — долг, для вольноотпущенника — услуга).

Император тотчас подхватил эту фразу, и ему стал подражать весь двор. Никто более не говорил: «Подставь мне свой зад», теперь спрашивали: «Non facis mihi officium?» (Не окажешь ли мне услугу?) Император перестал употреблять выражения «развратники» или «бесстыжие», заменив их словом «officiosi» (услужливые люди).

Он был человеком трусоватым, жестоким, красноречивым, просвещенным. Любил собственноручно выдавливать глаза. Ненавидел кирпичные постройки. Будучи хорошим знатоком литературы, никогда не полагался на суждения критиков или педагогов. Зато ему трудно давались языки. Но он с удовольствием посещал частные или публичные библиотеки, просиживая в них часами. Он горячо любил Рим, хотя сам коренным римлянином не был. Увлекался изучением старины, корней национальных традиций. Устроил судьбу двух своих внучек, Юлии и Агриппины, когда те еще не вышли из младенческого возраста, назначив им быть весталками и тем самым обрекая на девство. Отправляясь в сенат, Август имел обыкновение надевать под тогу панцирь.

Октавиан часто цитировал Восьмую книгу Аристотелевой «Политики», а именно те места, где Аристотель указывал, к каким средствам должен прибегать государь, дабы упрочить свою власть и утвердить в глазах народа свое могущество. Цезарь был еще жив, когда Октавиан читал в Греции Аристотеля. Он излагал его постулаты вкратце следующим образом: препятствовать назначению на важные посты тех, кто пользуется влиянием. Мешать подчиненным сближаться друг с другом. Способствовать тому, чтобы каждый из них питал страх и недоверие к другому. Мгновенно узнавать то, что говорится шепотом. Уделять внимание слухам и, не опровергая их напрямую, направлять в нужное русло, стараясь, чтобы они звучали туманно и угрожающе. Утвердить себя во всеобщем мнении как гаранта гражданского мира и согласия, как ревностного хранителя традиции, на коей зиждется власть и императорская династия, как защитника имущих против неимущих, а равно как защитника прав неимущих перед имущими, как символ национальной гордости, как опору для самых преданных. Вознаграждать без промедления, на месте, тех, кто доказал свою верность трону. Отвлекать внимание народа неожиданными пограничными стычками с соседями, не грозящими целостности страны. Возводить сооружения из камня, более долговечные, нежели человеческая жизнь, и оставляющие свой след в веках. Наносить врагам тысячи безжалостных ударов, проявляя, время от времени сердоболие в виде одного-двух громких помилований, дабы прослыть великодушным. К примеру: «Я пощадил Цинну. Сам не знаю, по какой причине. Впрочем, я ведь отнюдь не кровожаден и т.д.». Использовать себе во благо ненависть, что питают к вам другие, и отвращать ложное расположение тех, кто бесчестит вас чересчур лестными похвалами, как наемные клакеры или беззастенчивые подхалимы. Зарабатывать себе популярность щедрой раздачей подарков. Преследовать недругов всеми мыслимыми способами, дабы их ненависть не угасала, а сами они не теряли проворства, пускаясь на свои происки. Не питать вражды к умершим за то, что они погибли от вашей руки, к изгнанникам за то, что вы обрекли их на изгнание, к тем, кого приблизили к себе, — за то, что они опасны. Внимательно слушать женщин, ласково поглаживая им руки. Таковы были мысли, усвоенные Октавианом. То, что называл он мирным покоем, могло бы называться иначе — тишиною. Такая тишина годилась на то, чтобы заказывать поэмы и оплачивать их виноградниками. За пределами поэзии тишина была еще подобна еле слышному шепоту, который не мог больше исходить из уст мертвецов.

Он запретил ношение плащей, ибо они скрывали традиционную белизну римской тоги. Любил друзей, животных, детей, а главное, свою жену Ливию так сильно, что ни на миг не расставался с нею. Пригласил Альбуция и еще шестерых декламаторов (в том числе Квинта Атерия и Азиния Поллиона) досмотреть на носорога, привезенного из Индии. Предпочитал статуям рощи, а картинам — диких зверей. Излюбленными его местами для летнего отдыха были взморье и острова Кампании, Ланувий, Пренесте, Рим, Тибур. Ему нравились портики храма Геркулеса в Тибуре, их прохлада, раскидистые дубы, тень и тишина.

Историки и Светоний оставили больше сведений о вкусах императора, нежели о пристрастиях романиста, чья известность ограничилась какими-нибудь шестьюдесятью годами. Однако мы знаем, что Альбуций также любил носорогов, компотницы, олеандры, отхожие места, губки и тому подобное.

«Solitus sit crura suburere nuce ardenti quo mollior pilus surgeret» (Он имел обыкновение прижигать волоски на ногах с помощью горящей ореховой скорлупы, чтобы они были мягче). По крайней мере именно это сообщает об императоре его личный биограф Гай Светоний Транквилл. Отсюда видно, что император не пренебрегал темой «низменного». В последние тридцать лет жизни его единственным развлечением стало лишение девственности маленьких девочек; он занимался этим при помощи жены: Ливия повсюду отыскивала и собирала их, приводила к нему за руку, раздевала. Он любил слушать пронзительный крик, который они испускали, когда он брал их в первый раз. Впрочем, до второго раза никогда или почти никогда не доходило: все, что ему нужно было, — это их крик боли.

Он не очень любил лиру. Зато страсть к игре в кости всю жизнь безраздельно владела им и не оставила даже в глубокой старости. Он играл не только в декабре, но и во все остальные месяцы, в любое время года, в любой день, что рабочий, что праздничный, и все вечера напролет.

Еще он любил прыгать, составив вместе ноги. Это его забавляло. Но он никогда не прыгал нагишом, а всегда закутывался в одеяло, чтобы никто не видел его тестикул, которые подпрыгивали вместе с ним, хотя и против его воли. Он удил рыбу. С удовольствием играл в бабки, в кости и в орехи с маленькими детьми. Ему был по сердцу их лепет, их веселое возбуждение и жизнерадостность.

Голос у него был тихий, проникновенный, и он много работал над ним. Всю свою жизнь он занимался с педагогом-декламатором. Он любил декламации. И сам писал коротенькие романы — «Rescripta», «Bruto de Catone», «Hortationes» («Рескрипты», «Бруту о Катоне», «Поощрения»). Написал свои мемуары — «De vita sua», — также почти роман, если бы не правдоподобие деталей. Сочинял эпиграммы. Отличался недюжинным остроумием.

Выше всего на свете он ставил простоту и ясность слога и предпочитал лишний раз повторить предлог, повторить союз, повторить слово «который», лишь бы избежать нечеткости в изложении. Как и Альбуций, любил простонародные обороты. Говоря о проворстве, частенько выражался так: «Celerius quam asparagi cocuntur» (Быстрее, чем спаржа варится). Использовал незатейливое словцо «betizare» (обвиснуть, как свекольный лист). Всегда писал слова слитно, не отделяя одно от другого.

Он утверждал, что его учителями были Аполлодор и Арей.

С приближением грозы он испытывал неодолимый страх и всегда держал под рукой тюленью шкуру, якобы защищавшую от удара молнии. Никогда не выезжал из дома в дни нон из-за скрытого в них смысла (nonis, «non is» — не уезжай!). Называл это греческим словом «дисфемия» и крайне бдительно относился к каждому слогу, опасаясь неожиданных последствий, коими грозили некоторые звукосочетания.

Вкусы его отличались почти плебейской умеренностью. Более всего он любил жарево из мелкой рыбешки, домашний хлеб, коровий сыр, отжатый вручную, и зеленые фиги второго сбора. Нравились ему также сильно высушенные финики и виноград — при условии, что ягоды будут не упругие и свежие, но и не сухие и приторно сладкие, а лишь слегка подвяленные, сморщенные, потерявшие треть своего объема. То были императорские «sordidissima». Он любил простецкие названия. Утверждал, что ест только тогда, когда чувствует голод. Случалось ему в шутку называть себя «постящимся иудеем». Император пил ретийское вино, но в небольших количествах. Эта воздержанность объяснялась тем, что он боялся умереть. Иногда для разнообразия он неожиданно просил подать ему стебель молодого латука, или хлебную корку, размоченную в холодной воде, или ломтик свежего огурца.

Ежедневно он устраивал сиесту, но при этом ложился отдыхать не снимая обуви. Спал он мало и плохо, сон его то и дело прерывался. Тогда он вызывал к себе чтецов, чтобы послушать романы, или сказки, или декламации, которые любил за то, что они напоминали ему Грецию и учение, пройденное там по настоянию его дяди, Цезаря. Он старался вставать с постели как можно позже. Ненавидел рассвет.

У него были затруднения со своими именами. Поочередно он звался Турином, Октавием, Гаем Цезарем, затем Октавианом и, наконец, Августом.

Он хромал на левую ногу. Указательный палец правой руки был у него скрючен, бескровен и настолько слаб, что ему приходилось надевать на него роговой наперсток, доходящий до первого сустава; только так он и мог писать. Иногда он кричал от боли, справляя малую нужду: у него выходили с мочой камни. В каждую годовщину своего рождения он маялся лихорадкою. Летом, в жару, страдал от насморков, весною — от колик.

В зимние месяцы Август носил обмотки на ляжках и коленях, надевал шерстяной нагрудник, поверх него рубашку и четыре туники, а затем плотную тогу. Он недолюбливал солнце. И летом и зимою покрывал голову широкополой греческой шляпой — петасом. Путешествовавл он в носилках, короткими переходами.

Постарев, он ежедневно приказывал массировать себе одутловатые щеки. В последний день жизни (к тому времени Альбуций Сил уже четыре года как умер) он, по обычаю, велел сделать себе массаж щек, но на сей раз потребовал зеркало. Пожелал, чтобы ему завили волосы, и вызвал друзей. Указал им на зеркало. Внимательно оглядел всех. Потом спросил, хорошо ли, по их мнению, он сыграл комедию своей жизни, и если да, то пусть аплодируют, когда услышат объявление о его смерти. Затем отпустил их. Он скончался на руках у Ливии, прильнув губами к старческой груди своей супруги и шепча ее имя.

Глава шестнадцатая

САМКА ДРОЗДА

Все, что здесь написано,— вымысел, не подтвержденный никакими старинными свидетельствами. Я импровизирую, взяв темой ветер. Этот ветер постепенно разгоняет туман, окутавший деревья. Вдали, в сером мареве, пасется бык. Стоит мартовский день. В Риме бушует смертоносная междоусобица. Во второй половине дня мелкий светлый дождик наконец иссякает. Сменившая его хмарь также рассеивается, хотя воздух еще не совсем прозрачен. Робкие солнечные лучи пронизывают этот мутный воздух, и вот уже взошло грузное желтое солнце. Вицерий шагнул на порог двери, выходящей на Латинскую дорогу. Садовники рыхлят мотыгами землю. Чистят граблями аллею. По старой и совершенно необъяснимой привычке Вицерий проходит через две боковые комнаты, минует заросший папоротником водоем, поднимается в вечернюю трапезную. В центре помещения стоит железная жаровня. Пламя в ней уже погасло. В круглых дырочках светятся раскаленные бело-розовые угли. Вицерий приветствует Полию и устраивается на ложе.

Полия — старшая дочь Гая Альбуция Сила. Она чувствует себя усталой. «Silus» — это прозвище, означающее «курносый». Она сидит, скручивая свиток. Потом встает, увидев Атерия, который в слезах переступает порог, простерев к ней руки. Полия наливает в кубки вино, смешивает его с пряностями. Она одета в старомодную тогу, волочащуюся по земле. Полия заходит в соседнюю комнату, выносит оттуда индийскую шаль и протягивает ее Вицерию, боясь, что он озябнет; тем временем Квинт Атерий рассказывает о смерти своего сына Секста. Ее полуседые волосы, сколотые в тяжелый узел, забраны красной сеткой. Глаза у Полии голубые. Они еще не утратили юношескую живость и наивное удивление. Тяжелые груди расставлены так широко, что болтаются чуть ли не под мышками. Лоб иссечен паутиной мелких морщинок. Уголки губ скорбно опущены, словно она навеки рассталась с иллюзиями и не видит впереди ничего хорошего; однако она улыбается.

Входит Альбуций, он также опускается на ложе.

— А вот и Юний, — говорит Вицерий.

Юний Галлион, войдя, сбрасывает галльский плащ и протягивает его Полии, которая в свою очередь отдает его рабу.

— Мне бы немного снежку в вино, — просит Вицерий.

Атерий вытирает заплаканные глаза.

— Вы читали последние стихи Публия Вергилия?

— Они никуда не годятся, — отвечает Юний.

— Хуже того, — всхлипывая, добавляет Квинт Атерий.

— Гражданская война куда ужаснее войны с внешним врагом, — заявляет Вицерий.

— Отчего? — спрашивает Альбуций.

— Все войны во благо, — говорит Полия, — в том смысле, что они отвлекают мужчин от женщин и от ненависти к женщинам.

— Помолчи, дочь моя, — приказывает Альбуций.

— Гражданские войны ужасны тем, что противники говорят на одном языке.

— Какое отношение имеет общий язык к жажде убийства?

— Благодаря ему сразу становится ясно, какая глупость заставила людей схватиться за оружие.

— Умолкни, Атерий. И убери с глаз свой платок. Слезы и стенания вовсе не свидетельство глубокой скорби.

— Позвольте мне сформулировать свое несогласие по поводу войн. Люди не могут обойтись без крови, без голода и без насилия. Иначе они не были бы людьми. Я предпочитаю гражданские войны пограничным, — говорит Юний Галлион.

— Верно, оттого, что эти первые избавляют от передвижений, — замечает Альбуций.

— А вы предпочли бы семейные войны гражданским?

— Разве мои предпочтения помогут развязать их?

— В общем, когда согласия нет, то его и не будет, — заключает Альбуций.

— Иначе вы предпочли бы внешние войны гражданским, а гражданские — семейным, — говорит Вицерий.

— Нет, я не питаю никаких иллюзий.

Смолкнув, Альбуций знаком велит подавать еду. Он слегка мрачнеет. Говорит Полии:

— Что за скверное вино.

— Но я приказала налить из старых запечатанных амфор, — оправдывается Полия.

— Возьми справа, у входа, — со вздохом велит ей отец.

— Сейчас пошлю...

— Нет, сходи-ка сама, дочь моя.

Все приумолкли. Снаружи доносится птичий щебет. Нарушив тишину, Альбуций спрашивает:

— Вы слышите?

— Это воробей.

— Это дрозд.

— Это самка дрозда. — И он добавляет: — Nocte quomodo hostem civemque distinguam? (Как различить в ночной тьме врага и соотечественника?)

— Dissidemus quia nimium similes sumus (Раздоры происходят оттого, что мы слишком схожи),— отвечает Юний Галлион.

Вицерий говорит:

— Побежденным удается бежать, изгнанным — скрыться, потерпевшим кораблекрушение — спастись вплавь. Но никому еще не удалось уберечься от смерти.

— Так же как ни одной птице не уберечься от пения, — добавляет Альбуций.

— Твой сад полон дроздов. И эта новая скала в саду — прекрасна. Сад — это ведь тоже некий язык. И вот лукавые дрозды хитро подражают пению жаворонков и щебету ласточек.

— Сад не язык. А птичье пение не музыка. Дрозды, если их вспугнуть, издают звуки столь же скупые, сколь и чистые.

— И тогда из их горла льется торжествественная песнь.

А Квинт Атерий все твердил, обливаясь слезами:

— Ab armis ad arma discurritur (Повсюду войны сменяются войнами). Сыновья гибнут, а их отцы переживают детей.

— О войне скорее можно сказать то, что Вицерий говорил о вспугнутых дроздах: это желание убить или выжить столь же порочно, сколь скупо и чисто. Речь лишает нас всего и дарит все, что существует на свете. Война отнимает у нас общество немногих друзей. И мир от этого становится куда шире.

— То, что сказал Альбуций, звучит бессердечно, — замечает Атерий.

— Нет, просто вы меня не слушаете. Мир становится гораздо шире, а вместе с ним и свет сияет гораздо более ярко — хотя и тщетно.

— Это правда, — соглашается Квинт Атерий.

— Такое продолжение звучит вполне достойно. И все же я не понимаю, зачем ты высказываешь такие мысли, — говорит Юний Галлион.

— Я хочу сказать, что едва мы перестаем называть их имена, как безмолвие делается еще более безмолвным. Одна лишь маленькая дроздиха печально щебечет над мертвой цикадой.

— Мой сын мертв.

— Это не твой сын, это бело-коричневая самка дрозда.

— Оба моих сына мертвы.

— У меня и вовсе не было сыновей. А дочери мои, за неимением мужчин, остались бездетными. У меня не будет потомков.

— Небытие все же лучше, нежели зеленое яйцо с красными прожилками.

— Когда уж кончится война?

— Когда наконец уйдет Октавиан?

Юний Галлион знаком восстанавливает тишину и начинает декламировать:

— Foeda beluarum magnitudo, immobile profiindum... (Ужасны чудища своей огромностью, недвижна бездна...)

— Когда же мы вновь обретем свободу? — вопросил Вицерий, встав и подойдя к чадящей жаровне.

— Мы не обретем свободу, — откликнулся Альбуций.

— Люди, утратившие свободу, защищают ее с меньшим пылом, нежели те, кто, вовсе не изведав свободы, стремится ее завоевать.

Квинт Атерий, утерев глаза полою тоги, сказал:

— Следует описать тем, кто будет жить после нас, всех людей, чьи страдания невозможно измерить, о множестве которых можно только скорбеть, но кто достоин порицания за то, что безропотно покорился своим угнетателям и не восстал, попав в рабство.

Вицерий поворошил угли короткой железной палочкой. Затем вернулся на ложе. И сказал:

— Цестий утверждает, будто Цицерон был неучем.

— Что за глупости, — бросил Квинт Атерий.

— Ешьте же. Берите пример с меня, — сказал Альбуций.

— У тебя есть руки, Альбуций?

— «Quid ridetis, inquam? Habeo manus!» (Что за шутки? Конечно, у меня есть руки), — процитировал Вицерий.

— Довольно вам насмехаться над успехами Альбуция.

— Этим занимается Цестий.

— Этим занимается Цезарь.

Юний встал. Он спросил Полию, куда положили его длинный галльский плащ. Альбуций Сил в свой черед осведомился у дочери, где его шляпа с тесемками: он хотел выйти под дождь, чтобы проводить друзей. Вицерий уходит первым; не дожидаясь остальных, он бегом покидает двор под мелким дождем. Они расстаются. Торопливо пересекают парк.

— Взгляните! — восклицает Альбуций.

— Еще одна дроздиха, она купается в дождевых каплях.

— А как вы распознаёте пол у дроздов?

— По половым признакам.

— Дрозд-самец черен как сажа, — разъясняет Альбуций. — У него желтый, загнутый книзу клюв. Он поет в сумерках.

— Вылитый Альбуций.

— Он поет в сумерках, раздувая грудку.

— Ну вылитый Альбуций.

— Оставьте меня в покое. Он раздувает грудку в ночном сумраке, когда тени становятся длиннее и гуще. С виртуозным мастерством и идеальной чистотой он воспевает червяков и ягоды.

— Ну вылитый Альбуций.

— Он с подлинной страстью исполняет песни, посвященные плодовитости и будущему. Зато самка дрозда — маленькая, коричневая, а грудка у нее бежевая с коричневыми пятнышками.

— Вылитая жирафа.

— Мне кажется, что и у моей супруги тоже бежевая грудь с коричневыми пятнами.

— Да помолчите же! Дроздихи поют хуже самцов. Обычно они поют в конце зимы, в самое теплое время дня.

— Значит, в марте.

— Дрозды менее всего римские птицы и более всего греческие. Они любопытны, их привлекает все новое.

— Значит, это птицы Альбуция.

— Ах, оставьте! Итак, дрозд — мартовская птица. Он всегда встревожен.

— Inquietator.

— Он всегда настороже, опасаясь всего вокруг. Да, в этом смысле ты прав, Квинт, я действительно подобен желтоклювому дрозду.

— Только дрозду неперелетному.

— Отчего же, и я летаю — в грезах.

Альбуций развязывает тесемки шляпы, стянутые под подбородком. Слезы Атерия смешиваются с дождевыми каплями. Полия кутается в плащ с капюшоном, она продрогла. Альбуций говорит, глядя на них обоих:

— Кошки и сороки пожирают яйца дроздих. Гнезда дроздов низки и нечисты. Кладка только что окончилась. Черный дрозд питается слизняками, желтыми осами, желтыми грушами, ежевикой. А самки едят улиток, ягоды крыжовника, земляных червей, клубнику и вишни.

— Может, хватит о дроздах и дроздихах? — спрашивает Юний.

— Я сочинил такие стихи, — объявляет Атерий: — Quid contra nesci, pectus? (Сердце, чего ты страшишься?) Quid, lingua, trepidas? (Язык, отчего ты трепещешь?) Quid, oculi, extimuistis? (Очи, зачем вы прикрыты платком?) Morior, morior (Мне суждено умереть)

— Еще одна дроздиная песнь.

— Столь же торжественная, как песнь дрозда.

— А я вполне торжествен, — говорит Атерий.

— Он раздувает грудку. Вытягивается в струнку и воспевает плодовитость своей подруги и красоту желтых груш.

— Отсюда и желтый клюв, — говорит Атерий, — так же как мои ноги всегда красны от крови моего сына.

Квинт Атерий останавливается посреди аллеи, возле платанов. Все они укрываются от дождя под сенью платанов. Он плачет горючими слезами. Юний Галлион берет его за руку:

— Ты не должен постоянно думать о Сексте.

— Храни молчание. Слова ничему не помогут.

— Слова вырываются из уст непроизвольно,— говорит Квинт Атерий.

— Скорбь любит их.

— Или нуждается в них.

— Все мы подобны дроздам, — говорит Альбуций. — А солнце меркнет.

