Владимир Ост

Роман

Сергей Нагаев

© Сергей Нагаев, 2015

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero.ru

Часть I

Глава 1. Крайний в последнем ряду

Весна в Москве обозначилась внезапно, как стодолларовая купюра под ногами бредущей по тротуару нищенки. Город стремительно зазеленел, наполнился сиянием и оптимизмом, и жить в нем стало безотчетно приятно и радостно. Москвичи выглядели несколько ошалевшими и беспричинно улыбались друг другу.

Улыбался то ли окружающим, то ли сам себе и молодой, среднего роста и среднего сложения блондин с длинными, расчесанными на прямой пробор волосами, который неторопливо шел по одной из лефортовских улиц. Впрочем, улыбаться ему оставалось недолго: Москва к слезам относится с подозрительностью, а благодушные улыбки тем более на дух не переносит.

Блондин остановился, сунул руку под полу своего серого в черную точку пиджака, извлек из заднего кармана джинсов клочок бумаги. На бумажонке было написано: «Агентство недвижимости «Граунд+», а рядом – адрес.

Молодой человек поднял взгляд на ближайший дом. Сквозь ветви липы он увидел прикрепленную к кирпичной стене табличку, сообщавшую синим по белому, что это дом №11 в Княжекозловском переулке. Адрес был как раз тот, который он прочел на бумажке.

Блондин зашел за угол и обнаружил в торце здания крыльцо с жестяным козырьком. Он поднялся по трем ступенькам крыльца и оказался перед запертой стальной дверью. Ничто не указывало на то, что здесь помещается агентство недвижимости «Граунд+».

Потоптавшись у двери, блондин оглядел автомобили, припаркованные на асфальтированной площадке поблизости, и тронул кнопку звонка. Через некоторое время дверь отворилась. У порога стоял слегка курносый, вихрастый, крепко сбитый тип – как видно, охранник, – который был одет в костюм защитной окраски и глядел молодцом.

– Вы к кому?

– Это «Граунд плюс»?

– Ну.

– Я к Букореву. Мы по телефону договорились. Я – Осташов. Владимир Святославович.

– А документы есть?

Взяв из руки Осташова паспорт, охранник отошел вглубь, пошелестел листами толстой тетради, которая лежала на маленьком столике при входе, и кивком пригласил посетителя зайти.

– Прямо до конца коридора и направо, – сказал вихрастый крепыш и скрылся в своей каморке.

Следуя этим незамысловатым маршрутом, Осташов миновал несколько закрытых дверей, а также закуток с кондиционером, приспособленный под место для курения. В закутке был дым и щебетание – там курили три молодые женщины. Когда Осташов проходил мимо них, девушки на секунду примолкли, дружно, как по команде, приложились к сигаретам и внимательно оглядели привлекательного незнакомца.

В конце коридора Владимир остановился, оправил под пиджаком рубашку, пригладил волосы и открыл дверь, на которой было написано: «Генеральный директор Константин Иванович Букорев».

Молодая огненно рыжая секретарша, судя по выражению ее лица, потеряла интерес к посетителю сразу после того, как окинула его быстрым взглядом. Впрочем, об Осташове было немедленно доложено, и менее чем через минуту он стоял перед внушительного размера письменным столом, за которым сидел директор риэлтерской фирмы.

Шеф агентства «Граунд+» Константин Иванович Букорев был круглолиц, но круглолиц как-то не по-генеральски. Серый костюм, серый галстук, прилизанные пегие волосы, пластмассовые очечки на утином носу – этот чуть старше среднего возраста человек производил впечатление прирожденного чиновника, несколько туповатого, но исполнительного и аккуратного. Судя по его наружности, Константин Иванович не был злобным затворником, хотя и рубахой-парнем эту личность тоже никто бы не назвал.

Букорев молча сидел, положив руки на пустой письменный стол, и глядел на Осташова. Глаза директора не выражали ровным счетом ничего – настолько ничего, что уместнее было бы назвать их не глазами, а органами зрения.

– Я к вам насчет работы, – сказал Владимир. – Маклером…

Букорев сидел неподвижно и по-прежнему молчал. Пауза в еще не начавшемся разговоре затянулась.

– Я звонил вам вчера, – сказал Осташов. – По объявлению в газете…

Директор и на этот раз никак не реагировал. Порожним взглядом он смотрел на соискателя маклерской должности, словно ожидал услышать нечто совершенно другое. «Чего он так уставился? Педик, что ли?» – внутренне поежившись, подумал Владимир, который благодаря своей миловидной наружности порой действительно привлекал внимание не только противоположного пола.

Букорев сидел молча. Осташов молча стоял. Пауза становилась для Владимира несносной, а директора фирмы безмолвие, похоже, нисколько не смущало.

– Я пришел на собеседование, – снова пояснил Осташов. – По объявлению в газете…

– Значит, Владимир Святославович, хотите поработать маклером? – ответил наконец Букорев и достал из ящика стола лист бумаги. – Я посмотрел резюме, которое вы прислали по факсу. Так, что тут?.. Гм-гм… Закончил художественную школу. Это неинтересно. Два года автодорожного института, армия – тоже неинтересно. Два месяца работал менеджером по продажам кетчупа…

Константин Иванович отложил бумагу и поднял бесстрастные глаза на Владимира.

– Какой у вас опыт работы… гм-гм… с недвижимостью?

– Вообще-то в объявлении было написано, что можно без опыта… – сказал Осташов. – Честно говоря, опыт небольшой… Я помогал другу продать квартиру, – добавил Владимир, и было видно, что это ложь.

Заметил ли это директор, или нет, и вообще, о чем он думает, понять было невозможно. Между тем, Букорев очень даже думал. «Это хорошо, – думал Константин Иванович, глядя немигающими глазами на Осташова, – что у тебя нет опыта. Поэтому-то я тебя, дурачок, и возьму. Месяца три ты на меня попашешь прежде, чем научишься обманывать и воровать. А там уж посмотрим…»

– Это… гм-гм… плохо, что нет опыта, – сказал Букорев.

И умолк – вновь, казалось, надолго.

– Я на компьютере могу работать, – сказал Владимир и подумал: «Не возьмет наверно, протокольная харя».

Букорев молчал. Ему хотелось, чтобы этот парень попросил его о месте с большим пылом, чтобы он хорошенько прочувствовал свою мнимую ненужность.

– Я думаю, у меня может получиться, – сказал Осташов, и на душе у него стало мерзостно.

Константин Иванович выдержал еще одну паузу и только затем, вполне довольный поникшим видом собеседника, сказал:

– Ладно, возьмем вас… гм-гм… на испытательный срок, на два месяца. Как вы уже знаете из объявления, зарплату маклеры у нас не получают. Оплата – проценты со сделок. Как говорится, что потопал – то полопал… Гм-гм… Когда вы готовы приступить к работе?

– Прямо сейчас.

Букорев нажал кнопку на телефоне, в кабинет вошла секретарша.

– Ксюша, – сказал Букорев. – Вот тут у нас Владимир Святославович. Он принят на работу в отдел купли-продажи. Пусть начальник отдела объяснит ему распорядок и все прочее.

Осташов вышел, а секретарша чуть задержалась в кабинете.

Душа Владимира ликовала. Его приняли на работу, и ему хотелось немедленно показать, на что он способен. Когда секретарша Оксана появилась в дверях, он галантно взялся за дверную ручку.

– Осторожно, двери закрываются, – негромко, чтобы не услышал директор, сказал Владимир и, притворив створку, продолжил уже громче: – Следующая станция…

Но тут он осекся. С языка почти сорвалось: «Платонический зад» – перефразированный вариант названия станции метро «Ботанический сад». Однако, взглянув на Оксану, которая в этот момент повернулась к нему спиной и направилась к своему столу, он успел сообразить, что секретарша – с ее сухощавой фигурой, – наверняка, примет эту, только что придуманную им шутку на свой счет. «Черт!» – подумал Владимир.

– Так какая, говорите, следующая станция? – скучающим тоном спросила Оксана, берясь за телефонную трубку.

– Никаких станций, никаких остановок. Только вперед – к трудовым подвигам.

Начальник отдела купли-продажи, вызванный и представленный Осташову секретаршей («Знакомьтесь, это Александр Витальевич»), – человек без особых примет и настолько средней внешности, что работай он наружным наблюдателем в спецслужбе, цены б ему не было, – сухо отрекомендовался: «Мухин» – и привел Осташова в зал, который, судя по всему, раньше был большой – трех-, а возможно, и четырехкомнатной квартирой.

В зале стояли столы с компьютерами, за которыми сидело около полутора десятков человек, в основном молодых, под стать Осташову.

Мухин представил его.

Из-за мониторов на Владимира со всех сторон стали глядеть, и он слегка смутился.

Мухин с административным воодушевлением принялся перечислять сидящих, указывая на каждого по очереди рукой:

– Вот это – Михаил Варламов, – молодой человек, на которого показали, тут же обратил свое чрезвычайно умное лицо к монитору, – это Юрий Битуев, – названный нахмурил густые брови и улыбнулся, – София Пелехацкая, – София, милая брюнетка, улыбнулась и посмотрела на не менее симпатичную шатенку, которая была представлена вслед за ней, – Наталья Кузькина… – Начальник отдела остановился и обвел зал взглядом. – Ну, в общем, всех, наверно, называть долго. Я думаю, вы познакомитесь в процессе. Как пользоваться компьютерной программой, объяснит новому сотруднику… Варламов. Ты слышишь, Миша? Помоги человеку.

Осташов был усажен за свободный стол – крайний в последнем ряду. Его соседкой оказалась молодая женщина с хвостом длинных темных волос, схваченных на затылке огромным черным бантом. Она оглядела Владимира, как, наверное, оглядывает перед первой брачной ночью очередную, тридцатую жену какой-нибудь очень поживший и очень компетентный в вопросах неги султан.

Варламов, отряженный помочь Осташову, с досадой на лице подошел к Владимиру и склонился над клавиатурой.

– Значит, так, старик, если тебе надо будет подобрать клиенту квартиру, то будешь заносить его требования вот так, жмешь сюда, потом сюда, в общем, здесь в таблице все понятно – забиваешь в компьютер параметры, которые интересуют клиента, и на экране появляются все более-менее подходящие варианты, какие есть в нашем банке данных. Ну, что клиент, предположим, хочет? Ну, скажем, двушку, чтоб кроме крайних этажей, желательно сталинский кирпич, пять-десять пешком от метро, как можно дешевле, подойдет и убитая, жмешь «Энтер»…

– Извини, «убитая» – это что значит?

– Ты что, раньше недвижимостью не занимался? – Михаил разогнулся и почесал в затылке. – Тебе надо все с нуля объяснять?

Владимир закусил губу. К этому моменту почти все сотрудники уже совершенно углубились в работу; их примеру спешно последовали и те, кто до сих пор поглядывал на Осташова: никому не улыбалось читать лекцию начинающему риэлтеру. В зале стоял гомон и деловой шум – звенели телефоны, слышался ожесточенный стук пальцев по клавишам, противно визжали принтеры (в середине 90-х – а эта история происходила именно тогда – большинство контор были оснащены игольчатыми принтерами).

– Миша! Ну что ты давишь на человека? – сказала соседка Владимира.

При этом взгляд ее, устремленный на Осташова, стал не просто томным, а многотомным, словно между нею и Владимиром уже давно сложился роман – отменно длинный, длинный-длинный. Она тряхнула своим огромным бантом на затылке, поднялась и приблизилась к столу Осташова.

– Володя у нас новенький. Мы его должны опекать. Ты, Миша, иди, работай, я Володе сама все объясню.

Варламов не преминул удалиться, а Осташов встал и пододвинул стул соседки к своему столу. Женщина, с чрезмерной кокетливостью поблагодарив его, заняла предложенное место.

– Меня зовут Ия. Странное имя, правда?

– Да нет, нормальное, – ответил, садясь рядом, Осташов. Он деловито уставился в монитор, давая понять, что готов к обучению и не хочет терять ни секунды. Ия показалась ему простушкой, выражение лица ее он нашел вульгарным, а вульгарность была чужда ему, как нечто, не совместимое с гармонией и красотой. Внимание, проявленное Ией, польстило Осташову, но одновременно он ощутил и нечто похожее на стыд за самого себя: Владимир не переносил ограниченных и жеманных людей, и ему показалось, что, проявив к нему интерес, она тем самым низвела его до своего уровня.

Ия подтянула к себе клавиатуру и начала нажимать на клавиши.

– Как находить в компьютере квартиры, ты записал? Кстати, ты, небось, женат?

– Э-э-э… нет.

– Ага. Ну, теперь пиши, как искать покупателей, если тебе нужно впарить квартиру. Этот список гораздо меньше, чем список квартир: клевые покупатели всегда в дефиците. Все вот эти клиенты, что висят в базе данных, как правило, ищут хату давно и никуда не торопятся. Это зануды, которые за копейку удавятся. Им подбирать варианты – офонареешь. Короче, в этот компьютерный список можешь и не лазить – там полный безмазняк. Лучше дождись своей очереди, когда тебе дадут поработать с хорошей свежей заявкой. Этих покупателей распределяет наш начальничек Шура Мухин. А принимает заявки технический секретарь отдела. Вон она, Катька, в углу сидит, по телефону треплется. Ты с ними дружи, и все будет пучком. Врубинштейн?

– Понятно. А какие квартиры называются убитыми?

– Убитая – значит вдрызг раздолбанная, грязная, может быть, даже после пожара.

В это время кто-то из сотрудников по соседству, перекрывая общий шум, закричал в телефонную трубку:

– Рома, очень плохо слышно, ты мне скажи: квартира-то живая?

Услышав это, Осташов спросил:

– Если «убитая» значит грязная, то «живая» – это чистая?

– Нет, – ответила Ия. – Живая хата может быть совсем, совсем не чистой. Живая – это та, которая сейчас, ну, на данный момент, еще не продана, то есть она в наличии, в продаже, – поэтому и называется живой. А «чистая квартира» на нашем, на маклерском языке значит не то, что квартира опрятная, что обои не оборваны, и все такое, а то, что документы на нее в полном порядке, без подделок и прочей фигни, – вот тогда она чистая. А если ты хочешь кому-то из маклеров сказать, что в квартире все аккуратно и ничего не поломано, то не надо говорить, что она чистая, – надо говорить: «в хорошем состоянии». Тогда тебя поймут…

– Адекватно, – подсказал Владимир.

– Что?

– В смысле – поймут, как надо.

– Ну да, – подтвердила Ия, с уважением посмотрев на Осташова. – Умница какой! Слова такие знаешь… Да, ну так вот. Работать нужно вот как. То ли у Мухина, то ли из компьютера (это не важно) берешь заявку на покупку, по этой заявке подбираешь подходящие варианты, звонишь по этим квартирам и узнаешь, проданы – не проданы.

– То есть живые или неживые?

– Ага. Быстро усвоил! Потом звонишь покупателю и предлагаешь ему живые варианты. Если клиенту что-то понравится, договариваешься с ним и с хозяином квартиры, когда можно устроить просмотр. Ну, в общем, идешь с клиентом на хату и показываешь ее. Если повезет, и квартира понравится, проверяешь документы на квартиру – ну, с этим тебе на первых порах Мухин поможет – и все. Дальше происходит сделка, и – все довольны, все смеются.

Осташов попросил у Ии тайм-аут и пошел курить на улицу.

На крыльце он застал вихрастого охранника (того самого, который впустил его полчаса назад). Охранник оглядывал окрестности – сигарета во рту, руки в боки.

– Как дела? Взяли на работу-то? – спросил он, увидев Осташова.

– Да. Маклером. В отдел продаж.

– Ну тогда, Осташов Владимир Вячеславович, будем знакомиться, – сказал охранник, протянув руку; по его манере держаться сразу было видно, что он из той породы людей, которые не спрашивают у собеседника разрешения перейти на «ты» и вообще не любят долгих церемоний.

– Я не Вячеславович, я Святославович, – сказал Владимир, пожав крепкую ладонь охранника.

– Ну, извини, сразу все не запомнишь. А я – Гриша. У нас в охране еще один Григорий есть, мой сменщик. Но он – Смирнов, а я – Хлобыстин. Ну и чего? – рассказывай: ты к нам откуда пришел-то? Частным маклером был или из другого агентства вытурили?

– Ниоткуда меня не вытуривали. И частным не был. Пришел вот, и все.

– И что вообще хочешь? Денег заработать?

– Да! Десять штук баксов – каждый месяц. Вот что хочу.

– Да ладно тебе обижаться. Я просто спросил. Здесь большинство так начинают, без опыта. Так что не ссы, полштуки заколачивать будешь! – Хлобыстин усмехнулся. – Не ссы в компот – там повар ноги моет. Ха-ха.

Григорий вразвалочку подошел к рядку припаркованных около агентства автомобилей, пнул по колесу ближайший (это был новенький темно-коричневый «Опель») и, повернувшись к Осташову, щелчком указательного пальца метнул окурок в стоявшую у крыльца урну.

– Нехилая тачка, да? – сказал Хлобыстин и снова посмотрел на «Опель». – Сейчас что ли помыть? Или попозже?

– Машина-то, похоже, новая, – сказал Осташов. – Недавно ее купил?

– Я? Да ты долбанись – откуда у меня столько денег? Это шефа нашего, Букера.

– Букорева?

– Ну, да. Его тут за глаза все Букером зовут.

– А почему Букером?

– А как, по-твоему, его надо звать?

– Ну, мало ли, можно и Букой, и Быком, и как угодно. Или Бухером.

– Ха-ха, да, Бухер – это хорошо. Но он не бухает. Так что Букер ему все равно больше подходит.

– Почему?

– Ну, черт его знает, Букер и есть Букер. Тебе-то какая разница?

– Да никакой.

Осташов смущенно отвернулся и стал смотреть на «Опель». «Действительно, какая разница?» – подумал Владимир.

Хлобыстин тоже повернул голову и уставился на автомобиль.

– Да, классная тачка… – сказал он. – Пару месяцев назад у фирмы дела поперли в гору – будь здоровчик. Вот шеф на радостях и купил. А я, блин, ее мою, ха-ха-ха.

– А почему не водитель? Ты же, вроде, – охрана.

– Водилы у Букера нет, он сам на тачке разъезжает. А нам приказал держать ее в чистоте. Однажды сменщик мой, Смирнов, не помыл, так чуть с работы не вылетел, а Букер – зануда! – потом еще неделю его пилил. Ладно, пойду за водой, лучше сейчас помыть, а то после обеда совсем лень будет.

Хлобыстин нехотя поднялся по ступеням, открыл дверь своим ключом и скрылся за ней. Владимир остался докуривать.

Вокруг сияла молодая листва, по тротуарам шли улыбающиеся люди, а над городом пропадало, оставаясь на месте, таяло, не тая, неизъяснимо нежное синее небо.

Час назад, когда Осташев шел наниматься в агентство, он с удовольствием глядел по сторонам и от души радовался весеннему дню. Однако после разговора с охранником настроение его вдруг изменилось. Владимир стоял нахмурившись. В душу его закрались сомнения, и даже терзания, которые были связаны, пожалуй, не столько с характером предстоящей работы, сколько с определенными сопутствующими обстоятельствами.

Дело в том, что Осташов вдруг ощутил себя таким же, как и Хлобыстин, – не то охранником, не то шофером. Обычным шофером (то есть, как считал Владимир, почти холуем) при самодуре начальнике. «Вот прикажет мне этот Букер помыть его машину, и что? – подумал он. – Если не помою, он просто выгонит меня к такой-то матери. Значит, придется мыть?!»

Осташов сжал губы. Чем больше он размышлял о своем положении, тем меньше оно ему нравилось. Будто не он некоторое время назад был безмерно воодушевлен тем, что получил здесь работу. «Я даже ниже по реальному положению, чем этот Гриша, – размышлял Владимир. – Он-то, хоть и подчиняется директору, как положено, но, сразу видно, не особо перед ним дрожит. Первый раз со мной разговаривает, а уже и занудой его спокойно называет, и вообще ведет себя, как раздолбай. А все потому, что охранники и шоферы нужны всегда и везде. Не сработается с Букоревым – плюнет и пойдет на другую работу. А я куда денусь? Опять таскаться по пустопорожним собеседованиям? «Спасибо, что зашли, заполните, пожалуйста, анкету и перезвоните через пару недель».

Осташов вспомнил, как он шел сюда, к фирме. Как, поравнявшись с магазином, который назывался «Как в Париже», на минуту задержался. В зеркальной витрине висел обыкновенный синенький пиджак (почему-то с желтыми пуговицами), ровно ничем не отличающийся от тех, что можно было приобрести на вещевом рынке долларов за десять-пятнадцать. Табличка внизу витрины гласила: «Эксклюзивные скидки», и там же, рядом с крест-накрест перечеркнутой цифрой «3500», стояла другая: «1500».

– Цены – в долларах, молодой человек!

Эту фразу процедила девушка – судя по униформе, продавщица, – которая стояла, опершись плечом о косяк магазинной двери. Он и сам догадался, что цена выражалась в долларах. К середине девяностых прошлого столетия всю денежную корзину страны занимали именно они – крепенькие, как молодые маслята, доллары США. Гораздо меньше места в этой корзине оставалось подберезовикам немецких марок, а благородные белые грибы английских фунтов (как, впрочем, и остальные дары чужеземных финансовых лесов) были в российском лукошке и вовсе редкостью. Что же касается рублей, то к ним население относилось с пренебрежением, словно к рыхлым, дырявым сыроежкам.

Сообщив сквозь зубы о долларовых ценах на витрине, неприветливая продавщица отмерила Владимиру первосортно презрительный взгляд: дескать, как в Париже – это тебе, дружок, не как в Москве. Мол, продаваемая тут одежда не для бедных и поэтому бедным незачем торчать перед витриной и уж тем более заходить внутрь. В общем, ему культурно нахамили. Он смолчал и отправился дальше.

Затем на его пути попалась забегаловка под названием «Рюмочная», у входа в которую терлось пьяное отребье. «Дай сюда! – кипятился один из пропойц, вырывая бутылку вина у приятеля. – Все вы зайцы косые, а я, когда еще работал, вот этими пальцами микроны на токарном станке ловил. На мне весь завод держался!» Ловец микронов наклонил бутылку над тремя протянутыми к нему пластмассовыми стаканчиками, но плеснул мимо. Не успела бурая струя достичь земли, как один из «зайцев косых» выхватил инициативу (в виде бутылки) из неверной руки бывшего токаря, а двое других одновременно и, надо сказать, с микронной точностью попали кулаками в мелкие, заплывшие глазки неудачливого виночерпия.

После «Рюмочной» Осташов миновал помпезный, весь из черного мрамора и позолоты подъезд банка «Дворянинъ». При этом он посторонился и дал дорогу вальяжно вышедшему из подъезда коротко стриженому мужчине, чье уголовное прошлое, настоящее и будущее не вызывали никаких сомнений. Мужчина провел рукой по ежику своей головы (на тыльной стороне его ладони красовалась татуировка в виде схематично нарисованного солнца, которое наполовину высунулось из-за линии горизонта, а на среднем пальце – золотой перстень с крупным черным камнем) и направил стопы к сияющему БМВ.

При воспоминании об этой иномарке, Владимир почувствовал себя совсем неуютно. Он посмотрел на припаркованный рядом с крыльцом агентства недвижимости «Опель». Будет ли у него, у Владимира, когда-нибудь такая же машина? «Черт его знает, – мысленно ответил он сам себе, – вряд ли». А между тем, в своих силах и способностях он не сомневался ни секунды. Осташов был убежден, например, что, несмотря на отсутствие опыта, он сможет маклерствовать ничуть не хуже, чем тот же сноб Варламов, пренебрежительно объяснявший ему, как пользоваться компьютерной программой. Он сможет устраивать сделки ничуть не хуже, чем какая-нибудь Ия, или кто бы то ни было еще. Но даже при самых блистательных успехах он будет всего лишь мелкий маклеришко, каких тысячи и тысячи, и он будет получать только крохи со стола фирмы.

«15» – эта цифра крепко засела в голове Владимира. Как объяснил ему начальник отдела Мухин, именно столько процентов приносимой им прибыли Осташов будет получать в качестве зарплаты. И ни копейки больше.