— Однако деревья, сбросившие листья, все же дают тень.

— Все ваши разговоры о дроздах и тенях — чистое заблуждение, Альбуций. Вы слишком любите слова. Вам всегда хочется оставить за собою последнее слово, — говорит Юний Галлион.

— Quare scripsisse? (К чему же тогда писать?) — спрашивает Атерий.

— Мы не так уж далеки от молчания, когда пишем, — отвечает Юний.

— Мы — те самые дроздихи, коим не хватает полета, марта, песен, желтых груш и сумерек, — изрекает Альбуций.

— Что же тогда остается?

— Jam tempus angustum est (Остается малая толика времени).

— Остаются грезы.

— А что же питает грезу?

— А чем питается самка дрозда?

— Отблеском желтой груши.

— Багряным соком спелой ежевики.

— Ножками мертвой цикады.

— Мартовским туманом — в тот миг, когда она сносит яйцо.

— Былинками, выдернутыми из гнезда.

— Дроздиха всего лишь забава для котов, а ее яйца — добыча для сорок.

Он глядит им вслед. Полия до того прозябла, что не выдерживает и возвращается в дом. Ледяной туман заволакивает сад и отдает его на милость ночного мрака. А он все стоит и стоит под деревьями. Стягивает тесемки своей шляпы. Ощущает на коже холодное касание бронзовой застежки. Машет Полии, которая обернулась к нему, добежав до двери. Он стоит спиной к большому белому зданию. Медленно смахивает пальцами капли со щек. Медленно потирает раковины век, обрамляющих глаза. Глаза у него болят. Ночная тьма уже поглотила деревья по краям сада. Не слышно больше птиц с их робким щебетом. Он вздрагивает. И широкими шагами мерит лужайку.

Глава семнадцатая

ТИРАНОУБИЙЦЫ

В 38 году Октавиан развязал войну против пиратов Секста. Он отнял у него Корсику и Сардинию, но не смог захватить Сицилию. В том же 38 году Альбуций написал «Цитадель». Написал «Тираноубийство» и «Сожженный дом» — как раз во время сицилийской войны.

В 31 году произошла морская битва при Акции, у входа в Амбракийский залив. Октавий присоединяет к империи итальянцев, испанцев и галлов империю греков, арабов, египтян и иудеев.

В 30 году умирают Клеопатра и Антоний. Альбуций Сил принимает Горация у себя в доме близ Капенских ворот. Гораций пишет вторую книгу «Сатир» и окончательно ссорится с романистом по причинам, которые ни в коем случае не имеют политической окраски, но касаются техники написания романа. Возможно, они спорили просто как писатель с писателем. Тем не менее суть их разногласий — если рассматривать и творчество Альбуция и творчество Горация, — лежит глубже и чревата более серьезными последствиями. Речь идет о том, что называется «ductus obliquus» — старинный ораторский фокус, когда автор утверждает нечто и тут же сам опровергает сказанное. Древних римлян весьма шокировала эта словесная игра, которую ораторы и софисты Греции обожали. Опытный оратор умел придать такой блеск своему высказыванию, что финальное опровержение ничуть не лишало его должного эффекта. Альбуций заявлял, что отрицания как такового вообще не существует. Возражая «сатирику» Горацию, «декламатор» доходил до того, что отнимал у этого приема право называться фигурой речи. Таким образом, Альбуций шел наперекор римскому менталитету, заповедям откровенности и правдивости. По его мнению, ни лицемерие, ни ирония не имели права на существование. Одни лишь существительные да глаголы, говорил он, при том что их можно отвергать, опровергать, принимать или отодвигать на задний план, способны оставить свой след в памяти слушателя. Гораций же защищал препозитивные и синтаксические знаки, подчеркивая их аргументативную значимость. В 27 году Октавиан переименовывает себя в Августа. Тирания становится всеобъемлющей. И начинается расцвет литературы, посвященной тираноубийствам. Август слушает эти романы. Пока еще слушает.

ЦИТАДЕЛЬ

A FILIO IN ARCE PULSATUS[1]

Предлагается следующий закон: «Qui patrem pulsaverit, manus ei praecidantur» (Тому, кто ударит отца, должно отрубить руки). Предлагается следующая ситуация. Некий тиран призвал к себе в крепость одного из горожан и обоих его сыновей. Он потребовал, чтобы отец заключил с ним соглашение, но тот отказался. Тогда он велел раздеть его догола и, связав руки за спиною, выставить в таком виде перед детьми. И приказал юношам бить отца.

— Caede! (Бей!) — крикнул тиран.

— Non caedo. (Не стану бить),— ответил старший.

— Verbera! (Ударь его!)

— Non ferio. (Не могу).

Внезапно старший сын бросился в каменный оконный проем и разбился насмерть у подножия цитадели, не издав ни единого крика, так что в зал по-прежнему долетало лишь жужжание насекомых в летнем зное. Младший же сын ударил обнаженного отца в лицо и в грудь. После чего отца вытолкали из крепости, юношу же оставили при тиране, в числе его интимных приближенных. Во время пиров ему надлежало подставлять зад своему господину.

В первый же вечер, когда они остались наедине в спальне тирана, обнаженный юноша встал на четвереньки, якобы готовый удовлетворить сластолюбивого повелителя, но при том спрятал под мышкой маленький кинжал. И когда тиран овладел им, шумно кряхтя от удовольствия, он убил его.

Город решил вознаградить юношу, но один из сограждан напомнил о законе и потребовал, чтобы юноше отрубили руки. Отец выступил на защиту сына:

Haec vulnera quae in ore videtis meo, postea feci quam dimissus sum (Раны, что остались у меня на лице, я нанес себе сам). Когда меня отпустили и я сошел к подножию цитадели, то увидел своего старшего сына, лежавшего мертвым в луже крови. Тут-то я и разодрал себе ногтями щеки и грудь. Я был вне себя от скорби.

Аргументы Альбуция звучали так: «Occisus est tyrannus. Praecidetis tyrannicidae manus? Aiebam: Fili, fortius feri: tyrannus spectat» (Тиран был убит. Осмелитесь ли вы отрубить руки тому, кто убил тирана? Эти руки нанесли мне побои лишь по моему приказу, когда я сказал: «Сын мой, бей сильнее, тиран следит за нами!»)

— Но он позволил тирану осквернить свой зад.

Сын сказал: «Я смотрел на член тирана, но перед глазами у меня стояли храмы, законы, Отечество!»

Альбуций Сил вложил в уста отца следующие слова: «Когда мой младший сын спустился из цитадели вниз, насадив на свой кинжал окровавленную голову тирана, я целовал не ягодицы сына, я целовал его руки».

Сын сказал: «Ut validius caederem, pro republica feci» (Если я ударил отца слишком сильно, я сделал это во имя Отечества).

Отец сказал: «Comprensas fili manus in os meum impegi, caedentem consolatus sum» (Я сам схватил сына за руки и поднял их к своему лицу. Пока он бил меня, я его утешал).

Альбуция порицали за то, что он добавил еще одну сцену: описав обнаженного отца, младшего сына, ударившего его в лицо и в грудь, и старшего сына, разбившегося насмерть у подножия цитадели, он рассказал, как отец в отчаянии нанес себе побои руками бездыханного трупа.

— Меня бил не младший, но старший сын! — вскричал он. — Ipsas cadaveris manus in me ingessi! (Я схватил его мертвые руки и ударил ими себя в лицо!)

СОЖЖЕННЫЙ ДОМ

DOMUS CUM TYRANNO INCENSA[1]

Некий гражданин решил убить тирана. Наступает вечер. Он поднимается в цитадель. Тиран под покровом сумерек бежит из крепости и со всех ног мчится по городским проулкам. Человек нагоняет его и силой вталкивает в дом, стоящий на углу.

Затем он хватает смоляной факел, что горит на перекрестке, и поджигает дом. Тиран гибнет в пламени. Из огня доносятся его крики. Сбегаются горожане. К утру от дома и тирана остается лишь дымное пепелище, на которое смотрит весь город.

Сограждане проносят этого человека на плечах по улицам. Все голосуют за возведение статуи, что увековечила бы его имя и деяние. Но один из горожан, выступив вперед, говорит:

— Я требую правосудия, ибо этот герой нанес мне ущерб. Redde domum! (Верни мне мой дом!)

— Уж не хочешь ли ты, чтобы я вернул и тирана?

— Мне не нужен тиран, что сгорел, мне нужен дом, который ты поджег.

— Ты, видно, был в дружбе с тираном, иначе он не вбежал бы в твой дом. Если ты не хотел тираноубийства, нечего было впускать его к себе.

— Я не был знаком с тираном. Он бросился искать укрытия в первый попавшийся дом, а меня там не случилось. Что же оставлю я теперь моим детям?

ТИРАНОУБИЙСТВО

TYRANNICIDES

У некоего человека был брат-тиран. Он решил убить его, невзирая на мольбы отца, тщетно склонявшего сына к милосердию. Пробравшись в цитадель, он вонзил меч в горло своего брата. После этого он вытер меч о тогу тирана, замертво упавшего в курульное кресло.

Затем он спустился в город и пришел домой, где застал рыдающего отца. Войдя в свои покои, он увидел, что второй его брат овладевает его женою, повалив ее на ларь. Он убил его, не слушая молений отца, который пытался выгородить младшего сына, оправдывая его порыв красотою женщины и истомою жаркого дня. Убийца отер кровь с меча полою туники своей жены, задранной до самой шеи. Жена молча глядела, как он готовится убить и ее; в глазах ее застыл ужас. Наконец он пронзил ей горло и обтер меч полою шерстяной тоги отца. Отец выгнал его из дома. Сограждане всеобщим голосованием решили воздвигнуть ему статую с надписью: «Освободителю города». Он же пустился в морское плавание.

То были времена пиратских войн. Тираноубийца попал в плен к морским разбойникам. Они назначили сумму выкупа и заставили пленника написать отцу письмо с просьбой заплатить им. Отец прислал ответ, написанный на двойной буксовой табличке, где он прямо и недвусмысленно объявлял пиратам, что заплатит вдвойне, если они аккуратно отрежут своему пленнику обе руки и пришлют их ему в ларце. Пираты же, напротив, тотчас освободили молодого человека, щедро снабдив его золотом. Они предложили ему стать их товарищем. Но он отказался и вернулся в родной город, где его удостоили должных почестей.

Случилось так, что отец впал в нищету. Сын не пожелал содержать его. Тогда отец затеял против него судебный процесс.

— Пускай кормится призраком моих отсеченных рук! — сказал сын. И он велел принести двойную буксовую табличку, которую предводитель пиратов отдал ему, а он сберег. С таблички свисала сломанная печать. Он прочел судьям то, что там было написано: «Duplam dabo pecuniam» (Я выплачу за это двойную сумму). Когда же он дошел до слов «si manus praecideritis» (если вы отсечете ему руки), то даже судью одолели слезы, и он вскричал:

— Свет не видывал столь жестокосердного злодея!

Но отец утихомирил возмущенную толпу, окружившую здание суда, и сказал следующее:

— Duxi uxorem nimium fecundam (Я женился на слишком плодовитой женщине). Из ее чрева вышли на свет трое мужчин — тиран, прелюбодей и братоубийца. О судьи, зачем изливаем мы семя в лоно наших жен!

Сын же воскликнул:

— Ades, pietas. Si sancte vixi, si innocenter, effice ut iste manus meas qui odit desideret! (Внемли мне, добродетель! Если жизнь моя была безгрешной и праведной, сделай так, чтобы человек, возненавидевший мои руки, пожалел о них!)

С этими словами он бросился на отца, простерев руки и собираясь схватить его за горло.

ТИРАНОУБИЙЦА-ПРЕЛЮБОДЕЙ

TYRANNICIDA ADULTER TYRANNI

Некий горожанин тайком пробирается в цитадель тирана. Тихо отворяет дверь спальни. Деревянные ставни на окнах прикрыты. В полумраке он скидывает тунику, сбрасывает сандалии. Член его напряжен. Обнажившись, он подходит к постели и ложится на женщину. Эта женщина — супруга тирана. Слившись в объятии, они ищут наслаждения друг в друге.

Неожиданно входит сам тиран. Увидев любовников, он выхватывает из ножен меч и с грозным криком заносит над ними. Мужчина оборачивается, его живот скользит по животу женщины; он вырывает меч из руки тирана и одним ударом рассекает ему голову надвое. Кровь брызжет на голые тела. Любовник распахивает ставни и громко возвещает городу убийство тирана, собрав у стен цитадели почетных граждан и старейшин. Он требует себе награды, предусмотренной законом «Tyrannicidae praemium» («Убийца тирана должен быть вознагражден»). Магистраты и Отцы колеблются. Они выдвигают следующее возражение:

— Он не убил бы тирана, если бы тот не предоставил ему свою жену. Он не убил бы тирана, если бы тот не предоставил ему оружие.

— Я взял жену, не спрашивая мужа. Я взял оружие, не спрашивая руку, его державшую.

— Этот человек убил тирана, который имел право убить его.

— Судьба республики требовала, чтобы тиран был убит любым способом и любым человеком, пусть даже любовником его жены.

— Он не запасся ни панцирем, ни щитом, более того — он лежал обнаженный, и тело его было скользко от пота женщины, смешавшегося с благовониями и бальзамами, коими она умастила себя.

— Я проник в цитадель безоружным. Когда я вышел оттуда, тиран уже испустил дух.

— Honorabo subitum tyrannicidium, non honorabo fortuitum, non coactum (Я готов почитать того, кто убил тирана, застав его врасплох, но не того, кто убил случайно, поскольку ничего другого не оставалось).

— Меч не принадлежал мне, зато при мне была моя рука, и моя храбрость, и моя сила, и моя хитрость любовника. Quam sollicitus adulter fui ne non deprehenderer! (Обнимая чужую жену, я боялся лишь одного: не быть застигнутым врасплох!)

— Тираноубийство противоречит прелюбодеянию. Тиран выступил защитником добродетели. Рыбы летают. Носороги легки, как цикады. Стекло мягко и податливо, а губки разбиваются вдребезги. Твой член еще не обсох, а ты требуешь для себя статую.

ИСТЯЗУЕМАЯ ЖЕНЩИНА

TORTA A TYRANNO PRO MARITO[1]

Некую женщину со связанными руками доставляют в цитадель тирана. Ее косы разметались по плечам. Тиран спрашивает, какое смертоубийство затевал против него ее супруг. Она все отрицает. Тиран избивает ее, но она ни в чем не сознается. Он рвет ее за волосы. Женщина хранит молчание. Тиран призывает стражников, велит им раздеть патрицианку догола и принести орудия пытки, шкивы и дыбу. Женщину пытают все утро.

Но она упорно молчит. К ночи они бросают ее, окровавленную, со сбритыми волосами, у подножия крепости. Она спускается в город, прижав руки к истерзанному чреву, к лону, которое ее мучители сделали бесплодным. Подруги приводят женщину в дом, рабыни омывают ее, служанки умащают ее тело, врачи перевязывают изуродованные руки, повара кормят. Возвращается муж. Увидев искалеченное тело супруги, он целует ее руки, обливая их слезами.

Проходит пять лет. Муж требует развода по причине бесплодия своей жены. Патрицианка обращается в суд.

Она обвиняет мужа в неблагодарности.

— Ради тебя я отдала свое чрево не любовнику, а клещам палача, не твоим ласкам, а огню. Видел ли кто-нибудь, чтобы клещи порождали детей?!

— Мое имя канет в небытие. Чем оправдаюсь я перед своими предками? Они отвернутся от меня, сказав: «Имя, которое мы тебе дали, ты отбросил, как пустой стручок. Долгие годы оно победно звенело в устах римлян. Но бесплотное имя, лишенное живой крови, рук, лица, стоит не дороже пустой фисташковой скорлупки в роще на острове Эгина».

— Палачи подступили ко мне, на их лицах была написана свирепая решимость. Они схватили меня за плечи, за ноги. Но я не назвала место, где ты скрывался.

— Ты неплодна.

— Я неболтлива.

— Ты спасла отечество, но не спасла свою семью. Ты меня спасла. Но ты не продолжишь меня в наших детях.

— В правление тирана все матроны нашего города сетовали на свою плодовитость. Я сочла, что лучше спасти твою жизнь, чем наслаждаться семейным счастьем.

— Я сам убил тирана. Твое молчание позволило мне свершить это деяние. Но его поразила моя рука.

— А мое чрево было истерзано палачами. И это на мои груди сыпались их удары. И это мои плечи были изорваны раскаленными щипцами. И это мои пальцы были сожжены горящими углями. И это мои губы ни разу не раскрылись, чтобы заговорить.

— Но где же детский щебет, где теплые чумазые ручонки моих сыновей, где их веселые крики на улице?

— Твоя супруга, живая и любящая, прекраснее, чем наследник.

— Моя супруга постарела. Она уже ни на что не годна. Ее плохо заштопали.

— Когда меня поднимали на дыбу, тиран вопил: «Fac jam ne viro placeat matrix!» (Постарайся, чтобы ее муж никогда больше не захотел сделать ее матерью!)

— Твое терпение превзошло терпение Пенелопы. Но Пенелопа родила Телемаха.

— Ты принадлежишь мне больше, чем если бы я родила тебя. Ты убил тирана. Ты осыпан почестями. Берегись, как бы развод не погубил твое будущее. Благодаря мне ты можешь надеяться на высшие городские должности. А я так слаба и беспомощна, что почти уподобляюсь твоему ребенку. Я — твоя избирательная афиша.

Глава восемнадцатая

ИНОЗЕМНЫЙ КУПЕЦ И БЕССТЫДНАЯ ЖРИЦА

В 24 году, а точнее, весною 24 года, после прибытия посольства индийских раджей, Альбуций ехал по фламинской дороге, ведущей через Этрурию и Умбрию в Римини. Он вез с собою салатницу из черного дуба, лампы, натюрморты. Я начинаю безудержно фантазировать. Он любил натюрморты, особенно составленные из фруктовой кожуры и рыбьих костей и особенно написанные Перейком. Любил лампы, наполненные душистым оливковым маслом, с рожком, откуда торчал хлопковый фитиль. Попав в темноту, такая лампа не разгоняла темноту. Она давала лишь намек на свет — не для того, чтобы освещать, а чтобы не заплутаться во мраке. Чтобы не завопить от ужаса в ночном безлюдье. Альбуций Сил коллекционировал только красные лампы. Крохотный маслянистый огонек во тьме делал их еще краснее.

Альбуций собрал также коллекцию старинных глиняных чаш с рельефными изображениями на мифологические сюжеты. Он заботливо берег эти древние, грубо вылепленные изделия, старательно заворачивал их во влажную серую ветошь.

Как бы меланхоличен ни был Альбуций Сил (а возможно, как раз благодаря этому), он настолько любил жизнь, что однажды сказал Аннею Сенеке: «Смерть, когда она придет, избавит меня от чувств и желаний, но никоим образом — от сожаления». Когда же его спросили, что он разумеет под этим словом, он объявил, что более всего на свете любит, наверное, запахи. Пять чувств он располагал в следующем порядке: ощущать носом, видеть глазами, касаться всем телом, смаковать вкус языком, распознавать звуки ушами. Он утверждал, что сон — это шестое чувство; впрочем, именно по этому поводу древние и цитировали Альбуция Сила, обсуждая тему пятого времени года.

В природе он любил рассвет, предпочитая его закату. Ему случалось и вовсе пропускать сумерки, работая у себя в целле. Столовой у него не было. Ни разу в жизни он не пропустил рассвет, чьи длинные тени безмерно восхищали его. Будучи подвержен бессоннице, он охотно бродил ночью, в одиночестве, по парку близ Капенских ворот. Не могу вспомнить, какой из романов Альбуция начинался словами: «Omnia canentia sub sideribus muta erant. Erat nox...» (Все, что поет, смолкло под звездами. Стояла ночь...)

Однако и на заре, и днем, и в сумерках он неизменно выходил в сад, в тот уголок сада, где благоухание было гуще всего. Здесь смешивались запахи влажной земли и цератонии, а также белой мяты.

Он ни разу не распорядился перекрасить жилые комнаты, примыкавшие к атрию. Это были грязные узкие помещения с темными стенами, где вечно царил полумрак. В них пахло затхлым бельем и бараньим салом. Эти сообщавшиеся меж собою комнаты выглядели уныло и наводили тоску. Обстановка, большей частью привезенная когда-то из Египта — старая, позеленевшая рухлядь, — придавала жилью вид гробницы.

Цестий пересказывает слова Горация Флакка:

— Альбуций, тебе следовало бы обновить свои комнаты. Там стоит такой мрак, что я расшиб колени об какую-то египетскую древность.

Он любил сырые устрицы, дроздов со спаржей, вареных моллюсков-«петушков», славок, вареных уток-мандаринок.

В конце жизни он носил плащ, хотя Август и запретил их своим указом. Плащ (pallium) был «джинсами» древних римлян. Его изобрели греки. Он представлял собою длинную полосу материи, которую набрасывали на плечи и обматывали вокруг бедер. Чтобы он не распахивался, достаточно было застегнуть его пряжкой-фибулой. Моду на эти плащи ввели шестьюдесятью годами ранее философы. Вицерий также постоянно облачался в плащ. Но когда Полия вздумала нарядиться таким же манером (ей было в ту пору пятьдесят лет), Альбуций решительно запретил ей это, пригрозив проклясть. Он избегал свою дочь, ибо она была пьяницей. В старости он уже не принимал у себя женщин. Никогда не говорил о Спурии Невии. Зато часто повторял:

— Solus, orbus, senex, odi meos (Одинокий, бездетный, старый, я ненавижу свою родню).

На латыни фраза эта звучит с мрачной силой, и впрямь близкой к проклятию. В ней кроется жестокая мощь, напоминающая одно высказывание Цезаря.

Вот оно: «Patrem habeo» (У меня есть отец); при этом он указывал на шесть свитков с сочинениями Гомера-слепца.

О Гомере он говорил так: «У Гомера я люблю отрывок, где описан ребенок, который строит на морском берегу крепость из песка, а после разрушает ее несколькими взмахами руки». И еще говорил: «У Гомера я люблю отрывок, где Ахилл, сидя в шатре, натягивает струны своей кифары и поет из Гомера. Патрокл, сидящий напротив, молча внимает ему, отбивая такт на медном древке своего копья».

Он говорил Азинию Поллиону, что ему нравятся стихи Лукреция, и тот записал это высказывание. Ибо мало кто из древних ценил Лукреция. Однако он не считал, что любовная страсть слепа, как человек с завязанными глазами, и что она так мрачна и так смешна, как утверждал друг Меммия; скорее, это просто некая зависимость, притом идущая из детства. Мужчины и женщины вновь становятся младенцами. Они играют все теми же мелкими атрибутами, что теребили в детстве. Их обуревают все те же бурные и невыразимые словами чувства, что они испытывали тогда к материнской груди, которую женщина подносила — или не подносила — к их губам. Они пускаются на те же капризы, мучатся теми же страхами. Альбуций Сил уверял, однако, что мужчины, да и женщины, в течение жизни не способны вернуться к детской невинности.

Его упрекали в склонности к гомосексуализму. Но он возражал: «Ecquid mihi licet seniles annos meliore vita reficere?» (Разве не дозволено мне согреть свою старость около другой, более приятной жизни?) Я полагаю, высшее благо не в плотских утехах, не в опьянении вином, не в майских скачках в цирке, но в спокойном чтении на скамье, в прогулках по саду, в тихих домашних радостях. Я доставляю всевозможные утехи всем членам моего тела. Ибо оно — единственное пространство, коим я всецело владею. Я давно уже решил, что стану уделять наслаждениям лишь один-два часа в день, в то время, когда солнце теряет силу».

Рассказывают, что его плотские утехи были весьма скромны. Они ограничивались женским молоком да неумеренным пользованием руками мальчиков.

В Риме распутство считалось социальной функцией богачей, долгом признательности по отношению к богине и жизни, которая дарована людям. За десять лет до рождения Гая Альбуция Сулла отказался от власти. Похоже, это уникальный случай в истории человечества. «Я расстаюсь с абсолютной властью, — провозгласил Сулла, — дабы вернуться к изысканным беседам, к разврату, к чтению». Тогда это объяснение никого не шокировало. Хотя могло бы и шокировать: каково это — поставить чтение на одну ступень с развратом! Прервать диктатуру ради удовольствия играть в кости, или ласкать женщину, или неумеренно пьянствовать, — мало кто из современных правителей решился бы последовать примеру Суллы. Он удалился в Путеолы, где и умер в излишествах разврата.

Я продолжу экскурс о Сулле: в молодости он был настолько беден, что ютился на третьем этаже доходного дома в римском предместье. Преуспел он благодаря проституткам и их деньгам. Страстно любил три вещи: чтение, плотские наслаждения и славу. Женщинам нравилась та неуемная энергия, которую он вкладывал во все свои дела, его тяга к азартным играм и красноречие. Вера в фортуну соблазняет каждого, кто уязвлен собственной малостью, кто безутешен от недостатка любви и почитания окружающих. Сулла пишет в своих мемуарах, что все поступки, совершенные им внезапно, по наитию, приносили богатые плоды, несравнимые с теми, что происходят от действий тщательно обдуманных, подготовленных до последней мелочи. Самые отважные, самые проницательные из людей, уверовав в благосклонность слепого случая, погибали от собственной доверчивости, возомнив, что удача на их стороне, что их жизнь неотделима от успеха. Человек считает себя баловнем капризной судьбы, полагает себя ее счастливым избранником среди всех прочих, в хаосе вещей и времен. Ему кажется, будто он — тот единственный, кого случай чудесным образом убережет от случайностей. Менее наивные очень скоро расстаются с иллюзиями, свойственными игроку в кости после выигрыша: он тотчас воображает, будто кость благосклонна именно к его руке.

Но Альбуций не Сулла. Альбуций Сил признавался Сенеке: «Я никогда не питал надежды».

Итак, я пересказываю романы о распутстве.

БЕССТЫДНАЯ ЖРИЦА

INCESTA DE SAXO[1]

Некая весталка отдается мужчине. По каким-то признакам окружающие догадываются об их любовной связи. Тотчас же ее ведут к Скале, чтобы сбросить оттуда. Молодая жрица поручает себя Весте.

Ее сбрасывают вниз. Она падает в пропасть, но остается в живых. Тогда решено вторично подвергнуть ее тарпейской казни, отнеся к скале на руках, ибо сама она идти не может. Весталка взывает к судьям.

— Она преступила обет непорочности. Закон повелевает сбрасывать таких женщин со скалы.

— Но это и было сделано. Однако богиня ясно выказала ей свое милосердие.

— Богиня не может покровительствовать женщине, которая осквернила ее.

— Меня подвели к обрыву над бездонной пропастью. Ее глубина ужасала взгляд. У ног моих скала отвесно уходила вниз, каменные стены щетинились бесчисленными острыми выступами, грозившими разорвать тело стонущей жертвы и отшвырнуть на дно окровавленный труп. Но я жива. Боги не пожелали, чтобы я рассталась с жизнью.

— Lata est sententia. Pronuntiatum est. Damnata es: interrogo te hoc loco, mulier. Responde mihi: sunt Dii? (Мы проголосовали. Мы вынесли приговор. Ты была осуждена, и вот я спрашиваю тебя, женщина, так ли это? Ответь мне: существуют ли боги?)

— Я жива. Их жрица жива. Так существуют ли боги?

— Ты осквернила свои глаза созерцанием мужчины. Ты недостойна приблизиться к священному огню.

— Падение со скалы, оставившее меня в живых, вернуло мне и место в храме.

— Твоя уверенность — это уверенность женщины, а не девственницы. Падение со скалы не очищает от греха.

Весь роман Альбуция зиждется на этой главной мысли: девственнице постыдно выступать перед судьями, доказывая свою невиновность тем, что она спаслась после падения со скалы.

— Я взываю к небесным силам.

— Ты опозорила свое звание весталки. Ты обнажалась перед мужчиной и видела его обнаженным.

— Я этого не отрицаю.

— Для того чтобы быть жрицей, недостаточно спасения от смерти.

— Но этого достаточно богам, чтобы быть богами.

— Положенной тебе карой была смерть, а ты не умерла. Твоя казнь не отменяется, она лишь отложена. Тебя вторично сбросят со скалы.

— Я плавно соскользнула в бездну. Вы думали, что сбросили меня на острые камни, я же медленно опустилась на колени к ногам богини. Моя туника, раздувшись, уподобилась воздушному колоколу. Она задержала мое падение.

Обратимся теперь к Юнию Бассу, поскольку он озаглавил свой роман именно так: «Virgo desultrix» («Парящая девственница»). Декламируя роман, Латрон сказал: «Всякая женщина, чья стыдливость поникла головою, подвержена падению».

С весталки сорвали тунику, которая наполнилась воздухом в предыдущем падении. Мужчины потащили ее, обнаженную, к высокой Тарпейской скале. И одним толчком сбросили вниз. Она рухнула на камни и умерла. Собрав ее разбившиеся члены и вытекший мозг, их завернули в погребальный саван и, подняв на вершину скалы, последний раз сбросили в пустоту. Но перед тем как сбросить девственницу в третий раз, к ней поднесли священный огонь богини.

НЕВЕСТКА

INFAMIS IN NURUM[1]

Некий отец имел двух сыновей. Женив старшего, он отослал его в Африку по делам. Тем временем младший сын, другие домочадцы и рабы услышали крики наслаждения, доносившиеся из комнаты невестки. Все они заключили, что отец вступил в преступную связь со своею снохой, и посмеялись над этим.

По возвращении муж узнаёт то, о чем шепчутся в доме. Он велит схватить служанку своей жены. Пытает ее. Она умирает на дыбе, в муках, так и не исторгнув ничего достойного называться человеческой речью. «Меж молчанием и криками испустила она дух». Муж, оставшийся в неведении, истерзанный неуверенностью, повесился. Отец приказывает младшему сыну жениться на вдове. Тот отказывается. Тогда отец ведет его в суд, дабы отречься от сына.

ИНОЗЕМНЫЙ КУПЕЦ

PEREGRINUS NEGOTIATOR

Некий богатый гражданин женился на женщине дивной красоты. Но вот ему пришлось уйти на войну, которая велась тогда против галльских племен. Он отсутствовал двадцать восемь месяцев. Тем временем по соседству с его домом поселился один иноземный купец. У него черные, как уголь, брови. Он хорош собою, даром что не могучего сложения. Восемь раз встречал он женщину, обитавшую в соседнем доме.

И трижды его охватывало столь сильное желание обладать ею, что он приступал к ней с постыдными предложениями, суля в награду старинные картины, деньги, путешествия, диковинных зверей, рабов. Но все три раза она его отвергала.

Иноземный купец впал в меланхолию и заболел. И вскорости умер. Перед смертью он сказал: «Sola haeres esto» (Да будет она единственной моею наследницей). Итак, он оставил все свои богатства, без исключения — а были они весьма велики, — этой женщине, плененный ее несравненной красотой. Среди ее прелестей более всего ему нравились ее ноги, верхняя часть рук, что идет от локтя до плеча, лицо, мелодичный голос и зубы, которые можно было разглядеть, когда она говорила. Опасаясь, что завещание будет оспорено, он дал письменное обоснование своему поступку: «Pudicam repperi» (Я убедился в ее непорочности).

Прочтя сие восхваление, женщина решила, что оно служит к ее чести, и приняла наследство. Муж вернулся с английской кампании, раненный в бедро и колено. Он обнаружил, что жена его обладает состоянием, далеко превосходящим то, которое он сам оставлял ей, и заподозрил неладное. Даже чтение завещательного письма не умерило снедавшего его беспокойства. На второй же день после приезда он повел жену в суд и обвинил в супружеской измене.

— Я возвращаюсь домой с войны, где сражался в сырых туманах, дабы защитить республику. Отворяю дверь, и что же я вижу: кругом все чужое, если не считать жены. В изумлении опрашиваю я себя: не обманывают ли меня глаза мои?

— Его дом примыкал к нашему. Этот чужеземец плохо говорил на нашем языке, волосы у него были черные, но сложение хрупкое. Я видела его восемь раз. Трижды он обращался ко мне с речью. И трижды я отвергала его. Теперь он мертв. Он написал в своем завещании слово «непорочность». Я не могла отвергнуть это слово. И не могла отвергнуть завещание.

— Мужчина видит, что его ухаживания отвергнуты. И тотчас отдает этой женщине, в знак благодарности, горы золота. Причина и следствие этого дела имеют связь, мне непонятную.

— Красивая женщина может возбудить желание. Женщина, берегущая то, что скрыто под туникой, лишь для одного избранника, может возбудить любовь. Женщина, не оставляющая никаких надежд влюбленному, может возбудить надежду столь же неистовую, сколь и недостижимую. И эта тщетная надежда зовется мечтою.

— Красивая женщина может возбудить желание. Женщина, берегущая то, что скрыто под туникой, лишь для одного избранника, может возбудить любовь. Женщина, не оставляющая никаких надежд влюбленному, может возбудить надежду столь же неистовую, сколь и недостижимую. И эта тщетная надежда зовется мечтою.

— Да какой же человек оставит всех своих рабов, все свои товары, ковры и восковые картины женщине, если она не любила его при жизни?!

— Я привлекла его взгляд. Я возбудила его обожание. А твоя душа порочна. Тебе неведомо слово «стыдливость».

— Я не утверждаю, что ты открылась его взгляду. Но ты принимала его, но ты говорила с ним, но ты выказывала ему благосклонность. Ты касалась его руки. Ты украшала для него свою прическу. Ты подносила ему прохладительное питье. Он рассказывал тебе о своей жизни. Описывал свои желания.

— Я не украшала для него свою прическу. Не умащала себя благовониями. Не надевала прозрачную тунику и не окутывалась египетскими вуалями. Отказывалась от встреч, коих он добивался. Мысли мои обращались не к иноземному купцу. Я тосковала по воину, что сражался в далеких краях, среди сырых туманов.

— Ни в одном из писем, присланных тобою, ты не просила меня ускорить возвращение. Ни в одном не посетовала на одиночество, обрекающее тебя на любострастие купца.

— При жизни этот человек услышал от меня три отказа и ничего более. Он для меня не существовал.

— Однако от мертвого ты охотно приняла пять миллионов сестерциев.

— При его жизни я твердо знала, чего он не сделает. По его смерти я не знала, что он сделает.

— Тебе следовало скрыть лицо под покрывалом. Запереть дверь на все засовы. Поистине чуден наш век: мужчины платят непорочным женщинам! Теперь блудницам не дадут ни асса.

— Я люблю только тебя. Он не познал меня.

— Да можно ли тебе верить? Есть ли различие между словами «женщина» и «провинность»? Весь город сплетничает и называет тебя бесстыжей. Один лишь иноземец пред всеми возглашает тебя стыдливой недотрогой и в доказательство приказывает: «Sola heres esto!» (Да будет она единственной моею наследницей!) По какой же причине? «Pudicam repperi» (Я убедился в ее непорочности). Он, видите ли, убежден в непорочности моей супруги! Но что же говорит супруга? А вот что: «У него были черные брови». А волосы у него на лобке — какого они были цвета, говори, женщина!

Резюме романа, написанного рукой Альбуция Сила, сравнимо по красоте с прозою Цезаря: «Formosa est: hoc natura peccavit. Sine viro fuit: hoc maritus peccavit. Apellata est: hoc alius peccavit. Negavit: hoc pudice. Heres relicta est: hoc feliciter. Hereditatem adiit: hoc consulte fecit» (Она была красавицей — это вина природы. Она жила без мужа — это вина мужа. Другой мужчина вожделел к ней — это вина мужчины. Она его отвергла — это признак добродетели. Она назначена наследницею — это ее удача. Она приняла наследство — это разумно).

СЛЕПАЯ МАТЬ

MATER CAECA FILIUM RETINENS[1]

Некий купец отправился по делам в дальние края. Попав в плен к пиратам, он написал жене и сыну, прося выкупить его. Тем временем жена его ослепла от горьких слез. Сын решил пуститься в плавание, дабы спасти отца. Мать умоляла его остаться, чтобы кормить ее, водить, содержать в чистоте и занимать беседою. Но сын отказался, торопясь встретиться с отцом и вырвать его из рук пиратов. Тогда мать затевает процесс и добивается того, что сына бросают в тюрьму за нарушение сыновнего долга.

Азиний Поллион сохранил лишь несколько диалогов на эту тему:

— Целых восемь месяцев я носила и кормила тебя в своем чреве. Рассеки же теперь свой живот и верни кровь, которую я отдала тебе.

— Я обязан жизнью моему отцу. Это он оплодотворил твое чрево. Ему первому я и должен оказать сыновнюю помощь.

— У твоего отца есть глаза. И пираты кормят его. У твоей матери больше нет глаз. А ее сын не хочет подносить пищу к ее губам.

— Что ты выигрываешь, держа меня в темнице? Твой муж томится в цепях. Твой сын томится в цепях.

— Я выигрываю то, что мой муж думает обо мне и мой сын думает обо мне.

— Они оба скованы железными путами, которые изранили им руки и ноги.

— Как могу я узнать, что эти путы из железа? Я больше ничего не вижу.

Роман Альбуция Сила «Слепая мать» отличается от всех прочих античных произведений крайней озлобленностью в отношении женского пола. Его можно уверенно отнести к моменту разрыва со Спу-рией. Вывод Альбуция звучит непререкаемо: «Quotiens patris pugnaret et matris, prius esse patris officium» (Когда возникает конфликт меж долгом перед отцом и долгом перед матерью, преобладает первый из них). У Сенеки сохранился лишь ответ матери: «Опаснее всего остаться жить дома. Мои глаза ослепли от слез. Другим повезло больше, чем мне: они всего лишь сидят, скованные, в трюме пиратского корабля». Альбуций завершает свой роман «Атака» следующими словами: «О судьи, что прекрасней всего на свете? Кровь ли, брызнувшая из раны в тот миг, когда из нее вырвали меч? Жемчужина росы на головке синего чертополоха? Капля семени на напруженном члене военного трибуна? Пронзительная трель флейты музыканта? Солнце, встающее из-за края луга, когда ночной туман медленно тает, обнажая черные скалы и платаны в долине По? Облака над ущельем Тенде?» Цестий, разумеется, не упустил случая заметить, что Альбу-ций мог бы и «отрезать» этот свой «напруженный член». Он добавил также, во время другой декламации, исполненной на форуме и законченной им в довольно поздний час: «Альбуций сравнивает свое семя с восходом солнца. О судьи, на землю уже пала ночь. Прикажите же внести сюда семя Альбуция!»

ПИРШЕСТВО ФЛАМИНИНА

FLAMININUS INTER CENAM REUM PUNIENS[2]

Когда Фламинина назначили проконсулом, он приветствовал своих клиентов и щедро наградил их подарками. Поцеловал в лоб жену. Сел в носилки и покинул город через Римские ворота, дабы отправиться в свою провинцию.

Сделав остановку в пути, он устроил пир. На этот пир он велел созвать танцовщиц. Во время пляски Фламинин возжелал одну из них. Он подозвал ее, усадил рядом с собою, попотчевал яствами и винами. Взяв руку куртизанки, он просунул ее под свою тогу. Куртизанка так ловко и умело возбудила проконсула, что он попросил ее провести с ним ночь. Та ответила, что никогда не видела, как обезглавливают людей, и это ее весьма сокрушает. Фламинин зовет слуг, велит привести мужчину крепкого сложения, а также орудия пытки и казни: дыбу, фасции, топоры, колоду, воронку. Приводят арестанта, сидевшего в тюрьме. Блудница с удовольствием смотрит, как он бледнеет от ужаса. Ему связывают руки за спиной. Она просит, чтобы его обрили. Разговаривает с ним. Затем ему отрубают голову. Перед этим Фламинин сказал ликтору, исполнявшему обязанности палача:

— Bibe, lictor, ut fortius ferias (Выпей, ликтор, чтобы удар твой был вернее).

Гости окружают их, аплодируют и пьют за здоровье хозяина, желая ему всяческих благ. Проконсул велит поднять отрубленную голову и поднести к глазам куртизанки. Та отшатывается. Все хохочут и осушают кубки; кровь казненного течет под ложа. Куртизанка проводит ночь с Фламинином и доставляет ему наслаждение, ублажив губами.

Альбуций восклицает:

— Римский народ доверил тебе власть, а ты доверил свою власть блуднице.

— Но я никогда не видела, как убивают человека.

— Я скорблю не о жизни раба, но о том, что ты обезглавил его в честь завершения пиршества.

— Женщина, скажи, напрягся ли его член, когда он умирал? .

— Я видела множество возбужденных мужчин, но никогда не видела, как убивают одного мужчину.

— Среди объедков, оставленных пьяными гостями, валялась человеческая голова.

Альбуций начинает заключительную часть следующим образом: «Contractam sanguine humano mensam loquor, strictas in triclinio secures. Distinguuntur argenteis poculis aurea...» (Я расскажу вам о столе, обагренном человеческой кровью. В пиршественном зале вынуты из чехлов топоры. Ярко блестят золотые кубки, отражаясь в серебряных чашах...) Обнажив груди перед Фламинином, женщина просит его приказать, чтобы готовили фасции и сняли чехлы с секир. «Quis inter haec de convivio cogitat? Homi-nem, inquit, occidi numquam vidi!» (Кто еще помышляет о пиршестве среди этой крови и этих секир? Она говорит: я никогда не видела, как умирает человек!)

Меня восхищает другое развитие этой темы, принадлежащее не Альбуцию Силу, а уроженцу Нарбонны Вотиену Монтану, который сумел описать глаза зрителей, лихорадочно блестевшие так, словно они следили за скачками в амфитеатре. В его версии против Фламинина затеян судебный процесс — но не из-за казни человека во время пиршества, а из-за того, что проконсул отдал свой приказ, не надев башмаков, соответствующих его должности:

«В миг удара ликтор взглянул на проконсула, проконсул на куртизанку, а куртизанка на чресла казнимого, мелко дрожавшие от ужаса.

— Age lege! (Исполняй закон!) — приказал проконсул.

На Фламинине не было обязательных кожаных башмаков. Однако же он встал и объявил, что все должны выпить за здоровье ликтора».

БРАЧНАЯ КЛЯТВА

JUSJURANDUM MARITI ЕТ UXORIS

Некие мужчина и женщина вступили в брак и дали друг другу клятву, что, ежели с одним из них приключится какое-нибудь несчастье, другой жить не станет. В знак чего они взялись за руки точно так же, как усопшие, изображенные на могильных каменных плитах. И лишь после этого молодая супруга развязала пояс.

Путешествуя в чужих краях, муж имел несчастье влюбиться в одну вдову, годами старше его жены, но более богатую и более искушенную в любовных играх. Он отсылает жене двойную табличку за своей печатью с сообщением о собственной гибели и о том, что ей надлежит встретиться с ним «либо в царстве теней, либо в небытии». Жена уложила волосы в прическу, омыла свое тело с головы до ног, надела самую красивую свою тогу и, взойдя на крышу дома, бросилась вниз, на улицу. Она рухнула на ребенка, игравшего с тележкой из оливкового дерева. Ребенок убит на месте, женщина раскроила череп, но осталась в живых.

Женщина выздоравливает. Она узнает, что муж ее не умер. Отец велит ей подать в суд на супруга, разорвать священный брачный союз и вернуться к нему.

Женщина отказывается. Она говорит:

— Non possum relinquere virum (Я не могу оставить мужа).