Поначалу это показалось Владимиру достаточно справедливым (многие риэлтерские фирмы предлагали работать лишь за десять процентов). Но теперь, когда он полностью отошел от нервного напряжения, испытанного во время беседы с Букоревым (и особенно, когда охранник рассказал о ситуации с мойкой «Опеля»), Осташову стало неприятно осознавать, что основная часть тех денег, которые он будет зарабатывать, пойдет прямиком в карман гендиректора.

«Ну, кто такой этот Букорев?! – размышлял Владимир. – Что он полезного сделал, чем он хорош, что у него фирма, что он ездит на вот этом новом „Опеле“, а я пришел сюда, чтобы он милостиво взял меня на работу? Я теперь, видите ли, должен быть счастлив! Должен прыгать от радости только потому, что он меня нанял! А почему я вообще должен просить таких, как он, чтобы на них же и работать? Ну, чем я хуже? Почему я должен умолять какого-то барана, чтобы он разрешил мне увеличивать его богатство? Ну почему мне – пятнадцать процентов, а ему – восемьдесят пять?! Ну понятно, у него расходы, аренда, налоги, но все равно львиная-то доля прибыли будет – его, а моя – заячья».

– Чего, бубеныть, нос повесил? – неожиданно спросил Хлобыстин, проходя мимо Владимира с ведром, полным воды (Осташов был настолько погружен в раздумья, что не заметил, как тот появился на крыльце).

– Я? Да так… Задумался.

Григорий поставил ведро с качающимися в нем солнечными зайчиками около «Опеля», поднял валявшийся рядом красный кирпич, вернулся на крыльцо, и со словами: «Кондиционер по-русски» замахнулся, делая вид, будто собирается швырнуть им в окно. Хохотнув, он открыл дверь настежь и подпер ее кирпичом.

– Надо пустить воздух – дышать нечем, – сказал Хлобыстин, отряхивая ладони. – Фу, духота!.. Значит, задумался, говоришь? Ну и до чего додумался?

Этот простенький вопрос поставил Владимира в тупик, а также напомнил ему о том, что пока, собственно, ему нечего делить с директором фирмы.

Тем временем к собеседникам, стоящим под жестяным козырьком крыльца, стал приближаться еще один человек, тоже находившийся под навесом, но передвижным. Это был полугодовалый малыш, которого, как кенгуренка, несла в специальном рюкзаке на животе молодая мама фундаментальной наружности. Крышей для младенца служила выдающаяся (далеко вперед выдающаяся) грудь родительницы. Дите глядело на мир широко распахнутыми глазками и пускало слюни.

– О, какой богатырь к нам пожаловал, – сказал Хлобыстин, когда женщина с ребенком подошла поближе. – А какие пузыри красивые пускает.

– Да, у нас зубки режутся, – нежным голосом ответила женщина. – Скажите, агентство недвижимости – это здесь?

Получив утвердительный ответ, она выяснила, где находятся специалисты по купле-продаже, и пошла к указанной комнате.

Григорий окинул взглядом удаляющуюся фигуру женщины и ничего не сказал, а закатал рукава и направился к «Опелю».

Осташов тоже собрался идти и сделал шаг в сторону двери.

– Ты куда?! Стой! – неожиданно крикнул Хлобыстин. – Не видишь, что ли? – Хлобыстин показал пальцем Владимиру под ноги. – Там же кирпич: проезд запрещен! Ха-ха-ха.

Осташов хмыкнул и шагнул внутрь. Шуточка Григория окончательно отвлекла его от невеселых раздумий, и он ободрился – надо было поработать, а заодно посредством этой работы показать недоверчивому гендиректору, на что способен Владимир Осташов.

Зайдя в зал, Владимир увидел вошедшую за минуту до него посетительницу с малышом, который почему-то плакал. Рядом суетился начальник отдела Мухин.

– А вот посмотри, какие у дяди есть погремушки, – Мухин достал из кармана связку ключей и начал энергично трясти ею перед лицом ребенка. Тот поутих: реветь прекратил, лишь похныкивал.

– Не надо ничего этого, мы сейчас успокоимся, – сказала женщина.

Она достала из сумочки сухарик, а затем, по-лебединому изогнув шею, заглянула под навес своей груди: где он там, сыночек? – и вложила сухарик в его ручку. Сухарик окончательно отвлек младенца от неведомых горестей, и он умолк – надо было попробовать сухарик на вкус, а заодно посредством этой пробы почесать десны, раздраженные прорезающимися зубками.

Осташов воспользовался паузой и, выразительно глянув на молодую мамашу, спросил у Мухина, не найдется ли какой-нибудь свежей заявки на покупку квартиры. В ответ начальник отдела с иезуитской улыбочкой предложил ему попробовать найти подходящие варианты для тех клиентов, что занесены в базу данных агентства.

Помня определения, которыми наградила этих базовых клиентов Ия, Осташов, тем не менее, уселся за компьютер и с горящими глазами принялся нажимать на клавиши. Владимир опасался, что соседка опять подсядет к нему, чтобы что-нибудь еще объяснить, но Ия работала – только бант подрагивал: она говорила по телефону, потом лихорадочно искала информацию в компьютере, потом опять хваталась за телефонную трубку – ей явно было не до него.

Промучившись с непривычки около часа, Осташов подобрал в базе данных с дюжину трехкомнатных квартир для одного клиента, который показался ему перспективным. Затем он стал методично названивать по номерам, указанным в графе «Контактный телефон хозяина квартиры», и был немало удивлен тому обстоятельству, что раз за разом на другом конце провода отвечал не хозяин жилья, а свой же брат риэлтер – человек из аналогичного агентства, либо частный маклер, работающий нелегально, на дому.

Почти никто из них не мог сказать сразу и наверняка, продаются ли квартиры, которые они представляют на рынке недвижимости, или уже нет. Посредники просили дать им время, чтобы навести справки. Причем, как вскоре понял Владимир, часто эти люди имели доступ не к владельцу апартаментов, а лишь к следующему посреднику. Который, разумеется, в свою очередь тоже мог оказаться в полном неведении относительно судьбы искомого жилья. И однако, при всем при том, почти всякий, с кем беседовал Осташов, жарко уверял его, что квартира, скорее всего, не продана и что лучше ее на свете не найти.

Такова уж была в те годы специфика риэлтерской деятельности. Где-то, ну скажем, в центре Москвы, в каком-нибудь уютном Столовом переулке, или на окраине, на невзрачной Дубнинской улице, жилье могло уже обрести нового хозяина. И уже этим хозяином в квартире мог быть сделан освежающий ремонт. И, как полагается по народной традиции, могла быть пущена в квартиру кошка для точного определения мест, благоприятных для размещения кроватей. И могли быть размещены сами кровати. И накрыты столы, чтобы справить новоселье. А квартира все еще оставалась во множестве баз данных и крутилась-вертелась в торговом водовороте. На ее счет строились виды, риэлтеры взапуски предлагали квартиру друг другу и покупателям, расхваливали, не жалея красок, настоятельно советовали «посмотреть прежде чем отказываться», и прикидывали, как бы ловчее на ней нажиться.

Когда спустя пару незаметно пролетевших часов Осташов добрался до конца своего списка, то выяснилось, что клиенту он может показать только две квартиры.

И вот, волнуясь по поводу первых в его практике переговоров с покупателем, Владимир набрал нужный номер.

Сейчас он расскажет о достоинствах каждой из квартир. Покупателя наверняка заинтересует хотя бы одно предложение. И тогда надо будет тут же брать быка за рога и назначать время просмотра. Скажем, на сегодня.

– Из агентства недвижимости? – послышался вялый голос в телефонной трубке. – Уже не надо. Купили мы квартиру. Господи, все звонят и звонят.

«Это ничего, – подумал Осташов. – Ничего. Нужно было сначала позвонить клиенту и спросить у него, клиент он, или нет, а уж потом… Просто ни одна гадюка меня об этом не предупредила, а сам я, дубина, не догадался. Ничего. Все в порядке».

Владимир пододвинул к себе клавиатуру, нажал несколько кнопок, и на синем фоне экрана в специальном окошке появился список покупателей. Осташов принялся названивать всем подряд, без всякого разбору. Однако теперь появилось другое препятствие. Очень скоро он понял, что так же, как и в случае с хозяевами жилья, в списке клиентов-покупателей в основном фигурируют все те же риэлтеры. Которые почти всегда не ведают, а нужна ли, собственно, их покупателю квартира, или он уже ее приобрел, или передумал приобретать, или, к примеру, даже помер – с кем не бывает? Путь к покупателю нередко пролегал через несколько посредников. Когда пятнадцатый по счету маклер, энергичным голосом нахваливая клиента, попросил время, чтобы выяснить, не отпала ли у того надобность в квартире, Осташов положил телефонную трубку и закрыл глаза.

Да-а… Владимир вздохнул. Похоже, в этой чертовой сфере недвижимости можно и год провести в пустых переговорах. Осташов представил себе, как через месяц безрезультатной работы его вызовет к себе гендиректор. Чтобы пропесочить его. А может, и сразу выгонит… Но при этом, конечно, поизмывается – снова уставится на Владимира своим долгим взглядом. «Как педик! Неужели он все-таки голубой? – подумал Осташов и поежился. – И откуда фирмачи эти хреновы берутся?»

Глава 2. Начальники жизни

Следует заметить, однако, что Владимир напрасно заподозрил Букорева в причастности к сексуальному меньшинству. Педерастом Константин Иванович не был. Что же касается второго вопроса, которым мысленно задался Осташов, – вопроса о генезисе сидевшего перед ним фирмача, то путь, которым Букорев пришел к нынешнему положению, был самым тривиальным.

Всю жизнь Константин Иванович работал государственным служащим. Карьеры Букорев не сделал, но об этом не жалел, потому что сделал нечто не менее нужное и важное – деньги.

В частности, на финальном этапе своего служения державе, перед тем, как стать предпринимателем, Константин Иванович славно потрудился в администрации одного из подмосковных городов, где занимал место заместителя начальника одного очень прибыльного отдела. Отдел постоянно переименовывался. Это был то «Сектор развития кооперации и частных инвестиций», то «Управление оптимизации инфраструктуры», то «Участок потребительского рынка и услуг». В отделе беспрестанно менялись сотрудники, уходили и приходили начальники, и каждый вновь прибывший коллега с первого взгляда записывал неприметного Константина Ивановича в самые верные кандидаты на увольнение при ближайшем обострении кампании за сокращение управленческого аппарата. Однако очередное поветрие борьбы за сокращение аппарата, равно, как и сквозняк какой-нибудь финансовой проверки, выдували из кабинетов городской администрации кого угодно, но только не кряжистого, словно приклеенного к своему потертому офисному креслу Букорева.

Состав этого волшебного клея для покидавших администрацию сотрудников оставался непостижимым, ибо Константин Иванович никогда не участвовал в утомительных служебных дрязгах, не затевал многоходовых интриг, не лебезил перед каждым новым начальником отдела и, кстати, не был замечен в приближенности к главе города господину Самохвалову.

И все-то было правильно в наблюдениях завистливых сослуживцев: Букорев безусловно не участвовал, не затевал, не лебезил (прилюдно во всяком случае). И действительно, Константин Иванович не являлся правой рукой всесильного мэра, товарища/господина Самохвалова. Да и как он мог ею быть, если все в городе знали, что правая рука Самохвалова – это вице-мэр Воскресенский, романтик демократии с горячечными движениями и столь же горячечными идеями? Коллегам Букорева не могло и в голову прийти, что Константин Иванович был просто второй рукой мэра. Ловкой левой рукой, по локоть запущенной в так называемые черные, не фигурирующие в финансовых отчетах кассы местных кооперативов, частных предприятий и организаций (сам мэр из предосторожности ни с кого напрямую и копейки не брал, хотя «решал вопросы» именно он).

Работы у Константина Ивановича было невпроворот. Вознамерился ли бывший зав идеологическим отделом райкома КПСС, а ныне бизнесмен Сучков открыть лавку по продаже порнофильмов и приспособлений для экстремального секса, собрался ли бывший майор милиции, а ныне аферист Шмыгунов организовать «беспроигрышную» лотерею, возмечтал ли бывший подпольный, а ныне официальный хозяин водочного цеха Мазур стать еще и владельцем государственного магазина «Соки-воды», – все, все эти Сучковы, Шмыгуновы, Мазуры обращались со своими думами и заботами к Константину Ивановичу. Их гордые начинания, а затем и славное развитие этих начинаний находили поддержку у Букорева, и левая рука мэра неустанно сгребала со своего письменного стола оставленные посетителями конверты. Стоит ли уточнять, каково было содержимое конвертов? Во всяком случае, посетители не уточняли: сумма оговаривалась заранее.

Понятно, что, честно ссыпая львиную долю выручки в карман градоначальника, Букорев тоже не оставался внакладе. При этом его ничуть не томило то обстоятельство, что, имея в глазах Самохвалова не меньший, а возможно и больший вес, чем восторженный вице-мэр Воскресенский, сам Константин Иванович всегда пребывал за кулисами общественной жизни. В отличие от правой руки мэра, Букорев не громил на митингах теорию и практику коммунизма, не рассуждал в печати о судьбе экономических реформ, не дарил перед фотокамерами игрушек питомцам детского дома. Букорев всячески сторонился публичной деятельности и вообще не любил выделяться. Уже будучи состоятельным человеком, он не построил себе каменный дом у реки, не купил «Мерседес». Он не наведывался в столицу покутить в казино. Жил себе потихоньку скромным холостяком в однокомнатной квартире, а когда Самохвалов, распарившись в сауне и выпив свои ежедневные 300 граммов водки, принимал от Константина Ивановича дежурный пакет денег и при этом дружески упрекал его: «Эк ты, Костя, незаметно живешь, хитрюга. Ты, небось, еврей?» – Букорев только отшучивался: «Предки – не депутаты, их не выбирают», – хотя ни один из его предков евреем не был.

Дальнейшие события в городе показали, что в лихие и диковинные времена состоять при градоначальнике шуйцей не в пример безопаснее, чем числиться его десницей.

Те трагические события, надо сказать, произошли совсем не по недоразумению и далеко не случайно – они логично проистекли из своей драматичной предыстории.

В советские годы тогда еще не господин, а товарищ Самохвалов занимал пост директора единственного во всей округе крупного завода. Уже тогда он был реальным хозяином города, единолично решавшим судьбы людей, так что население выбрало Самохвалова в мэры, скорее, по холуйской привычке, чем из каких-либо иных чувств или соображений. Сам Самохвалов тоже по привычке считал, что без его чиха здесь ни одна былинка не шелохнется и что иначе и быть не может.

Между тем, на окраинах города, в заброшенных углах этого человеческого сада, среди бог знает какого бурьяна, вдруг повылезали молодые, динамично развивающиеся ростки, которые с невероятной скоростью простерли свои корни по всей окружающей почве. Во дни, когда небо над Россией было особенно низко и облачно, свету явилось племя младое, бесноватое, которому умирать было не больно. И убивать поэтому – тоже.

Эти коротко стриженные молодые люди со зрачками, как бы замершими на вдохе (так, кажется, замирает на вдохе пистолетный ствол перед выстрелом), – эти молодые люди методично обходили офисы подряд всех Сучковых, Шмыгуновых, Мазуров, и мало кто из удостоенных визита осмеливался пренебречь их покровительством.

А вслед за тем буйные головы с аккуратными стрижками морально дозрели до того, чтобы распространить свое радение и на исполнительную власть города.

Начали с Букорева, поскольку, в отличие от его сослуживцев, бандиты уже знали (предприниматели им рассказали) об истинной роли, которую играл Константин Иванович при мэре. Букорев неудовольствия не выказал, лишь объяснил в немногих словах свою ничтожную роль в данной ситуации и отступил в сторону – с тем, чтобы нацеленные на него взгляды уперлись в фигуру, которая стояла за ним, – в статную фигуру господина Самохвалова.

Вольные стрелки позвонили Самохвалову и без обиняков рассказали ему о своем видении миропорядка. А именно: что теперь начальником жизни – в пределах города – является не мэр, а г-н Паленый, предводитель самой крупной местной бандитской группировки. Ну а Самохвалов, так и быть, может оставаться мэром (если, конечно, не надоело), только все решения отныне ему придется согласовывать с новым хозяином.

Самохвалов впал в ярость. Он вызвал начальника городской милиции и, топая ногами, потребовал растереть наглецов в пыль. Главный городской милиционер выслушал страстный монолог, потупив взор, вяло пообещал разобраться и поспешил ретироваться. Нельзя не признать, милиционер чаще бывал все-таки трезв, чем пьян, и отдавал себе отчет в том, как сильно за последнее время изменилась обстановка в городе. Мэр же, напротив, витал в облаках, не просыхая. Он чуть ли не ежедневно выпивал уже по бутылке водки, а такого воздействия, как известно, даже очень статные организмы долго выдерживать не в состоянии.

На следующий день, рано утром, главный милиционер города вошел в кабинет Самохвалова и доложил о состоянии дел. О том, в частности, что расследование по факту анонимных телефонных угроз в отношении мэра начато, а также о том, что полчаса назад вице-мэра, г-на Воскресенского, обнаружили в подъезде родного дома убитым.

– Убили Воскресенского профессионалы, – лепетал милиционер, стоя навытяжку перед Самохваловым. – Выстрелили сначала в печень, затем сделали контрольный выстрел в затылок. Пистолет с глушителем бросили там же, на месте происшествия. Водитель служебной машины говорит, что заехал за ним, как обычно, в семь тридцать. Тут ему неожиданно приспичило по малой нужде. Он отошел за угол и через пару минут вернулся. Никого не видел. Уже когда я к вам подъезжал, по рации мне сообщили, что служебная собака потеряла след на соседней улице, у дороги. Значит, преступник или преступники сели там в машину.

Мэр опрокинул в себя рюмку, но не покраснел, а побелел. И стал очень медленно наливать себе еще водки.

– Мы делаем все, – сказал милиционер, – что можем. А вам бы надо пока поберечься. На улицу не выходить. И вообще. Охрану мы усилим. Это ведь вам предупреждение.

– Уйди с глаз, – выдохнул, выпив рюмку, мэр и тут же, не закусив, разразился потоком отборной брани, из которой пятящийся милиционер понял только, что смерть вице-мэра не произвела на Самохвалова того эффекта, на который, как видно, рассчитывала стриженая братия.

Безвременная кончина Воскресенского породила в народе немало слухов, предположений и толков. Но особенно сильно встревожился Букорев. Узнав от Самохвалова, что тот не испугался и жаждет расправиться с преступниками, Константин Иванович затрясся. В качестве следующего предупреждения неуступчивому мэру бритоголовые запросто могли отправить на кладбище и самого Букорева. Могли, разумеется, и не убить, а только ограбить, но и это было неприемлемо. Ситуация становилась опасной и требовала действий.

Константин Иванович в срочном порядке разыграл гипертонический криз, взял больничный лист и очень зачастил в Москву, говоря окружающим, будто ездит к хорошим врачам. На самом же деле он суматошно искал в столице квартиру. Букорев решил навсегда перебраться в Москву, и накопленные средства позволяли сделать это с комфортом. Конечно, ему было жаль покидать насиженное место. Тем более что коммерция в городе только теперь стала разворачиваться по-настоящему, с размахом, и Константин Иванович кожей чувствовал: весь капитал, который ему удалось скопить на данный, черный день, – все это были жалкие крохи по сравнению с теми златыми горами, что маячили впереди. Но тут уж было не до жиру.

Очень быстро купив в Москве двухкомнатную квартиру, Букорев нанял бригаду строителей-отделочников, и спустя две недели уже ничто не мешало побегу.

Сборы были недолги. С собой Константин Иванович прихватил только маленький немецкий сейф, наполовину набитый сотенными американскими купюрами, и невесту – красивую вдову тридцати трех лет, за которой он не очень успешно ухаживал весь последний год, но которая неожиданно быстро приняла его предложение, поскольку была рада радешенька вырваться из опостылевшего ей захолустья.

В Москве Букорев некоторое время бездельничал. Заполучить такую же, несущую золотые яйца синекуру, какую он имел в курятнике Самохвалова, не удалось. Для этого надобны связи, а их у Константина Ивановича в столице отродясь не было. Тогда он решил заняться бизнесом. Покупка квартиры натолкнула его на мысль открыть риэлтерскую фирму. Особенно запало ему в душу то обстоятельство, что в этом виде предпринимательства все расчеты между продавцами, покупателями и посредниками велись исключительно в долларах и только наличными – из рук в руки. В официальных же бумагах отражались суммы в рублях, и стоимость сделок при этом занижалась многократно. Это было необычайно удобно для общения с налоговыми органами.

Цены на недвижимость уверенно шли в гору и Константин Иванович, не мешкая, стал подыскивать помещение для фирмы. Однако куда бы он ни приходил и с кем бы ни заводил разговор об аренде, везде беседа начиналась с того (или заканчивалась тем), что хозяева помещений вежливо интересовались, какая именно из бандитских группировок будет «обеспечивать безопасность» его фирмы. По своей провинциальной наивности Букорев надеялся, что уж в столице-то порядка будет больше, чем в его заштатном городишке, но иллюзия эта быстро развеялась.

Столкнувшись с той же напастью, с которой он, казалось бы, так ловко разминулся, Константин Иванович несколько затосковал. Делиться черт знает с кем плодами своих усилий ему не хотелось. Кроме того, он был наслышан о душераздирающих историях предпринимателей, которых бандиты в его городе стали в последнее время не только обирать, но и вовсе вышвыривать из их собственных фирм. Люди оказывались на улице без ломаного гроша в кармане, а хозяевами бизнеса становились все те же ребята с тюремной татуировкой на крепких руках. При мысли о том, что в его красивый немецкий сейфик могут залезть эти синие от наколок, бесконечно чужие руки, Константин Иванович холодел. А ведь в ближайшие лет двадцать, прикидывал Букорев, по-другому в России не будет.

Еще работая в родной мэрии, загребая с письменного стола пакетики с деньгами, он не раз подумывал о том, как было бы неплохо убраться в какую-нибудь уютную европейскую страну. Мысль о возможной эмиграции была тогда абстрактной, туманной и расплывчатой. Теперь же Константин Иванович твердо шагнул в многочисленные ряды соотечественников, которые решили, что надо во что бы то ни стало улизнуть подальше от непредсказуемой и бестолковой родины – пока Россия, эта громадная свинья, ошалевшая, мечущаяся одновременно и от голода, и от обжорства в постоянно сужающемся загоне, не затоптала их, как цыплят, своими изгаженными ногами.

Цыпленка Букорева удерживало лишь одно: по его подсчетам, чтобы чувствовать себя за рубежом уверенно, нужно было переправить в какой-либо из швейцарских банков миллион, а лучше – два миллиона американских долларов. После покупки московской квартиры, а также после того, как красавица жена, с энтузиазмом взявшаяся за обустройство семейного гнездышка, накупила в дом дорогой мебели, различного рода японской электроники, роскошной посуды, статуэток, торшеров и прочего добра, – после всего этого в заветном сейфе осталось около трехсот пятидесяти тысяч. Жена, между тем, считала, что нужно еще купить и автомобиль, обязательно иностранный и новенький. Константин Иванович приобретать иномарку не хотел: опасался, что завистливые соседи могут натравить на него каких-нибудь местных бандитов. В немилосердно жесткой беседе Букорев изложил жене свою точку зрения, чем впервые ее обидел. Он объяснил жене, что в виду предстоящей борьбы за миллион (а лучше, два миллиона) долларов такие устремления являются дешевым пижонством, которым, по его мнению, может отличаться только кое-кто, кого вытащили из грязи в князи.

Позже он принес извинения, однако образовавшуюся в их отношениях трещину это покаяние зацементировать не смогло, потому что в их взглядах на жизнь обнаружилось еще одно, гораздо более существенное противоречие. Она хотела ребенка, а он – нет. Вернее, он тоже хотел иметь одного-двух наследников, но позже – после переезда за рубеж.

Когда Константин Иванович рассказал супруге о своих пилигримских планах, то встретил глухое непонимание: она и слышать не хотела о переезде за границу. Тем не менее, Букорев бесповоротно решил, что покинет Отчизну – с женой или без нее. Хотя благоверной постарался внушить, будто заговорил о загранице в сердцах и ни на какой такой дурацкий Запад лыжи навострять не собирается.

Шло время, Букорев день-деньской бил баклуши и нервничал. Но вскоре период внутренних метаний миновал. Однажды вечером, сидя с женой на кухне, Константин Иванович прочел в «Известиях» небольшую заметку, в которой сообщалось о гибели мэра его родного городка.