Тогда отец начинает судебный процесс, желая вынудить дочь исполнять долг по отношению к нему, а не к супругу. Он нанимает людей с приказом отыскать ее мужа. Его находят, вырывают из объятий старой распутницы и, связав руки, насильно доставляют в суд.

Муж:

— Я отослал ей то письмо, дабы испытать и проверить, по-прежнему ли она любит меня.

Супруга:

— Я любила тебя. И сказала себе: я умру.

— Она нарочно выбрала такое место, где наверняка нельзя было разбиться.

— Это место — погибший ребенок.

— Она бросилась с крыши, думая: «Вот хорошая шутка! Муж напугал меня своей мнимой смертью. Я же напугаю его мнимым самоубийством».

— Факел, горящий впустую, гаснет. Я покинула бы тебя, супруг мой, если бы лоно мое тебя не любило.

— Факел вспыхивает ярче, когда им размахивают. Дай же мне взмахнуть факелом твоей любви. Mollit viros otium. Jactatas flammas mota face crescere (Нега расслабляет людские чувства. Пламя, которым размахивают, разгорается с новой силой).

Позже Овидий, любивший этот роман, написал свою версию, снискавшую восторг публики. Альбуций же завершал сюжет следующими словами:

— Женщина, когда в следующий раз вздумаешь броситься вниз, смотри хорошенько, куда падаешь.

РАСПУТНАЯ ЖРИЦА

SACERDOS PROSTITUTA

Некая юная девушка отправляется в паломничество на Родос в сопровождении отца и матери. Судно, на котором они плывут, захватывают пираты. Они выставляют девушку на продажу в маленьком портовом городке. Один сводник, купив ее, помещает в бордель, где проститутки принимают клиентов на верхних этажах. Мужчины приходят к ней, поднимаются с нею наверх, она задергивает входную занавеску, просит деньги вперед и умоляет не требовать от нее услуг, которые лишили бы ее девственности. Но однажды явился солдат, не пожелавший внять ее просьбе: он отказался от ее рук, отказался от ее губ, отказался от ее ягодиц, отказался от ее ушей, отказался от ее подмышек, отказался от пальцев ног. Он заявил:

— Я хочу то место, где зачинают детей и откуда они появляются в миг своего рождения.

Он избивает девушку и бросается на нее, чтобы взять силой. Она сопротивляется — сперва на ложе, потом на деревянном полу. Выхватывает меч солдата. И свирепо вонзает его в грудь мужчины, собравшегося изнасиловать ее, со словами:

— Tene arma, quae nescis tenere pro pudicitia! (Сохрани же в себе это оружие, которое не сохранило почтения перед непорочностью!)

Родные солдата и сводник обвиняют молодую девушку в убийстве. Но суд оправдывает ее. Девушку отправляют в Грецию, на материк, в ее родной город.

Проникнувшись отвращением ко всем мужчинам на свете, она просит, чтобы ее посвятили в жрицы. Храм проводит расследование и отказывает. Один из главных магистратов города заявляет:

— Она работала в борделе. Была арестована за смертоубийство. А теперь вознамерилась стать жрицей!

— Я девственница.

— Чем можешь ты доказать свою непорочность?

— В борделе, где меня содержали, я предала смерти человека, пожелавшего осквернить мое лоно.

— Солдата ты убила. Но своднику ты служила.

— Militem occidi. Nemo mihi virginitatem eripuit (Я убила солдата. Никто не лишил меня девственности).

— Мужчины, посещавшие бордель, хотели получить ее.

— Они получали удовольствие, не более того.

— Жрица должна хранить стыдливость. Жрица должна возносить молитвы за солдат. А вы доверяете этот священный долг рукам, которые ублажали мужские члены и убивали солдат.

— Что до моих рук, я стала жертвою злого рока. Что до убитого, я стала жертвою собственной стыдливости.

— Ты стояла обнаженной на рыночной площади. Сводник оглядел и ощупал все члены твоего тела. Разве так понтифик осматривает юных девственниц, до того как посвятить их в жрицы и вложить им в руки жертвенный нож?

— Моей непорочности хватило на то, чтобы вонзить жертвенный нож в тело человека. В ту ночь я была жрицей.

— Другие блудницы встретили тебя поцелуями. Они научили тебя ласкам и их стоимости, показали, какие позы должно принимать твое тело согласно расценкам сводника. И после этого ты смеешь добиваться жреческого звания?

— Это было жреческое служение.

— Тебя научили словам, которые неведомы жрицам. Тебе принесли украшения, коими убрали твои груди, лоно и лодыжки. Нарумянили щеки, зачернили брови, умастили тело, облекли его в прозрачные ткани.

— Я осталась девственницей. Суд оправдал меня.

— А что же делали пираты, когда зарезали твоих родителей, а тебя притащили на свою галеру? Читали тебе стихи? Играли на лире? Или, может, выполняли храмовые обряды?

— Я умолила их не трогать меня между ног.

— В твоей просьбе или, вернее, запрете посягать на твою девственность кроется еще более пагубное распутство. Aliquis fortasse inventus est quem hoc ipsum irritaret quod rogabas? (Возможно, нашлись мужчины, чье вожделение как раз и подогревали твои мольбы?)

Глава девятнадцатая

СМЕРТЬ ВЕРГИЛИЯ

21 сентября 19 года Вергилий в возрасте пятидесяти одного года возвращается из Греции и высаживается в порту Брунди-зия; исходя потом, давясь скверным кашлем, он просит всех без исключения друзей собрать для него ходящие по рукам списки «Энеиды». Он хочет сжечь их своими руками. Он сжигает их своими руками.

Император восстает против решения поэта, но Вергилий тем не менее предает огню восковые дощечки. Вицерий стирает с лица Вергилия испарину лихорадки. Поступок этот отнюдь не являлся рекламным трюком. 16 декабря 1918 года Франц Кафка посылает записку Максу Броду: «Мое желание, конечно, не будет исполнено, но пусть его хотя бы примут к сведению». Мне хорошо понятен лихорадочный, торопливый жест чутких рук Вергилия. Существует чувство вины перед молчанием. Источник молчания остается где-то далеко позади нас: мы предаем его, но всем суждено вновь окунуться в него, когда смерть мягко погрузит нас в воды вечного безмолвия.

Его сотрясала дрожь, пот градом лил со лба. Вар вспоминал, что он сразу, как-то резко исхудал; лихорадка, хотя и перемежающаяся, истощила его до такой степени, что кожа обвисла вялыми складками на руках, на шее pi блестела от испарины. Небритый, говоривший свистящим шепотом, он лежал кутаясь в меховые одеяла, невзирая на жару, поддерживаемую в спальне, при свете очага и факелов, до ужаса похожий на марабу с его лоснящимся под утренним солнцем оперением. Альбуций не был в Брундизии и не присутствовал при смерти Вергилия. Пятнадцатью годами раньше он купил зобатого марабу и поселил его в своем доме у Капенских ворот, для чего пришлось устроить отдельную вольеру. Зобатые марабу похожи на уродливых журавлей. Альбуций любил смотреть на это подобие журавля, на огромный мохнатый розовый мешок под клювом, на широкий черный галльский плащ, который это странное создание запахивало на себе так, словно озябло, на его длинные тощие серые ноги.

Птица церемонной поступью расхаживала по клетке, щелкая клювом и всем своим видом выказывая удовлетворение. Она заглатывала все подряд, не брезгуя ни фруктовой кожурой, ни экскрементами, ни падалью: в лучшем случае ей доставались объедки рыбы и дичи. Вот такой же марабу, с обвислым мешком под подбородком, с мокрым от пота лицом и скользкими руками, протянутыми к очагу и сжигающими «Энеиду», жалобно поскуливая, умирал в Брундизии.

Г. Альбуций Сил не был связан дружбой с П. Вергилием Мароном. Разумеется, они встречались у императора. От этих встреч остался лишь один исторический анекдот: однажды Альбуций Сил похвалялся тем, что отклонил дар Мецената, и Вергилий заметил, что, по его мнению, «ненависть к богатству отдает дешевым тщеславием» (vanum gloriae genus odium divitiarum). Альбуций был поражен этим отзывом Вергилия и признал его правоту. В 18 году, сразу же после чистки Сената, когда Август начинает приобщать Агриппу к управлению империей, Альбуций пишет роман «Паррасий и Прометей».

СТАРИК ИЗ ОЛИНФА

PARRHASIUS ET PROMETHEUS

Когда Филипп распродавал олинфийцев, захваченных в плен, Паррасий, живописец города Афины, купил одного из них. Это был дряхлый старик, чьи черты отличались крайней выразительностью; его иссохшая кожа спадала вялыми складками на бедрах, руках, ягодицах и груди; лицо бороздили глубокие морщины. Паррасий привел его в свою мастерскую и поместил у северного окна, где было самое яркое освещение. Проморив старика голодом еще три-четыре дня, он велел двум своим рабам подвергнуть его пытке. Именно с этой модели Паррасий и написал своего Прометея.

Но вышло так, что олинфиец умер раньше, чем художник закончил картину. Поскольку Паррасию жаль было лишиться его истерзанного тела и лица, на котором запечатлелась мука, он попытался сохранить труп в этом состоянии, заморозив его в снегу. Паррасий принес свое произведение в дар храму Минервы. Это самая прекрасная из его картин, шедевр правдоподобия, потрясающий души зрителей. Невозможно созерцать ее без слез и без ненависти к смерти.

Один афинский художник, завидовавший Паррасию, удостоенному восторженных дифирамбов, обвинил его в нанесении ущерба государству, ибо тот лишил жизни человека. Он заявил: «Этот несчастный видел, как Олинф спалили дотла, как его родину растоптал враг, как его жену предали смерти, как его невестку изнасиловали солдаты, как его дом превратили в пепелище. Наконец он предстал перед победителем. И тот говорит ему: „Твоя скорбь весьма живописна. Я отнял тебя у родных, чтобы подарить искусству. В любом случае твоей участью была смерть"».

Увидев пленного, Паррасий сказал:

— Jam ad figurandum Promethea satis tristis est (В нем достаточно скорби, чтобы изобразить Прометея).

«Caeditur. Parum est, inquit. Iritur. Parum est, inquit. Laniatur...» (Старика-олинфийца бичуют. «Этого мало», — говорит Паррасий. Старика жгут огнем. «Этого мало», — говорит художник. Старика терзают клещами. «Этого мало»...). Parum est: таков рефрен живописца по версии Басса. У Клодия он немного иной: «Parum tristis est». При каждой новой пытке Паррасий говорит о своей модели: «В нем еще слишком мало скорби». Сразу вспоминается Морис Блан-шо, повествующий о своей жизни, которую он провел подобно актеру, что старательно репетирует свои трагические выходы на сцену. Наконец художник поневоле говорит:

— Moriatur! (Пусть он умрет!)

Оправдательное слово Паррасия звучало в высшей степени лаконично: «Emi», — произнес он (Я купил его). Затем добавил: «Я купил этого человека, достигшего старости. Я изобразил героя в муках, которые ему довелось претерпеть. Тем самым я совершил акт благочестия, недоступный никому иному. Я превзошел величием самого Филиппа. Прометей любил людей. Своей картиной я напомнил людям об этом акте любви. Я даровал жалкому телу, которому оставалось всего несколько мгновений жизни, вечную славу».

— Но этот раб не был преступником.

— Зато он вызывал сострадание своим видом.

— И ты убил его потому, что он вызывал сострадание?

— Я убил его для того, чтобы он вызывал еще большее сострадание.

Альбуций изобразил художника за работой:

— С одной стороны садишься ты в окружении своих кистей и чашек с красками. С другой стороны ты сажаешь его в окружении палача, хлыста, огня и дыбы.

— Мне хотелось увековечить его лицо для потомков. Я стремился придать ему выражение страдания, которое вызывало бы слезы.

— Но у тебя самого, Паррасий, это зрелище не исторгло слез. Твои рабы подтвердили в суде: ты ликовал. Ты писал картину.

— Я не нанес ущерба государству. Я заменил бессильного, полумертвого старика картиной, которая переживет века.

(А вот несколько другая версия: «Я не нанес государству никакого ущерба. Я заплатил за этого раба-олинфийца. Но я не извлек ни малейшей денежной выгоды из созданного мною произведения. Я принес его в дар храму Минервы»).

У Альбуция защитительная речь кончалась так: «Это был мой раб. Я владел им по праву военной добычи. О афиняне, о римляне, если уж приобретения, сделанные по праву победителей на пленных, не имеют силы, значит, ваши империи эфемерны, как ветер, как сны ваших предков. Все должно вернуться в прежние границы, а это не что иное, как тень каждого человека на земле. Всем, что мы имеем, мы обязаны войне».

Латрон развил эту тему следующим образом:

— Parrhasi, morior.

— Sic tene.

«Паррасий, я умираю!» — простонал старик, испуская дух под пытками. В ответ Паррасий крикнул ему: «Вот-вот, так и замри!»

КАЛЛИАС И НЕБЛАГОДАРНОСТЬ КИМОНА

CIMON INGRATUS CALLIAE

Афинский полководец Мильтиад, победитель персов, старился в ореоле славы. Но однажды его обвинили во взяточничестве. Он умер в тюрьме. Его сын Кимон занял место отца в темнице, дабы с подобающим достоинством похоронить отцовский прах. Каллиас, человек самого низкого происхождения, но очень богатый, выкупил у государства Ки-мона, сына великого полководца, покорителя Востока, и возместил всю сумму взяток, вменяемую Мильтиаду. Кроме того, Каллиас отдал Кимону в жены свою дочь.

Однажды Кимон застает жену сидящей на члене другого мужчины. Кимон отсекает член, вонзает нож в грудь жены и наносит второй удар любовнику, который с воплями катается по триклинию, держась обеими руками за уцелевшие яйца. Каллиас подает в суд на зятя: он не отрицает ни факт супружеской измены, ни очевидность преступления, ни законность убийства, но обвиняет Кимона перед судьями в неблагодарности. Кимон возражает:

— Non potest generosus animus contumeliam pati (Человек с благородной душой не может снести такого оскорбления).

— Моя дочь искала на стороне наслаждения, на которое ты скупился.

— Мне жаль моего обвинителя, но не оттого, что он лишился дочери, а оттого, что он произвел ее на свет.

— Я хотел иметь любящего зятя.

— Ты хотел иметь знаменитого зятя.

— Моя дочь, если бы ты ее любил, должна была сидеть на твоем члене.

МЕТЕЛЛ-СЛЕПЕЦ

METELLUS CAECATUS

Это случилось в Риме в 261 году. Муций Цецилий Метелл был понтификом. Загорелся храм Весты. Цецилий Метелл бросился в огонь и вынес наружу палладиум, невзирая на то что священное пламя охватило его тогу. На него вылили целый галльский бочонок воды. Он рухнул наземь нагой и обгоревший, продолжая кричать от боли. Наконец обнаружилось, что пожар лишил его зрения. Несчастного врачуют, осыпают наградами и почестями. Но один человек встает и взывает к закону: «Sacerdos integer sit» («Жрец не должен страдать никаким телесным изъяном»). Гражданин требует лишить М. Цецилия Метелла сана понтифика. Принципалы возражают на это, что доселе ни один понтифик еще не заслужил стольких прав возглавлять храмовое жертвоприношение. Его стараниями была спасена богиня, спасены из пламени священные атрибуты. Но человек этот объявил:

— Если жертва не имеет изъянов, то и убийца ни в чем не должен уступать ей. Жертвоприношения могут утратить свою силу. Когда боги делают своего жреца калекой, это означает, что они гневаются на него.

Создание золотого эталона относится к 15 году. На этот же год приходится апогей первого периода власти Августа. А также победоносные кампании Ти-берия на Дунае. И наконец в 15 году младшая дочь Альбуция умирает бездетной в Милане. Выживает одна только Полия.

В 11 году Август восстанавливает фламинат Юпитера. Альбуция в эту пору нет в Риме, он объезжает с декламациями Цизальпинскую Галлию и Милан, где покрывает себя славой. Приезжает в Новару, проводит там зиму. Возвращается в край своего детства. Он либо угнетен морально, либо болен и, вероятно, по этой причине соглашается принять должность новарского эдила. Цестий пишет, что он будто бы перестал говорить и хранил молчание в течение многих месяцев. Однако это утверждение сомнительно, а главное, противоречит уже известному нам «Odi meos» (Solus, orbus, senex, odi meos — одинокий, бездетный, старый, я ненавижу свою родню). По версии того же Цестия, он закупил большое количество рабов, взрослых и детей, чтобы населить ими свои поместья в Новаре. Потом он едет в Италию. Латинское слово «infari» означало «не говорить». Ребенок — «puer» — с рождения до семилетнего возраста назывался «infans» — не говорящий. Лукреций, который был старше Альбуция, истолковывал существительное «infantia» как неспособность изъясняться и не связывал это слово с детством. Понятие «infandus» включало в себя все, о чем неприлично говорить вслух. Одним и тем же словом обозначали и нечто отвратительное, и, одновременно, ребенка. Цицерон называл младенцев «infantissimes». Чем мы ближе к неспособности говорить, тем скорее возвращаемся к детству. Кормилица или мать рассказывала «fabulae» малому ребенку (puer infans), чтобы научить его говорить (fan), чтобы он мог стать «fans», или «fabulor», или «fabulosus». Такова судьба, участь, «fatum» человека. В Риме между людьми и баснями существовала тесная связь.

Глава двадцатая

РИПАРОГРАФ

В 4 году до н.э. рождается Иисус. И что совершенно неоспоримо, умирает Ирод. Турбийский трофей уже воздвигнут и блестит на солнце. Его видно отовсюду, что с земли, что с моря. Летом я провожу свой отдых в уголке его тени. Здесь живет моя сестра Марианна, — иными словами, здесь живет радость или это я обретаю ее, приезжая в этот уголок. Я никогда не нуждался в доказательствах существования рая. Мне и самому известны сто двадцать—сто тридцать мест, где он находится, и одно из них — именно это, лежащее на склоне холма, под жгучим солнцем, с портиками эпохи Наполеона III и статуями, со стенами, сплошь увитыми сиреневой бугенвиллеей, с шеренгами почти вечных олеандров, похожих на те, что росли в нижнем саду Г. Альбуция Сила; он любил эти деревья. Кстати же, я возвращаюсь к Альбуцию, которого позабыло время, а я нахожу все более и более незабываемым. Куда более незабываемым, например (по крайней мере это мое мнение), нежели Цицерон или Варрон, чьи жизни он описал в своих романах. Итак, в 4 году, пока по приказу императора Августа из огромных белоснежных каменных глыб складывали Альпийский трофей, Альбуций набрасывал на восковых дощечках свои короткие тексты.

В 4 году Альбуций опубликовал «Траурные одежды» («Lugens divitem sequens filius pauperis»). Во 2 году (в тексте значится: «Через шесть недель после кончины Мецената»), когда Иисус, едва научившийся ходить, играет с буксовыми тележками, куропаткой и деревянными угольниками на пороге мастерской в Назарете, Альбуций, возвращаясь из Геркуланума в Рим, падает с развалившихся носилок и катится по булыжникам Аппиевой дороги вблизи Капенских ворот. Вокруг него суетятся люди. Ему обрызгивают лицо водой из амфоры. Переносят на руках и укладывают на ложе в кое-как починенных носилках. Он хватает за руку прачку, поднявшуюся с берега Тибра, и умоляюще шепчет: «Окажите милость, сожгите меня на костре! — и добавляет, не выпуская ее руки: — Пусть оросят молоком лики моих предков!» Женщина подносит к его губам чашку с терпким вином. Его доставляют домой.

Цестий рассказывает, что в последние дни жизни он тратил все свои деньги на покупку вин и книг, но неизменно оставлял несколько-монет для оплаты удовольствия, которое доставляли ему особы, жившие по соседству: они мастурбировали его, а он клал себе на лицо тряпицы, пропитанные их менструальной кровью. Вино он предпочитал ретийское или же простой пикет из Новары. И каждое утро, всю жизнь, он пил молоко от кормилицы.

Старея, он говаривал: «Я испытал все самое горькое и непостижимое, что кроется в женском нраве. Я жалел женщин и отдалился от них. Но запах самых потаенных их местечек пробуждает во мне ностальгию всякий раз, как я вспоминаю об этом. Даже у Спурии они пахли приятно. Нынче же я за десять шагов обхожу эти пухлые, таящие опасность тела. Но зато покупаю испачканные ими тряпицы».

Все знали его как писателя, но мало кто слышал. Большинство его слушателей ушли в мир иной. До нас дошли фрагменты, отдельные цитаты, руины его сочинений. Я уподобляюсь Эжену Виоллё-ле-Дюку, восстановившему — либо измыслившему — собор Парижской Богоматери, замок Пьерфон.

Цестий рассказывает, что Спурия, напротив, терпеть не могла вино из Ретии и предпочитала речной рыбе морскую, особенно тунца, поскольку у него красная кровь и его можно было посвящать богам. Аррунтий вспоминает, что она прозвала мужа «Умбо» (острый шишак в центре щита), поскольку его член всегда был в боевой готовности. Он пишет также, что Альбуций молился сокологоловому богу Гуруну, хотя это совершенно необычно для гражданина столь же консервативного в привычках, сколь неожиданного и новаторского в своих импровизациях и письменных сочинениях. Но это все отголоски ходивших о нем сплетен.

Аррунтию он признавался, что ему трудновато отрешиться от городской жизни и сопутствующих ей утех, хотя он так до конца и не утратил страха перед людьми: от их общества его всегда бросало в дрожь. Он дрожал точно так же, как его сицилийский раб-мальчик, услышавший незнакомый голос за стеной. Дрожал, как гладиатор в театре Помпея, на которого бросается зверь с оскаленной пастью, извергающей слюну и грозный рык. Он добавлял, что его охватывало неодолимое желание отомстить за этот страх, и отомстить именно тем, кто его внушал. Что он не мог лишить себя удовольствия в свой черед привести в оцепенение, застать врасплох, повергнуть в смятение, в тревогу, в испуг. Таково было искусство. Такова была жестокая религия искусства. Афиняне утверждали — в ту пору, когда он был еще подростком, когда он еще не знал Спурии Невии, когда Цезарь еще находился в Дальней Испании, когда был жив Лукреций, — что оратор должен уметь поставить толпу на колени одним лишь звуком своего голоса. Поэтому декламаторы и вкладывали столько труда в свои сочинения. Это было царское удовольствие. Книга писателя располагала к вниманию — безмолвному и иногда столь долгому, что публике поневоле приходилось садиться. Действо это называлось «lectio» — публичное чтение. И узы, свойственные подобному действу, стягивались все теснее, хотя жертвы никогда не роптали. Им приходилось поклоняться божеству все более и более недосягаемому. Ложе или табурет, свиток, лампа — таковы были атрибуты этого почти неслышного священнодействия. Полусогнутая фигура чтеца, который грезил наяву, бодрствовал, не вставая, — таков был жрец. Эти редкие люди могли облететь весь земной шар, не покидая своего места. Велик был этот храм, и велико преклонение перед этим слабым голосом.

Аррунтий сравнивает Альбуция Сила с Цезарем. Он объясняет его «пятое время года» как обыкновенное предложение реформировать календарь. Этот пятый сезон можно было бы прибавить к лету, поместив между двумя месяцами, называемыми Quinctilis и Sextilis. Такая гипотеза выглядит малоубедительной и к тому же малоинтересной. «Satura» Цестия доносит до нас столь же неправдоподобную диатрибу нашего декламатора: «Самые приятные мгновения, какие довелось мне пережить, были те, когда я засыпал над моею буксовой табличкой, когда встречал рассвет, озарявший груди, от которых ждал молока, когда выгнал свою жену Спурию, когда Брут пронзил кинжалом член своего дяди на ступенях театра Помпея, когда я вдыхал запах вареной капусты с кусочками свинины и когда слышал треньканье струйки молока о стенки чашки, куда кормилица сцеживала его, выдавливая из сосков»

Еще из Аррунтия: Альбуций владел виллой в Геркулануме, в Кампании; он унаследовал ее от отца, но посещал редко, недолюбливая путешествия в носилках или верхом; однако как минимум один раз он там побывал, ибо сообщает, что стены комнат покрыты небольшими фресками без фона, с изображениями мертвых животных или предметов обихода, написанных в высшей степени реалистично, что подчеркивалось еще и светотенью; там были кролики, подвешенные за задние ноги, книги в свитках и свечи, дыни и барабулька — как живая. Цестий рассказывает, что в 12 году, а именно 28 апреля (он подкрепляет это словами: «Пока Август воздвигал часовню Весты в собственном доме...»), Альбуций встретил Перейка-рипарографа (то есть человека, живописующего низменные вещи) и заказал ему картину с мертвым воробьем (или, может быть, дроздихой), с виноградными гроздьями в дубовой компотнице и с красной масляной лампой, для украшения северной стены библиотеки в Геркулануме. Неизвестно, был ли исполнен этот заказ. Автор романов о низменных вещах встречался с художником, изображавшим низменные вещи. Они усаживались на железные треножные табуреты, лицом к лицу. Говорили друг другу: «Добрый день!» Называли некую сумму в сестерциях. Сенеке Альбуций печально признавался (насколько Цестий представляет нам Альбуция грубым и вульгарным, настолько Сенека-старший показывает его задумчивым и грустным): «Разнообразие вещей, озаряемых небесным светилом, и множество удовольствий, которые они несут нам, оставляют в душе человеческой язву, что разрастается с каждым днем. От часа к часу они умножают печаль, рожденную сознанием, что с ними рано или поздно придется расстаться. Я радуюсь солнцу. Мне приятен живой и горячий его свет, что оживляет краски, сгущает тени животных или растений на земле, жертвоприношений на алтарях, блюд на столе. Я чувствую нежность к факелам, чье пламя подчеркивает одиночество самой ничтожной из этих вещей, обрамляя все их безмолвием и пугающей тьмой».

Глава двадцать первая

НОЧЬ

Я фантазирую. Известно, что последние годы жизни Гая Альбуция Сила омрачила тяжелая болезнь, очень похожая на рак. Больше никто ничего не знает. Внезапно в воздухе разлилась песня жаворонка. Альбуций взглянул на свои руки, сморщенные, бледные, с обгрызенными ногтями и почти прозрачные в лунном свете. Стояла ночь. Он бродил по парку, хватаясь временами за живот, корчась от боли.

Неожиданно пошел густой, теплый, неспешный дождь. Капли шлепались ему на плечи, отскакивали от голого черепа. Согнувшись в три погибели, он добрался до дома. Вошел, ударил в гонг, висевший в атрии рядом с восковыми изображениями предков. Мальчики-рабы торопливо принесли лампы. Альбуций взял масляную лампу. Взмахом руки выгнал всех прочь. Уселся. Вспомнил крипту, где сторонники партии складывали перевязи, пики, панцири. В том подземелье едко пахло мертвой рыбой, морем. Горели четыре тоненькие мигающие свечки.

Потом Альбуций встал, не выпуская лампы из рук, повернулся спиной в перистилю и побрел к двум длинным запущенным комнатам у входа в дом. Он поднес масляную лампу к большому египетскому зеркалу, висевшему на стене. Приблизил лицо к полированной медной поверхности, мерцавшей в тени. Уловил темно-желтое отражение своих седых бровей, совершенно белых, нависших над глазами, как сугробики альпийских снегов. Глаз он в зеркале не увидел, но внезапно ощутил желание закрыть их навсегда. И еще с удивлением подумал о том, как он любил свет, огни, отблески, запахи, вещи, а главное, слова, которые отражали все это в смутном — тоже смутном! — зеркале языка. Ему очень хотелось закрыть глаза: боль, бессонница и голод превращали в пытку каждое мгновение.

Пара белых, как альпийские снега, бровей отдалилась, перестала отражаться на пыльной меди египетского зеркала. Он отошел. И решил нынче же вечером покончить с собой. Сказал себе: «Я рад тому, что перестану страдать. Я не ищу встречи с Эре-бом, с миром теней. Я просто бегу от своего прохудившегося живота, от крови в испражнениях!» Боль снова пронзила тело. Он позвал мальчика-раба и велел подать ночную посудину. Мальчик принес сосуд, подставил его хозяину. Альбуций задрал тунику и изверг густую струю мочи пополам с кровью. Облегчаясь, он жалобно покряхтывал.

1 год новой эры. Никаких особых событий не отмечено. Овидий завершает свои «Метаморфозы», добавив восемь стихов, посвященных Нарциссу.

В полдень на Аппиевой дороге Альбуций от боли потерял сознание. Когда он очнулся, первым человеком, кого он увидел за пурпурно-синими занавесами своего ложа, была его старшая дочь. Он называл ее «выжившая». Полия глядела в окно. Она стояла к нему боком. В серо-голубом рассветном мареве он разглядел ее профиль, полуседые волосы, темный силуэт тяжелого пучка, откуда неряшливо свисали растрепанные пегие и белые пряди, завитки полуседых волос на шее и под ушами, обвислый двойной подбородок. Когда Полия обернулась к нему, она выглядела почти красивой, ее взгляд был полон тревоги. Похоже, она плакала, и это было ему приятно. Сейчас она казалась двенадцатилетней девочкой, еще не достигшей женской зрелости, тогда как на самом деле ей было за пятьдесят. Полия подошла к триклинию, где ему устроили постель. На ней была всегдашняя ее тога, желтая с серым, грязная, давно уже немодная и засаленная спереди; подол волочился по земле. Она опустилась на колени у постели, где лежал ее отец, и заплакала, уронив голову на живот Альбуция. Он гладил ее по волосам, и ему чудилось, будто он утешает маленькую девочку.

Но тут от нее пахнуло вином, и ему стало тошно от этого запаха. Он знаком велел рабам убрать это грузное тело, давившее ему на желудок. И сказал ей:

— Дочь моя, скоро я уйду. От тебя воняет. Мойся почаще. Стирай нижнюю одежду и тоги. Содержи прилично дом. Надзирай за рабами. Старайся похудеть. Обмахивай пыль со стен и мебели. Прикажи все перекрасить после того, как меня не станет. Жуй душистые травы, чтобы у тебя не пахло изо рта. И выбрось эту тогу.

Полия встала на ноги; она выглядела счастливой, хотя слезы сделали ее морщины вокруг губ, возле глаз и на шее еще резче. Глаза ее по-детски блестели от нежности. Лицо стало ясным и сияло восхищением перед отцом.

— Отец! — сказала она и поцеловала его в ладонь, для чего ей пришлось разжать его скрюченные пальцы.

Поднимаясь с колен, она опрокинула трехногий табурет с мраморным или янтарным сиденьем; сиденье разбилось. Ее пошатывало. Она пересекла комнату. Задела и перевернула по дороге короб со свитками. Остановилась, замерла. Ее отец сел на ложе и, уцепившись за медную спинку, встал на ноги. Полия сняла с себя грязную желто-серую тогу. Распустила шелковую повязку, стягивающую груди. Тяжелые пухлые груди обвисли, но не коснулись выпяченного живота. Он взглянул на дочь. Шагнул вперед, медленно прошел мимо нее, оттолкнув протянутые руки, добрался до двери. Одолел порог, вышел в перистиль, обогнул бассейн, заросший цветущими ирисами и лесным папоротником, мелкими шажками достиг атрия и открыл шкаф с изображениями предков. Снял покрывала с восковых бюстов: его старшая дочь походила на его отца. И он заплакал. Своего отца он видел только в мрачном образе этой восковой маски, немой и белой.

Глава двадцать вторая

БОГАТЫЕ И БЕДНЫЕ

3 году н. э. он покидает Италию. Когда Валерий Мессала провозглашает Августа Отцом Отечества, Альбуций находится в Лигурии, в Генуе, и там же пишет свою «Дочь пирата». «Траурные одежды» относятся к 4 году, когда он живет у себя в Кампании, в Геркулануме. «Бедняк, потерпевший кораблекрушение» был написан именно на этой вилле, и притом наверняка в октябре.

В «Lugens divitem sequens filius pauperise[1] («Траурные одежды») Альбуций описывает странную коллизию: подросток, облаченный в траур, неотступно следует за неким богачом, куда бы тот ни шел, однако не заговаривая с ним и даже не приближаясь. Роман основан, разумеется, на двойном вымысле. Предполагается, что это преследование может спровоцировать обращение в суд за оскорбление личности. Вообразим себе человека, который имеет жену, ребенка и безжалостного врага, разбогатевшего неправедным путем. Однажды бедняка находят убитым в спальне, в луже крови, смешанной с глиняной крошкой, покрывающей пол. Ни один из ларей не похищен. Тщетно сын погибшего разыскивает убийцу. Мертвеца сжигают. И со дня похорон сын убитого, неизменно облаченный в траурные одежды, следует за богачом, как бы тот ни передвигался, пешком или в носилках. Когда богач садится на мула, скорбящий сын берет напрокат осла и едет сзади. Богач уже видеть не может этого юношу, неотвязного, как тень. Ему чудится, будто сама смерть бредет за ним по пятам. Он подает в суд на молодого человека. В присутствии судей богач объявляет, что сын убитого видит в нем виновника этого злодеяния. Если у него есть доказательства, пусть предъявит их. Бедняк говорит:

— Accusabo cum potero (Я обвиню его, когда смогу обвинить).

Тем временем богач с помощью интриг добивается для себя одной почетной должности. Но терпит неудачу. Избирателей удивляет странный, зловещий ликтор, что повсюду сопровождает его. Богач снова тащит бедняка в суд, обвиняя в оскорблении личности. Тот говорит в ответ:

— Quod sordidatus fui, luctus est. Quod flevi, pietatis est. Quod non accusavi, timoris est (Если я и надел траурные одежды, то в знак скорби. Если плакал, то из любви к усопшему. Если не обвинил этого человека, то из страха).

Осыпая богача саркастическими насмешками, бедняк ставит ему в вину, что он хочет лишить людей права ходить по улицам, носить траур, плакать — тем, кто страждет, молчать — тем, кто молчит. «Уж не должны ли мы испрашивать у богачей дозволения жить в бедности? Или умолять их позволить нам брить бороду?»

Богач спрашивает:

— Cur me sequeris? (Зачем ты преследуешь меня?).

— Quasi aliud iter pauperes, aliud divites habeant? (Разве у нас теперь есть улицы для богатых и улицы для бедных?)

— Sordidatus es. Fles (Ты облачен в траур. Ты плачешь).

— Мой отец умер. Я ношу разодранные одежды, ибо душу мою раздирает скорбь.

— Отчего же ты смотришь на меня, когда говоришь, что отец твой мертв?

— Я не смотрю на тебя. Я проливаю слезы.

— Отчего ты следуешь за мною, как сумеречная тень следует за телом, как запах гвоздики сопровождает гвоздику?

— Даже магистраты и те не велят разгонять толпу, что бежит за ними. Обвините мои одежды. Обвините мою отрастающую бороду. Обвините мою скорбь. Licet flere (Любому человеку дозволяется плакать). Licet ambulare qua velis (Любому дозволено ходить там, где он хочет).

ДОЧЬ ПИРАТА

ARCHIPIRATAE FILIА[2]

Некий молодой человек едет в Александрию. Его захватывают пираты. Они назначают за него выкуп. Он пишет отцу, прося выкупить его. Но отец ничего не предпринимает.

Спустившись в трюм корабля с масляной лампой из красной глины, дочь предводителя пиратов вынуждает юношу поклясться, что он женится на ней, если с ее помощью обретет свободу. Она смотрит на его тело, едва прикрытое лохмотьями, на скованные руки и ноги и видит больше, чем эти тряпки и цепи. Ей нравится блеск его глаз, глубоко запавших в орбиты от голода и лишений. Она забавляется, лаская его член. Он не может обнять ее, ибо его израненные руки ослабели от тугих цепей. Наконец юноша дает ей обещание жениться. Она требует, чтобы он поклялся образами своих предков. Соглашается доставить ему наслаждение. Сжимает рукою его член, и юноша трепещет от удовольствия, забыв об оковах.

Однажды вечером она освобождает его, они садятся в лодку и спасаются бегством. Добравшись до родного города, юноша приводит дочь предводителя пиратов к отцу, но тот не дает согласия на брак. И в свой черед предлагает сыну жениться на девушке из знатного рода, получившей недавно богатое наследство. Сын отвечает:

— Я предпочитаю стать супругом девушки, которая спасла меня от рабства, нежели быть рабом богатой женщины.

Юний Басе развил постулат, который Альбуций только сформулировал: «Omnes uxores divites servi-tutem exigunt...» (Все богатые женщины превращают своих мужей в рабов...) Он написал: «Мужчины часто берут в жены купленных ими рабынь, предпочитая вернуть им свободу, нежели продать свою собственную. Подыскивая себе супругу, разведайте сперва, не ценит ли она что-либо превыше мужа, способна ли перенести вместе с ним все несчастья, посланные судьбою. И если она к этому готова, она уже достаточно богата. Некоторые знатные женщины бесчестят образы своих родителей и предков супружескими сварами. Некоторые мужчины низкого происхождения оставляют потомкам своим доброе имя. Одни почитают величайшим позором неумение сохранить то, что дала им судьба. Другие видят счастье в захвате того, чего им никто не давал. Людей следует судить лишь по их деяниям, которые естественны для них так же, как движения их рук и ног. Что скажете вы о людях от сохи, о тех, кто, бедствуя сам, сделал государство наше богатым и процветающим? К чему называть отдельные имена, когда достаточно взглянуть на Рим?! Среди этих холмов, вознесших к небу свои голые каменные вершины, среди могучих крепостных стен, где ныне, поверх крыш с коньками из чистого золота, блистает Капитолий, нет ничего благороднее убогой хижины, некогда приютившей Ромула. Разве не достойно восхищения то, что наш народ обрел истинное величие в постоянном воспоминании об этом скромном начале?!»

СГОРЕВШИЙ ДОМ

DOMUS CUMARBORE EXUSTA[3]

Некий богач попросил бедняка, своего соседа, продать ему раскидистый платан, чья тень заслоняла от него солнце. Бедняк отказался уступить это дерево. Тогда богач поджег платан, и огонь перекинулся на дом бедняка. Богач предложил в возмещение убытков четырехкратную стоимость платана (намеренный ущерб) и однократную стоимость дома (ненамеренный ущерб). Бедняк подал в суд на богача.

— Разбуженный треском огня, я зову на помощь соседа. Сосед не прибегает с ведром воды: он держит в руке факел.

— Ветви дерева отбрасывали тень на мои цветы.

— Поджечь ветви платана все равно что поджечь крышу моего дома. Дом следует оплатить вчетверо.

— Дерево — но не дом — заслоняло от меня небо. Дерево — но не дом — мешало доступу воздуха. Я просил тебя: обруби ветви дерева. Ты ответил: нет. Я спалил листву на ветвях, нависших над моим садом.

— О, богачи, вы захватили все вокруг. Вы владеете городами, людьми, творениями их рук, женщинами, вещами, животными. Оставьте же беднякам хотя бы тень листвы, изгиб ветки, щебет дрозда!

— Почему бедность и скудоумие должны отнимать у богатых обзор неба, жap солнца и прохладу ветра?!

— Эти ветви укрывали меня от дождя.

— Но они не укрыли тебя от огня.

ГЛАДИАТОР

GLADIATOR

Богач и бедняк состояли в непримиримой вражде. Однако сыновья их тесно дружили, скрывая это от тех, кто произвел их на свет. Сын богача, завершив свое учение, отправился в Афины; по пути его взяли в плен пираты. Они принудили его написать отцу, назначив сумму выкупа. Отец, даром что богатый, мешкал с решением и не высылал требуемых денег. Сын бедняка, услыхав от рабов соседа о его колебаниях, тотчас пустился в дорогу. Он разузнал, что пираты уже продали юношу учителю боевых искусств, который кормит его, тренирует, удаляет волосы на его теле, учит танцевать, бороться и противостоять жестоким ударам противника. Он спешит прибыть в тот город, где его другу вот-вот предстоит сразиться на арене как гладиатору, и находит его истощенным до крайности, обессиленным и вконец подавленным своим положением. Тогда вместо него он предлагает хозяину себя самого и, скинув одежду, показывается ему нагим. Тот соглашается на обмен. Юноша погибает в бою; его умащенное маслом тело обагрено кровью, зрители рукоплещут, а он в последний миг успевает крикнуть своему богатому другу (который бешено аплодирует, восхищенный красотою этой смерти), что поручает ему своего отца и просит кормить его в старости, когда нужда и болезни отнимут у того силы ходить и работать.

Вернувшись домой, сын богача не скрываясь кормит, одевает и поддерживает отца своего друга. Родной отец выгоняет его из дома и лишает всех прав.

— Раздор между нашими семьями связал нас дружбою с младенческих лет. Он переплыл море, чтобы принять смерть вместо меня. Трубы звали к бою пронзительно и зловеще. Арену еще обагряла кровь предыдущих бойцов, оглашал рев диких зверей. Солнце стояло в зените. Слышались стоны умирающих, а публика роптала, требуя все новых и новых развлечений. Мой друг поднял забрало, чтобы дать мне прощальный поцелуй. Потом он вышел на арену.

БЕДНЯК, ПОПАВШИЙ В КОРАБЛЕКРУШЕНИЕ

PAUPER NAUFRAGUS

На Феакском острове жил некий богач; он трижды просил у соседа-бедняка руку его дочери. Бедняк трижды отказывал и наконец ушел в море вместе с дочерью. Корабль потерпел крушение. Морское течение, судьба, ветер и случай выносят обломки судна и злосчастных его пассажиров на берег, принадлежавший богачу. Вода течет с них ручьями. Они стоят на песке, нагие и обессиленные.

Erat in summis montium judis ardua divitis specula: illic iste naufragiorum reliquias computabat (Ha вершине горы богач выстроил необычайно высокую башню для наблюдения за берегом; стоя наверху, он высматривал выброшенные морем обломки кораблей, оценивал их стоимость и таким образом наживался). Увидев этих двоих несчастных, он бросился к ним не разбирая дороги, прямо по песку, и снова попросил у бедняка в жены его дочь, которая жалась к отцу, стыдливо прикрывая руками груди и тесно сжав ноги.

Pauper tacuit et flevit (Бедняк ничего не ответил и заплакал). Богач схватил девушку за руку, оторвал от отца и объявил, что женится на ней. Он тащит ее, обнаженную, к кустам бузины и там, невзирая на вопли, берет ее силой. Бедняк возвращается домой. Надев старую тогу, превратившуюся в лохмотья, он идет к городским магистратам и просит их судить его выбор.

В романе Альбуция бедняк восклицал:

— Ut litus agnovi, naufragus in altum natavi (Как только я узнал этот берег, я поплыл в открытое море). — И еще он добавил: — Я стал жертвою кораблекрушения. Я стал жертвою берега.

Конец романа заслужил одобрение многих слушателей:

— Interrogor de nuptiis filiae, cum adhuc pulsaret aures meas fluctus (Я услышал предложение отдать мою дочь в жены, когда в ушах моих еще стоял шум волн. Я заплакал). Lacrimae coacti doloris intra praecordia et intolerabilis silentii eruptio (Слезы — это внезапный взрыв боли, скрываемой в глубине сердца, слезы — это брешь для молчания, которое нет больше сил хранить).