– Гляди-ка, – сказал Букорев жене. – Тут про нашего Самохвалова написано.

– И что там?

– Сняли его с занимаемой должности.

– Жалко. Видный такой дядечка. И где он теперь, не пишут?

– На повышение пошел, – сказал Букорев и показал взглядом вверх. – На небо.

Жена охнула.

– Убили, значит?

Букорев прочел ей газетную заметку, в которой сообщалось, что глава города был расстрелян из двух автоматов прямо у дверей мэрии. Убийцы, говорилось далее, бросив оружие, скрылись в неизвестном направлении («Ясное дело, что в неизвестном!» – прокомментировал Букорев), свидетелей преступления нет («Ищи дурака!»), а министр внутренних дел взял расследование под личный контроль («Ха-ха-ха!»). Узнав о кровавой расправе, происшедшей на крыльце мэрии, Константин Иванович подумал, что это, пожалуй… добрый знак. Ведь он, Букорев, предвидел подобное развитие событий. И он правильно сделал, что сбежал в Москву. И, стало быть, все у него в жизни идет, как надо. И, значит, нужно смелее двигаться вперед.

Расхрабрившись, Константин Иванович уже было рискнул взять в аренду небольшой офис и приступить-таки к высечению денег из недвижимости (а коли заявятся какие-нибудь бандюги, думал Букорев, то, что ж, никуда не денешься, придется платить гадам), но тут ему несказанно повезло.

В один из дней жена его, бродя по дорогому супермаркету, – уже не для того, чтобы что-то купить, а так, от скуки, – неожиданно столкнулась с приятелем своей школьной юности. Они обрадовались друг другу, зашли в ресторанчик, где с удовольствием вспомнили былые, беззаботные, веселые деньки.

Приятель расчувствовался. Слово за слово перешли к темам более современным и актуальным. Женщина рассказала ему вкратце о своем житье-бытье и пожаловалась на трудности, с которыми приходится сталкиваться честным людям при учреждении риэлтерской фирмы. И тут выяснилось, что товарищ юности как раз специализируется на помощи предпринимателям и готов оказать всяческое содействие.

Не прошло и недели, как отзывчивый приятель позвонил по телефону и через жену назначил Букореву встречу на площади Победы – чтобы обсудить детали.

В тот памятный июньский день было облачно и душно. Константин Иванович приехал из центра города на троллейбусе №2, приятель жены – на громадном новеньком BMW.

Букорев представился церемонно, по имени-отчеству.

– А меня братаны называют Ребусом, – усмехнувшись, ответил владелец сияющей иномарки. – Ну, давай, Костя, прыгай в тачку, сейчас посидим где-нибудь, побазарим.

Ребус положил руку на руль, и на тыльной стороне его ладони Букорев увидел татуировку в виде схематично нарисованного солнца, которое наполовину высунулось из-за линии горизонта. На среднем пальце Ребуса красовался золотой перстень с крупным черным камнем. «Представляешь, он остался таким же добрым, каким был и в детстве, по нашим временам – просто ангел», – вспомнил Константин Иванович слова жены и тоскливо подумал: «Ангелочек-то, наверно, только что из тюряги выпорхнул».

Ребус дал газу. Нагло подрезая попутные автомобили, он резко перескочил с крайней правой полосы на крайнюю левую, затем, не обращая внимания на запрещающую дорожную разметку, развернулся за Триумфальной аркой и помчал в сторону центра.

Спустя пять минут они уже входили в ресторан. Швейцар подобострастным взглядом проводил Ребуса до зала, где сдал его, как эстафетную палочку, льстивому взгляду метрдотеля. Букорева они, казалось, не заметили вовсе.

Распорядитель зала, получив от Ребуса заказ: «Я ненадолго», – затрепетал, словно кенар, попавший под кошачью лапу. Через секунду он уже несся, лавируя между столиками пустого зала, в сторону кухни. Оттуда послышались крики: «Шустро, дуры, шустро!» – «Уже несем!» – «Я же сказал, шустро».

Посетители уселись за стол. Ребус долго и молча рассматривал Букорева. Тот мялся, оглядывал зал и тоже молчал, не зная с чего начать.

– Мне жена сказала, – промямлил наконец Константин Иванович, – что у вас, может быть… гм-гм… есть возможность помочь с возможными проблемами… гм-гм… по возможности.

– Значит, она за тебя вот вышла замуж? – удивленно подняв брови, сказал Ребус.

Букорев сидел как на иголках.

Наконец Ребус взял со стола бутылку минеральной воды, налил в свой фужер, затем – в фужер Букорева и сказал:

– Ладно. Благодари жену – с тебя я за охрану ничего брать не буду. Живите себе на здоровье. Доставай ручку и записывай адрес. В том районе у меня все схвачено, там тебя никто не тронет.

Так и стал Константин Иванович бизнесменом.

Таким-то образом он и основал агентство недвижимости «Граунд+», куда устроился на работу длинноволосый блондин среднего роста и среднего сложения Владимир Осташов, который, сидя перед компьютером, мысленно задался вопросом о происхождении «этого хренова фирмача».

Устав от сидячей погони то за квартирами, то за клиентами, Владимир закрыл глаза.

В кромешной тьме перед ним возник синий прямоугольник – похоже, экран монитора, на который он напряженно глядел последние три часа, крепко отпечатался в его сознании. Воображаемый прямоугольник, помедлив немного, начал скачкообразно уплывать в черную бездну. Скачкообразность движения заключалась в том, что мираж в пути то исчезал, то затем возникал вновь, но уже оказываясь на большем расстоянии. Двигаясь таким, пунктирным образом, фантом постепенно превратился в точку, а затем мгла окончательно засосала его.

Глава 3. Старше Христа

Сначала была тьма. Глухая, кромешная, тьмущая темень.

Затем раздался легкий пластмассовый щелчок, и в бескомпромиссном мраке открылся, словно люк, идеально ровный прямоугольник, заполненный видом обычного московского неба, кое-где чистого и синего, а кое-где пузырящегося облаками. Прямоугольник несомненно был порождением современной оптической техники. Об этом говорили зеленые суставчатые цифры электронного генезиса, которые откуда ни возьмись появились на черном фоне под лоскутом неба. А кроме того, в центре прямоугольника помещались две тонкие квадратные скобки, как бы сообщавшие, что в них должно быть взято главное содержание кадра.

Через несколько мгновений прямоугольное окно в небеса стало медленно опускаться, облака в нем тронулись и неспешно поплыли вверх, и вскоре в обрамлении торжественно воспаряющей небесной ваты в кадре появился жирный сизый голубь, который с меланхоличным видом сидел на какой-то темной поверхности.

Отняв от лица громадный профессиональный фотоаппарат, молодой мужчина откинул со лба прядь русых волос и ласково глянул на могучий объектив. Тот в свою очередь, как бы в качестве алаверды, сверкнул ему выпученным стеклянным оком.

Бесспорно, они были созданы друг для друга. Во всяком случае, вместе они – этот не для баловства сработанный, усыпанный кнопками и переключателями «Canon» и молодой человек в белоснежной сорочке и легком песчаного цвета пиджаке, который ничуть не скрывал его атлетического сложения, – вместе они смотрелись очень гармонично.

Мужчина поправил на плече лямку черного кофра и, с трудом оторвавшись от лицезрения фотоаппарата, поднял голову и устремил невооруженный взгляд в ту сторону, куда минуту назад смотрел через видоискатель.

Фотограф стоял на Тверской улице, спиной к пустующей витрине, а перед ним, за двусторонним потоком автомобилей, высился памятник Владимиру Владимировичу Маяковскому.

Каменная фигура стихотворца напоминала собой парусом выгнутую пятиконечную звезду. Хотя свободного пространства на площади было достаточно, казалось, что поэту этого простора мало, что он рвется на волю. В общем, Маяковский (как, очевидно, и задумывал скульптор) весь был – порыв, весь – бунт и презрение к спокойствию. Дело портил только пошлый голубь, который зиждился на голове бунтаря и выглядел в данной ситуации совершенно непотребно. Глупее здесь смотрелась бы, наверно, лишь ржавая консервная банка с той же помойки, откуда, надо понимать, прибыл и сам пернатый филистер.

Мужчина еще раз навел телескопический объектив на голубя, но на этот раз взял его более крупным планом. Голубь отчего-то забеспокоился. Он начал дергать головой, выставляя вперед то правый, то левый глаз, как будто пытался приложиться к незримой замочной скважине. Голубь словно чувствовал, что за ним кто-то пристально наблюдает, но никак не мог разобрать, кто именно.

– Голуба, я тебя вижу! – сказал фотограф и усмехнулся.

Он опустил фотоаппарат, вновь с гордостью посмотрел на объектив и оглянулся по сторонам, словно призывая окружающих в свидетели чуда. Однако спешащие мимо пешеходы ничем, кроме вскользь брошенных взглядов, эту диковинку фотографической техники не удостаивали. Одна девушка, правда, улыбнулась, однако эта застенчивая улыбка была адресована, скорее, самому молодому человеку, чем его фотоаппарату. Как бы то ни было, русоволосый атлет мгновенно оценил ситуацию и скороговоркой обратился к девушке:

– Богиня, давайте я сниму вас. Меня зовут Василий, а вас как зовут!

Он осведомился об имени девицы именно таким, утвердительно-восклицательным тоном. Незнакомка, на ходу оглянувшись, еще раз улыбнулась, однако ни на секунду не задержалась.

– Девушка, я купил новую фотокамеру, и самый первый кадр должен быть прекрасным. Девушка, вы прекрасны! Попозируйте.

Он сделал несколько шагов вслед за девушкой, но вдруг остановился и посмотрел на часы. Потом навел фотоаппарат на ножки удаляющейся незнакомки, несколько секунд понаблюдал, как при каждом шаге плотная ткань короткой юбки мерно похлопывает ее по восхитительным ножкам, а затем, так и не сделав снимка, еще раз посмотрел на часы, деловито отсоединил объектив от тела фотоаппарата, уложил и то, и другое в кофр, развернулся и пошел в противоположную сторону.

Через пять минут он уже был за спиной Маяковского. Не обращая больше внимания на памятник, фотограф бодро шагал по направлению к гостинице «Пекин», облик которой соотносился со столицей Китая (или хоть с чем-то китайским) разве только по ассоциации – желтым цветом наружного покрова.

Большая Садовая, как всегда, кипела суетой и пеной буден. В несколько рядов неслись туда и обратно автомобили, вспыхивая иногда ослепительными солнечными бликами. По тротуарам тянулись нескончаемые вереницы обгоняющих друг друга пешеходов. Все торопились, все были заняты своими хлопотами и заботами.

И некому было полюбоваться неизъяснимой прелестью Тверской или Садового кольца. Некому было застыть в восхищении перед видом плавно закругляющихся улиц, которые существовали в странном двойственном обличье. Действительно, на первый взгляд, это была классическая, известная любому москвичу коллекция зданий. Но стоило присмотреться внимательнее, и взору открывалась совсем иная, потрясающая картина.

В ярком свете дня строения оказывались трансформированными до неузнаваемости. Солнце по своей прихоти меняло формы и внешность улиц, густо забеливая лучами одни фрагменты домов и причудливо дополняя другие кубами, тетраэдрами и прочими фигурами, выполненными из добротной, плотной тени. Причем теневые конструкции, вмонтированные в арки и ниши зданий, казались не менее прочными и значительными деталями архитектуры, чем балконы, эркеры, колонны и тому подобное.

Я думаю, что будь Маяковский жив, эта картина ему наверняка понравилась бы. Более того, думаю, что если в наше время его мятежная душа, бродя по миру, иногда наведывается в Москву, то наверняка на постой она останавливается именно здесь. Поселяется внутри памятника, который напоминает собой выгнутую парусом звезду, и тогда каменный поэт становится одушевленным. И Маяковский наблюдает, как день течет по руслам улиц, меняя берега, вымощенные величественной московской архитектурой. И, возможно, вдохновясь увиденным, он пытается декламировать какие-то новые, только что сочиненные стихи. Пытается сказать нечто никем не знаемое. Пытается прокричать… Но тщетно. Не подчиняются ему и скованы немотой каменные уста. И безмолвствует футурист.

А может быть, все обстоит совсем наоборот. Может быть, он не молчит – говорит, но просто некому услышать его на шумном, сутолочном перекрестке Тверской и Садового кольца. Как некому застыть в восхищении перед волшебным видом широких, плавно закругляющихся улиц.

Конечно, композиционные и другие достоинства городских пейзажей мог бы, наверно, оценить Василий, который в это время пружинистой походкой удалялся от памятника Маяковскому. Ведь Василий был фотограф. Однако даже беглого взгляда на этого энергичного мужчину было достаточно, чтобы понять, что никакие красоты мира не заставят его затаить дыхание и впасть в романтическое оцепенение.

Не зевая по сторонам, Василий миновал гостиницу «Пекин», затем прошел по Большой Садовой еще немного и свернул направо, на улицу Красина.

Здесь он тоже не отвлекался и, пройдя с квартал, устремился к неброскому зданию, внутри которого, сразу за входными дверями, натолкнулся на милицейский пост.

Молоденький милиционер сидел за потертым столом под лестницей, ведущей прямо из куцего вестибюля на второй этаж.

– Добрый день. А где тут внутренний телефон? – спросил Василий. – Ага, вот вижу. Это он?

Сонный милиционер открыл рот, чтобы ответить, но через пару секунд, так и не ответив, закрыл его, потому что в это время Василий уже оказался у тумбочки с телефоном и уже, положив кофр на пол, взялся за трубку. Фотограф набрал на диске «3—2-1» и с напором заговорил:

– Здравствуйте, мне нужен Алексей Алексеевич. Я – журналист, Василий Наводничий. Да, конечно, я договаривался с ним о встрече. Он говорил, что меня кто-то должен будет провести через охрану. Да-да, я уже здесь, внизу. Хорошо, жду.

Вскоре на лестнице появилась дородная дама.

– Вы к Алексею Алексеевичу? – сказала она, спустившись на несколько ступеней – ровно настолько, чтобы увидеть посетителя. – Пойдемте со мной.

– Документ имеется? – встрепенулся за своим столом милиционер, когда Василий проходил мимо.

Наводничий остановился, протянул ему паспорт.

– Идите. А это, – милиционер быстро просмотрел первые страницы паспорта и положил его в ящик стола, – это заберете у меня на обратном пути.

Дама провела Василия по недлинному коридору второго этажа, на стенах которого можно было увидеть запыленные стенды «Наши передовики», «Ветераны – в строю!», а также «План эвакуации сотрудников в случае пожара». Зайдя в комнату, оказавшуюся приемной, женщина пригласила его присесть в кресло. Наводничий садиться не стал, а положил на кресло кофр и уставился на дверь с табличкой «Русанов А. А.».

Женщина водрузилась за секретарский стол и связалась по телефону с начальником, сидевшим за дверью с табличкой, которую бурил взглядом Василий.

– Проходите, – сказала секретарша, и Наводничий не заставил себя ждать.

Алексей Алексеевич Русанов оказался благообразным, сухопарым стариком. Он сидел, в белом халате врача, седовласый, за скромным письменным столом и был необычайно спокоен. Когда Василий ворвался в кабинет, Алексей Алексеевич с достоинством поднялся из-за стола и сделал шаг вежливости навстречу.

Представившись друг другу и пожав руки, они сели. Русанов – на свое место, Василий – напротив.

Тут с Наводничим случилась метаморфоза. Цепко глянув на Алексея Алексеевича, он вдруг стал очень тих и даже как-то вял.

– Спасибо вам большое, что согласились на интервью и фотосъемку, – проговорил Василий раздумчиво. По-хамелеоньи подстроившись под ситуацию, он и верхние веки расслабил, отчего глаза его, точь-в-точь как у старика Русанова, стали казаться несколько сонными.

– Значит, вот здесь вы и работаете? – продолжал Наводничий, медленно поводя полузакрытыми глазами по сторонам. На стене, за спиной Русанова он увидел портрет Ленина. На другой стене висела сусальная деревянная гравюра, на которой был изображен Есенин с курительной трубкой в углу рта и, разумеется, на фоне склоненной березы. Больше в этом маленьком кабинете ничего примечательного не было.

– Я так понимаю, лаборатория по сохранению тела Ленина, наверно, тоже в этом здании расположена? Наверно, можно будет немного пофотографировать, как вы там тело Владимира Ильича обрабатываете… – вкрадчиво сказал Василий, совсем уже переигрывая в своем стремлении стать похожим на собеседника – почти сползая с кресла и чуть ли не падая в обморок.

Алексей Алексеевич пристально посмотрел на него.

«Как бы не переборщить», – подумал Наводничий и подтянулся, хотя смотреть продолжал по-прежнему, из-под расслабленных век.

– Работы с телом Ленина фотографировать запрещено. Я вам и по телефону это сказал. И вы тогда (помните?) ответили, что хотите сфотографировать только меня, в моем кабинете, – спокойно сказал Русанов.

– Э-э… Да, конечно, но я был уверен, что ваш кабинет как раз и является лабораторией. То есть, что кабинет находится в самой лаборатории. Извините, я ведь в медицине и в других таких науках мало что понимаю. Гм. В любом случае, давайте сначала просто поговорим о вашей работе. Кстати, вот интересно: сохранение трупа – это медицина, или как? Надеюсь, вас не обижает мой вопрос.

– Это хороший вопрос. По существу. И я сейчас на него отвечу, – сказал Русанов. Он покопался в ящике стола и, выудив из него визитную карточку, дал ее Василию.

– А у вас нет случайно визитки? – сказал Алексей Алексеевич.

– Конечно, – ответил Наводничий. – Пожалуйста.

Русанов перед тем, как убрать визитную карточку Василия в карман, очень внимательно изучил ее.

– Так. Хорошо. Так вот насчет медицины. Сам я – доктор медицинских наук. Но если говорить о сохранении тела Владимира Ильича, то эта работа ведется на стыке медицины, химии и физики.

Василий достал из кофра диктофон и включил его.

– Вы не возражаете, если я на пленку запишу наш разговор? Чтобы потом что-нибудь не перепутать.

Алексей Алексеевич слегка развел руки в приглашающем жесте.

– Как же удается так долго сохранять тело Ленина? – спросил Наводничий.

– Если не вдаваться в специфические подробности…

– Извините, что перебиваю, но мне как раз подробности нужны.

– Понятно. Так вот, чтобы сохранить прижизненный облик умершего, надо заменить воду в клетках организма на бальзамирующий состав. В человеке, видите ли, очень много воды. И ее нужно заменить специальным раствором. Который, с одной стороны, не испаряется из организма, а с другой, – не впитывает влагу из воздуха.

– А состав этого раствора – тайна?

– Да. Это наше ноу-хау, как говорят иностранцы.

– Ноу-хау – это понятно. Это же деньги, наверно. Кстати, а сколько стоит забальзамировать человека?

– Не знаю… Я не финансист.

– А вот ваши специалисты, я слышал, бальзамировали иностранных вождей.

– Да. Это Димитров в Болгарии, Готвальд в Чехословакии, вьетнамский руководитель Хо Ши Мин, Агостиньо Нето в Анголе…

– И что, все это в порядке социалистической помощи, бесплатно?

– Ну нам-то, работникам, конечно, обычную зарплату давали, а государство, по-моему, за это получало определенную плату.

– Сколько?

Алексей Алексеевич поднял взгляд к потолку и задумался. Василий украдкой подтянулся в кресле и стал разглядывать бумаги, лежавшие на столе.

– Думаю, речь может идти о суммах… в миллион, или полтора миллиона… долларов… за каждого, – медленно сказал Русанов и опустил взор на собеседника, но за мгновение до этого Наводничий успел уставиться куда-то в угол комнаты.

– Хотя я не уверен, – продолжил Алексей Алексеевич. – Может, с какой-то из этих стран и вовсе денег не брали. Это ведь было дело политики. Экспорт идеологических ценностей не преследовал материальной выгоды.

– Понятно. А вы сами с идеологической точки зрения как к своей работе относитесь?

– Я – ученый.

– Ну, а как вы отнесетесь, скажем, к тому, что сейчас вот возьмут и решат похоронить Ленина?

– Это будет, прежде всего, научная потеря – все-таки никто в мире подобного не делал. Мы накопили уникальный опыт… Жалко, конечно, будет. Мы всю жизнь работали над этим.

– Да, это, конечно, неприятно, когда зарывают труд всей твоей жизни. Но пока можно не расстраиваться, ведь ничего не решено, и может быть, ничего такого не произойдет.

– Посмотрим.

– Не хотел бы вас обидеть, но такой вот еще вопрос: есть ли уверенность, что тело сохранено полностью? Ходят слухи, что некоторые части сохранить не удалось, и поэтому их сделали из воска или еще из чего-то. Это правда?

– Нет, это абсолютная неправда. Все, что было, то и осталось. Я работаю в лаборатории с пятьдесят второго года и могу сказать, что никаких изменений не произошло. Некоторые негативные изменения тканей произошли в самом начале, в двадцать четвертом году, когда еще не собирались сохранять тело на долгий срок. Пальцы на одной из рук потемнели, поэтому теперь они поджаты в кулак. Чтобы было незаметно.

– Хорошо. Скажите, а внутри тела что находится?

– Ничего. Внутренние органы удалены.

– Ага! Так-так. Тогда каким же образом сохраняется объем тела? Ведь внутри должен быть каркас, чтобы живот не проседал.

– Каркаса внутри нет. Грудная клетка сама держится – за счет ребер, а в брюшную полость мы помещаем ткань, рулон обычной ткани, которая пропитана бальзамирующим раствором. Поэтому в саркофаге тело смотрится нормально. Но, вообще-то… обычно мы о таких подробностях не говорим. Это может показаться неэтичным по отношению к телу Ленина и по отношению к посетителям Мавзолея.

– Конечно-конечно. А вот глаза как? Там что внутри?

Алексей Алексеевич вздохнул.

– Глазные яблоки заполнены специальной пастой. Она обладает теми же сохраняющими свойствами, что и бальзам для тела.

– А голова Ленина, насколько я знаю, пустая, да?

– Да. Мозг был удален. Он находится в Институте мозга и хранится в виде срезов, которые помещены между стекол.

– То есть мозг нарезан, как… э… как колбаса, и каждый ломтик лежит между стекол? Фантастический бутерброд получается, – весело сказал Наводничий и даже хохотнул, но тут же спохватился и снова изобразил на лице серьезную задумчивость. – Вы меня извините за это сравнение. Просто хочется понять все как можно точнее.

– Вы все правильно поняли, – ответил Русанов. Он по-прежнему был невозмутим.

– А зачем решили сохранить мозг? – спросил Василий.

– В этом институте сохраняется не только мозг Ленина, но и многих выдающихся личностей. Зачем? Видимо, хотели уловить какие-то особенности строения, выяснить взаимосвязь между строением мозга и талантами человека. Насколько это реально, трудно сказать. По структуре мозга, я полагаю, вряд ли можно что-либо вычислить. Скорее, гениальность связана как-то с обменными процессами.

– Кстати, если мозг из головы Ленина вынули, то значит, ему череп пилой распиливали. Или топором разрубали. Значит, на голове должен быть довольно-таки большой шрам. А я, когда бывал в мавзолее, ничего подобного не видел.

– Вы рассуждаете здраво. Шрам действительно существует. Он тянется от уха до уха через темя. Раньше, чтобы скрыть шов, вокруг головы клали такой, знаете ли, венчик. Но теперь необходимости в венчике нет. Теперь шов замаскирован специально разработанной для этой цели пастой. Паста имеет цвет кожи и незаметна для посетителей мавзолея.

– Понятно. А какие манипуляции с телом проводятся сейчас?

– Мы периодически опускаем тело в бальзамирующий раствор. Нечасто – примерно раз в полтора года.

– И оно там отмокает, впитывает раствор, да? И как вы его кладете в ванну? Прямо в костюме?

– Зачем же? Раздеваем его и кладем. Потом опять одеваем.

– Ясно-ясно. А как вы его из саркофага вынимаете? И как переносите в ванну? Я имею в виду, при помощи специальных рычагов, или как? Тело же, наверно, непрочное.

– Ну почему же? Мы берем его, как обычного… как обычное тело. Тело сохранило эластичность. Так что, просто руками. Берем и погружаем в емкость. И там бальзамирующий состав…

– Да. Состав, значит, проникает всюду, куда нужно, да? И снаружи тела, и внутрь, и в голову, да?