Глава двадцать третья

ПЧЕЛЫ И СНЫ

Я почти воочию вижу Альбуция, произносящего эти слова. Он бродит по вилле, что у Капенских ворот. По ночам боли мучат его особенно сильно, не давая уснуть. Он ворошит угли железной кочергой. Кладет руку на жаровню, стоящую в центре длинной комнаты; жаровня постепенно теплеет. Иногда он бросает взгляд в темное небо. И произносит — неожиданно для себя или про себя, в безмолвных размышлениях, так что ни один звук не слетает с губ: «Мне осталось только страдание, неотступное, терзающее. Что-то разладилось в печали, которой я упивался с помощью языка. Меня никогда не интересовало в моей речи то, что уже пережевано, перемешано, переварено и извергнуто назад. Я не нахожу утешения в этом темном словесном хаосе. Ни красота формы, ни точность формулировок, ни оригинальность сюжета, ни разнообразие повествования, ни свежесть мысли не доставляют мне радости. Меня зачаровывает другое: призрак некой силы, что равна самой жизни, утверждает себя с той же грубой бесцеремонностью и, как сама жизнь, иссякает от той же скудости и недолговечности. Хотел бы я найти такую фразу, в которой можно почерпнуть уверенность. Вот тогда, выцарапывая ее стилем на восковой дощечке, я знал бы наверняка, что ее обнаружит тот, кто обуян вечной непреходящей страстью, суть которой сможет прозреть не более, чем записавший эту фразу способен повторить ее слово в слово. Фразу, запечатленную и запечатлевшую хотя бы ничтожную частичку времени года, которое существовало задолго до того, как речь затопила, поглотила и тело, и душу, и память человеческую. Это удивительный сезон, безгласное время, незримая область. В глубине нас таится оно — это прошлое, необоримое время. Оно обрекает на несовершенство любые человеческие повествования».

К горлу подкатила желчь, и он понял, что ближайшие часы или дни станут, для него роковыми. Он вызвал одного из библиотекарей и приказал ему снять со стены большое черное блюдо. Другому из рабов — мальчику — велел принести жаровню. Стоял июнь. Они развели огонь в жаровне. Пот струился ручьями по их лицам, шеям, между грудными мышцами, по животам. Нагнувшись, он сунул в огонь компотницу, доставшуюся ему от прабабки с материнской стороны. Дубовая посудина вспыхнула внезапно и ярко, точно сухой лист. Альбуций лег на постель, чтобы больше не вставать. Он велел читать ему «Apes pauperis» («Пчелы бедняка»). Сюжет был очень близок к «Сгоревшему дому».

Бедняк и богач жили в соседстве, у каждого из них был сад. Кроме деревьев и цветов богач владел виноградниками и полями, лесами и морским берегом, а еще лодкой для рыбной ловли или для прогулок по воде, под сенью плакучих ив. Один-два раза в месяц он отправлялся туда и пил вино в компании своих наложниц. У бедняка же водились только пчелы — все его достояние.

Сцена первая: однажды в летнюю жару пчелы больно изжалили наложниц богача и служанок. Ввечеру, когда их богатый любовник вернулся на коне из Рима, они пожаловались ему, что их замучили комары с реки, пчелы, собирающие цветочный нектар, и мошкара в кустах. Богач приказывает выкорчевать кусты бузины и выжечь траву на берегу реки, после чего зовет к себе бедняка и просит его либо извести пчел дымом, либо перенести улей подальше, за лес. Бедняк наотрез отказывается. Тогда богач велит опрыскать все цветы и посадки вокруг дома отравленным медвяным настоем. Пчелы, насосавшись ядовитого сока, тут же погибают. Бедняк, разоренный вконец, подает на богача в суд за нанесенный ущерб и оскорбление. Сенека сохранил одну фразу из обвинительной речи бедняка: «Этот человек должен мне город, роман, пастбище, быка и лиру. Ибо моим пастбищем были венчики цветов. Моею лирой было пчелиное жужжание. Моими быками был мед, который они добывали. Моим романом был рассказ о пути, ведущем их к цветам. Моим городом был куст бузины».

Во второй сцене описывалось социальное возвышение богача, который постепенно скупал земельные участки по всей округе, выживая оттуда местных жителей, их жен, детей и скот. Мало-помалу богач подбирался к улью самого бедного из обитателей деревни. Бедняк рассказывал: «Поначалу я с ним не соседствовал: это он явился сюда, точно полководец со своей армией, и взял меня в осаду. Окружил мой дом своими виноградниками и полями, лесами и цветочными посадками. Отнял у меня даже право пользоваться ручьем. Теперь мне приходится пить дождевую воду. Я уже не могу плести корзины из ивняка, который прежде вымачивал в ямах со стоячей водой, вырытых у берега».

Еще он говорил: «Тщетно напрягаю я слух: ни единого звука не доносится со стороны моего улья. Деревянный домик ныне опустел: там всего и осталось что тишина, медовый аромат да скромная красота незаконченного сота». У Цестия бедняк восклицал: «Никогда не позабыть мне гибель пчел, этот жалобно гудящий, слипшийся их клубок. О судьи! Если бы я мог предать смерти их убийцу! Человек, не питающий любви к розам и пчелам, недостоин лавра и орлов!»

Заключение Альбуция звучало иначе: «Пускай лишат его трапезу сладости! Пускай лишат его вино меда, который дарует напитку крепость и вкус! Paucorum damno foliorum doluisse... Богатый человек жалуется, что понес ущерб из-за нескольких цветочков... Ему невдомек, что он сделал их никчемными. Даже для отравы, которую он приготовил, ему понадобился мед. Он не понимает, что осквернил вино, которое распивал со своими наложницами, предав смерти пчел, что усердно творили из густого душистого сока сладкий золотистый мед».

Альбуций говорил: «Люди — те же пчелы. Они воплощают свою жизнь в рассказ, лишь бы не впасть, подобно безумцам или несчастным, в цепенящее молчание. Каждый вечер, с наступлением ночи, они сходятся вместе, делят меж собой и поглощают добытый за день сок и слушают рассказы о его поисках. Таковы их бдения и таковы сны». Еще он говорил: «Я не уверен, что рассказы людей более осмысленны, нежели их сны. Мне хочется, чтобы первые были так же величественны и возвышенны, как вторые, особенно если это романы. Романы играют ту же роль днем, что сны — ночью. Разве хищные звери могут жить, не помышляя о засадах и погонях, о добыче и утолении голода? Мы называем это смыслом жизни. Мы любим слова, которые волнуют и будоражат нас. Они не могут существовать, не пережевывая хотя бы маленького кусочка звериной плоти, не дробя в зубах хотя бы мелкой косточки своей жертвы. Книги, создаваемые людьми со времен Трои, со времен Альбы, отличаются не большей изысканностью и завершенностью, чем мед — для черно-желтых насекомых, которые вьются над цветами, добывая сок в их душистом лоне. И пусть знает тот, кто губит цветы, от века несущие пользу людям, что он тем самым несет гибель не только черно-желтым насекомым, но и звездам, по коим те сверяют свой полет. Ульи пустеют. Мед — творение пчел — становится редкостью. Авторы романов или сказаний (declamationes sive saturae) уподобляются паукам, ткущим свою паутину, усеянную жемчугом росы, в хаосе чувств и дней. Они позволяют нам рассказывать самим себе урок, который даже внимание наше делает невозможным, который заставляет нас торопливо перейти от короткого забытья во мраке женского лона к распаду, взрыву; от света, где жило, наше желание, к смерти, где оно гаснет навсегда. Они порождают боль и страдание. Они дают имя напастям или мщению. Они приберегают добычу для наших жизней. Медоносный цветок или просвещенный ум, Пенелопа или паук-крестовик — таковы имена, которые они носят, содрогаясь!»

Глава двадцать четвертая

ПОСЛЕДНИЕ РОМАНЫ

Он совсем перестал спать по ночам. Слишком уж донимала его боль. Есть он не мог и высох вконец, как чертополох. Только выпивал немного молока, нацеженного кормилицей, по утрам, в десять часов, после полудня да вечером, перед тем как лечь. Он убивал время, пытаясь бродить по парку, — так издыхающие звери стараются найти самое затерянное, самое укромное место, чтобы укрыться от чужих взглядов. Ими движет врожденная неосознанная стыдливость, куда более сильная, нежели стыдливость тела. Он не хотел сидеть в четырех стенах. Иногда вслух замечал, что человек, так сильно любивший красоту и разнообразие вещей, наполняющих этот мир, вплоть до самых низменных предметов и самых вульгарных слов, не получил за это должной награды. Однако он высказывал эту мысль только перед мальчиками-рабами или перед женщинами и никогда не жаловался в присутствии себе подобных. Он был не способен долго лежать без сна и терпеть боль. С трудом, медленно и осторожно спускал он ноги с постели и ставил их на холодный мраморный пол. Сидя на краешке медной кровати, он переводил дыхание, разглядывал свои ступни, худые волосатые пальцы, выступающие косточки, истаявшие икры. Он видел костлявые, подобные сухим корягам, колени, беспомощно обвисший меж ног член, крошечные дряблые яички. И плакал от боли.

Потом вставал и, шаркая по ледяному мрамору, плелся к окну. Толкал деревянный ставень. Свежий воздух заполнял комнату, овевал лицо, веки, губы, смешивался с его дыханием. Постепенно из темноты выступали шелестящие деревья парка, газон, темные массы ежевичных кустов, а чуть дальше и выше — звезды над Римом; он стоял у окна и созерцал этот ночной пейзаж, такой несовместимый с болезнями и умиранием.

Однажды, бодрствуя таким образом у окна в ожидании рассвета, он увидел свою старшую дочь; она медленно пробиралась по саду, выйдя из амбара, где спали садовники: ночью их сажали на цепь.

Он отступил назад. Присел на ложе, дожидаясь, когда Полия войдет в дом и ляжет в постель: тогда он сам попробует выйти в сад. Внезапно он схватился за живот. Боль, пронзившая его тело, стала невыносимой. Теперь в утреннее молоко придется подмешивать маковый настой. Он едва не потерял сознание, так ему было плохо. Прикрыл глаза ладонью. Подумал, что за всю свою жизнь не встретил среди римских граждан человека, который ненавидел бы смерть сильнее, чем он, который больше его боялся бы сгореть на погребальном костре и упокоиться горсткой пепла в урне. Он вытер лицо; пот, струившийся со лба, смешивался с соленой влагой, что текла из-под век, заставляя его содрогаться и всхлипывать.

Он утверждал, что Педон более велик, чем Вергилий. Аррунтий вспоминает, что, перед тем как покончить с собой, он часто цитировал стихи Педона. И хотя потомки презрели творчество Педона, я тоже считаю, что он создал самые прекрасные стихи, какие были написаны в античном Риме; они начинаются так:

Quo ferimur? Fugit ipse dies orbemque relictum

Ultima perpetuis claudit natura tenebris.

Di revocant rerumque vetant cognoscere finem

Mortales oculos...

Куда нас уносит? Сияние дня померкло вдали.

Природа стеной непроглядного мрака отрезала нас от живых.

Богам не угодно, чтоб смертных глаза

Узрели, что скрыто за нею...

Три последних романа Альбуция Сила посвящены самоубийству. Они буквально пронизаны болью. В них же присутствует тема отцов и сыновей. Зато о матерях и дочерях нет ни слова. А ведь именно в той страстной привязанности, что соединяет дочерей с их матерью, любовь и ненависть, как я убедился, слиты неразрывно. Я даже ощутил в себе зависть к этому жгучему чувству. Излагаю, слово в слово, три этих коротких последних романа: «Отрезанная веревка», «Вдова, вынутая из петли» и «Самоубийство».

ОТРЕЗАННАЯ ВЕРЕВКА

LAQUEUS INCISUS

Некий гражданин попал в кораблекрушение, где лишился двух старших своих сыновей. В слезах возвращается он домой в утлом челноке. Пристает к берегу. Входит в дом. Обнимает жену и последнего, младшего сына. Молится перед образами предков. Потом засыпает. Неловко повернувшись во сне, он задом опрокидывает масляную лампу. Пламя охватывает дом. Задыхаясь, он ищет выход наружу.

В пожаре этом гибнут его жена и последний сын. Покинув дымящиеся развалины дома, он идет к лесу. Привязывает веревку к потолочной балке овчарни. И вешается.

Мимо проезжал всадник. Это был греческий декламатор. На лесной опушке видит он человека в обугленных лохмотьях, висящего в петле. Одним взмахом короткого меча он перерезает веревку. Распускает петлю, мешавшую воздуху проникать в легкие. Сажает человека позади себя на лошадь и везет в город. Хочет доставить его к врачу, спрашивает дорогу. Но едва лошадь поравнялась с форумом, наш висельник спрыгивает наземь, криком созывает толпу граждан и старейшин и во всеуслышание обвиняет того, кто нанес ему оскорбление, избавив от смерти. Он говорит:

— Я лишился своих детей, своего имущества, своей жены. Я потерял все, а этот человек отнял у меня даже смерть.

На это грек-софист отвечает ему как искусный риторик:

— Гней Помпей, разбитый при Фарсале, и тот не стал убивать себя. Неужто ты полагаешь, что кораблекрушение твое или дом более важны, нежели республика?

— Я хотел умереть. Зачем же этот всадник помешал мне умереть?

— Я вырвал бы меч даже из рук самого Катона.

— Я хочу уйти к своей жене. Хочу снова обнять троих моих сыновей. Хочу опять радоваться моим коврам, моему золоту, моим домам и кораблям, коими владел прежде, будь они всего лишь тенями в царстве теней.

— Ты выплыл на берег, зная, что сыновья твои мертвы. Ты выбрался, задыхаясь, из дома, зная, что он обречен пламени. Но, желая повеситься, ты выбрал не чащу, а опушку леса.

— Я прошу об одном: пусть мне дадут умереть и пусть никто не хватается за веревку, которую я накину себе на шею.

ВДОВА, ВЫНУТАЯ ИЗ ПЕТЛИ

ORBATA POST LAQUEUM SACRILEGA[1]

Некую женщину обуяло безумное желание умереть. Незадолго до этого она лишилась мужа, а следом двух своих сыновей. Она повесилась, так как была не в силах жить после их смерти. Третий из ее сыновей подоспевает вовремя, видит ларь, взбирается на него и вынимает мать из петли. Но она корит его за то, что он не дал ей уйти в мир теней. Как раз в тот день по их предместью разнеслась весть, что ночью кто-то осквернил храмовые святыни. Мать встает, выходит на улицу, поднимается в цитадель и объявляет, что преступление это совершила она, надеясь быть осужденной на смерть. Магистрат уже готов приговорить ее к казни. Но явившийся сын возражает против этого решения. Он говорит:

— Matrem mori prohibeo (Я не позволю матери умереть). Признание в этом святотатстве — та же петля.

Тогда мать допрашивают, но она ничего не может рассказать об этом кощунственном деянии, добиваясь лишь кары за него. Аргументы Альбуция звучат весьма любопытно: «Эта женщина могла только поклоняться богам, хотя имела веские причины страшиться их. Она не совершала святотатства. Magis deos miseri quam beati colunt (Несчастные любят богов более, чем богатые). Под гнетом невзгод разум может помутиться, но в истинном несчастии отчаяние само обрекает людей на уход из жизни».

Защищая же противоположный тезис, Альбуций говорил:

— Признание есть голос совести (confessio соп-scientiae vox est) или по крайней мере голос, который побудили зазвучать вслух откровенность и сила, столь же неодолимая, сколь и скрытая. Это сокровенная часть души, что, поднявшись из глубин тела, вырывается из уст и раскрывает себя в слиянии с воздухом и светом. Concita processit velut diis ipsis persequentibus: Feci, inquite (Трепеща от волнения, она выступила вперед, словно сами боги понуждали ее к этому, и возгласила: Я преступница!)

САМОУБИЙСТВО

HOMICIDA INSEPULTUS[2]

Некий юноша покончил с собою, не перенеся жестоких страданий. Он был болен раком, который разъел ему правую сторону груди. Все члены его семьи осудили молодого человека за самоубийство и потребовали, чтобы тело умершего выбросили на съедение крысам и стервятникам. Альбуций пишет по этому поводу: «Existamabat licere misero mori» (Он полагал, что несчастные имеют право на смерть). Он сказал также: «Катон обрел могилу после самоубийства. Курций обрел могилу после самоубийства». И завершил свою декламацию следующим образом:

— Этот юноша, и без того настрадавшийся при жизни, отдан мушиным хоботкам, собачьим клыкам, когтям стервятников. Отдайте же его кому-то одному! Или оставьте какой-нибудь одной стихии, хотя бы вашим слезам! Природа дарует могилу всем людям: потерпевшие кораблекрушение обретают ее в морской пучине, распятые рабы — в общей яме, сожженные — в пламени костра, человек под пыткой — в собственном крике. Ему же не досталось ничего, ни слез матери или брата, ни волны, ни ямы, ни огня, ни крика. Лишь жужжание мух слышится над ним. Лишь мышиные лапки бегают по его телу. Лишь зловещее молчание орлов и скоп провожает его в царство теней.

Ранее Альбуций возглашал в своей декламации: «Вместе с жизнью природа подарила человеческим существам возможность расстаться с жизнью. И если сама природа столь жестоко обделила молодого человека, лишив его радостей бытия, то он имел полное право уйти из жизни, когда грудь его истерзала безжалостная хворь».

Глава двадцать пятая

СМЕРТЬ АЛЬБУЦИЯ

Он велел им на минутку остановиться. Увидел маленькую желтую лягушку, которая прошлепала по мраморным плитам и нырнула в заросли папоротника. Указал на нее пальцем. Увидел, как маленькая лягушка заглотнула муравья на мраморной плите, под листком. И сказал:

— Окружая бассейн вторым атрием, мхи, папоротники, ирисы, мухи, муравьи и декламаторы ищут здесь влаги для себя.

Только он один и улыбнулся этим словам, да и то через силу. И подумал: «Хорошо бы написать такую декламацию: „Лягушка, заглотнувшая муравья"».

Рабы несли его на деревянной доске, покрытой ковром. Он захотел подышать воздухом. Они прошли через парк в отдаленный и тоже сырой уголок, который давно полюбился ему. Рабы выбрали для прохода центральную аллею. Стебли розмарина клонились над плитами дорожки, задевали его свисавшую с носилок руку. Схватив стебель подлиннее, он изо всех сил напряг мускулы, резким рывком выдернул его из земли и медленно поднес к носу, к глазам. Взглянул на мелкие узенькие листочки, бархатистые и серые. Розмарин источал крепкий пряный аромат.

Ему вспомнилась гражданская война. Он был тогда на стороне Помпея. До сих пор не забыл он запах крипты, где однажды вечером складывал оружие для помпеянцев. Собственно говоря, это была даже не пещера и не крипта, а большой погреб под виллой, стоявшей на высоком морском берегу в Кампании, в двадцати—двадцати двух милях от его собственного дома. Просторный подвал освещали четыре тоненькие чадящие свечки. С тех пор прошло больше шестидесяти лет. Там было множество кувшинов с оливковым маслом и пыльных амфор, в которых, наверное, хранилось вино; все они стояли у восточной стены. Надо было ему тогда сломать гипс или смолу на горлышке одной из амфор. Но в ту пору он был слишком молод, чтобы осмелиться на такую вольность. А теперь жалел об этом. Нынче, горько думал он, стоит мне выпить вина, как я извергаю его обратно. Он теребил и скручивал стебель розмарина. В той крипте, у западной стены, далеко от двери, были сложены в отдельные груды обоюдоострые мечи, перевязи, пики, круглые щиты, стрелы и луки, панцири, каски. Их доставили морем. Они слабо поблескивали в полумраке. Ему поручили стеречь их. В этом погребе едко пахло сушеной рыбой и морем, а еще, чуть уловимо, тающим воском свечей, но все это перебивал сильный запах плесени и рыхлой земли. Почти что лесной запах. Вторая партия оружия ожидалась к утру, еще до восхода солнца.

Он вздрогнул. Потом его вырвало желчью пополам с кровью. Неся хозяина обратно в дом, рабы прошли мимо окон Полии. У входа в перистиль он попросил их остановиться. Он по-прежнему лежал на доске. Взглянул в сторону комнат. Ему почему-то хотелось увидеть желтый прозрачный занавес. Комната вдали была длинной и темной, казалась почти зеленой. Он ждал. И наконец увидел старую Полию, проходившую по двору. Она была очень грузной, сутулой. Она пила слишком много вина. Хотя она и начала принимать ванны, от нее все так же несло потом, волосы под мышками она не брила, серая тога была вся в пятнах, пучок на затылке и скрученные пряди над ушами, как всегда, растрепаны. Каждую ночь она напивалась в одиночестве. И каждую ночь он слышал, как его старшая дочь, прожившая уже больше пятидесяти зим, вставала с постели, чтобы извергнуть рвоту, как будто старалась подражать отцу, терзавшемуся болями.

Внезапно ему стало совсем худо. Он приказал рабам внести его в комнату дочери. Она сидела возле большой белой масляной лампы и неумело наносила на щеки румяна, замешанные на анчоусовом масле. Глаза она обвела сажей, чтобы они казались больше и ярче. Она по-прежнему душилась ирисом, растертым на овечьем жире. Сейчас на ней была длинная шелковая черно-синяя туника. Обернувшись, она взглянула на отца широко раскрытыми испуганными глазами.

Один из рабов на ходу задел стол из африканской туи. Доска накренилась, и Альбуций с криком рухнул на пол. Полия завопила. Ему плеснули воды на лицо. Он сказал дочери:

— Думаю, сегодня мне самое время умереть.

Она опять издала вопль.

Нам неизвестны обстоятельства его смерти. Мы только и знаем, что он покончил с собой. Его последние слова передавались из уст в уста во многих версиях. Согласно Сенеке, Альбуций Сил изрек — после того, как была приготовлена смесь молока и яда, и перед тем, как добровольно умереть:

— Non movet me periculum meum (Меня не пугает опасность).

Согласно Аррунтию, он пытался дойти до библиотеки, чтобы взглянуть на след, оставшийся на белой стене от одного предмета, некогда снятого с гвоздя. Но у него не хватило на это сил. Он уже не мог подняться. Все домашние сбежались к нему поутру. Он сказал:

— Non timeo (Я не боюсь).

Согласно же Цестию, он сказал, проснувшись:

— Hie dies est meus (Вот мой последний день).