– Конечно. В голову тоже. Бальзам попадает внутрь головы через горло.

– Наверно, когда вы погружаете тело Ленина в сохраняющий раствор, у него из носа пузырьки идут. Ведь из пустой головы воздух должен выходить, правильно?

Русанов кивнул.

– Вот бы фото сделать… – мечтательно сказал репортер.

– Извините, но фотографировать эту процедуру нельзя, – безразличным тоном сказал Русанов. – К сожалению.

– Эт-то да! – искренне пригорюнился Василий.

– У вас есть еще вопросы?

– Позвольте мне сфотографировать вас, – сказал Наводничий. – Вот, скажем, на фоне портрета Ленина, раз уж нельзя попасть в вашу лабораторию.

– Да, пожалуйста. Но я не говорил, что нельзя попасть в лабораторию, – сказал Русанов, и в глубине его спокойных синих глаз скользнула искра озорства. – Я говорил, что запрещено фотографировать процедуры, которые проделываются с телом Ленина.

Василий даже не пытался скрыть своего удивления и радости.

– Да? – сказал он, едва веря в удачу, но уже напряженно соображая, что ему сулит предложение Русанова. – Значит, можно будет сделать съемку в лаборатории? О! Алексей Алексеевич, спасибо! А может… там есть еще какие-то тела, которые вы сохраняете? И может, вы разрешите сфотографировать их?

– Конечно, – индифферентно ответил медик. – Мы как раз занимаемся сейчас очень интересной работой. Восстанавливаем мумию древнего скифского воина.

Василий слушал и одновременно готовил фотоаппарат к съемке. На этот раз он пристегнул не тот громадный объектив, через который разглядывал голубя на голове Маяковского и ножки девушки, а другой, гораздо меньший. Сверху аппарата Наводничий приладил фотовспышку с поворотной головной частью и деловито огляделся.

– Так, встаньте, пожалуйста, вот здесь, – сказал он. – Ага, вот так. Внимание, Алексей Алексеевич, – Василий нацелил объектив на Русанова. – Работаем.

Один за другим три ярких всполоха метнулись к потолку, раздались щелчки затвора фотоаппарата. Наводничий повернул головку фотовспышки набок и сделал еще несколько снимков. Теперь при каждом щелчке аппарата свет вспышки шарахался о ближайшую стену.

– А почему вы направляете вспышку не на меня, а в сторону? – спросил Русанов.

– Специально. Понимаете, свет отражается от поверхности потолка или стены (ну, неважно, от чего) и рассеивается равномерно. Картинка от этого получается более качественной: не бывает жирной тени за фигурой, и глаза человека не дают красного отсвета.

– Я вижу, вы – профессионал.

– Да, – сказал Василий без чванства, но твердо. – Ну, Алексей Алексеевич, здесь у нас вроде бы все. Теперь, может, пройдем в лабораторию?

– Да, пойдемте. Но имейте в виду, что много времени я вам уделить не смогу.

– Ничего, мы быстро управимся, – сказал Василий, выходя вслед за Русановым из кабинета. – Значит, говорите, скифский воин?

…До того, как Русанов с Наводничим вошли в лабораторию, в ней царила музейная тишина. Собственно, о лабораторном предназначении этой просторной светлой комнаты говорил лишь стоявший в углу стеклянный шкаф с разноцветными растворами в многочисленных банках и баночках да еще небольшой стол на колесах, на котором были разложены сверкающие хирургические инструменты – в основном зажимы и пинцеты различной конфигурации и величины. Больше здесь ничего не было. Если не считать, конечно, главного: в центре комнаты помещался второй, стационарный стол, узкий и длинный. Сверху его закрывал надстроенный защитный колпак с плоской стеклянной крышей и стеклянными опирающимися на периметр стола боками. Несмотря на то, что деревянные рейки, из которых состоял каркас этого сооружения, были тщательно ошкурены и даже полакированы, выглядел колпак таким, каким и был на самом деле, – примитивным и кустарным.

Впрочем, о неказистости этого ящика вмиг заставляло забыть его содержимое: за стеклом, на белой простыне, покоились настоящие мощи. Древний скиф лежал на спине, а голова его была повернута направо. Покрытое темно-коричневой кожей тело сильно усохло, в некоторых местах кости были оголены – особенно на лицевой части черепа, – и все же это была мумия, а не скелет. Но что сохранилось особенно хорошо, так это густые каштановые волосы, заплетенные на затылке в две толстые косы, которые аккуратно лежали на левом плече мумии. Широкий оскал и пустые глазницы скифа были обращены ко входной двери, словно он, как живой, только что оглянулся на звук отпираемого замка.

Дверь открылась, и в лабораторию вошли ученый и репортер.

– А нашли это захоронение в Горном Алтае, на плато Укок, – говорил Русанов, закрывая за собой дверь. – Этому скифскому воину больше двух тысяч лет.

– Он старше Христа, – задумчиво констатировал Наводничий, подходя к ложу под стеклянным колпаком. – Алексей Алексеевич, а как же это?.. – Василий пощелкал ногтем указательного пальца по колпаку. – Вы же сейчас говорили, что мумия может храниться при комнатной температуре. А тут тело – в саркофаге.

– Все обстоит именно так, как я сказал. В могиле тело сохранилось действительно только благодаря тому, что оно было в замороженном состоянии. Однако сейчас восстановление мумии по нашему методу практически завершено, и теперь она может храниться при комнатной температуре. Без всякого ущерба для внешнего облика. Так же, как и тело Ленина. А защитный саркофаг – он нужен только, чтобы кожа мумии не обветривалась. Вот, смотрите, – Русанов подошел к столу и распахнул окошко, которое находилось сбоку саркофага, на уровне черепа скифского воина. – Видите, я могу открыть вот здесь, например, и спокойно работать с мумией. И никакой заморозки для ее сохранения не требуется.

– А! Так тут форточки есть. А я их сначала и не заметил.

Василий просунул руку в окошко и поводил ею в воздухе над черепом мумии, как это делают народные врачеватели, когда пытаются снять головную боль у пациента.

– Да. Здесь так же тепло, как и в комнате, – подытожил свой эксперимент Наводничий. – А знаете, ха-ха, что мне напоминает этот саркофаг? Он точь-в-точь похож на парник, который у моих родителей на даче. И даже форточки такие же. Отец в этом парнике рассаду подращивает – помидоры всякие, огурцы.

– А по какому шоссе у ваших родителей дача?

– Да это не здесь, не в Подмосковье. Они живут в Орле. А у вас есть дача? Большой особняк, наверно?

– Есть, но не особняк, – сухо ответил Русанов. Похоже, он пожалел о том, что разговор начал уходить в сторону. Наводничий почувствовал это и, не углубляясь далее в дачную тему, взялся за фотоаппарат.

Отрешившись от всего, сосредоточенно глядя на мумию, он медленно обошел вокруг застекленного стола, словно бильярдист, который напряженно прикидывает, каким шаром и куда лучше ударить. Наконец фотограф остановился. Лицо его озарилось вдохновением и готовностью к действию.

– Алексей Алексеевич, – сказал Наводничий, – вы понадобитесь мне в кадре, если можно.

– Пожалуйста.

– Возьмите в руки что-нибудь… – Василий подошел к столику на колесах. – Возьмите какой-нибудь инструмент и поработайте над скифом. Ну, скажем, что вы можете с ним делать, чтобы это было правдой, чтобы это не выглядело смешно для специалистов?

– Могу протирать тампоном кожу мумии.

– Отлично! Протирайте ему скулу, а на меня не обращайте внимания. Будьте естественным, как будто меня здесь вообще нет.

Русанов взял крупный пинцет. Затем, отворив дверцу стеклянного шкафа, ухватил пинцетом тампон из большой банки, окунул его на секунду в бесцветную жидкость, которая была в банке поменьше, и подошел к мумии. Полусогнувшись, он стал осторожно дотрагиваться тампоном до черепа воина, а Наводничий, зайдя с противоположной стороны саркофага, открыл второе окошко и принялся снимать. Фотоаппарат выдал серию вспышек.

– Ого! – неожиданно прекратив съемку, сказал Василий. – Что это у него на правом плече? Вот этот синий рисунок – это что, татуировка?

– Да, – ответил Алексей Алексеевич, разогнувшись. – Я думаю, это самая древняя татуировка, которая дошла до наших дней в натуральном виде и сохранилась, можно сказать, такой, какой была при жизни скифа.

– У меня сегодня по-настоящему удачный день. Что же тут наколото? Что-то не разберу.

– В этом положении тела рисунок полностью не виден, он довольно-таки большой. Он – и на лопатке, и на плече, и на предплечье. Тут изображен бегущий олень. Видите, на предплечье? – это оленья нога. С острым копытом. Видите?

– Да-да-да.

– Причем, обратите внимание: татуировка так расположена, что при ходьбе или беге, когда рука скифа двигалась, должно было получаться, что и нарисованный олень тоже идет или бежит, понимаете?

– Да… – сказал Наводничий и, прильнув глазом к видоискателю фотоаппарата, с близкого расстояния обрушил сонм вспышек на коричневое плечо воина. – Вот это съемка! Разрешите, я поверну мумию набок, чтобы получше…

– Нет-нет, – быстро ответил Русанов. – Мумию прошу вас не трогать. Не нужно.

Неожиданно в дверь лаборатории зашла статная молоденькая блондинка, и диалог медика и журналиста прервался. Девушка была в синих джинсах и голубой кофточке, на плечи ее был накинут медицинский халат.

– Ой, я не знала, что тут кто-то еще, – сказала девушка Русанову и покосилась на Василия.

– Ничего, – ответил Алексей Алексеевич.

Он улыбнулся, а Наводничий машинально отметил про себя, что это, пожалуй, первая улыбка, которая появилась на лице Русанова за все время их общения. Алексей Алексеевич подошел к девушке, приобнял ее за плечи.

– Здравствуй. Как дела? Давай там поговорим, – сказал он блондинке и показал на дверь. – Василий, извините, я на минуту покину вас.

– Алексей Алексеевич, подождите-подождите! – затараторил Наводничий. – А можно сфотографировать эту девушку рядом со скифом? Девушка, вы специалист лаборатории? Давайте, я прошу вас! Один кадр!

Блондинка, казалось, даже не слышала, что к ней кто-то обращается. Она отвернулась. Причем поворот головы, как подметил журналист, она совершила в своеобразной и довольно милой манере: сначала повернула голову, а затем чуть подняла ее и опустила. Этакая царица, кивком отдающая повеление вельможам. И тут же молча вышла из комнаты. За нею со словами: «Извините, Василий, но это лишнее» – вышел и Русанов.

Дверь плотно закрылась, Наводничий остался наедине с древним скифом.

– Личное – неличное, – проворчал Василий, плохо расслышавший последнее слово старика. – Какая разница? Мне картинка нужна.

От досады Василий даже зарычал.

Быстро, впрочем, успокоившись, он стал неспешно ходить по лаборатории, сделал несколько общих снимков мумии.

Алексей Алексеевич все не появлялся.

Наводничий осторожно подошел к двери и приложил ухо к щели. Стало слышно, что Русанов где-то рядом беседует с девушкой, но слова их сливались в неразличимый гомон. Василий слегка заскучал.

– Так, – оглядев комнату, сказал он себе под нос, – что я тут еще не снял? А! Татуировку в полном виде, вот что.

Он на цыпочках, оглядываясь на дверь, приблизился к стеклянному саркофагу. Держа фотоаппарат наготове в правой руке, он взялся левой за плечо мумии и уже хотел, было, повернуть воина набок, но тут послышался скрип открываемой двери. Наводничий отдернул руку от мумии.

– А, вот и вы, Алексей Алексеевич, – сказал он, обернувшись. – А я татуировку тут рассматриваю.

– Извините, что покинул вас, – сказал Русанов. – Так на чем мы остановились?

– Я хотел бы сфотографировать рядом со скифом эту лаборантку, вот которая сейчас заходила. Где она? Позовите ее, я очень вас прошу. Это будет отличная карточка.

– Нет-нет, не нужно.

– Ну почему? Она ведь тоже имеет отношение к сохранению тел. А карточка получится – просто супер. Я уже и сценку придумал. В кадре, крупно – череп скифа, страшный такой, а за ним, прямо рядом, сидит молодая красивая лаборанточка в белом халате, она смотрится в зеркало и губы накрашивает. А?! Согласитесь, в этом что-то есть.

– Василий. Эта девушка… она зашла ко мне по личному делу.

– Ну да, понимаю, на работе тоже можно, – тут Наводничий исподтишка кинул лукавый, оценивающий взгляд на старика, – это самое, беседовать по личному делу. Но карточку-то все равно можно сделать. Почему бы нет?

– Василий, вы, очевидно, что-то неправильно поняли. Она моя внучка, и работает не здесь, а в совсем другом месте. Так что, извините…

– Понятно. Хорошо. Но может быть, в лаборатории работает какая-нибудь другая женщина? А? Только, Алексей Алексеевич, нужна молодая, а то эффект будет не тот.

– Нет. Девушек у нас нет.

– Черт! Жалко.

– Да. Ну, Василий, тогда, наверно, все? У меня, честно говоря, уже и времени совсем нет. Вы сумку вашу, кажется, оставили у моего секретаря?

– А, кофр? Да, он там.

В комнате секретарши, Алексей Алексеевич быстро попрощался с Наводничим и ушел в свой кабинет. Секретарша взяла со стола красную папку и последовала за Русановым. Дверь в кабинет закрылась. Василий неспешно уложил фотоаппарат в сумку, достал из нее ежедневник и, по-хозяйски подойдя к столу секретарши, набрал на ее телефоне номер.

– Алло, – деловито сказал он в трубку, – это фирма недвижимости «Граунд плюс»? Я хочу купить однокомнатную квартиру. Самую дешевую. Да. Еще бы, я цены знаю! У вас там уже есть моя заявка. Посмотрите – моя фамилия Наводничий. Да-да, я к вам уже дважды на этой неделе обращался, но ваши специалисты пока что мне помочь не смогли. Что? Да, конечно, давайте прямо сейчас. Хорошо, трубку не кладу, жду.

Глава 4. Первый пятикирпич

Новоиспеченный риэлтер Владимир Осташов, умаявшийся от безрезультатных переговоров с десятками лжевладельцев и лжепокупателей квартир, подпирая голову руками, ссутулился перед синим экраном монитора. Глаза его были закрыты, он спал.

Он не слышал и не видел, как истово и увлеченно стучала по клавишам клавиатуры его соседка Ия. Он не обращал внимания на доносящиеся с разных сторон звонки телефонов, говор сотрудников и противный визг старых игольчатых принтеров.

Не видел Владимир и того, как технический секретарь Катя, побеседовав с кем-то по телефону, прикрыла трубку рукой и, подманив жестом начальника отдела Александра Мухина, стала что-то нашептывать ему на ухо. Склонившийся к ней Мухин, похоже, очень быстро понял, о чем идет речь. Он остановил Катю поднятым кверху указательным пальцем, распрямился и оглядел находящихся в зале работников. Змея улыбки изогнула его губы.

– Ну что, негры, солнце еще высоко, и… есть заявка на покупку квартиры, – сказал он совсем негромко, но слова его подействовали сильно.

Сотрудники прекратили настукивать пальцами по клавиатурам, положили телефонные трубки и затихли. Михаил Варламов (тот самый, который неохотно посвящал Осташова в тонкости работы с компьютерной программой перед тем, как за это дело взялась Ия), – Варламов поднял свое умное лицо, и оно стало еще более умным. Сама Ия энергично тряхнув хвостом волос, принялась нетерпеливо переминаться на стуле с ягодицы на ягодицу, отчего стала напоминать добрую лошадку перед стартом на ипподроме. Глаза милой брюнетки Софии Пелехацкой полыхнули, как у заправской женщины-вамп. Юрий Битуев выключил единственный из принтеров, который еще продолжал визжать, и чуть ли не со стуком сомкнул свои густые брови. Симпатичная шатенка Наталья Кузькина стыдливо уставилась в окно, словно девушка, явившаяся на романтическое свидание и вдруг почувствовавшая, что именно сегодня ей признаются в вечной любви и сделают известно какое предложение. Одним словом, все застыли в ожидании.

– Клиент, по-моему, хороший… – сказал Мухин и стал неспешно переводить взгляд с одного сотрудника на другого. – С этим клиентом будет работать… будет работать сотрудник… который умеет быть ответственным… Потому что этому клиенту нужна самая-самая… самая… – Тут Мухин взял со стола Кати лист бумаги, посмотрел в него и закончил скороговоркой: – Самая дешевая однокомнатная квартира.

Мухин даже артистично прищелкнул пальцами, как бы говоря своим жестом: вот это клиент так уж клиент, вот уж действительно крупная рыба!

Все мгновенно вернулись к прерванным делам, как будто никакого объявления о «хорошем клиенте» не было вовсе. Мухин злорадно улыбнулся.

– Клиент просит подобрать вариант прямо сейчас, – громко сказал он.

Однако его уже никто слушал. Зал был полон обычного шума и суеты. И тут Мухин вдруг внимательнее поглядел на Осташова. До начальника отдела только теперь дошло, что Владимир был, кажется, единственным, кто не попался на его крючок. Единственным, кто даже ухом не повел ни в начале объявления, ни в финале.

– Спит он, что ли? Взяли, блин, работничка… – пробормотал себе под нос Мухин и подошел с листком заявки к Владимиру.

– Владимир! – бодро сказал Мухин.

Осташов очнулся и поглядел на него в ошеломлении, не понимая, что сказать и как себя вести.

– Володь, – сказала Ия, – не спи – замерзнешь.

– Ия! – перебил ее начальник отдела. – По-моему, я для всех негров уже сообщил, что солнце еще высоко. Занимайтесь рубкой тростника. Теперь что касается вас, Владимир. Вы хотели свежую заявку? Вам везет. Сейчас Катя переведет звонок на ваш телефон. У вас есть шанс. Клиент хочет купить однушку, поговорите с ним и, по возможности, подберите нужный вариант. Прямо сейчас.

На столе перед Владимиром звякнул телефон.

Осташов взял трубку и услышал напористый, уверенный голос молодого мужчины (голос, как уже понял читатель, принадлежал фотографу Василию, звонившему из лаборатории, занимающейся сохранением тела Ленина).

Окончательно придя в себя, Владимир тоже подтянулся и стал вдруг исключительно собранным. Он начал уточнять, какую именно квартиру желает приобрести клиент, и тут же, плечом прижав телефонную трубку к уху, принялся подыскивать варианты в компьютере.

– Она должна стоить не больше двадцати пяти тысяч баксов, – говорил Наводничий. – И чтобы в квартире ни одного человека не было прописано. Это условие – железное.

На экран монитора полезли сообщения о продаваемых квартирах, но ни одного путного среди них не было. То цена оказывалась слишком высокой, то балкон отсутствовал, то этаж не тот.

– А вот еще по поводу района мы не говорили, – сказал Осташов. – Вам где квартира нужна?

– Где-нибудь на востоке. Идеально – на «Щелковской».

При этих словах Осташова осенило. Он попросил у собеседника извинения за задержку, положил телефонную трубку на стол и стал с волнением перебирать на столе бумажки, в которых помечал данные квартир и телефоны маклеров, с которыми успел пообщаться за последние часы. «Я должен был записать эту квартиру, – тихо говорил себе Осташов. – Не может быть, чтобы не записал! Где же она?» Владимир отчетливо помнил, что, когда он искал по телефону трехкомнатную квартиру для предыдущего клиента, то один из многочисленных маклеров картавым голосом предложил ему «плюнуть на трешку, а вместо этого лучше заняться шикарной однушкой».

– Ага, вот она, однушечка, – сказал Осташов и положил перед собой исписанный лист.

Владимир, как первоклашка, стал водить пальцем по буквам, с трудом разбирая, что значат им же нацарапанные закорючки, а в ушах его звучал голос того самого маклера. «Запишите, вы не пожалеете! – тараторил, картавя, маклер. – Метро „Щелковская“, улица Амурская, причем от метро всего десять минут пешком, первый пятикирпич (дом, конечно, – хрущоба, но что поделаешь?). Общая площадь тридцать два метра. Комната – семнадцать. Кухня – шесть с половиной (маловатенькая, но опять же, сами понимаете – в хрущобе другой и не встретишь). Телефон, паркет, балкон. Не удивляйтесь, квартира хоть и на первом этаже хрущобы, но балкон там почему-то есть. Окна – в зеленый двор. В отличном состоянии. Свободна, никто не прописан. А стоит-то всего двадцать шесть тысяч».

Осташов, волнуясь, взял трубку.

– Алле, вы слушаете?

– Да-да, – ответил Наводничий. – Ну что там?

– Кажется, я нашел подходящий вариант. Но мне надо позвонить хозяину и уточнить, не продана ли квартира. Вы могли бы перезвонить минут через десять?

– Через десять? – переспросил Василий и посмотрел на дверь с табличкой «Русанов А. А.», за которой скрылись хранитель тела и его монументальная секретарша. – Постараюсь. Лучше, конечно, через пять.

Осташов дал отбой и быстро набрал номер маклера.

В краткой беседе выяснилось, что квартиру на Амурской можно посмотреть немедленно.

– Я вот что хотел бы еще уточнить, – сказал маклеру Владимир. – У меня тут записано буквально следующее. Э-э, «первый пятикирпич». Это правильно?

– Правильно-правильно, – прокартавил риэлтер.

– То есть, иными словами, квартира находится на первом этаже пятиэтажного кирпичного дома, так я понимаю?

– Разумеется, так. А как это еще можно понять?

– Я просто хотел уточнить, – сказал Владимир; ему не хотелось, чтобы собеседник догадался о его некомпетентности. – И, кстати, по поводу цены. У меня записано – двадцать шесть тысяч. Это…

– Это с торгом.

– А если считать, что мы с вами уже целый час торгуемся?

– Двадцать пять. Но меньше уже не просите, я не могу работать задаром. Цена уже и так хорошая, и даже более чем.

Через сорок пять минут у подъезда одного из домов на Амурской улице встретились Осташов и маклер, отрекомендовавшийся Семеном Александровичем. Поправив очки, маклер начал азартно расписывать достоинства квартиры.

– Недостатков у этого варианта я при всем желании не обнаруживаю! – подытожил свой монолог Семен Александрович. – А вот, наверно, и ваш покупатель, – маклер прищурил глаза, оглядывая Василия, который стремительной походкой приближался к подъезду.

– Сразу видно: деловой молодой человек, – церемонно сказал Семен Александрович, протягивая руку Василию.

– Вы Владимир? – спросил Наводничий, поздоровавшись.

– Нет, Владимир – он, – Маклер показал на Осташова пальцем. – А я – Семен Александрович, представитель продавца.

– Прекрасно, а я – Василий, представитель себя, любимого.

Троица взошла на первый этаж.

Дверь им открыла тихая старушка.

Быстро, но придирчиво осмотрев жилье, Наводничий вернулся в прихожую, резко обернулся к остальным участникам встречи, которые гуськом ходили за ним по квартире, и сказал:

– Где документы?

Семен Александрович ловко перехватил тонкую папку на тесемках из рук старушки и передал Василию. – Так, розовый листок – это у нас приватизация, – начал просматривать содержимое папки Наводничий. – А где оценка квартиры? Ага, вот она, справочка, так, бюро технической инвентаризации оценило квартиру… Нормально оценило. Так, дальше. Выписка из домовой книги – на месте. Копия финансового лицевого счета – тоже на месте. Долгов по квартплате и за телефон нет? – строго обратился Василий к старушке.

– Все у нас уплочено, – отозвалась бабуся. – Все, как полагается. И за электричество, и за газ. Мы всегда за все платили, – старушка тяжко вздохнула. – Могу за все годы показать квиточки.

Она пошла в комнату и выдвинула ящик старого комода.

– Не надо, не надо, верю, – остановил ее Наводничий. – Мне нужна только справка об отсутствии задолженности по квартплате, потому что без нее сделку не оформят. Вот я ее у вас вижу в папке. Вы мне лучше другое скажите: на новом месте вы уже прописались?

– А как же. Сын купил большую трехкомнатную на Преображенке. Мы теперь все вместе жить будем. Как двойня родилась, так сразу я всем нужна стала. Да нет, шучу, – рассмеялась старушенция. – Сын у меня добрый, заботливый. Вчера вон, повез меня к врачу этому (как его?), кардиологу, и обратно привез, лекарства купил.

– Так, понятно, – прервал ее Наводничий. – Вас как зовут?

– Клавдия Антоновна.

– Паспорт ваш, Клавдия Антоновна, на всякий пожарный мне покажите. Я хочу посмотреть, как там с пропиской.

Старушка, отошедшая было от комода, снова открыла ящик и достала из него паспорт.

Содержанием паспорта Василий остался доволен.

– Приятно иметь дело с таким осведомленным покупателем, – сладко заметил Семен Александрович. – Вы, наверное, не впервые покупаете недвижимость?

– Да, не впервые. Так, Клавдия Антоновна, значит, продаете квартиру? – сказал Наводничий. – А цена…

– Цена бесподобная, – встрял Семен Александрович. – Квартиру уже вчера должны были купить, но у покупателя что-то там не сладилось с деньгами. Он очень нас просил не продавать еще пару дней, но продавцы ждать не могут.

– Да, – сказала Клавдия Антоновна. – Нам надо быстро. Сын-то мой, видишь, в долги влез, чтоб ту квартиру купить, а теперь отдавать деньги приходится. Да-а, жалко, что вчерашний мужчина не купил.

– А вы бы цену снизили, – предложил Наводничий.

– Куда же снижать? – сказал Семен Александрович. – Цена великолепная.

– Цена никакая не великолепная, а самая обычная, – задумчиво сказал Василий, искоса метнув взгляд на безмятежное лицо старушки. Та промолчала. Промолчал на этот раз и Семен Александрович.

– Но квартиру я все-таки возьму, – сказал Наводничий. – Деньги у меня с собой, так что поехали к нотариусу.

На несколько секунд воцарилась пауза: все остолбенели от такой прыти покупателя. Первым оправился Семен Александрович.

– После нотариуса купчую полагается зарегистрировать, – сказал он и как бы невзначай забрал у Василия папку с официальными бумагами. – А в департамент муниципального жилья мы сегодня уже не успеем, они же через два часа прекратят прием документов на оформление.

– Успеем, – весомо ответил Василий, открывая наружную дверь.

– Подождите-подождите, – вскинулась старушка. – Мне тогда надо сына вызвать, я одна деньги принимать не могу. Такие деньжищи, вы что?

– Давайте, Клавдия Антоновна, действуйте! – сказал Наводничий. – Позвоните сыну, а потом дайте трубку мне, я объясню ему, куда нужно подъехать.

Старушка отправилась к телефону, который стоял на столике у окна, а Василий обернулся к Семену Александровичу.

– У меня есть знакомый нотариус, на Третьей Тверской, – прекрасная женщина. Она нас примет без всякой очереди, и мы везде успеем. Будьте уверены, мы везде успеем, – Наводничий был явно в ударе. – И, кстати, Семен… э-э…

– Александрович, – подсказал маклер.

– Да. Вы, Семен Александрович, работаете, видимо, не от фирмы, а сами по себе?

– А что такое?

– Да ничего. Я просто хочу четко знать: вы свою долю за посредничество получите с бабушки, правильно?

– Правильно. На этот счет не беспокойтесь.

– На этот счет я не беспокоюсь, – заверил Наводничий. – Просто я не хочу, чтобы с вашей стороны потом вдруг ко мне возникли какие-то неожиданные претензии.

– Боже упаси.

– Итак, Семен Александрович, – сказал Василий. – Я отдаю продающей стороне двадцать пять тысяч долларов и на этом – все. Правильно?

– Это правильно. Только еще остается вопрос: кто заплатит за оформление нотариусу и в департаменте? Это же, как ни как, будет долларов двести.

– Ну, двести – не двести, а все же, конечно, деньги, которые на полу не валяются, – ответил Наводничий. – Обычно эти расходы берет на себя фирма, не зря же она получает пять процентов.

Оба – и Наводничий, и Семен Александрович – словно только теперь вспомнили о существовании еще одной заинтересованной стороны и уставились на доселе молчавшего Осташова. Владимир, между тем, был совершенно подавлен скоростью, с которой развивались события. Он сильно опасался, как бы его не обманули.

Перед выездом на просмотр квартиры начальник отдела Мухин, в упор глядя на Осташова, вразумлял его:

– Если квартира клиенту понравится, то сразу берите его и везите сюда, на фирму. Мы тут составим договор, по которому он должен будет отдать фирме пять процентов стоимости квартиры. Сюда же надо привести и продавца, чтобы он тоже договор подписал – о том, что обязуется продать квартиру через нас. Но главное – все-таки покупатель! С ним договор надо будет подписать в обязательном порядке. До сделки! Иначе он нас кинет. А если он нас кинет, то виноватым будете вы, Владимир. Понимаете? Тогда эти пять процентов придется отдавать фирме вам. Теперь – что касается самой сделки. Ее тоже желательно проводить на фирме. Схема такая. У нас тут за углом нотариальная контора, мы оттуда вызываем нотариуса, он все оформляет. Деньги пересчитываются и опечатываются здесь, в сейфе. А потом вы вместе с продавцом и покупателем едете в департамент жилья регистрировать сделку. Наша фирма, естественно, выдаст вам деньги на оформление сделки, и вы оплатите там нужные расходы, а когда вернетесь, отчитаетесь перед фирмой кассовыми чеками. Но главное не в этом. Главное – в другом: документы после регистрации в департаменте лично вы должны взять в свои руки и держать их в своих руках до тех пор, пока вы все не вернетесь к нам на фирму. А когда вы возвращаетесь сюда, тогда происходит последний этап. Продавец из сейфа получает деньги, а покупатель отдает нам положенные пять процентов (минус расходы на оформление купчей) и получает документы на купленную квартиру. В общем, все очень просто. – Тут Мухин с сомнением посмотрел на напряженное лицо Осташова и добавил: – Короче, запомните: тащите всех сюда, чтобы все происходило под нашим контролем.

К концу этого энергичного монолога голова у Владимира пошла кругом, и единственное, что утвердилось в его памяти, это то, что сделка должна происходить в здании фирмы – тогда все будет в порядке.

Так было в теории. Однако на практике, в квартире старушки, ситуация явным образом сворачивала с предначертанной Мухиным колеи.

Осташов в растерянности глядел на собеседников и не знал, что предпринять.

– Нам нужно поехать в офис фирмы, – неуверенно сказал он.

– Вообще-то, да! – неожиданно горячо поддержал его Семен Александрович. – И давайте, раз мы уже договорились, то все же таки поедем на фирму завтра. А то знаете, что может случиться? Мы совершим купчую у нотариуса, а в департамент не успеем. И сделка остановится на половине, и все отложится до завтра. И всю ночь, вместо того чтобы спать, как честные люди, мы все будем нервничать и думать, как там дело выгорит завтра. Поэтому я предлагаю завтра с утра, спокойненько…

– Ну-ну! Знаю я это завтра, – перебил его Наводничий. – Завтра к вам прибежит этот ваш вчерашний покупатель, скажет, что нашел деньги, и вы продадите квартиру ему.

Семен Александрович шумно хватанул ртом воздуха, собираясь опровергнуть выдвинутые против него обвинения, но Василий не дал ему и слова вставить:

– Вы, Семен Александрович, конечно, сначала скажете ему, что у вас есть другой покупатель, то есть – я. Но он добавит сверху тысячу баксов, и вы продадите – да-да-да, я знаю, вы с радостью продадите ему уже практически мою квартиру. У меня был такой случай, а я, между прочим, ошибок никогда не повторяю. Так что – сегодня. Сейчас. А если вдруг случится землетрясение и мы не попадем вовремя в департамент, то я дам хороший задаток, и ночью все будут спать спокойно. Ну? Как насчет задатка, Семен Александрович?

– Хороший задаток всегда на пользу делу, – ответил сразу унявшийся маклер. – Хороший задаток! Этого уже достаточно, чтобы иметь уверенность в завтрашнем дне. Давайте сразу уточним, о какой сумме может идти речь?

– Штука. Я дам штуку, и если на следующий день я не выполню свое обязательство, то есть не стану покупать эту квартиру, то эта тысяча баксов останется вам. А если выполню, то тысяча пойдет в зачет всей суммы, то есть я просто додам вам остальные двадцать четыре тысячи. Но я уверен, что мы зря сейчас теряем время на эти разговоры. Клавдия Антоновна, дозвонились вы там до сына?

– Занято у него что-то, – ответила старушка из комнаты.

– Ч-черт!

– Я звоню, милый, звоню, – сказала Клавдия Антоновна.

Не зная, куда себя деть, Наводничий стал нервно оглядываться по сторонам, и взгляд его натолкнулся на вопрошающие глаза Осташова.

– Мы должны оформить наш договор на фирме, – сказал Владимир.

– Да что вы волнуетесь? – сказал Наводничий. – Кстати, давай перейдем на «ты», не возражаешь? Я – Василий. А тебя как? А, да – Владимир.

– Владимир.

– Володь, я обещаю, что после сделки я отдам положенные пять процентов. Это, кстати, будет… – Наводничий на секунду поднял взгляд к потолку. – Это будет тысяча двести пятьдесят долларов. Я деньги считаю мгновенно. А как, кстати, с оплатой нотариуса и прочих услуг? У тебя как у представителя фирмы есть на это деньги?

– Откуда? Я же не знал, что все так быстро получится.

– Хорошо. Я сам оплачу все, что положено, и вычту эти деньги из пяти процентов, – Василий заглянул в комнату. – Клавдия Антоновна, ну, как там дела? Дозвонились?

– Да-да, – радостно ответила старушка. – Идите к телефону.

Через пять минут участники сделки вышли из подъезда.

Наводничий, встав на край тротуара, властно поднял руку. Рядом остановилась «Волга» с бледным пятном свежей краски на двери. Из-под пятна проглядывали фрагменты черных букв и квадратиков, по которым можно было догадаться, что еще недавно машина принадлежала государственному таксопарку. Из автомобиля немедленно вылез пожилой водитель и, зайдя спереди «Волги», заглянул под днище.

– Что, командир, сломался? – спросил Василий.

– Да нет, показалось, – помедлив, ответил шофер.

– До центра нас добросишь?

– Главное, чтоб она добросила, – кивнул водитель на машину. – Колымаги древние нам раздали, а хрен ли толку? Она ломается каждую неделю, а запчасти теперь покупаем на свои. Бензин – тоже на свои. Приватизация хренова.

– Ладно-ладно, не прибедняйся, я понял, к чему ты клонишь. Разорить нас хочешь, капиталист?

– Я дорого не беру, – ответил таксист. – Садитесь. Договоримся.

Наводничий оглядел своих партнеров и сказал:

– За такси платим в складчину, я – не ухарь-купец.

Под ворчание Клавдии Антоновны на тему дороговизны частного извоза, пассажиры и водитель уселись, и «Волга», словно стрекоза, махнувшая крыльями, одновременно хлопнув всеми четырьмя дверьми, рванула вперед.

Облачение голой устной договоренности в униформу официальных бумаг, а также связанные с этим поездки по городу (сначала к нотариусу на 3-ю Тверскую, а затем в департамент муниципального жилья на Зеленый проспект) заняли более трех часов. Но для Осташова эти события спрессовалась в несколько мгновений.

После завершения всех процедур, уже вечером, по вестибюлю первого этажа департамента Владимир шел к выходу на улицу как в тумане.

Он открыл стеклянную дверь, которая вела через предбанник ко второй двери, и в этот момент вспомнил, как стремительно был подписан договор о купле-продаже квартиры у нотариуса. Владимир вспомнил, как нотариус – энергичная женщина с плечами пловчихи – протянула Василию и Клавдии Антоновне экземпляры договора и как те по очереди быстро расписались под текстами.

Осташов распахнул вторую стеклянную дверь и, пока проходил к последней, третьей двери, перед его внутренним взором проплыла сцена в туалете департамента, где сын Клавдии Антоновны – медлительный мужичок, глядящий исподлобья, – пересчитывал зеленые сотенные купюры, выложенные на подоконник Василием. В нескольких шагах от них стоял, пристроившись к писсуару, посторонний мужчина, и струя его уже давно иссякла, а он все стоял и косился на горку денежных пачек на подоконнике. Впрочем, как только его взгляд наткнулся на стальной взгляд Василия, посторонний мужчина суетливо застегнул ширинку и ретировался.

Владимир открыл третью дверь, которая вела на залитую вечерним солнцем площадь, и вспомнил последнюю сцену этого дня. Вспомнил, как на втором этаже департамента, где происходила регистрация заверенной нотариусом сделки, девушка-клерк выглянула из окошка в стеклянной перегородке и, отведя в сторону руку Осташова, сказала:

– Зарегистрированные документы выдаются на руки только продавцу и покупателю – лично.

До этого момента Владимира все еще не покидала надежда на то, что он, в соответствии с наказом начальника отдела, возьмет документы и приедет с Василием и Клавдией Антоновной в офис фирмы, чтобы оформить с ними договор о посредничестве. Но, услышав фразу девушки из окошка, он подумал, что теперь, скорее всего, в офис никто не поедет. С бледным лицом Владимир отошел в сторону и глянул на Василия, который как нарочно не обращал на него ни малейшего внимания. В голове Осташова пронеслись слова Мухина: «Он нас кинет! А виноватым будете вы!» Между тем, Наводничий подошел к окошку выдачи документов и взял свой экземпляр купчей. Наскоро пробежав бумагу взглядом, Василий сложил ее вчетверо и сунул в боковой кармашек кофра. Клавдия Антоновна тоже взяла свой договор, и документ тут же перекочевал к ее сыну. В свою очередь, сын аккуратно, не сгибая, вложил лист в пластиковую папку и спрятал ее в «дипломат», куда незадолго до этого были уложены доллары с подоконника в туалете.

– Зер гут, – сказал мужичок, защелкнув замки «дипломата». Он вынул из внутреннего кармана пиджака несколько зеленых купюр, пересчитал их, скрывая от окружающих в кулаке, и отдал Семену Александровичу, сказавши:

– Это тебе, Саныч, как договаривались.

Все начали прощаться друг с другом.

Сын старушки в последний раз глянул исподлобья на остальных.

– Всем до свидания, – сказал он и, взяв свою родительницу под руку, удалился.

Попрощался и Семен Александрович. Владимиру он сказал: «Ну, до свидания», а Василию протянул визитную карточку со словами: «Приятно было познакомиться; если будет надобность, позвоните мне – рад буду помочь».

– Так, теперь надо с тобой рассчитаться, – сказал Осташову Наводничий. – Только сначала я сбегаю в сортир. Ты не хочешь, на дорожку?

Владимир подумал, что надо бы увязаться за Василием, чтобы тот не сбежал, а сказал:

– Нет, я на улице покурю.

И вот он уже докурил сигарету, а Василия среди выходящих из здания людей все не было. «Какой же я идиот, – подумал Осташов. – Этот хитрован, наверно, уже свалил через какое-нибудь заднее крыльцо, а я тут стою и жду. А что ему может помешать? Да ничего. Надо же было так облажаться. Кретин! Дубина!»

Трудно сказать, до каких еще эпитетов в свой адрес дошел бы Владимир, если бы в этот момент в дверях не появился Наводничий.

– О! Володь, ты здесь? А я думал, ты под дверями туалета будешь меня караулить. Значит, решил довериться, да? Между прочим, мне ничто не мешало взять и смыться с твоими комиссионными через служебный выход.

Осташов слегка смутился. Ему не нравилось, когда другие угадывали ход его мыслей, в которых он представал не идеальным, в частности сейчас – недоверчивым и подозрительным.

– Ну ладно, давай, посчитаем, сколько я в итоге тебе должен, – сказал Василий, доставая пачку денег.

– Вообще-то, – сказал Владимир, – я бы хотел, чтобы ты сам отдал деньги людям на фирме. Так будет правильно.

– Зачем этот формализм? Сдашь денежку ты. Какая разница?

– Я сегодня первый день работаю. И хочу, чтобы все было четко, как полагается. Это же не мои деньги, это деньги фирмы. Я не хочу, чтобы они шли через мои руки.

– А ты уже сообщил на фирму, что сделка состоялась?

– Нет.

– Ну тогда, кстати, ты можешь и вообще не говорить об этом.

– Нет, так не пойдет.

– Насчет меня не волнуйся. Если – что, я молчу, как рыба об лед. Никто и не узнает. Этот посредник, Семен Александрович, – он постоянный партнер фирмы?

– Не знаю. Вряд ли. Я на него по телефону вышел случайно, через другого маклера. И квартиру он мне в принципе случайно предложил.

– Ну а чего ты теряешься? Приедешь завтра на работу, скажешь, что квартира покупателю не понравилась, да и дело с концом. Если хочешь, я даже завтра специально могу позвонить вашей приемщице заказов. Скажу, что вариант меня не устроил и что прошу подобрать мне что-то еще. И все дела. Хапнешь свою тысячу – плохо, что ли? Кто не рискует, тот не закусывает шампанское черной икрой. Тебе часто тысячу баксов судьба подбрасывает?

– Это-то понятно. Но… Честно говоря, не хочется начинать работу вот так. А вдруг это как-нибудь вскроется. Они тогда потребуют с меня не только эти бабки, а еще и какой-нибудь моральный ущерб придумают – иди потом, расплачивайся. А не расплатишься – они крышу свою бандитскую науськают. Бандиты мне «счетчик включат». Знаешь, как это бывает?

Следует заметить, что на самом деле Осташов вовсе не боялся срезать у судьбы подметки в виде шальной тысячи долларов. Просто ему претило жульничать. Душа его не принимала двойной игры вообще, и в частности сейчас он не хотел обманывать даже антипатичного ему директора фирмы Букорева. Между тем, по впечатлению Владимира, Наводничий был человеком совсем иного склада. Василий (Осташов был убежден в этом) вряд ли бы поверил его ссылкам на честность и совестливость, а если бы и поверил, то наверняка поднял бы Владимира на смех. Вот почему Осташов счел за благо объяснить свой отказ боязнью расплаты.

– Да, бандиты – это… да, – сказал Наводничий. – Хотя серьезные люди вряд ли станут мараться из-за несчастной штуки баксов. А несерьезных можно и отбрить. Ну, в общем, сам смотри. Чего, собственно, я тебя уговариваю? Мне-то все равно. Единственное, что… Мне, конечно, было бы удобней не тащиться сейчас в этот дурацкий офис, а просто отдать комиссию тебе. А ты уж делай с деньгами, что хочешь. Договорились?

– Вообще-то… Я вот подумал. Тебе же ничто не мешало слинять с этими деньгами через запасной выход. Так? А теперь ситуация становится прямо противоположной: мне-то тоже ничего не мешает взять сейчас бабки и зажать их. А на фирме сказать, что ты меня кинул. А?

– Шантажируешь? Нет, ты так не сделаешь, я тебя вижу, – Василий вдруг вспомнил голубя на голове Маяковского, усмехнулся и добавил: – Я тебя вижу, голуба! Ну что? Бери – и разбегаемся, хоккей?

Владимир не ответил, только отвернулся и глубоко вздохнул.

– Ну все, черт с тобой, поехали, – решительно сказал Василий и, хлопнув Осташова по плечу, пошел к дороге. – Но имей в виду, я еду с тобой только из-за того, что ты помог мне купить квартиру, которая мне позарез была нужна. Знаешь, сколько уже вариантов я пересмотрел? Жуть! И все было не то. А с тобой раз – и готово. У тебя легкая рука. Где твоя лавочка находится? Давай тачку возьмем и…

– Слушай, может, на метро поедем? У меня сейчас с деньгами напряг.

– В жопу метро. Поедем на тачке. Я плачу.

В качестве такси молодым людям попался мощный джип «Шевроле» (личный водитель какого-то бизнесмена левачил на хозяйской машине), и в Лефортово, до Княжекозловского переулка, они домчались очень быстро.

Глава 5. Василий

В отделе купли-продажи известие о сделке, удачно проведенной новичком в первый же день работы, вызвало фурор. Смущенного Владимира обступили с поздравлениями.

Между тем, начальник отдела Мухин, не обращая внимания на шум и суматоху, взял калькулятор, ручку, чистый лист бумаги и, усевшись с Василием за отдельный стол в углу комнаты, начал процедуру приемки комиссионных.

Переговорный процесс показал, что в трактовках размера комиссионных у сторон существуют некоторые несовпадения. Быстро придя к согласию относительно суммы в целом (тысяча долларов с хвостиком), Наводничий и Мухин начали увлеченно спорить о точных цифрах. Если конкретно, сначала – о пересчете в доллары рублевых расходов, понесенных Василием при совершении сделки, а затем, когда обрели общее мнение по этому поводу (сошлись на 180 долларах), уперлись в откуда-то вылезшие девять долларов, которые почему-то никак не вписывались в уже проведенные вычисления. Мухин считал девять долларов причитающимися с покупателя квартиры, а Василий, напротив, полагал их своими. Прошло полчаса прежде чем недопонимание развеялось в пользу Наводничего: под его неослабным натиском Мухин был вынужден капитулировать.

– Хорошо, предположим, я не знаю, как возникла эта разница в девять долларов, и у меня нет документов, подтверждающих этот расход, тут вы правы, – объяснял свою точку зрения Наводничий. – Но! Я знаю четко одно: мне в зачет должны пойти все деньги, которые я потратил, пока мы метались сегодня по городу. А эти девять долларов, по моим подсчетам, вошли в мои затраты. А! Вот что! Я понял, куда девались эти деньги. Мы же пользовались тачками. И я платил за это. И это было абсолютно необходимо. Если бы мы не ездили на такси, а таскались бы на общественном транспорте, то вполне возможно, что не успели бы совершить сделку. И поэтому расходы на такси должна взять на себя ваша фирма.

На это Мухин уже не нашелся что ответить. Вернее, он с легкостью мог бы и дальше изыскивать контраргументы и продолжать дискуссию. Но дело было в том, что в этот момент начальник отдела наконец понял: перед ним сидит человек, который твердо решил не отдавать спорные девять долларов и который несомненно, ни под каким видом, ни при каких обстоятельствах, никогда не отдаст их. Мухин с уважением посмотрел на Василия и пожал ему руку, словно гроссмейстер гроссмейстеру после захватывающей шахматной партии. Затем он попросил Наводничего задержаться на некоторое время, чтобы поговорить о возможностях дальнейшего сотрудничества, и, взяв с собой комиссионные, вышел из зала.

Пока длилась словесная битва титана Наводничего с гигантом Мухиным, страсти по поводу сделки новобранца Осташова успели затихнуть, кто-то из сотрудников ушел домой, кто-то, вдохновленный успехом Владимира, остался поработать еще. Сам же Осташов попытался найти в компьютере какие-нибудь новые перспективные варианты покупки и продажи недвижимости, но эйфория удачи не давала ему сосредоточиться. Строчки на экране монитора появлялись, исчезали, снова появлялись, но так и оставались всего лишь вереницами буковок и цифр – без смысла и содержания. Наконец Осташов сообразил, что работа у него сегодня уже не сладится. Тогда он открыл программу «Калькулятор» и подсчитал, сколько должны составить его законные 15 процентов. Получилось 160 долларов 50 центов.

«Интересно, когда мне их отдадут?» – подумал Владимир. Он поискал глазами начальника отдела, но не нашел его. Покинутый Мухиным Наводничий сидел в углу зала и был поглощен перебиранием содержимого кофра. Василий выкладывал на стол и снова укладывал в сумку коробочки с фотопленкой, объективы, какие-то бумажки. Только, когда секретарша Катя принесла ему кофе, он поднял взгляд и обратил внимание на скучающего Осташова.

– Как дела? – весело спросил Владимира Наводничий.

Владимиру показалось неуместным беседовать с клиентом через весь зал, поэтому он встал, чтобы подойти к нему, но тут в отдел вернулся Мухин и сходу поманил Осташова:

– Владимир, вас вызывает шеф. Срочно. Только просьба: вы там не рассусоливайте, ему через десять минут надо уезжать на деловую встречу. Понятно, да? На все вопросы отвечайте четко, коротко.

Едва Осташов вошел в кабинет директора, тот достал из ящика стола деньги.

– Это ваши комиссионные, гм-гм, – сказал Букорев, пересчитывая купюры. – Сто пятьдесят один доллар. Гм-гм. Пятьдесят центов за мной. Все правильно?

– Ну, почти, – после некоторой заминки ответил Владимир, подумав при этом: «Так и знал, что зажмет немного; непонятно только, почему он девять долларов откесарил, а не десять? Якобы для точности, видимо».