Он послал за ядом. Велел нацедить молока. Пожелал, чтобы яд готовили у него на глазах.

Тот же Аррунтий пишет, что он сказал рабам, растиравшим порошок и делавшим сладкую смесь:

— Не следуйте моему примеру. Я стыжусь своего трусливого бегства. — И вроде бы добавил еще: — Я ухожу в молчание, которому не будет конца.

К 10 году Овидий уже два года провел в изгнании. Индийцы открыли третью и четвертую торговые компании в Риме и Остии. В Китае, стараниями Ю-цзы, начал распространяться буддизм. Гораций уже умер. Умер и Меценат. Один только Август, благодаря своей подозрительности, своему гению и своим страхам, смог дожить до преклонных лет. Гай Альбуций Сил ненавидел Августа не столько за его жестокость, сколько за манию изъясняться по-гречески.

Согласно Аррунтию, он приказал отвести свою дочь подальше от его ложа, усадить на стул и позвать кормилицу. Эту последнюю он попросил добавить немного молока к приготовленному яду. Она стянула с груди тунику. Он осушил чашу с напитком. Комната, где он лежал, была заполнена людьми. В первом ряду, на складном стуле, сидела его дочь Полия. Тут же собрались все его ученики. За ними стояли самые молодые из рабов. Он велел кормилице подойти к нему и спросил, можно ли ему взять ее за руку. В зале слышались всхлипывания. Обернувшись, он спросил:

— Quid fletis, pueri? (Почто вы плачете, дети мои?)

Он умер, вцепившись в руку кормилицы, которой платил за молоко. Каждое утро она нацеживала ему из грудей молока в чашку. Он пил его теплым.

КОММЕНТАРИИ

Предисловие

С. 5. Гай Альбуций Сил существовал. — О нем рассказывают Сенека Старший («Контроверспи и Суасории»), Квинтилиан («Об образовании оратора») и Светоний («О грамматиках и риторах»). От них известно, что это был знаменитый ритор времен Августа, преподаватель и сочинитель, «превзошедший греков». Сперва он был эдилом в своем родном городе Новаре, потом прибыл в Рим и начал выступать как ритор, а впоследствии завел и собственную школу. Судебные дела вел редко и не очень успешно. В старости вернулся в Новару и, страдая болезнью желудка, «уморил себя голодом». Сенека называет его «человеком высочайшей порядочности» и приводит много образчиков его декламаций.

С. 6. «Да ведь это же Август!» — Имеется в виду, конечно, Октавиан Август (63 г. до н. э. —14 г. н. э.), римский император с 27 г. до н.э. Его внешний облик был привлекательным, но не воинственным (см. Светоний, Бож. Авг. 79).

...это поистине великий Сенека. — Анней Сенека Старший (ок. 54 г. до н. э. —ок. 39 г. н. э.), римский ритор из Кордубы. Известен как автор руководства по риторике. Это был обзор употребительных тогда школьных тем, разрабатывавшихся лучшими ораторами и риторами. Сборник содержал множество материалов по истории риторики при Августе и Тиберии, сохранился не полностью. Он состоял из 10 книг «Controversiae» (спорные случаи, упражнения на придуманные юридические темы) и одной книги «Suasoriae» (совещательные речи), объединенных под общим заглавием «Oratorum et rhetorum sententiae» (взгляды риторов на применение законов к данному случаю), «Divisiones» (разделения темы на отдельные вопросы), «Colores» (приемы, посредством которых можно оправдать наказуемый поступок).

Квинтилиан-декламатор — Марк Фабий Квинтилиан (ок. 35 — ок. 96 гт. н. э.), римский писатель из Калагурры. Оратор и теоретик риторики, выступал по судебным делам и занимался преподаванием ораторского искусства. Кроме своих лекций и речей оставил трактат «Об образовании оратора», самый подробный из сохранившихся учебник античной риторики с экскурсом в историю греческой и римской литературы.

Уединившиеся еще были в фаворе. — Так назывались янсенисты, «уединившиеся» во французском монастыре Пор-Руаяль. В середине XVII в. это была влиятельная группа, хотя и подвергавшаяся нападкам со стороны иезуитов, а в начале XVIII в. к ним стали применять репрессивные меры.

ГЛАВА 1

С. 7. Новара — римский город в Транспаданской Галлии (Северной Италии).

Анней Сенека — Сенека Старший, см. прим. к с. 6.

С. 8 ....восковых... ликов, что хранятся в ларе для изображений усопших, стоящем в атрии. — Atrium представлял собой первое помещение в доме, походившее сначала на зал, а впоследствии на двор. Он был центром домашней жизни — здесь находился очаг и imagines, сделанные из воска изображения предков или восковые маски, которые в небольших ларцах висели на стене.

...фирменного знака жалкой фабрики искусственного обволакивающего безмолвия... — Имеется в виду «Boule Quies Bouchon Auriculaire», фирма, изготовляющая затычки для ушей, защищающие от шума и от попадания воды.

Цестий — Луций Цестий Пий, популярный римский ритор времен Августа, родом из Смирны. Он считался лучшим оратором после Цицерона и был известен своей к нему антипатией, на многие речи Цицерона им были написаны ответы. Многочисленные места из его декламаций сохранил Сенека Старший («Контроверсии»).

С. 9. Аполлоний Родосский — эпический поэт и грамматик из Александрии, живший во второй половине III в. и умерший ок. 186 г. до н.э. Автор эпической поэмы «Аргонавтика». Преподавал риторику на Родосе, где приобрел славу и право гражданства (отсюда его прозвище). Старался подражать Гомеру. Римлянами его поэма высоко ценилась.

Цизальпинская Галлия — область «по сю сторону Альпийских гор», т.е. Верхняя Италия.

Эдилы — первоначально в Риме (с 493 г. до н.э.) было двое эдилов, а к 46 г. до н.э. их стало шестеро; в муниципиях и провинциях были aediles duumviri, triumviri и т.д. Их главными обязанностями были: организация народных зрелищ, городское благоустройство, надзор за общественными зданиями (отсюда их название: aedes — храм, здание), полицейский надзор, регулирование продовольственного снабжения. Также провинциальные эдилы могли чинить суд.

Верховный понтифик (pontifex maximus) — глава коллегии понтификов, состоящей сначала из 5, а впоследствии из 15 человек. Это был особый разряд жрецов, которые ведали всеми вопросами культа.

...реформирует календарь, включая в него новые месяцы.— По преданию, Ромул разделил год на 10 месяцев (март — декабрь). Начало месяца определялось по новолунию. Нума Помпилий прибавил январь и февраль. Так появился лунный год из 355 дней. Чтобы уравнять его с солнечным годом, Нума повелел каждые два года вставлять один месяц между 23 и 24 февраля. Но вероятно, десятимесячный год Ромула относится только к исчислению сроков военных перемирий, тогда как римский календарь искони состоял из 12 месяцев (март — февраль), и его старались уравнивать с солнечным годом посредством включения в каждый второй год дополнительного месяца. По закону 191 г. до н.э. понтифики получили право решать по своему усмотрению, вставлять новый месяц или нет. Цезарь, будучи главным понтификом, при участии александрийского математика Созигена реформировал в 46 г. до н.э. календарь, для введения которого было необходимо в упомянутый год, в котором уже был вставлен в феврале обычный дополнительный месяц, вставить еще 67 дней между ноябрем и декабрем.

Дальняя Испания — территории Пиренейского полуострова южнее реки Ибер. Цезарь получил туда назначение в должности квестора (см. Светоний, Бож. Юл. 7).

Александр — имеется в виду Александр Македонский (356—323 гг. до н. э.). Гадес (Кадикс) — финикийская колония, впоследствии карфагенский город, а со времени 2-й Пунической войны — римский.

С. 11. ...афиняне отдают Фидия в наем элейцам... — Фидий, сын Хармида (ок. 500 — ок. 431 гг. до н.э.), великий афинский скульптор эпохи Перикла. Кроме Афин, его работы находились в упоминаемой здесь Элиде, в частности в Олимпии, а также в Платеях, Пеллене, Дель-фах, Фивах, Беотии. Обвинение в утайке материалов действительно выдвигалось, но касалось статуи Афины для Парфенона.

ГЛАВА 2

С. 14. ...артемидино целомудрие Ипполита... — Сюжет из мифов о Тезее: его жена Федра влюбилась в своего пасынка Ипполита, сына амазонки и почитателя Артемиды, а тот не ответил ей взаимностью.

С. 15. ...во времена цензуры Сципиона Эмилиана. — Публий Корнелий Сципион Эмилиан Африканский Младший (185—129 гг. до н.э.), главнокомандующий в 3-й Пунической войне, разрушивший Карфаген. Был цензором в 142 г., особенно противодействуя роскоши. Цензура — учреждение царя Сервия Туллия. Цензорами назывались два крупных римских магистрата, в обязанности которых входило: проведение цензовой переписи, наблюдение за правильным поступлением налогов, сдача на откуп государственных доходов и надзор за благонравием населения; избирались сначала на пять лет, а с 434 г. до н.э. на полтора года.

С. 16. ...богу Мандуку и щекам Букко. — Мандук (обжора) и Букко (болтун) — персонажи ателлан (народных латинских комедий оскского происхождения) и праздничных процессий. Первый разевал огромный рот и устрашающим образом лязгал гигантскими зубами, а второй отличался надутыми щеками.

С. 17. Лукиан — Лукиан из Самосаты в Сирии (ок. 125 — ок. 192 гг. н.э.), ритор и софист, выступал как судебный оратор, занимался философией, автор сатирических диалогов. Под его именем сохранилось более 80 сочинений, из которых некоторые признаны поддельными. Примыкал к школе эпикурейцев. Блестящим слогом высмеивал всевозможные культы, обычаи и интеллектуальные направления.

...и тот и другой искали Индию. — Ср. гл. 8, где говорится о Колумбе. Видимо, автор намекает на то, что и Лукиан, и Диккенс во второй половине жизни разочаровались в политической деятельности и стали искать другие способы применения своих артистических талантов.

С. 19. ...о плуге... Цинцинната... — Луций Квинкций Цинциннат, образец древнеримской строгости нравов, простоты и патриотизма. В 460 г. до н.э., будучи консулом, воевал с вольсками. Оказав благотворное влияние на настроение враждовавших партий и восстановив значение Сената, вернулся к сельской жизни, но в 458 г. был снова отозван «от плуга» в Рим, чтобы в качестве диктатора бороться против эквов и сабинов, сильно теснивших консула Мануция. После блестящей победы вернулся с богатой добычей, удостоился триумфа и после 16-дневной диктатуры опять вернулся в свое имение.

Курульное кресло — sella curulis, знак отличия курульных должностных лиц (консулов, преторов и эдилов). Оно было складное, без спинки, с четырьмя кривыми, крестообразно поставленными ножками; первоначально из слоновой кости, позднее из мрамора и металла, часто украшенное. Курульные чиновники при всяких общественных занятиях сидели на этих креслах и брали их с собой даже на войну. Цезарю был дан сенатом золотой стул. Императорская sella была уже другой формы.

ГЛАВА 3

С. 21. В 54-м Красе идет с армией в Месопотамию; он уже стоит на пороге смерти. — Марк Лициний Красе (ок. 115—53 гг. до н.э.), победитель Спартака, консул в 70 г., член первого триумвирата (с Цезарем и Помпеем) в 60 г. В 55 г. получил провинцию Сирию и в надежде на славу затеял ненужную Риму войну против парфян. Покорил Месопотамию, но, возобновив военные действия в 54 г., потерпел поражение при Каррах и был изрублен парфянами, когда по желанию войска отошел от лагеря для переговоров.

С. 24. Я взываю к закону Корнелия. — «Lex Cornelia de sicariis et veneficis» — Корнелиев закон об убийцах и отравителях, по которому полагалась смертная казнь всякому, применившему яд или совершившему попытку отравления. Луций Корнелий Сулла (138—78 гг. до н.э.) в 82—79 гг., будучи диктатором, издал ряд законов, касающихся государственного управления, уголовного права и судопроизводства.

Папирий Фабиан — римский философ, современник Сенеки Старшего, человек строгого нравственного поведения и выдающегося красноречия, читал публичные лекции о философии, писал философские сочинения и составил также одно сочинение по естественной истории.

С. 32. Стремление сохранить свое имя в памяти живых или на мраморе... свело с ума двоих мужчин. — По всей видимости, автор намекает на Герострата, поджегшего в 356 г. до н.э. храм Артемиды в Эфесе только для того, чтобы прославиться, и на Павсания, убийцу Филиппа Македонского (336 г. до н.э.), о котором рассказывали, что он решился на свой поступок под влиянием софиста Гермократа: когда он спросил того, как можно снискать наибольшую известность, то получил ответ — убив того, кто совершил наибольшее (см. Диодор Сицилийский).

С. 33. ...роскошные высокие дома, где боишься упасть или сгореть, дабы обогатить гвардию Красса. — Марк Лициний Красе Dives (Богач) (см. прим. к с. 21) прославился неразборчивостью в средствах к увеличению своего богатства. Во время пожаров он за бесценок скупал горящие дома и соседние с ними здания, а затем сдавал или продавал участки за высокую плату.

ГЛАВА 5

С 39. Эмиль Бенвенист, Верден-Луи Сольнье, Рене Этьембль, Альбер Доза — французские лингвисты и литературоведы. Emile, Benyeniste (1902—1976) занимался семантикой, связью языка и культуры, синтаксической типологией, выдвигал критерии разграничения уровней языка и т.д., стремился синтезировать традиции классической науки и идеи структурализма; известен работами по индоевропеистике и общей лингвистике. Verdun-Louis Saulnier — исследователь французской литературы Средних веков и эпохи Возрождения. Rene Etiemble (1909— 2002) — китаист и филолог-универсалист, разрабатывал множество тем, от Конфуция до А. Рембо. Albert Dauzat (1877—1955) известен трудами по лингвистической географии, диалектологии, истории французского языка и ономастике.

С. 40. Таков белый плюмаж короля Генриха Наваррского или пронзенное горло Вильгельма Молчаливого. — Генрих Наваррский (1553—1610), французский король (с 1589 г.) Генрих IV, в битве при Иври сказал солдатам: «Равняйтесь на мой белый султан, и вы никогда не свернете с пути чести». Вильгельм Молчаливый — Вильгельм VIII, граф Нассауский, позднее принц Оранский (1533—1584). Во главе нидерландского дворянства и гёзов боролся за независимость Нидерландов от Испании. Был застрелен убийцей.

С. 44. Во времена... резни в Генабе и осад Лрварика, Герговии, Ллесии... — Генаб или, точнее, Кенаб — город карнаутов, Аварик (в источниках так) — битуригов, Гер-говия — арвернов, а Алесия — мандубиев. Осада последнего решила судьбу борьбы между Цезарем и Верцинге-ториксом. Это города различных галльских племен, последовательное овладение которыми описано у Цезаря в 7-й книге «Записок о галльской войне».

...цитирует стих Менандра... — Менандр (342 — ок. 291 гг. до н.э.), греческий поэт, важнейший представитель новоаттической комедии. Написал более 100 комедий. Многие из них дошли в латинской переделке (например, Теренция). Множество изречений из них вошло в антологии и стало поговорками. Данная цитата — из комедии «Флейтистка»: один персонаж отговаривает другого от женитьбы, а тот отвечает, что «жребий брошен».

ГЛАВА 6

С. 50. Бланд — Рубеллий Бланд, уроженец Тибура, первый ритор из сословия всадников, учитель Папирия Фабиана. О нем говорит Сенека Старший в «Контровер-сиях» и «Суасориях».

С. 54. Спорс — ритор Фульвий Спарс, также известный благодаря Сенеке Старшему; его деятельность относится к ранним годам Империи. Возможно, был магистратом в Калагурре, городе Ближней Испании, в начале правления Тиберия.

ГЛАВА 7

С. 55. Центумвиры — древняя судейская коллегия из 100 человек (позднее 105—180), рассматривавшая гражданские иски, касающиеся римской собственности, особенно тяжбы о наследстве, и уголовные дела, связанные с вопросами опеки, завещаний и т. п. Она действовала от имени народа и выбиралась из триб. Председателями были бывшие квесторы, а со времени Августа децемвиры, главный же надзор был предоставлен преторам.

ГЛАВА 8

С. 63. Ур — город в Месопотамии, существовавший с 5-го тыс. по IV в. до н. э. В 3-м тыс. до н. э. — город-государство. От него сохранились стены, дворцы, храмы, гробницы и клинописный архив.

Ур-Нажму и Шульги — цари Шумера и Аккада, основатель третьей династии Ура и его сын, жившие и правившие приблизительно в 2100—1900 гг. до н.э. Известны построением зиккурата и составлением первого дошедшего до нас свода законов.

ГЛАВА 9

С. 70. Квестор — при царях следователь или судья по уголовным делам; при Республике — высший финансовый чиновник, казначей; при Империи квесторы Цезаря или принцепса — чиновники, зачитывавшие в сенате императорские речи или указы. Число квесторов было произвольным, а избирались они на год.

С. 71. Жан-Жак Бушар (Bouchard) — любознательный путешественник XVII в., острослов и друг выдающихся людей своего времени. Его записки привели первых читателей в ужас и были сочтены верхом непристойности. Эта книга, «Признания Жан-Жака Бушара, парижанина, сопровождаемые рассказом о его путешествии из Парижа в Рим в 1630 г.», была опубликована в первый раз по рукописи автора в Париже в 1881 г., в 500 экземплярах. Альсид Бонно написал предисловие к этому изданию.

Алексис-Полен Пари (Paris), (1800—1881) — французский ученый, знаток старофранцузской словесности, первооткрыватель ряда текстов. Исследовал старинные рукописи, изучал и публиковал (в оригинале и в обработке) многочисленные средневековые произведения: chansons de geste, романы о рыцарях Круглого стола, хроники и т.п.

Альсид Бонно (Bonneau), (1836—1904) — французский филолог, специалист по испанской и итальянской литературе. Писал статьи для энциклопедических изданий. Переводил редкие и забавные сочинения, особенно эротического характера. Выпустил сборник статей и этюдов на литературные темы под общим заглавием «Си-riosa».

С. 73. Клиенты — изначально отличные от полноправных римских граждан, клиенты находились под покровительством патрона. В древнейшее время клиент был обязан сражаться за патрона и оказывать ему денежную помощь, а патрон защищать клиентов, в том числе в суде. К обеим сторонам относилось запрещение взаимного обвинения и свидетельства. Впоследствии клиентами называли бедных людей, которые составляли двор патрона, навещали его рано утром, сопровождали на форум или Марсово поле, за что получали деньги и пищу.

С. 74. Эскулап — греческий Асклепий, у Гомера просто герой, позже бог врачевания. Главным местом его культа был Эпидавр. В его храмах держали змей и его атрибут — жезл с обвивающей его змеей; в жертву ему приносили петуха. В Риме этот бог появился под именем Эскулапа в 291 г. до н.э., когда во время мора по указанию Сивиллиных книг в город доставили эпидаврского змея и поместили в храме на Тибрском острове.

...во времена царей. — Цари правили Римом от основания города в 753 г. до установления Республики в 509 г. до н. э. Хотя развод со стороны мужа был искони разрешен в Риме, в то время он был чем-то исключительным. Его формы первоначально не были предписаны законом. Муж говорил: «пусть твое принадлежит тебе» или «поди вон» и т.п. От брака отказывались и устно, в присутствии семи свидетелей, и письменно.

С. 75. Законы Двенадцати таблиц, изданные децемвирами в 451 и 450 г. до н. э., охватывали все общественное, частное и сакральное право, а по отношению к частному праву до позднейшего времени служили основанием римского законодательства. Фрагменты этих законов известны благодаря комментариям юристов.и цитатам в сочинениях позднейших авторов, особенно Цицерона. Сами таблицы, стоявшие на форуме до III в. н. э., не уцелели.

Гор — божество египетского пантеона, сын Осириса и Исиды, бог солнца, покровитель фараонов. Его разновидностью был Horns Harpocrates, культ которого перешел позднее к грекам и римлянам. Его изображали ребенком, прижимающим палец к губам, отсюда его значение бога тайны и молчания.

ГЛАВА 10

С. 79. Латиклавия — тога или туника с широкой пурпурной каймой, знак отличия сенаторского сословия.

Аполлоний Молон — ритор, живший в первой половине I в. до н. э., глава родосской школы красноречия, учитель Цицерона и Цезаря.

Теренций — Публий Теренций Афр (190—159 гг. до н.э.), уроженец Карфагена, был в Риме рабом, позже отпущен на волю. Дружил со многими знатными людьми. Написал шесть комедий, имевших большой успех. Издав их, он уехал из Рима и больше туда не возвращался. Говорили, что он погиб на пути в Рим с новыми сочинениями. Светоний приводит стихотворную похвалу Цезаря Теренцию, вряд ли подлинную.

С. 80. ...поминали пассивную роль... — Никомед IV, царь Вифинии в 94—74 гг. до н.э., был союзником римлян в борьбе с Митридатом. Начав военную службу в Азии, Цезарь провел некоторое время в Вифинии, после чего и пошел слух, что он был любовником Никомеда. Эта связь считалась пятном на его репутации. Во время галльского триумфа его воины, шагая за колесницей, среди других насмешливых песен (был древний обычай петь в триумфе насмешливые стихи о триумфаторе: во-первых, чтобы не сглазить победы, а во-вторых, чтобы не зазнался победитель) пели и такую, получившую широкую известность:

Галлов Цезарь покоряет, Никомед же Цезаря:

Нынче Цезарь торжествует, покоривший Галлию, —

Никомед не торжествует, покоривший Цезаря.

Пер. Ф. А. Петровского

Верховный понтифик— pontifex maximus, см. прим. к с. 8

Flamen Dialis — жрец Юпитера. Фламинами в Риме назывались жрецы отдельных божеств. Их было 15, а во времена Империи к ним присоединились также фламины обожествленных императоров. Должность их была пожизненной, но при известных обстоятельствах могла быть утрачена. Фламин Юпитера был среди них главным.