– Нет, не почти, а все точно. Поверьте, мы считали с Мухиным очень скрупулезно. Наверное, вы не учли все расходы, которые понесла фирма в связи с этой сделкой.

– Ну ладно, чего уж копейки считать, – согласился Осташов.

Букорев на этот ответ нахмурился. Он протянул деньги Владимиру, но тут же вернул руку в исходное положение.

– Надеюсь, Владимир Святославович, вы успели проверить чистоту квартиры?

– Чистоту? Да вроде все документы были в порядке.

– Вроде? В нашей работе «вроде» может дорого стоить. Да… Значит, ничего не проверили. Гм-гм. Это очень плохо. Как же так?

– Покупатель очень торопил со сделкой, – в замешательстве сказал Осташов. – Он просмотрел все документы и был доволен.

– «Доволен». А вам не пришло в голову, что это может быть подстава? Гм-гм. Вот, к примеру, завтра эта старушка, продавец, подаст в суд и наплетет в суде, что ее обманули при сделке. Поплачется, скажет, что воспользовались ее старческим слабоумием. И суд, скорее всего, расторгнет сделку и вернет ей квартиру. Конечно, по решению того же суда старушка отдаст покупателю деньги назад. Но это будут не те двадцать пять тысяч долларов, которые он дал за квартиру. Это будет сумма в рублях, которая записана в договоре купли-продажи. А в договоре, гм-гм, фигурирует сумма квартиры по оценке Бюро технической инвентаризации. Сумма, которая гораздо меньше, чем двадцать пять тысяч долларов. Вы же, наверно, уже поняли, что продажа квартиры специально оформляется по минимально возможной цене, чтобы налогов платить поменьше. Но реально-то покупатель всегда платит гораздо больше. Гм-гм. Платит валютой. Гм-гм. И если возникнут какие-то негативные обстоятельства, то к нашей фирме он будет предъявлять претензии, исходя из реальной суммы. Кто тогда должен будет вернуть ему разницу в ценах? Я думаю, что вы. В нашей фирме каждый сам отвечает за свои действия. И не только в нашей фирме. Это общепринятая практика. Гм-гм. Да… Ничего не скажешь, отличная сделка…

Осташов приуныл.

– А при регистрации, в дэ-эм-жэ, никаких проблем не было? – спросил Букорев.

– В департаменте жилья? Нет, там все прошло гладко.

– Ну ладно, будем надеяться, что все обойдется. Ладно. Я не буду вычитать штраф из вашего заработка. На первый раз, гм-гм… как говорится, победителей не судят… Наверно, тут есть и вина начальника отдела. Мухин должен был вас получше проинструктировать. Я сделаю ему замечание. Ладно, вот, получите ваши деньги. Гм-гм. Надеюсь, в будущем вы будете более внимательны. На этом, наверно, все. Поздравляю. Если у вас нет вопросов, то – до свиданья.

Осташов выскочил из кабинета как ошпаренный.

Ему захотелось срочно побеседовать с кем-нибудь из сведущих сотрудников, чтобы развеять сомнения насчет возможного коварства продавщицы старушки. «А еще лучше, – подумал Осташов, – поговорить с Наводничим. Он в этом деле матерый зубр».

Но Василия в зале не оказалось.

– Клиент уже ушел, – сказал Мухин. – Кстати, он сказал, что очень доволен вашей работой. Поздравляю. Деньги вы уже получили?

– Да, все нормально, – сказал Осташов. – Я только хотел обсудить сделку. Ну, чтобы понять, что из этого может получиться… В смысле, э-э, какие там возможны подводные камни.

– Я готов ответить на любые вопросы, но вообще-то рабочее время уже давно кончилось. Как видите, все уже разошлись по домам, мы с вами тут последние. Вы, конечно, можете оставаться здесь и работать хоть всю ночь, это разрешается. А мне уже пора. Поговорим завтра, хорошо?

Дверь хлопнула, и оставшийся в одиночестве Владимир устало опустился на ближайший стул. Осташов только теперь вспомнил, что не успел пообедать. И тут же вспомнил, что принес с собой в офис купленную еще в департаменте жилья бутылку минеральной и бублик. Владимир подошел к своему столу, достал из пакета и то, и другое, и через пять минут ни того, ни другого уже не было. Он неспешным движением вынул из нагрудного кармана пачку «Явы», с удовольствием закурил.

Тут в зал вошел охранник Григорий Хлобыстин.

– Черт, я забыл, что здесь не курят, – усталым голосом сказал Осташов. – Я сейчас выйду.

– Да ладно, кури, уже все ушли, – сказал Хлобыстин и сам закурил. – Разведка донесла, что ты сегодня сделку провернул.

– Да, повезло.

– Говорят, ты штуку баксов в лавку принес?

– Да. Не так уж много. Я смотрю, быстро тут информация разносится.

– А ты думал! С тебя, между прочим, причитается.

Осташов подумал, что и вправду хорошо бы немного выпить. Он даже начал размышлять, что лучше купить – вино или водку? Но в этот момент на столе секретарши Кати замурлыкал телефон. Григорий снял трубку и, зажав ее рукой, сказал Осташову:

– Ну чего? Может, возьмем сухенького? У меня деньги тоже есть.

Только после этого Хлобыстин приложил трубку к уху и сказал в нее:

– Фирма «Граунд плюс».

Послушав немного, что вещали в трубке, Григорий с удивлением сказал Осташову:

– Володь, это тебя. Твой клиент, который квартиру купил. У него проблемы какие-то.

Трубка легла на повлажневшую ладонь Осташова.

– Алле, Василий? Это я, Осташов… Так. Так. А, понятно! Я-то испугался, думал с квартирой нелады. Понял-понял. Сейчас посмотрю.

Владимир положил трубку на стол и, заметно повеселев, сказал Хлобыстину:

– Говорит, забыл объектив от фотоаппарата.

Осташов прошел в угол зала, где сидел Наводничий, и, заглянув под стол, увидел на тумбочке небольшой кожаный цилиндр. Возвращаясь к Хлобыстину, он расстегнул молнию на цилиндре – внутри оказался искомый объектив.

– Алле, Василий, да, он здесь, да, на тумбочке лежал, – сказал Осташов в телефонную трубку. – Подвезти? Ну, наверно, могу. А куда? Так. Понял. Если смотреть со стороны Красной площади на ГУМ, то за ним, за ГУМом. Ты бы мог проще сказать: в Ветошном переулке. Я бы сразу понял. А как же он, по-твоему, называется? Ветошный и есть. Значит, у входа в проявку «Кодак». Ага. Ну пока, увидимся.

Владимир повесил трубку.

– Я так понимаю, сегодня мы уже не выпьем, – сказал Хлобыстин.

– Да, – виноватым тоном ответил Осташов. – Видишь, клиенту надо объектив отвезти.

– Да послал бы ты его. Пусть бы сам приезжал.

– Ну, уже согласился. У него времени нет, спешит куда-то. К тому же мне надо бы с ним еще поговорить о сделке. А с тобой мы выпьем. Завтра или, там, когда соберемся.

– Завтра – не моя смена. Да ладно. Хрен с ней, с выпивкой. Давай, иди, я запру за тобой. Посмотрю телек, сегодня вроде футбол какой-то должен быть.

Когда Осташов вышел из метро, солнце уже испускало на город последние, косые лучи. Владимиру нравилась Москва в это время суток. Так же, впрочем, как нравилась и во все другие отрезки дня и ночи. Вот и сейчас, пройдя через двор прочь от Площади революции, он остановился у Ветошного переулка и залюбовался тем, как дореволюционной постройки дома Никольской улицы по неизбежной кривой уходят в сторону Лубянки. Прохожих было уже немного, и Никольская, остывающая после жаркого дня, дышала легко и вольно.

Осташов, возможно, еще долго стоял бы, глядя, как в каменных складках улицы растет синий вечер, но лихой свист, донесшийся из Ветошного переулка, вывел его из созерцательного состояния. Владимир оглянулся.

– Там что-то интересное? – громко спросил его Наводничий, стоявший около двери, над которой помещалась пластиковая вывеска «Kodak».

Владимир махнул рукой, дескать, ничего, ерунда, улыбнулся и поспешил к Василию, размышляя по пути о том, что использованное в вывеске «Kodak» сочетание красного и желтого цветов отчего-то вызывает ощущение безвкусицы и пошлости, хотя, казалось бы, причин к тому нет ни малейших. «Сами по себе красный и желтый красивы, – думал Осташов. – Их сочетание – само по себе – тоже красиво. А вывеска – будто отрыжка какого-то мудака, какого-то патологически нормального мужика, у которого все в порядке, все, как надо: жена, ребенок, дружбаны на работе». Владимир представил себе, как некий правильный мужчина в пятницу, перед тем, как идти с работы домой, выпивает со своими друзьями пиво и потом раскатисто рыгает. А друзья на это хохочут. А потом сами по очереди рыгают – смачно и оглушительно. Осташов вспомнил, что сочетание красного с желтым применяется также в логотипе закусочных «McDonald`s».

– Держи, – сказал Владимир, протягивая Наводничему объектив в кожаном цилиндре. – Ты фотограф, я так понимаю?

– Да. Огромное тебе спасибо, – сказал Василий, открыв чехол и осмотрев объектив. – Извини, что вытащил тебя сюда. Просто у меня полный цейтнот. Сегодня еще надо успеть в «Рейтер». Кадрик хочу им продать. Сейчас вот пленку мне проявят по срочному заказу, карточки отпечатают и – вперед.

– «Рейтер» – это что ты имеешь в виду?

– Информационное агентство. У них рядом с Цветным бульваром фотослужба, – Наводничий спрятал объектив в кофр. – То есть, фу-у, голова уже не варит, они сейчас с Цветного на Киевскую переехали, в «Рэдиссон». А ты теперь куда поедешь?

– Я домой, но… – Осташов достал сигарету, закурил. – Извини, не предложил. Ты куришь?

– Бросил. Курение мешает деньги зарабатывать.

– Я чего хотел спросить? Насчет сегодняшней сделки. Наш шеф, когда ты уже уехал, меня пропесочил. Ну, за то, что я чистоту квартиры не проверил. А я-то сегодня первый день с недвижимостью работаю.

– Это было заметно.

– Да. Ну и я вот думаю, наверно, нам не надо было так спешить. Мало ли что может произойти. Продавщица не может оказаться аферисткой?

– Если ты насчет того, что она захочет отсудить хату назад, так я тебе четко могу сказать: хрен-то у нее это получится. Если бы мы с ней обмен сделали, тогда другое дело. А купля-продажа – это хана, это навсегда. Знаешь, что тут главное? Самое главное, что у этой бабки было разрешение на продажу от районного попечительского совета. Она же, как престарелый человек, без справки из попечительского продать квартиру не смогла бы. Ты же видел эту справку! Она в папке была.

– А, ну да, – подтвердил Владимир, но очень неуверенно. – И… что?

– Ну и то. Если бы в результате всего этого она попала на меньшую жилплощадь, тогда у нее еще был бы какой-то шанс выиграть суд. А она переехала в другую однушку, где у нее площадь больше стала. Поэтому попечительский совет и дал добро на продажу, понимаешь?

– А, понятно. Нет, подожди, она же сказала, что к сыну переезжает, в трехкомнатную.

– Да мне по барабану, к кому она переезжает! Важно не это, а то, где она будет числиться официально, по документам. Я видел все документы. У нее была выписка из домовой книги по месту новой прописки. Там было написано черным по белому – однокомнатная, площадь – сорок метров. Причем эта однушка на ее имя куплена. Там одна кухня почти как ее бывшая комната. Я же считаю все мгновенно! И вообще, чего ты так нервничаешь? На самом деле это я должен беспокоиться, а не ты. Я же купил квартиру! Но я, если ты заметил, спокоен, как удав. Короче, ты не обижайся, но давай об этом больше не будем.

– Ну да, ладно…

– Я тебе говорю: все нормально. Хотя вообще-то твой шеф правильно тебе хвост накрутил. Если не будешь держать ухо востро, можно на такие бабки влететь – мало не покажется. Ну, все, мне эта долбанная тема уже надоела.

– Василий, я еще вот что хочу спросить…

Наводничий возвел глаза к небу.

– Что?

– Погода сегодня, по-моему, чудо как хороша, не правда ли?

– А-а, да.

– Эта долбанная тема тебя устроит?

– Ха-ха, слушай, а ты вообще кто? Я имею в виду, ты же только сейчас начал квартирами заниматься. А так-то профессия у тебя какая?

– Художник.

– Серьезно?

– А что?

– Да ничего. Просто это сейчас как-то немодно. Вернее, неденежно.

– Я тоже так думаю.

– А что ты рисуешь? Или рисовал?

– В основном мне нравится городские пейзажи писать.

– А, так-так, так-так. Это очень хорошо, это очень кстати. Ты, наверно, все колоритные закоулки в центре знаешь?

– Ну, все – не все, но многие знаю, рисовал. Ты что, решил теперь и в центре квартиру купить?

– Нет, в центре я квартиру уже практически купил. Я же сегодня эту хату на Щелковской, думаешь, зачем взял? Я не так давно купил комнату в двушке на Арбате. Ну, не на самом Арбате, а в том районе, в Кисловском переулке. Во-о-от. Одна комната там моя, а во второй бабка живет. Я ее хочу сейчас отселить. Она давно мечтала на Щелковскую переехать, к дочке. И я с ней уже много раз таскался, квартиры присматривал. Я бабкин вкус точно знаю, поэтому сегодня спокойно взял эту однушку даже без того, чтоб ей показывать. Я и так знаю, что ей понравится.

– А если не понравится?

– Да и черт с ней. Квартира-то моя. Ну продам ее. Еще и наварюсь на ней немножко. Но это все фигня, бабке понравится – это без вопросов. Теперь мне осталось только сделать с ней одновременную куплю-продажу: она мне – свою комнату на Кисловском, а я ей – квартиру на Щелчке. И песец – пушистый зверь: я стану счастливым обладателем двухкомнатной в центре столицы нашей родины, городе-герое Москва. Москве. Как правильно? Ну неважно. Вот такой я молодец.

– А при чем здесь живописные закоулки?

– Это совсем другое. Сейчас скажу. Только давай зайдем, возьмем мою пленку из проявки и фотокарточки.

Василию нравилось называть фотографии на старый лад – карточками или даже фотокарточками. Он считал, это подчеркивает его особую причастность к миру фотографии, подчеркивает его профессионализм.

Он нырнул внутрь заведения «Kodak», Осташов пошел за ним.

– Алиночка, как моя пленка? – спросил Наводничий, подойдя к стойке.

– В порядке, как всегда, – ответила Алина и, отвернувшись, стала перебирать в коробке пакеты с готовыми заказами. При взгляде на крепкую спину Алины Владимиру отчего-то пришло на ум, что из этой девушки вышла бы добрая жена, классическая.

– Что там у тебя на этот раз? – спросила Алина, протягивая Василию пакет. – Что-нибудь интересненькое?

– А ты не посмотрела? Сегодня – просто триллер! – сказал Наводничий. – Сейчас покажу.

Он выбрал из пачки две фотографии. Одну дал Алине, другую Осташову.

– Супер, да?

– Фу-у, какая гадость! – сказала девушка. – Где ты такого скелета нашел? И что с ним этот очкарик старичок делает? Лоб ему, что ли, протирает? Фу, забери назад.

– Это не скелет, это настоящая мумия, – сказал Наводничий, забирая у нее фотографию. – Ничего ты не понимаешь в колбасных обрезках.

Василий хотел забрать снимок и у Осташова, но тот все еще продолжал внимательно рассматривать его.

– Как тебе карточка? – спросил Наводничий.

– По композиции, да и по всему остальному, безупречно, – ответил Владимир.

– Профессионально, – согласился Василий. – Достигается тренировкой.

– Что-то мне эта мумия напоминает… Где-то я уже такое видел.

– Да, ладно, где ты мог это видеть? Это же эксклюзив! Это знаешь, где происходит? В лаборатории, где тело Ленина обрабатывают. А мумия – это древний скиф. Воин. Ему, может, три тысячи лет сегодня исполняется.

– Клевый юбилей! – сказала Алина.

– А главное, редкий, – сказал Наводничий. – Я большой специалист по редкостям. Ну, все, Алин, мне уже пора. Послушай, кстати, когда же мы с тобой в каком-нибудь другом месте встретимся?

– Ну ты точно специалист… гм, редкостный. Я что ли приглашать кавалера куда-то должна? Ой, ну мужики! Бегают тут, бегают.

– Да, точно, ну мы побежали, – сказал Василий. – Честное слово, времени – ни секунды. Пока. Как говорят украинцы, вже целую вас.

– Куда целуешь? Хи-хи-хи, – Алина толкнула Наводничего в плечо. – Вась! Хулиган.

– А что я такого сказал? Каждый понимает в меру своей испорченности.

Василий с Владимиром вышли на улицу.

– Ну, я – на метро, – сказал Осташов.

– И я, – сказал Василий, и они направились к пешеходному тоннелю, пробитому в доме напротив Ветошного переулка.

– А я думал, ты только на тачках разъезжаешь, – сказал Осташов.

– Когда как. У меня «семерка» есть, я в ремонт ее утром поставил. А вообще-то, мне все равно, на чем ездить. Мне сейчас надо на «Киевскую» – на метро туда уж точно быстрее, чем на тачке. А тебе куда?

– Тоже по прямой, только в противоположную сторону, в Измайлово. На, – Владимир протянул Наводничему фотографию с изображением скифского воина. – Хороший снимок.

– Хочешь – оставь себе. У меня их полно, я в двух экземплярах сделал.

– А, это – для этого, для «Рейтера»? – спросил Осташов и положил фотографию в карман своей рубашки.

– Нет, «Рейтер» покупает только негативы. Ну, или слайды. Им карточки не нужны. Все иностранные конторы только исходные носители покупают. А карточки, я их по нашим газетам и журналам распихаю.

– Так ты в газете работаешь?

– Работал. А теперь сам по себе. Я – стрингер. Не путать с реактивным снарядом «Стингер». Хотя эффект примерно тот же: я стараюсь делать взрывную съемку. Понимаешь, надоело на чужого дядю пахать.

– Очень даже понимаю.

– Нет, ну у меня, конечно, есть ксивы нескольких наших редакций. Но это так, на всякий случай, обычно в корочки никто и не смотрит. Знаешь, какой у меня конек? Я снимаю там, куда не успевают или вообще не могут попасть иностранцы, и они вынуждены покупать у меня съемку. Вот я сегодня поговорил с одним мужиком, который занимается сохранением тела Ленина. И поснимал в их лаборатории.

– Прямо Ленина снял?

– Нет, это пока закрыто для всех, даже для меня. Но я снял, как сохраняют мумию скифа. Там технология сохранения все равно та же самая, так что это тоже эксклюзив. Ты хоть знаешь, что такое эксклюзив?

– Ну, так, да. Сейчас столько слов английских появляется…

– Эксклюзив – это материал, который напечатан только в одной газете и которого нет больше нигде.

– Так ты же сказал, что будешь продавать свою съемку и в «Рейтер», и в разные газеты, и в журналы еще…

– Ясное дело. Сначала по частям продам пленку иностранцам – всем, кто захочет, за баксы. А потом в наши газетыи пущу карточки веером.

– Что-то я не понял, а какой же это тогда эксклюзив?

На этот вопрос Владимир ответа сразу не получил, потому что собеседники к тому моменту уже миновали минорные колонны входа на станцию «Площадь революции» и Василий отошел к кассам, чтобы купить пластмассовый жетончик на проезд – у Осташова, который только общественным транспортом и пользовался, жетоны были припасены.

– Про что мы говорили? А, насчет эксклюзива, – сказал Наводничий, когда они прошли через турникет и встали на эскалатор. – Понимаешь, это они там у себя в редакциях будут думать, что печатают эксклюзив. А я… я не обязан их разуверять. Ха-ха, зачем разочаровывать людей, пусть радуются жизни. У меня уже выработалась четкая система, я считаю так: плох тот эксклюзив, который не продан десять раз.

– Ясно.

– Голову надо иметь на плечах. Иногда мне уже и сами иностранцы звонят, предлагают снять что-нибудь. Кстати, я же хотел тебя попросить – ну, насчет того, что ты рисовал улицы в центре города. У меня сейчас есть заказ от одной иностранной конторы. Условное название – «Улицы Москвы». Короче, надо интересно снять город. Я уже много там понапридумывал. И давай-ка тебя тоже сниму. Представь: красивый уголок, какая-то такая, чисто московская, кривенькая улочка. А чтобы усилить эффект, в углу кадра, спиной к зрителю, будет сидеть на раскладном табурете художник, то есть ты. И перед тобой будет мольберт с изображением этой же самой улицы. Идея, конечно, – не бог весть. Но в сочетании с другими кадрами будет нормально.

Собеседники сошли с эскалатора и, пройдя чуть вперед, остановились у статуи революционного матроса, увешанного гранатами и пулеметными лентами, и с наганом в руке. Пора было расходиться в разные стороны.

– У тебя есть мольберт и всякие художественные причиндалы? – сказал Наводничий.

– Есть.

– И уже готовые картины, где улицы нарисованы, есть, да?

– Да.

– Ну, вот, возьмешь все это с собой завтра. Или нет, завтра не получится. Ну, созвонимся, договоримся. А я тебе за это пузырь поставлю.

– Я думал ты так, по-приятельски просишь помочь. А ты… Знаешь, Вася, водки я себе и сам могу купить.

– Да ладно, не обижайся. Это я так просто.

Наводничий сделал шаг к статуе революционного матроса и, схватившись за отполированное тысячами ладоней дуло пистолета, с разыгранным надрывом простонал:

– Ну на, возьми ствол, грохни меня! Ты же по-человечески, по-братски хотел помочь, а я, как скотина, покупаю тебя за бутылку. Что, не будешь стрелять? Ну, как хочешь. Значит, сделаем съемку из любви к искусству, да?

– Тебя, по-моему, искусство-то не интересует. Ты же фотограф, то есть этот, стингер-фегингер.

– Да-да, конечно! Репортерская фотография – это же не искусство. Конечно-конечно. С такими взглядами тебе бы жить не в середине девяностых, а в начале века, и даже не этого века. Но меня это, кстати, не смущает. Расслабься. Чего ты такой серьезный?.. В общем, по съемке мы договорились – я звякну, когда чего.

Увидев, что взгляд Осташова тем временем почему-то стал отстраненным, Наводничий помахал из стороны в сторону ладонью на уровне его лица.

– Володя, алле, ты здесь?

– Да, – серьезно ответил Владимир. – Я все видел – ты сейчас рукой качал. Послушай, а насчет этого скифа древнего – твой ленинский специалист определил, сколько этому воину было лет, когда он умер?

– Да. Ему примерно лет до двадцати пяти было, где-то наш ровесник, короче. Тогда люди долго не жили, это я тебе как историк говорю.

– А отчего он умер?

– А черт его знает. От болезни наверно.

– Может, дубиной по башке получил?

– Ха-ха, бейсбольной битой. Нет, это вряд ли. Если погиб, то, скорее всего, его из лука подстрелили, а может, зарезали – череп-то и кости все целые. Да какая тебе разница?

– Не знаю… – сказал Осташов и пожал плечами, а Василий сказал: «Понятненько» – и они распрощались.

Глава 6. Не в ту степь

Степь, покрытая яркой травой, тянулась от горизонта до горизонта. Из-за неоглядного размаха этих просторов казалось, что зеленый ковер стелется во все стороны ровно и гладко, но на самом деле поверхность его бугрилась небольшими пологими сопками.

Два подростка лет десяти, шедшие по весенней степи, время от времени поглядывали вверх и прибавляли шаг: небо быстро затягивалось тучами.

– Вроде бы идем не так уж и долго, а смотри, Чойбалсана уже не видать, ни одной пятиэтажки не видно, – сказал упитанный мальчик, одетый в черный тренировочный костюм. – Вов, как думаешь, мы правильно идем?

– Ну ты, Жень, даешь! Ты же сказал, что знаешь, где монгольское кладбище, – ответил Вова, худощавый паренек с пшеничными волосами. Он на ходу заправил в серые брюки выбившуюся из них красную рубашку, но сделал это напрасно, потому что тут же быстро наклонился к траве, и коротковатая рубашка вылезла наружу снова.

– Макака! – позвал он, подняв что-то с земли. – Глянь, какой я камень нашел. Драгоценный.