Перейк — афинский художник эпохи эллинизма. Получил прозвище «рипарограф» — «художник мусора». Писал цирюльниг мастерские башмачника, осликов с поклажей, различные припасы. Его картины продавались за большую цену.

С. 82. Клодий проникает в дом Цезаря во время праздника Доброй Богини. — Народный трибун Публий Клодий Пульхр проник в женском платье к жене Цезаря Помпее, в праздник Bona Dea. В связи с этим сенат назначил следствие по делу об оскорблении святынь (праздник Доброй Богини был запретным для мужчин), а Цезарь заявил, что ему по этому поводу ничего не известно, но развелся с женой на том основании, что «его близкие должны быть чисты не только от вины, но и от подозрений» (см. Светоний). Игра слов: «La cause» (фр.) — и «дело», и «причина».

ГЛАВА 11

С. 85. Фукидид— афинский историк (ок. 471 — ок. 395 гг. до н. э.) эпохи Перикла, автор сочинения о Пелопоннесской войне. Древние высоко ценили мастерство его слога.

С. 86. ...к Марию, в ту пору императору. — Гай Марий (156—86 гг. до н.э.), знаменитый полководец, противник Суллы, был консулом семь раз. Император в республиканскую эпоху — это главнокомандующий или «победитель», почетный титул военачальника, дававшийся ему солдатами на поле битвы после большой победы, который можно было приобрести вторично и который давал право на триумф, но с возвращением в Рим терял свою силу. После Цезаря и Августа «император» стал тождествен «принцепсу» или «цезарю». Во времена Республики титул императора ставился после имени, а в эпоху Империи — перед ним.

С. 87. Субура — район Рима в низине между Эскви-линским, Квиринальским и Виминальским холмами, с улицей того же названия, людный и оживленный, со множеством таверн и притонов.

Палла — верхнее парадное женское одеяние до пят, надевавшееся поверх столы, платья римской матроны (не вольноотпущенницы и не гетеры); мантия, плащ.

С. 92. Юний Галлион — Луций Юний Галлион, друг Овидия и ритора Сенеки, автор упоминаемого Квинтилианом риторического сочинения и декламаций; усыновил сына Сенеки (старшего брата Сенеки-философа), который тоже назывался Юнием Галлионом и тоже был ритором.

ГЛАВА 12

С. 94. Пишет в Рим: «Veni, vidi, vici», изобретая, таким образом, и телеграмму и рифму. — «Пришел, увидел, победил». Написано по случаю победы над понтийским царем Фарнаком, сыном Митридата. В понтийском триумфе надпись из этих трех слов несли в процессии. «По-латыни эти слова, имеющие одинаковые окончания, создают впечатление убедительной краткости» (Плутарх).

С. 95. ...четверной триумф Цезаря. — В 46 г. Цезарь по окончании войны отпраздновал четыре триумфа за один месяц — галльский, александрийский, понтийский и африканский.

...«смутный год»... насчитывал 445 дней. — О реформе календаря см. прим. к с. 9

Нума — Нума Помпилий (715—672 гт. до н.э.), второй царь Рима.

С. 98. ...Претор — с 366 г. до н. э. второй после консула сановник, осуществлявший верховную судебную власть; с 247 г. до н.э. их стало двое: претор по делам римских граждан (urbanus) и претор по делам иностранцев (peregrinus); впоследствии их число возросло до 16— 18 человек.

Консул — глава римской Республики; ежегодно избирались два консула сроком на один год.

Авгур — жрец-птицегадатель (делавший предсказания по полету птиц, их крику и другим признакам). Древняя коллегия авгуров ко времени Цезаря состояла из 15 человек.

Император — см. прим. к с. 86.

Октавиана пока еще зовут не Августом, а «Divus Julius» — «Божественным Юлием». Титул Август — «Высочайший» — он получил в 27 г. до н.э.

С. 98—99, Октавиан вспоминает речь своего дяди... — Имеется в виду Гай Юлий Цезарь, которому Октавиан приходился внучатым племянником. Цезарь относился к Цицерону далеко не так враждебно, как тот к нему.

ГЛАВА 13

С. 102. Желание быть Гомером. — Легендарный автор «Илиады» и «Одиссеи» в древности был примером для подражания всякому поэту.

С. 104. Cius silus — во французской транскрипции вторая половина имени и прозвище Альбуция читаются как «сьюс силюс», что и дает внутреннюю прогрессивную рифму.

Альба — древнейший город Лациума, по преданию, основанный Асканием, предшественник Рима, название которого созвучно первому слогу имени Альбуция.

Мальчик Асканий — легендарный Аскании Юл, сын троянского героя Энея, прибывшего с ним в Италию и основавшего государство латинян. Род Юлиев возводил к нему свою родословную.

Gesta Romanomm — «Римские Деяния», знаменитый средневековый сборник поучительных рассказов, составленный неизвестным автором на латыни; пользовался популярностью, неоднократно пересказывался на народных языках. Сюжеты его почерпнуты из античной и восточной повествовательной и дидактической литературы, из латинских контроверсий и проповедей, из исторических преданий раннего Средневековья, из житийной и сказочной литературы. Все эти сюжеты подвергаются однотипной дидактической переработке: фабула сжимается и сопровождается обстоятельным толкованием в духе притчи нравственно-религиозного содержания. Как тематический источник оказал значительное влияние на позднейшую повествовательную литературу.

ГЛАВА 14

С. 114. Артюр де Гобино — Жозеф-Артюр, граф де Гобино (1816—1882), французский дипломат и литератор. Известен своим «Эссе о неравенстве человеческих рас», историческими и этнографическими работами, записками о путешествиях и новеллами, которые сравнивались с новеллами Стендаля и Мериме.

ГЛАВА 15

С. 117. Агриппа — Марк Випсаний Агриппа (63— 12 гг. до н. э.), близкий друг, сподвижник и впоследствии зять Октавиана, полководец и государственный деятель, второе лицо в Империи. Отличился в войнах. Руководил строительством Пантеона, Портика, терм, водопроводов, садов и дорог. Занимался картографией.

...его рабское происхождение. — Агриппа родился в Далмации и происходил из низкого рода.

С. 119. ...Восьмую книгу Аристотелевой «Политики»... — «Политика», в восьми книгах, сочинение велико-тб греческого философа и основателя перипатетической школы Аристотеля Стагирита (384—322 гт. до н. э.); трактует о цели государства, о различных формах государственного устройства и правления, об идеале его и о воспитании.

С. 122. Он играл не только в декабре... — В декабре праздновались Сатурналии, на протяжении которых были дозволены любые развлечения, в том числе запрещенные в другое время.

С. 123. Аполлодор (ок. 100—18 гг. до н.э.) — пергамский ритор, видный аттицист и Арей Дидим — философ-стоик, родом из Александрии; друзья и учителя Октавиана.

ГЛАВА 17

С. 136. В 38 году Октавиан развязал войну против пиратов Секста. — Секст Помпей, сын Помпея Великого, имея в своем распоряжении флот, захватил Сицилию и Сардинию. В 38 г. до н.э. он нанес значительное поражение флоту Октавиана у берегов Сицилии, но через два года был разбит Агриппой в битве при Навлохе.

ГЛАВА 18

С. 148. Целла — небольшое уединенное помещение в римском доме.

С. 150. Друг Меммия — Гай Меммий Гемелл, народный трибун в 66 г. и претор в 58 г. до н.э.; отличался образованностью и красноречием. Лукреций посвятил ему свою поэму.

С. 152. ...ее ведут к Скале... — Тарпейская скала на Капитолии в Риме, с которой сбрасывали приговоренных к смерти. Названа так по имени легендарных отца и дочери Тарпеев, совершивших предательство и казненных за это.

С. 158. Асс — первоначально римский фунт, к I в. до н. э. — мелкая монета, «ломаный грош».

ГЛАВА 19

С. 169. Мое желание, конечно, не будет исполнено, но пусть его хотя бы примут к сведению. — Ф. Кафка, умерший в 1924 г., завещал своему другу М. Броду уничтожить все его произведения. Что не было исполнено.

С. 171. В 18 году, сразу же после чистки Сената... — Светоний (см. Бож. Авг. 35) пишет, что в Сенате к этому времени было более тысячи человек, и среди них люди недостойные, принятые по знакомству или за взятку. Август восстановил прежнюю численность — 600 человек и произвел пересмотр списков. «Некоторых он усовестил, так что они добровольно отреклись от звания».

...Филипп распродавал олинфийцев, захваченных в плен... — Олинф — греческий город в Халкидике, на берегу Торонейского залива. В 347 г. до н. э. разрушен Филиппом Македонским.

С. 175. Палладиум — палладий, легендарное упавшее с неба резное изображение Паллады, оберегавшее Трою. После того как он был похищен Одиссеем и Диомедом, Троя была взята. По преданию, он попал в Афины или Аргос, а оттуда в Рим или же его привез в Италию Эней. Палладий изображается в виде стоящей фигуры с поднятым копьем или щитом.

С. 176. В 11 году Август восстанавливает фламинат Юпитера. — О flamen Dialis см. прим. к с. 80; со времени первой междоусобной войны (последний flamen Dialis Мерула умертвил себя в 86 г. до н.э.) должность эта оставалась незамещенной.

С. 177. Кормилица или мать рассказывала «fabulae» малому ребенку (puer infans), чтобы научить его говорить (fan), чтобы он мог стать «fans», или «fabulor», или «fabulosus». — Fabula — сказка, infans — неговорящий, fan — говорить, fans — говорящий, fabulor — разговариваю, рассказываю, fabulosus — прославленный в сказках, любящий сказки, сказочный, — все эти слова одного корня.

ГЛАВА 20

С. 178. Ирод — Ирод I Великий (ок. 62—4 гг. до н.э.), родом идумеянин, с 40 г. царь Иудеи, получивший трон с помощью римлян. Пользовался покровительством Антония и Октавиана. Был известен мнительностью и властолюбием. Нарицательное значение его имени произошло от евангельской истории «избиения младенцев».

Турбийский трофей — знаменитый памятник в Приморских Альпах, воздвигнутый в первые годы н. э. в честь Августа, в память о покорении лигурийских племен.

Варрон — Марк Теренций Варрон (116—27 гг. до н.э.), знаменитый римский энциклопедист родом из Реате. Автор более 70 сочинений в 620 книгах, посвященных римским древностям, литературе, латинскому языку, сельскому хозяйству и т.д., «Менипповых сатир» и др.

С. 179. ...простой пикет из Новары. — Пикетом называется напиток из выжимок винограда или других фруктов, а также вино из виноградных выжимок. Новара в античное время славилась своим вином.

С. 180. сокологоловому богу Гуруну... — (Houroun), Гурун — один из вариантов написания имени Гора (см. прим. к с. 75). Он изображался в виде сокола или человека с соколиной головой.

С. 181. Quinctilis и Sextilis — пятый и шестой месяцы римского календаря (так и называвшиеся), впоследствии переименованные в июль и август в честь Юлия Цезаря и Октавиана Августа соответственно.

ГЛАВА 23

С. 200. ...недостоин лавра и орлов! — Лавр — знак победы, орел военный знак римских легионов. Орла из серебра с распростертыми крыльями нес в сражении на высоком шесте «орлоносец». Защита орла была священнейшим долгом, и место, где он стоял в лагере, было священно. Потереть орла было позором, достойным наказания, а вернуть — подвигом, вызывающим ликование.

ГЛАВА 24

С. 204. Педон — Педон Альбинован, эпический поэт, современник и друг Овидия. Последний посвятил ему 10-е письмо 4-й книги «Посланий с Понта». Умеренную похвалу ему высказывает и Квинтилиан. Также известен по отрывку у Сенеки и эпиграммам Марциала.

С. 205. Я вырвал бы меч даже из рук самого Катиона. — Известнейший самоубийца своего времени Марк Порций Катон Младший Утический (95—46 гг. до н.э.), правнук Катона Старшего, консерватор-республиканец, противник Цезаря, стоик. В молодости участвовал в войнах, выступал как оратор и занимался философией. Квестор в 65 г., трибун в 62 г., претор в 54 г. В Риме боролся с подкупами и беспорядками, выступил кандидатом на консульскую должность в 51 г., но безуспешно. С началом междоусобной войны Катон бежал из Рима от Цезаря и примкнул к Помпею. После смерти Помпея отправился в Утику (Северная Африка). После поражения помпеянцев при Тапсе не хотел сдаться на милость Цезаря и 8 апреля 46 г. пронзил себя мечом. Его перевязали, но он сорвал повязку и истек кровью. Он не хотел пережить гибель Республики.

С. 208. Курций обрел могилу после самоубийства. —. Марк Курций, римский юноша, герой следующего предания: в 362 г. до н.э. посреди форума вдруг появилась трещина неизмеримой глубины, которую никак не могли заполнить землей; прорицатель предсказал, что город будет в величайшей опасности, если пропасть не заполнить лучшим благом Рима. Тогда Курций со словами «Нет большего блага у Рима, чем оружие и храбрость!» в полном вооружении сел на коня и бросился в пропасть, которая после этого сомкнулась.

Д. Захарова

Сноски

1

Здесь и далее указываются годы до новой эры. — Прим. переводчика.

2

Печальный, беспокойный декламатор (лат.).

3

Некий безумец выдает свою дочь за раба (лат.).

4

Распинать ли раба, отказавшего господину в яде (лат.).

5

Некий патрон вновь требует услуг, от которых прежде отказался (лат.).

6

Некий безумец побуждает свою дочь к смерти (лат.).

7

Некий воин побеждает с помощью оружия, взятого с могилы (лат.).

8

Пятилетний ребенок свидетельствует против управляющего (лат.).

9

Освобожденный своим сыном — предводителем пиратов (лат.).

10

Изнасилованный в женской одежде (лат.).

11

Признание внука, прижитого от гетеры (лат.).

12

Трижды отвергнутый приготовляет яд (лат.).

13

Берегись предательства отца (лат.).

14

Отец, увлеченный гулякой прочь от могилы детей (лат.).

15

Человек, избитый сыном в цитадели (лат.).

16

Дом, подожженный вместе с тираном (лат.).

17

Женщина, подвергнутая тираном пытке за молчание о муже (лат.).

18

Преступница, сброшенная со скалы

19

Связь некоего бесчестного человека с невесткой

20

Слепая мать, не отпускающая сына (лат.).

21

Фламинин казнит арестованного во время обеда (лат.).

22

Одетый в траур сын бедняка, следующий по пятам за богачом (лат.).

23

Дочь предводителя пиратов (лат.).

24

Дом, сожженный вместе с деревом (лат.).

25

Некая вдова после попытки повеситься сознается в святотатстве (лат.).

26

Непогребенный человекоубийца (лат.).

Content

Альбуций

ПРЕДИСЛОВИЕ

Глава Первая

ДРУЗЬЯ ИЗ

РУКИ ФИДИЯ PHIDIAS REMISSUS AMISSIS MANIBUS

БЕЗРУКИЙ СОЛДАТ VIR FORTIS SINE MANIBUS

Глава вторая

КОМПОТНИЦА ИЗ ЧЕРНОГО ДУБА

Глава третья

ГРАЖДАНСКИЕ ВОЙНЫ

ОТЕЦ, УБИВАЮЩИЙ СЛОВОМ DEMENS QUOD MORI FILIAM COEGERIT

ПАТРОН PATRONUS. OPERAS REMISSAS REPETENS

РАСПЯТЫЙ РАБ CRUX SERVI VENENUM DOMINO NEGANTIS

БЕЗУМНЫЙ ОТЕЦ DEMENS QUI SERVO FILIAM JUNXIT

ОРУЖИЕ С МОГИЛЫ ARMIS SEPULCHRI VICTOR

Глава четвертая

КРАСОТА НИЗМЕННЫХ ВЕЩЕЙ

ЯД, СМЕРТЕЛЬНЫЙ НАПОЛОВИНУ POTIO EX PARTE MORTIFERA

Глава пятая

АЛЕСИЯ ALESIA

Глава шестая

ДЕТЕКТИВНЫЕ ЗАГАДКИ И САДИСТСКИЕ СЮЖЕТЫ

СТЕНА С ОТПЕЧАТКАМИ ОКРОВАВЛЕННОЙ РУКИ PARIES PALMATUS

ПЯТИЛЕТНИЙ РЕБЕНОК QUINQUENNIS TESTIS IN PROCURATOREM

ЗЕРНО ДЛЯ МЕРТВЕЦОВ CADAVERIBUS PASTI

НИЩИЕ КАЛЕКИ MENDICI DEBILITATI

Глава седьмая

СТРАНА, ГДЕ РАЗБИВАЮТСЯ ГУБКИ

Глава восьмая

ПЯТОЕ ВРЕМЯ ГОДА

ПРЕДВОДИТЕЛЬ ПИРАТОВ АВ ARCHIPIRATA FILIO DIMISSUS

Глава девятая

СПУРИЯ

Глава десятая

ЦЕЗАРЬ

Глава одиннадцатая

РОМАНЫ О ГОМОСЕКСУАЛИСТАХ И РАСПУТНИКАХ

СОЛДАТ МАРИЯ MILES MARIANUS

ИЗНАСИЛОВАННЫЙ ЮНОША RAPTUS IN VESTE MULIEBRIS

ВНУК NEPOS EX MERETRICE SUSCEPTUS

ЧЕЛОВЕК, СОБЛАЗНИВШИЙ ДВУХ ЖЕНЩИН RAPTOR DUARUM

ИЗНАСИЛОВАННАЯ ЖЕНЩИНА RAPTA

Глава двенадцатая

СМЕРТЬ ЦИЦЕРОНА

Глава тринадцатая

ЖЕЛАНИЕ

Глава четырнадцатая

ОТЦЫ И СЫНОВЬЯ

СЫН, РАСТИРАЮЩИЙ ЯД TER ABDICATUS VENENUM TERENS

ДВА БРАТА FRATRES PANCRATIASTAE

ПРЕДАТЕЛЬСТВО ОТЦА CAVETE PRODITIONEM

БОЛЬНЫЕ БЛИЗНЕЦЫ GEMINI LANGUENTES

ДЯДЯ, ИЗГНАВШИЙ ПРИЕМНОГО СЫНА PATRUUS ABDICANS

ОТЕЦ, ОТОРВАННЫЙ ОТ МОГИЛЫ PATER A SEPULCHRIS A LUXURIOSO RAPTUS

Глава пятнадцатая

АВГУСТ

Глава шестнадцатая

САМКА ДРОЗДА

Глава семнадцатая

ТИРАНОУБИЙЦЫ

ЦИТАДЕЛЬ A FILIO IN ARCE PULSATUS

СОЖЖЕННЫЙ ДОМ DOMUS CUM TYRANNO INCENSA

ТИРАНОУБИЙСТВО TYRANNICIDES

ТИРАНОУБИЙЦА-ПРЕЛЮБОДЕЙ TYRANNICIDA ADULTER TYRANNI

ИСТЯЗУЕМАЯ ЖЕНЩИНА TORTA A TYRANNO PRO MARITO

Глава восемнадцатая

ИНОЗЕМНЫЙ КУПЕЦ И БЕССТЫДНАЯ ЖРИЦА

БЕССТЫДНАЯ ЖРИЦА INCESTA DE SAXO

НЕВЕСТКА INFAMIS IN NURUM

ИНОЗЕМНЫЙ КУПЕЦ PEREGRINUS NEGOTIATOR

СЛЕПАЯ МАТЬ MATER CAECA FILIUM RETINENS

ПИРШЕСТВО ФЛАМИНИНА FLAMININUS INTER CENAM REUM PUNIENS

БРАЧНАЯ КЛЯТВА JUSJURANDUM MARITI ЕТ UXORIS

РАСПУТНАЯ ЖРИЦА SACERDOS PROSTITUTA

Глава девятнадцатая

СМЕРТЬ ВЕРГИЛИЯ

СТАРИК ИЗ ОЛИНФА PARRHASIUS ET PROMETHEUS

КАЛЛИАС И НЕБЛАГОДАРНОСТЬ КИМОНА CIMON INGRATUS CALLIAE

МЕТЕЛЛ-СЛЕПЕЦ METELLUS CAECATUS

Глава двадцатая

РИПАРОГРАФ

Глава двадцать первая

НОЧЬ

Глава двадцать вторая

БОГАТЫЕ И БЕДНЫЕ

ДОЧЬ ПИРАТА ARCHIPIRATAE FILIА

СГОРЕВШИЙ ДОМ DOMUS CUMARBORE EXUSTA

ГЛАДИАТОР GLADIATOR

БЕДНЯК, ПОПАВШИЙ В КОРАБЛЕКРУШЕНИЕ PAUPER NAUFRAGUS

Глава двадцать третья

ПЧЕЛЫ И СНЫ

Глава двадцать четвертая

ПОСЛЕДНИЕ РОМАНЫ

ОТРЕЗАННАЯ ВЕРЕВКА LAQUEUS INCISUS

ВДОВА, ВЫНУТАЯ ИЗ ПЕТЛИ ORBATA POST LAQUEUM SACRILEGA

САМОУБИЙСТВО HOMICIDA INSEPULTUS

Глава двадцать пятая

СМЕРТЬ АЛЬБУЦИЯ

КОММЕНТАРИИ

Предисловие

ГЛАВА 1

ГЛАВА 2

ГЛАВА 3

ГЛАВА 5

ГЛАВА 6

ГЛАВА 7

ГЛАВА 8

ГЛАВА 9

ГЛАВА 10

ГЛАВА 11

ГЛАВА 12

ГЛАВА 13

ГЛАВА 14

ГЛАВА 15

ГЛАВА 17

ГЛАВА 18

ГЛАВА 19

ГЛАВА 20

ГЛАВА 23

ГЛАВА 24

Сноски