– Сам ты макака. Я – Макаров, – огрызнулся пухлый мальчик и, не оглядываясь, пошел вперед. Но, сделав несколько шагов, резко остановился и, развернувшись, сказал:

– Если я Макака, тогда твоя кличка – Осел.

– Почему это?

– Потому что твоя фамилия Осташов. Она на «ос» начинается, и «осел» на «ос» начинается. Значит, ты Осел. Ха-ха-ха, Осел, осел, осел!

– Сам ты ишак… Ну хорошо, ты не ишак. И не макака. Доволен? Жень! Ну гля сюда, я серьезно говорю – я драгоценный камень нашел.

Женя подбежал к Вове и с любопытством посмотрел на протянутую к нему руку; на ней лежал сине-розовый полупрозрачный камешек размером с майского жука. Камешек был идеально отполирован дождями и песками, и внутри него можно было увидеть тонкие фиолетовые прожилки.

– Ух, ты! Везет тебе, Вовчик! А может, он не драгоценный?

– Нет, сразу видно – драгоценный.

– Давай меняться. Ты мне – камушек, а я тебе – патрон от Калашника. Во, смотри – не стрелянный.

Вова взял у приятеля патрон и стал его внимательно рассматривать. Патрон был великолепный, совершенно новый: пуля крепко сидела на месте, медная кнопка капсюля была нетронутой, а болотного цвета гильза – без единой царапины. Вова держал перед собой на двух раскрытых ладонях камешек и патрон, и, судя по выражению лица, сердце его рвалось на части.

– Ну что, мена? – спросил Женя.

Последовало тягостное молчание.

– Нет, не пойдет, – наконец ответил Вова и вернул патрон. – Патрон я у отца попрошу, может быть, и принесет. Или еще где-нибудь достану. А драгоценность – это драгоценность.

– Ну и дурак, – сказал Женя и вдруг припал к земле. – Ух ты, а я зато цветок нашел. Такого ни у кого нет.

Женя сорвал под корень и показал Вове ирис, а когда поднял взгляд еще выше, чтобы увидеть произведенный на товарища эффект, то сразу понял, что на этот раз тот попался. Невыразимо нежные лиловые лепестки ириса пленили его до нужной кондиции – это было очевидно. И грех было этим не воспользоваться.

– Отдаю цветок за камешек, идет? А ты себе другой камень найдешь.

– А может, я себе и цветок такой же найду?

– Держи карман. Найдет он! Такие цветы только в Африке растут, это африканское растение, – не мигнув глазом сказал Женя. – А здесь он случайно вырос. Такое один раз в сто лет бывает, я в книжке читал.

Вова покружился на месте, оглядывая зеленое пространство вокруг, но нигде – ни вблизи, ни подальше – подобных цветов больше не было.

Вова, с печалью посмотрев на свой камушек, протянул его Жене. Между приятелями состоялся обмен, и оба стали придирчиво разглядывать приобретения.

– Вов, я, наверно, пойду уже домой, – сказал вдруг Женя, сжав в кулаке камешек. – Я вообще хотел, чтоб мы сегодня на Керулен пошли, а не на какое не кладбище. На кой это кладбище вообще нужно?

– Ну интересно же посмотреть.

– Нет там ничего интересного.

– А чего мы на Керулене не видели? Тысячу раз уже там были.

– Я себе донку новую сделал, хотел ее опробовать.

– Да ладно, завтра рыбу половим.

– Ты не видишь, сейчас уже дождь пойдет?

– Сыкло! Дождя испугался.

– Ты сам, небось, ссышь один на кладбище идти. Прилип ко мне, как банный лист. Иди один. Слабо?

– Я же там не был никогда. Ты! Псих! Как я место найду?

– Я там тоже всего один раз был. Я помню, что надо идти примерно прямо – и все. Да найдешь ты, если хочешь.

– Ну пойдем вместе, Жень. Подумаешь – дождь. В доте каком-нибудь подождем пока пройдет. Жень!

– Нет, мы промокнем. Мать потом ругаться будет. А если грязью опять заляпаюсь, еще по шее надает.

С этими словами Женя развернулся и пошел к городу.

– Макака чертова! Ну и вали к своей мамочке, придурок.

Сердито сопя, Вова двинулся дальше в степь.

Идти в одиночку на кладбище, да еще по безлюдной степи, действительно было страшновато, но он не останавливался.

Через некоторое время он на секунду обернулся – Жени уже видно не было. Позади, как и впереди, как и вообще вокруг, простиралась необъятная, пустая степь. Только полевые мыши время от времени выскакивали из своих норок, пугливо озирались и, пискнув, немедленно снова прятались в своих таинственных подземельях.

Скоро на его пути попался большой бетонный дот, каких в окрестностях Чойбалсана было немало. Некоторые из приятелей Вовы говорили, что доты остались еще со времен боев при Халхин-Голе. Другие утверждали, что их понастроили не очень давно, чтобы обороняться от китайцев, если те вдруг решат «захапать нашу Монголию». Отец в этот вопрос ясности тоже не внес, поскольку в момент, когда Вова спросил его об этом, он пребывал в плохом расположении духа и пробурчал в ответ что-то вроде «стоят себе и стоят, никому не мешают».

Дождь по-прежнему не начинался, но Вова в дот все равно зашел – из любопытства.

Внутри было сыро и сумрачно. Свет проникал сюда только из находящегося под самым потолком прямоугольного огневого окна да еще из входного проема.

Освоившись в полумраке, Вова обнаружил на полу несколько консервных банок и россыпь гильз от крупнокалиберного пулемета. Гильзы, как и банки, оказались безнадежно ржавыми. Он наступил ногой на одну из них, и гильза с хрустом смялась – Вова даже не стал за ней нагибаться.

Потом он аккуратно вложил цветок ириса в нагрудный карман и полез по бетонным ступеням к окну. Ступеней было всего четыре, однако они были столь высокими, что Вове пришлось не идти наверх, а карабкаться. Взобравшись на последнюю, особенно крутую ступень, Вова посмотрел наружу. По пустой степи скакал гонимый ветром высохший куст перекати-поля. Вова оперся локтями о бетон подоконника, сложил руки, будто сжимает в них пулемет, и сам себе скомандовал:

– По врагам советской родины… Огонь!

В глухом помещении раздалось азартное «ту-ду-дуф, ту-ду-дуф». Вова поворачивался в окне, держа несущийся куст на воображаемом прицеле.

Но одинокий куст-шар быстро скрылся из вида.

Вова влез на подоконник, затем, выпустив ноги наружу, перевернулся на живот, повис на стене, держась пальцами за край окна, спрыгнул на землю и пошел дальше.

Ветер дул с правого бока и равномерно усиливался. Небо то совершенно темнело, то неожиданно местами прояснялось. Жаворонки, если и взлетали, то лишь потому, что, завидев приближение маленького человека, старались отвлечь его внимание от гнезд. Однако их тревога была лишней: птичьи тайны в данный момент мальчика не интересовали.

Прошагав с полчаса, Вова увидел монгольское кладбище. Никак не огороженное, оно представляло собой беспорядочное собрание могилок – без каких-либо надгробий. Когда он подошел ближе, то оказалось, что многие гробы не закопаны, а просто положены на поверхность земли и чуть присыпаны сверху грунтом. Причем с некоторых гробов ветры присыпку успели сдуть.

Вова вспомнил беседу своей матери с соседкой, когда женщины, сидя на кухне Осташовых, почему-то заговорили на траурные темы и начали обсуждать монгольские похоронные обычаи. Из того разговора, среди прочего, Вова узнал, что раньше монголы не закапывали умерших, и даже в гробы их не клали, а просто оставляли лежать в степи. В памяти Вовы сам собой воспроизвелся конец того разговора. «Ужас какой-то – эти монголы, – говорила, прихлебывая из чашки чай, соседка. – Люди, вроде, добрые, а родственников бросают на съедение животным, как дикари». «Как же они могут хоронить, если им религия не позволяет землю копать? – отвечала мать. – Из-за религии они только коней да верблюдов пасут, не сажают ничего, ни картошки своей не имеют, ни хлеба. Слушай, я в магазине сейчас была, хлеб дают прямо горячий». – «Ага, хорошо. Надо бы сходить. Ой, заговорились мы с тобой про этих косоглазых. Ну их! Наши теперь мало-помалу приучают их к культуре, так что никуда они не денутся, станут нормальной страной».

Побродив между могил, Вова заметил, что некоторые гробы лежат со слегка сдвинутыми крышками; внутри виднелись останки усопших. Вова забеспокоился: если какие-нибудь монголы вдруг явятся сейчас навестить могилы, то они наверняка решат, что крышки сдвинул именно он и, понятно дело, сильно разозлятся. Он с опаской огляделся по сторонам, но вокруг не было ни души.

Между тем, Вова с гордостью отметил про себя, что самих скелетов он не испугался. Зрелище, конечно, взволновало его, но не вызвало ни малейшего страха. Для Вовы лежащие в гробах усохшие человеческие останки были просто занятными предметами, которые он увидел впервые в жизни и которые поэтому достойны любопытства. Видом захоронений он остался доволен: осматривать их было даже интереснее, чем он предполагал.

Впрочем, кладбище было маленьким, и вскоре Вова дошел до его противоположного края. Здесь он увидел ровный ряд из нескольких свежеприготовленных, еще пустых могил, которые смотрелись среди остальных могил совершенно инородными. Их ровные стенки были сделаны из бетона.

Подойдя к кромке одной из этих могил, он заглянул вглубь (могила действительно была сделана на совесть глубокой) и увидел дно, которое тоже было бетонным. В могиле скопилось почти по колено дождевой воды. Вова догадался, что эти добротные бетонные пеналы сделали не монголы. «Это наши им приготовили, чтобы Монголия стала нормальной страной», – подумал он, снова вспомнив слова подруги матери.

Вова прошел вдоль всего бетонного ряда – во всех могилах стояла вода. И это было досадно, потому что, если бы могилы были сухими, то было бы здорово спрыгнуть вниз, на дно, а потом вылезти наружу. Впрочем, сообразил Вова, от этой забавы пришлось бы отказаться в любом случае: могилы были слишком глубокими, и выбраться оттуда у него вряд ли бы получилось.

Вова попробовал представить себе, как, собственно, можно хоронить людей в этих бетонных ямах. Выходило, что гробы придется опускать на воду, и они там будут плавать, как лодки в ванной. Впрочем, об этом Вова долго не думал, решив, что так, наверно, надо, – взрослым виднее, как правильно устраивать могилы.

И он побрел через кладбище назад, на этот раз оглядывая все вокруг более внимательно.

Неожиданно на слегка сдвинутой крышке одного из гробов Вова увидел несколько монет. Это была настоящая удача! Он с азартом собрал деньги и принялся пересчитывать их. Сумма, по мнению Вовы, набралась приличная – девяносто пять мунгов, почти тугрик. Некоторые из монет имели аккуратно рассверленные дырочки посредине. Он с радостью спрятал добычу в карман брюк и даже рассмеялся вслух, лихорадочно соображая, на шоколадку какого размера в военторге хватит этих денег.

Довольный, он невзначай снова взглянул на гроб. В широкой щели под сдвинутой крышкой можно было увидеть голые кости предплечья и кисти руки. Вова осмотрелся по сторонам и, убедившись, что степь вокруг по-прежнему пуста, сдвинул крышку еще немного. Затем еще. Затем еще, и тогда крышка окончательно сползла и завалилась набок.

Теперь скелет стал виден полностью. Череп и кости, лишь кое-где покрытые ветхими кусочками сгнившей одежды, были совершенно чистыми, и только грудная клетка оказалась наполненной чем-то, напоминавшим по фактуре вату – это было похоже на кокон огромной бабочки. Получалось, что под ребрами еще оставалась не вполне истлевшая плоть.

Пытаясь лучше рассмотреть череп, Вова чуть наклонился над гробом и увидел на дне его еще несколько монет. Он догадался, что их, скорее всего, положили родственники скончавшегося, чтобы умершему было хорошо на том свете. Вова не верил в загробную жизнь. Его родители были атеистами, да и учителя в школе, если об этом заходила речь, тоже с уверенностью говорили: ни загробного мира, ни богов, ни чертей нет. Верить в такую чушь, наставляли взрослые, могут только темные, глупые люди.

При виде свидетельства монгольского суеверия, Вова хмыкнул с чувством превосходства. Ему очень хотелось взять себе лежащие на дне гроба мунги (раз уж скелету они не нужны), однако тут он подумал, что родственники умершего, придя на обворованную могилу, пожалуй, расстроятся. Вове стало жаль этих неизвестных ему, пусть и отсталых, людей. Постояв немного, он вздохнул и не стал забирать деньги. Более того, он обошел могилу, надвинул деревянную крышку на место, вынул из кармана мунги, которые он мысленно уже потратил на шоколад, и, злясь на свою доброту, со стуком положил деньги обратно.

Увлекшись обследованием кладбища, Вова перестал обращать внимание на погоду и не заметил, как тучи окончательно почернели и слились в единую мрачную плоскость, низко нависшую над плоскостью степи. О надвигающейся грозе он вспомнил, только когда сверкнула молния и на землю полетели первые, редкие, но крупные капли. Сразу стало понятно, что сухим ему не только до дома, но и до пулеметного дота не добежать.

Но делать нечего, Вова, не разбирая пути, что есть духу припустился в сторону города.

Через несколько минут, однако, дождь неожиданно прекратился. Вова еще некоторое время по инерции бежал, но, споткнувшись об очередную кучку свежевыкопанной земли рядом с мышиной норой и чуть не растянувшись на влажной траве, остановился отдышаться. И тут прямо у своих ног он вдруг увидел то, что, по утверждению его приятеля Жени, случалось только однажды в сто лет – он увидел спрятавшийся в траве ирис. В шаге от первого рос еще один цветок, а дальше еще и еще.

– Ну, Макака, я тебе покажу африканское растение! – вслух сказал Вова и бросился собирать ирисы.

Набрав букетик, он поднялся с корточек и осмотрелся. Кладбища уже видно не было. Вову окружало пустое бескрайнее пространство, смыкавшееся вдали с черно-сизым небом. Над головой снова загрохотал гром. Ветер стал порывистым.

Неожиданно Вову охватила тревога: он вдруг понял, что, крутясь на корточках и собирая цветы, он потерял ориентировку. Вот-вот должен был начаться настоящий ливень, а Вова стоял в растерянности и не знал, в какую сторону двигаться. Он посмотрел на собранный им букет, вынул из нагрудного кармана изрядно помявшийся цветок, который достался ему в обмен на камушек, без сожаления выбросил его и положил в карман свежие ирисы.

Но где же находится город, куда бежать? Вова постарался успокоиться и стал тщательно осматривать пятачок, где собирал ирисы, пытаясь восстановить в памяти извилистый маршрут, проделанный им на корточках. После нескольких минут раздумий Вове показалось, что направление к дому найдено, и он понесся вперед.

Ливень, который дал ему значительную фору, вдруг, словно не в силах больше сдерживаться, грянул. И так грянул, что Вова сразу насквозь промок.

Бежать становилось все труднее. Причиной тому была не столько липнущая к телу, отяжелевшая одежда и раскисший, скользкий дерн, сколько неумолимо нарастающая уверенность в том, что он мчится не туда, куда надо.

Через некоторое время, которое показалось вечностью, совершенно обессилевший Вова увидел за стеной дождя серый дот. Однако это было совсем не то укрепление, которое попалось ему на пути к монгольскому кладбищу. Тут уж он не выдержал и заплакал.

Всхлипывая, Вова забрался в тесное помещение маленького дота, сел на валявшийся в углу полуразбитый деревянный ящик, выкрашенный в цвет хаки, затем прилег на него и под звуки дождя незаметно для себя уснул.

Когда он проснулся, было уже совсем темно.

Из дота Вова вышел в тоске. Было тошно даже подумать о том, как влетит ему от родителей, которые наверняка уже сходят с ума и ищут его по всей округе. Но это было не главное. Подлость ситуации состояла в другом: чтобы получить нагоняй, сопровождаемый серией тяжких подзатыльников, а возможно, и ударами куда ни попадя ремнем, ему еще предстояло хорошенько потрудиться – ведь надо было как-то найти дорогу и дойти до дома. И только в эту минуту ему наконец стало предельно ясно, что он действительно потерялся. Невдалеке послышался лай пробегавших мимо диких собак, который лишь добавил страху. Он замер и дождался, пока псы удалятся.

Ничто, ничто не могло подсказать ему верный путь к городу. От холода и отчаяния у него заболел живот, одеревенели ноги.

Однако Вова пересилил себя и решил все-таки попытаться сориентироваться. Он стал медленно, чтобы не услышали бездомные собаки, стая которых, возможно, была еще где-то рядом, обходить дот вокруг, и тут в прогале между двумя ближайшими сопками увидел огонек. Вова не смел верить глазам. Стараясь не топать и не шуршать травой, он поспешил на сопку. И какова же была его радость, когда с ее вершины ему открылся вид на вечерний Чойбалсан. Оказывается, все это время он был не так уж далеко от города! По-прежнему скользящими, бесшумными шагами Вова быстро пошел, почти побежал на огни.

Риэлтер Владимир Осташов открыл глаза – за тюлевыми занавесками, в кромешной тьме виднелись редкие светящиеся окна соседних домов. Он приподнялся в кровати. Насыщенный событиями первый день работы измотал его, но заснуть – видимо, из-за нервного перевозбуждения – никак не удавалось.

Он медленно спустил ноги на пол, так же медленно сел и, опершись локтями о колена, потер глаза, чтобы вернуться в реальность сквозь освеженные памятью картинки детства. Как далека теперь та весенняя степь! Когда все это было? Лет тринадцать назад. Больше, чем полжизни назад. Отца, кадрового офицера, тогда командировали в Монголию, и семья на три года поселилась в одном из бревенчатых домиков военного городка на окраине Чойбалсана. А куда делись те нежные ирисы? Никто не знает. Сохранился только детский рисунок, на котором выведенные акварелью фиолетовые цветы росли сквозь глазницы лежащего в траве черепа. Да, точно, это был череп с двумя фиолетовыми фонтанчиками, бьющими из глазниц. Как вспомнил Владимир, череп был изображен неуверенным простым карандашом и выглядел неподобающе весело. Рисунок он нарисовал в ночь после путешествия на монгольское кладбище: по окончании нешуточной трепки отец поставил его в угол и запретил трогаться с места до утра, но когда родители заснули, маленький Вова тихонько вышел из угла, взял карандаши и краски и, усевшись за стол на кухне, как мог поделился с бумагой своими впечатлениями от прошедшего дня.

Владимиру захотелось отыскать в шкафу коробку со своими детскими рисунками и просмотреть их, но было лень копошиться в шифоньере среди ночи. Он встал, нащупал во тьме на тумбочке пачку сигарет, зажигалку, не одеваясь, в трусах, вышел на балкон и закурил.

«Какого черта вдруг вспомнилось это кладбище?» – недоумевал Владимир. В обычной ситуации вопрос был бы риторическим, потому что детские воспоминания всегда наплывали без особых причин. Но только не в этот раз. Осташов быстро сообразил, в чем дело: видимо, на него слишком сильное впечатление произвела фотография скифской мумии, показанная ему репортером Наводничим. Владимир вспомнил, как спросил у Василия, что там у скифа на плече выколото, и как тот ответил: «Олень. Рука двигалась – и олень бежал». При чем здесь татуировка? Ни при чем. Дело в самом скифе. Мумия на фото жутко походит на останки, которые Осташов видел в детстве, в тех монгольских гробах. Да, вот что. Скелеты. Смерть.

Надо сказать, в последнее время Владимир вообще стал часто и с какой-то особой серьезностью задумываться о том, что такое смерть, о том, что остается на земле после ухода человека и какой смысл в связи этим имеет его собственная жизнь. Это началось несколько месяцев назад. Ни с того ни с сего он чуть ли не с отчаянием начал ощущать, что его покидает детская, ни на чем не основанная, аксиоматичная уверенность в собственном бессмертии. Ни малейших внешних поводов к тому вроде бы не возникало. Просто Осташов стал вдруг отчетливо понимать, что придет день (и нельзя исключать, что этот день может наступить уже завтра), и он исчезнет. Канет в никуда. И ничего в мире не изменится. На смену очередному утру, осознавал Владимир, как ни в чем не бывало придет полдень, затем настанет вечер, планета будет по-прежнему кружить вокруг Солнца – с одним лишь новым нюансом: в одном из бесчисленных городов на ее поверхности уже не окажется человека, которого зовут Владимир Осташов. Его тело, беспомощное тело превратится в останки и неотвратимо истлеет. Но гораздо раньше, чем это произойдет, – а именно в самый момент смерти – пропадут, словно и не было, улетучатся раз и навсегда его мысли, чувства, ощущения. И некому будет даже подумать эту самую мысль: «Вот меня и не стало». Это будет первая в его жизни (или смерти?) мысль, которой уже некуда прийти.

Конечно, раздумья о смерти не были диковинкой для Владимира, он и раньше осознавал конечность жизни. Впервые пугающие мысли стали приходить на ум еще в детстве, но тогда он чаще думал о смертности родителей, потому что был уверен, что они должны умереть раньше него. И ему становилось бесконечно жалко их. Иногда ночью, когда не спалось и его одолевали эти страхи, он вставал с кровати, подходил к спящим матери и отцу и тихонько гладил их по волосам. И на глаза его наворачивались слезы.

Позже, повзрослев, Владимир стал понимать, что никакой очередности в смертности не бывает – и стал страшиться неотвратимого ухода в никуда. Но отчего-то именно сегодня, именно сейчас его понимание собственной бренности стало вдруг бескомпромиссно чистым. И почти невыносимым.

Осташов прислонился к перилам балкона, глубоко затянулся и, подняв лицо к ночному небу, с силой, словно желая тем самым избавиться от угрюмых дум, выпустил струю дыма гаубично вверх. Густой клубящийся куст, выросший над ним в безветренном воздухе, несколько секунд постоял на месте, а затем медленно развеялся, и Владимиру вновь открылся вид на звездное небо. Оптимизма эта картина ему не добавила. Бесконечность космической пропасти с ее неизмеримыми масштабами, расстояниями и временами слишком наглядно иллюстрировала ничтожность человеческого существования.

В голове Осташова снова всплыл образ скифской мумии. Две с лишним тысячи лет назад, с унынием думал Владимир, этот парень носился на лошади по степям, охотился, воевал, кого-то любил, кого-то ненавидел, строил планы, красовался перед девчонками, татушку (наверно, модную по тем временам) себе на плече сделал, в общем – жил. А теперь осталось только засохшее тело. И это еще чудо, что оно сохранилось. С тех пор, как этот скиф умер, сотни миллионов людей появились на Земле и исчезли, и от них не осталось вообще ничего – даже нескольких связанных между собой молекул.

А ведь и его, Осташова, уже сегодня могло бы на этом свете и не быть. Дорожная катастрофа, финка в случайной драке, кирпич с крыши, в конце концов, – да мало ли причин – и все, его нет. В принципе, подумал Владимир, можно считать себя несуществующим, начиная уже со следующей секунды, вот прямо сейчас. Какая разница для этих звезд в вышине, когда именно он умрет? Что секунда, что целый век – для вселенной без разницы. Не хватит никакой фантазии даже представить себе, насколько мизерное и жалкое значение для всего мироздания имеет его жизнь.

Как ни странно, от этой мысли ему неожиданно стало удивительно легко. Потому что вместе с ничтожностью жизни стали казаться бесконечно мелкими и связанные с ней переживания, заботы, страхи. Осташов вспомнил фирму недвижимости «Граунд+», вспомнил, с каким трепетом он шел на собеседование к гендиректору Букореву, и даже вслух – впрочем, как-то растерянно – рассмеялся. Какая чушь! Какая мелкая, мышиная возня!

«Да, можно считать, что меня уже нет, – подумал Владимир. – Некоторые из моих школьных или институтских знакомых уже умерли, и я бы мог. Но я все-таки живу. Значит, можно считать, что моя жизнь – это уже вторая жизнь, и она совсем не связана с первой. Это просто такой подарок – вторая жизнь. И делай в ней все что хочешь!» Осташов при этой мысли как бы воспарил над собой. Увидел собственную персону со стороны. И что ему особенно понравилось, почувствовал себя невероятно обновленным и всесильным. Это было доселе совершенно неизвестное ему ощущение. Оказывается, можно вот так, без всякого эпического повода начать жить иначе, чем привык. Осташов почувствовал, что может ставить перед собой любые, самые смелые и грандиозные цели, и, главное, абсолютно никто не в состоянии помешать ему в их достижении. Было ощущение, что он, как герой сказки, вдруг узнал волшебное слово, которое открыло ему сказочную пещеру с несметными сокровищами. «Сезам» сработал – черпай ведром и трать направо и налево.

Оставалось только наметить, чего именно ему хотелось бы добиться. Чего? Да всего, чего угодно!

По некотором размышлении, однако, выяснилось, что с налету придумать по-настоящему достойные задачи не очень-то получается. Возникла проблема: на что конкретно израсходовать нежданно свалившееся на него богатство? К чему приложить свои феноменальные силы?

Владимир закурил вторую сигарету. Действительно, чего ему хочется больше всего? Денег? Деньги – это, конечно, хорошо. Но что такое деньги (по космическим масштабам)? Нет, это слишком мелко. Может быть, стать наконец знаменитым художником? Взять, и прямо с утра написать маслом какую-нибудь картину. Неважно, какую, главное – гениальную. Но уже в момент появления этой идеи он понял, что ее придется оставить. Около полугода назад он прекратил рисовать именно потому, что стало очевидно: он не знает, какие картины хочет писать. У него хорошо получались только виды старой Москвы. Улочки, подворотни, дворики, тупики. И никогда – люди. То есть он умел похоже и правильно – не придерешься – изображать человека. Но в его портретах всегда чего-то не хватало. Быть может, чего-то самого нужного, основного. И Осташов решил, что не будет больше трогать краски – пока не сообразит, чего он в жизни не понимает. То ли сам про это узнает, то ли люди каким-то образом невзначай подскажут или обстоятельства. Даже свои любимые улицы он перестал рисовать. Поскольку ему стало казаться, что, если уж по-честному, то и в улицах на его холстах тоже чего-то не достает. В общем, Владимир решил, что надо выждать время.

А если бы он мог прямо сейчас написать что-то супер-пупер, продолжил свои размышления Осташов, – что-то мирового класса? Ну и что? Ну завтра стал бы, предположим, крутой знаменитостью. И что? Сколько их, великих художников? Пруд пруди! И он будет одним из них. Всего лишь! И кроме того, как долго зрители смогут любоваться его произведениями? Тысячу лет? Три тысячи? А что будет с картинами через десять тысяч лет? Это же только холсты с красками, а не каменные скуотптуры. Конечно, к тому времени люди, возможно, придумают, как сохранять картины в течение тысячелетий. Придумали же, как сохранять тело Ленина. Но еще вопрос: будет ли его творчество интересно кому-то через десять, двадцать, пятьдесят тысяч лет? И будет ли вообще тогда существовать человечество?

Круг замыкался. Выходило, что на свете нет жизненных целей, достижение которых составило бы равноценную альтернативу самому факту жизни.

По спине Осташова пробежала дрожь. Впереди опять замаячил страх смерти, и Владимир поспешил освободиться из этого мысленного капкана. «Для начала можно бросить курить, я как раз давно хотел, – подумал Осташов. – Вот и новая, вторая жизнь – бросил курить. Просто так. Потому что захотелось. Потому что могу».

Он сделал последнюю затяжку, без сожаления вдавил окурок в пепельницу и вернулся в комнату.

Владимир чувствовал, что больше не в состоянии размышлять на эти темы: очень уж близки были его логические построения к черте, за которой вновь открывалась пропасть, полная леденящего страха и ужаса. «Какого черта, человеку дано осознавать все это? – подумал Владимир. – Растения и животные гораздо счастливее нас».

Глава 7. Ост

«Растения и животные счастливее нас, – продолжил свою мысль Владимир, – хотя они, наверное, думают о людях то же самое».

Он включил свет, присел на край кровати и огляделся, пытаясь найти себе какое-нибудь занятие.

Кроме узкой кровати, в его комнате находились платяной шкаф, письменный стол, на котором помещался маленький телевизор и аудиосистема, да еще потертый стул и большой стационарный мольберт в углу. Немудрящую обстановку, впрочем, скрашивали картины, в изобилии развешанные по стенам. В основном здесь висели полотна, написанные маслом, но попадались и акварели, и маленькие рисунки, выполненные углем, серебряным карандашом, пастелью и даже просто цветными карандашами.

Рядом с умело нарисованными портретами, пейзажами и натюрмортами соседствовали явно ученические работы, и объединяло эту разномастную домашнюю галерею, пожалуй, только одно – в нижнем углу каждой картины была подпись: «Ост». Подписываться таким образом Осташов придумал, еще будучи подростком, когда это слово навевало ему мечты о путешествиях и приключениях в духе историй Жюля Верна и Роберта Льюиса Стивенсона.

В последний раз свою трехбуквенную подпись Владимир вывел под портретом матери. На картине молодая женщина (Осташов рисовал ее по старой фотографии) была в светлом платье, с распущенными, ниспадающими на плечи и спину темными волосами; она сидела на мотоцикле, опираясь ногой о землю. Одной рукой женщина держалась за рукоятку руля (пальцы – на рычаге газа), а другой сжимала ключ, вставленный в скважину зажигания. Казалось, еще миг – и она заведет двигатель и укатит по проселочной дороге туда, куда был устремлен ее задорный взгляд – в солнечные да веселые просторы.

Картина далась легко, и вначале Осташову понравилась. Но очень скоро он вдруг взглянул на нее по-новому и чуть не выбросил.

С тех-то пор Владимир и разуверился в своих способностях и впал, как лягушка по осени, в творческий анабиоз.

Однако следует пояснить, что перед этим Осташов испытал еще одно серьезное разочарование. Неожиданно для себя он пришел к удручающему выводу: живопись в России никому не нужна.

В этом скорбном мнении о стране Осташов утвердился эмпирическим путем, когда пытался торговать своими картинами на рынке «Вернисаж», в Измайлово. Зимой он арендовал там стол с навесом и в течение месяца простоял в ряду между ядреной бабищей, продававшей матрешек, и хмурым типом, прилавок которого был завален военной амуницией советского образца.

Вообще-то, ярмарка не специализировалась на картинах, как таковых. В основном здесь продавали другое: сарафаны, пуховые платки, деревянные пасхальные яйца, новодельные под старину и восстановленные старые иконы, игрушки, патефоны, коромысла – словом, все, чем русская народная традиция, а также давнишняя советская и даже дореволюционная промышленность могли украсить быт. Что же до художников, то их жиденькая стайка кучковалась со своими произведениями в дальних рядах, куда не всякий покупатель забредал. Но Владимиру от дома до «Вернисажа» было рукой подать, и это обстоятельство стало решающим: вставать ни свет, ни заря, чтобы ездить куда-то дальше, было выше его сил.

К собратьям по искусству на рынке Осташов не примкнул. Место, которое он выбрал, на языке торговцев называлось проходным, то есть располагалось недалеко от входа и считалось выгодным. Правда, за такой прилавок и платить надо было вдвое больше, чем за столик на отшибе. Но Владимир, уверенный, что его картины расхватают быстро, без сомнений выложил сорок тысяч рублей. Хотя при этом в администрации рынка он долго спорил с управляющим, настаивая на том, чтобы арендовать торговое место только на неделю, ну в крайнем случае – на две.

– Почему я должен платить за целый месяц? – кипятился Осташов. – Я продам свои картины – и все.

– Я еще раз говорю: меньше, чем на месяц мы места не сдаем, – ответил управляющий, круглый дядя с лукавыми глазками. – Остальное – дело ваше. Это же не моя проблема – сколько вы и чего продадите. И, кстати, тем более не моя проблема – продадите ли вообще хоть что-то.

И ведь как в воду глядел, подлец. За весь месяц у Владимира не взяли ни одной картины.

В последний день Осташов, понурый и печальный, пришел в конторку администрации, чтобы продлить аренду, однако управляющий ему отказал:

– Извините, но ваше место с завтрашнего дня арендовано другими людьми – на год вперед.

– А почему вы сдали мое место без моего ведома. Надо же было у меня спросить. А может, я бы тоже взял его на год?

– Вообще-то их аренда была оформлена еще месяц назад, когда вы приходили сюда в первый раз. Но я вам тогда этого не сказал, потому что вы, насколько я понял, задерживаться не собирались. И я думаю, ничего такого страшного не случилось. Мы можем предложить вам на выбор несколько других мест – в том секторе, где все художники продают свою продукцию. Я так понимаю, торговля у вас пошла отлично, раз вы хотите продлить аренду. И это очень хорошо, руководство рынка это всегда приветствует.

Хитроглазый кругляк-управляющий лгал. Он был прекрасно осведомлен обо всем, что происходило в любом уголке подведомственной территории, и конечно, он знал про фиаско Осташова.

Владимир запахнул свое темное пальто, поглубже надвинул на лоб кроличью ушанку и молча вышел наружу.

Он медленно побрел вдоль пестрых торговых рядов, время от времени бесцельно останавливаясь то у одного, то у другого прилавка.

Около стола, на котором высились многоярусные пирамиды из расписных шкатулок, Осташов задержался надолго. Внимательно рассматривая мелкие детали рисунков на боках и крышках шкатулок, Владимир вдруг вспомнил прочитанную в каком-то географическом журнале статью о древней вилле, откопанной археологами на берегу Средиземного моря. Где именно располагалась вилла, Осташов не помнил. Как не помнил он и многих других подробностей. Например, древнегреческая ли это была вилла, или она принадлежала некоему римскому патрицию. Но главное, собственно, заключалось не в этом. А в том, что полы гостиного зала в этом особнячке украшала мозаика, которая в точности имитировала объедки и прочий мусор. Читая заметку, Владимир отметил про себя, что хозяин древней виллы, заказавший себе это дизайнерское решение, пожалуй, был большой хохмач. На фотографии, помещенной рядом со статьей, было хорошо видно, с какой дотошностью безвестный художник изобразил арбузные и апельсиновые корки, огрызки яблок, обглоданные кости.

Владимир не сразу понял, отчего вдруг ему припомнилась эта мозаика. «А, вот что, – сообразил наконец он. – Если бы какой-нибудь богатый заказчик заказал мне оформить площадку перед крыльцом своего особняка в Подмосковье, то я бы сделал так. Закатал бы площадку в асфальт и прямо в нем, в асфальте, выложил бы мозаику в стиле этих шкатулок. Да-да! Это было бы то, что надо! Так, а каким должен быть материал мозаики? Так-так. А! Слегка глянцевым, вот каким».

Осташов почувствовал что-то вроде лихорадки, всегда сопровождавшей его, когда он размышлял над сюжетами картин. В подобные минуты его пронизывала почти физическая дрожь. Это состояние было верным предвестником того счастливого момента, когда вдруг, после долгих поисков и мучений, ему в голову приходила идея, которая одним махом разрешала все противоречия.

«Весь рисунок, целиком, должен быть виден только с высоты, с балкона особняка, – горячечно думал Владимир. – Это должна быть русская тройка – кони скачут во всю прыть. Так. А отдельные детали мозаики, каждый отдельный ее фрагментик должен представлять собой опавший лист какого-то дерева. Когда кто-нибудь будет идти по площадке, то у него должно возникать впечатление, будто дворник не успел подмести листву, будто под ногами беспорядочно валяются всякие листья. Какие там должны быть листья? Ну, всякие, разные: кленовые, липовые, дубовые, осиновые, рябиновые. Да! А вся картина будет видна только с расстояния, сверху, с балкона, или из окон второго, там, или третьего этажа. Так-так-так! И причем особенно классно это будет смотреться после дождя, когда асфальт будет глубоко черным, как фон на этих шкатулках».

Из мечтательного состояния Осташова вывел старичок, который, подойдя к прилавку, сказал продавщице:

– Откуда эти шкатулки?

– Из Палеха, – ответила продавщица – женщина из тех типажей, которых за глаза называют «Рязанью»: под теплым цветастым платком копна русых волос, нос картошкой, щеки на морозце горят снегирями.

– Ага, – сказал старик, прищурившись, – значит, мастера в Палехе их делают, да?

– Да.

– А потом они их красками раскрашивают, лаком покрывают, да?

– Да.

– А вы, значит, здесь эти шкатулочки продаете, да?

– Да-да. Что будете покупать-то, дедуля? – спросила продавщица, не понимая, к чему тот клонит.

– А вы сами откуда?

– В смысле?

– «В смысле», – передразнил ее дед. – А в том смысле, что люди где-то там работают и за это копейки получают, а вы тут собрались, перекупщики чертовы.

– Что это вы, дедуля?

– Спекулянты!

– Да чего вы тут раскричались? Поговорить, что ли, не с кем?

– Понаехали! Ворье! Бандиты! Ты не отворачивайся, ты мне скажи, откуда ты сама-то?

– Из Биробиджана, – с издевкой сказала женщина. – Иди отсюда к чертям! Дурак старый!

Старик немедленно умолк и двинулся прочь, словно только этих магических слов и ждал.

Раскипятившаяся торговка со злостью посмотрела на Владимира.

– А вы что хотели?

Осташов не ответил, потому что не слышал вопроса, в это время он думал: «Да, мозаика из опавших листьев… Опавшие листья на черной от дождя земле, на черном асфальте. В стиле Палеха… Палех – это русская осень. Теплые цвета на жутко черном фоне… Как будто в пропасть все летит… Или в космос…»

Он зашагал дальше по торговому ряду, размышляя, сколько долларов можно было бы запросить за оформление такой площадки с какого-нибудь нувориша. Тысячи три? Нет, мало. Лучше – семь. Да, семь было бы в самый раз. На семь тысяч долларов можно много чего сделать. Во-первых, матери можно будет отвалить денег. Ну, сколько? Тысячи три – пусть порадуется, пусть в кои-то веки почувствует себя богатой. И отцу дать три тысячи – он в последнее время постоянно теряет работу: не успеет куда-то устроиться, как уже эта фирма разоряется или сокращение штатов проводит, и отец сразу вылетает. А на оставшиеся деньги можно купить машину или еще что-нибудь такое. А можно снять себе квартиру на год. Хотя нет, на год уже денег, наверно, будет недостаточно. Черт возьми, как это мало – семь тысяч! А ведь, казалось бы, сумма солидная. Отхватить семь тысяч за раз – это действительно круто. Что же тогда делать с этими деньгами?

Владимир столь самозабвенно окунулся в грезы и размышления о гонораре, что только спустя некоторое время вспомнил: а ведь никакого богатого заказчика, никакой площадки с мозаикой под Палех и, соответственно, никаких семи тысяч в его жизни не существует.

Возвращение к реальности пришлось на тот момент, когда он приблизился к странному прилавку. Хозяин этого стола, улыбчивый парень, торговал старинными стеклянными емкостями.

– Желаем чего-нибудь приобрести? – спросил он Осташова, улыбнувшись еще шире.

Владимир не ответил.

Он стоял и смотрел на склянки с угрюмым недоумением: кому все это может понадобиться? Осташов взял со стола самую большую бутылку. На боку конусовидного сосуда было отлито «Шустовъ».

– В начале века в такие бутылки разливался знаменитый шустовский коньяк. Гремел на всю Россию, – прокомментировал продавец.

«Из этой бутылки мог Врубель наполнять себе бокал, – подумал Осташов. – Мог и Бакст. И Саврасов. Хотя нет, этот алкаш вряд ли бокалом пользовался. Прямо из бутылки, наверно, хлестал».

– Бери – всего пятьдесят тысяч рублей, – сказал улыбчивый парень, увидев, что Владимир кладет бутылку на место.

Осташов проигнорировал призыв торговца. Постояв еще немного, он молча взял с прилавка малюсенький флакон с литым двуглавым орлом и литой же надписью «Аптека».

– Десять тысяч, – сказал продавец.

Владимир вздохнул. Склянка ему была ни к чему.

– Семь тысяч, – сказал парень.

Осташов нахмурился еще больше.

– Пять тысяч… Три…

Владимир уже и не рад был, что остановился у наполненного стеклом прилавка.

– Очень уж дорого, – сказал он первое, что пришло ему в голову.

– Вот что, друг, – ответил вмиг посерьезневший парень. – Дешевле я продать не могу – это ж товар не уважать. Возьми даром, раз тебе очень надо.

Парень говорил искренне, это было видно.

Осташов поставил пузырек на стол и побрел по «Вернисажу», стараясь не задерживаться у прилавков.

Путешествуя таким образом, он в конце концов дошел до сектора, где располагались художники.

– Здорово, коллега, – приветствовал его бородатый мужичок лет сорока пяти, который держал в руке половину бутерброда с колбасой. Одетый в теплый тулуп, этот художник источал довольство и спокойствие. Он сидел, откинувшись на спинку складного стула. Перед мужичком помещался застеленный газетой деревянный ящик, который был сервирован на одну персону: на нем стояла поллитровка «Столичной» и маленький стаканчик. За спиной бородатого художника располагалось три решетчатых стенда, увешанных малоформатными копиями классических полотен. Особенно много было почему-то копий картины «Грачи прилетели».

– Привет, – со вздохом ответил Владимир.

– Как темпы торговли?

– Нулевые. Весь месяц…

– Нулевые? Ха-ха-ха, ха-ха-ха.

Художник, казалось, очень обрадовался, но, увидев, что Осташов совсем помрачнел, бородач смутился и закашлялся.

– Неужели ничего не идет? Ты же, я знаю, почти у входа торгуешь. Правильно? Хм. Странно. Ты садись, – художник кивнул на второй ящик, валявшийся рядом с его импровизированным столиком. – Садись, в ногах правды нет.

– Но нет ее и выше, – ответил Осташов, похлопав себя по ягодице. Однако, помедлив, все же сел.

Мужичок достал из сумки еще один стаканчик и поставил его рядом с первым.

– Напиток у меня, как видишь, есть, а вот закуска уже практически, – бородатый художник с аппетитом впился в бутерброд, – вакуфка практивмнифки кончилаф.

Мужичок без суеты доел бутерброд и философски добавил:

– Это не беда, что закусить нечем. Раз надо, закуска будет.

И правда, откуда ни возьмись, рядом с ними появилась рябая тетка с кастрюлей.

– Кому пирожки горячие? Чебуреки называются. Чебуреки, чебуреки!

– Tchebureque? – озадаченно переспросил оказавшийся поблизости негр-покупатель, на котором было стильное длиннополое пальто и только что купленная фуражка офицера советских ВВС. Негр, видимо, попал в эту часть рынка по недоразумению: обычно иностранцы дальше рядов с матрешками и военным обмундированием не заходили.

– Я-я, фольксваген, – поддержала светскую беседу тетка с кастрюлей, тут же, впрочем, забыв про иностранца, – это был не ее клиент. – Мальчики! – обратилась она к Владимиру и бородатому художнику. – Вам сколько штук?

– Два, – сказал бородач. Он взял у торговки чебуреки, положил их на ящик и вынул из внутреннего кармана своего тулупа кошелек.

В кошельке он копался ровно столько времени, сколько потребовалось Осташову, чтобы расплатиться с теткой.

– А, ты уже дал деньги, ну ладно, – сказал художник, пряча кошелек обратно. Затем он взял чебуреки и протянул один Владимиру.

– Подкрепись, а то у тебя вид такой несчастный – всех покупателей мне распугаешь.

– Где они есть, покупатели эти?

– Что, совсем дела плохи? – мужичок взялся за бутылку и проникновенно посмотрел на Владимира.

– Месяц торгую, и ни одной, – представляешь? – ни одной картины не продал.

Художник понимающе налил.

Выпили.

Откусили от беляшей.

– Ты почем картины-то продаешь? – спросил мужичок.

– Самую дешевую я оцениваю в двести долларов.

Услышав это, художник поперхнулся.

– How mach is it? – неожиданно подал голос негр, который тем временем подошел к стендам бородатого мужичка. Темный указательный палец был наставлен на картину с изображением златоглавой сельской церкви, проступающей сквозь пелену метели.

– Твенти долларс, – ответил художник, вставая со стула.

Негр завертел головой.

– О’кей, фифтен, – сказал мужичок и немедленно снова сел на стул, а усевшись, тут же отвернулся от иностранца, всем своим видом показывая, что это последняя цена и что, более того, ему вообще безразлично, купят ли у него эту картину.

Негр начал отсчитывать деньги.

Когда он, взяв картину, удалился, художник помахал перед носом Осташова зеленоватыми купюрами и спрятал их в карман.

– Вот как надо продавать товар. Учись, пока я жив.

– Моя самая дешевая картина стоит двести долларов, – набычившись, сказал Владимир.

– Может, и стоит. Но ведь ее не покупают. Понимаешь? – художник налил по второй. – Спрос рождает предложение.

– Нет, – задумчиво помолчав, сказал Владимир, – в искусстве все наоборот: сначала предложение, а потом – спрос.

– Хэх! А кто говорит об искусстве? Речь-то – о торговле. Прочувствуй разницу. А если уж ты хочешь воспарить и продавать картины задорого, то надо сначала в моду войти. Вон как Витас Фасонов. Знаешь такого художника?

– Его каждая собака знает.

– Вот именно. Он, слышал, что недавно учудил? Выставил в галерее икону, где Христос с топором во лбу. По лицу – кровища, и топор так натурально нарисован.

– Какая пошлятина! Я не верующий, и мне в общем до фонаря, но это пошло и гнусно.

– За то какая пресса была! Возмущение общественности, протесты священников! Представляю, сколько после этого он получил заказов на портреты.

– Если все так просто, чего ж ты сам такой скандал не устроишь?

– Кому я нужен? А Витас – это имя.

Мужичок поднял стакан. Осташов тоже. Они чокнулись и выпили.

– Я этого Фасонова знал, когда он еще был никому не известным задрыгой, – неспешно продолжил бородатый художник. – Портвейн с ним сколько раз по подъездам пили. А знаешь, как у него все началось? Он однажды через одну свою бабу получил заказ на портрет. От какого-то, не помню, генерала КГБ, что ли. Портрет нарисовал грамотно: очень похоже, а в то же время сделал человека немного красивее, немного посолидней, чем на самом деле. Ну, тому понравилось – он порекомендовал Витаса своему дружку из ЦК КПСС. Нарисовал этого второго, из ЦК – тот пихнул его дальше. И пошло-поехало. Понимаешь, это же вообще самый лучший способ прыгнуть из грязи в князи – приклеиваешься к великим мира сего, и они тебя на своем хвосте вытаскивают. Ты обрати внимание, как эти ведущие на телевидении известными становятся. Приходит на экран новый мальчик, начинает вести какую-нибудь передачу. Какую – неважно, главное, чтобы быть в кадре рядом со знаменитыми певцами там, или политиками, артистами.

Мало-помалу художник начал раздражаться.

– Годик-два такой мальчонка берет интервью у знаменитостей, – бородач говорил все громче. – А потом смотришь, он уже и сам вроде как знаменитость. Уже его и в кино вдруг сниматься приглашают, уже он в каких-то жюри заседает – тоже мне авторитет, мать его так, судья хренов…

– Здорово, господа художники, – прервал речь мужичка подошедший к собеседникам казак. В том, что это был именно казак, сомневаться не приходилось: одетый в казачью форму, при погонах, он держал в руке нагайку. Посмотрев на бутылку водки, казак спросил:

– Какие планы? Напиться и подраться?

– Ну, Кондратич, ты же меня знаешь, – ответил художник. – Когда это я буянил? Мы так, по чуть-чуть. Ты сам-то грамульку принять не хочешь?

– Нет, спасибо, у меня своя настойка есть, я ее – вечером, после работы, а сейчас нельзя, – сказал казак и пошел дальше, скрипя сапогами по притоптанному снегу.

– Ладно, давай действительно пока больше не пить, – сказал бородач Осташову, убирая бутылку в сумку. – А то сейчас эту приговорим, за второй побежим – и хана.

– Как скажешь. Послушай, я вот все понять не могу, почему здесь казаки охранниками работают? Клоунада какая-то.

– Да это директор рынка придумал. Мол, раз тут народными промыслами торгуют, значит, и охрана должна быть национальная. А что – мне нравится. Они же настоящие казаки. Со Ставрополя, кажется. Хорошие ребята. Наших, если кто напьется, никогда ментам не сдают.

– Ну ладно, я пойду.

– Ты ближе к вечеру подходи, допьем пузырь. Можешь сразу и второй приносить – один черт придется еще брать.

Осташову не хотелось много пить, но, поскольку художник угостил его, он почувствовал себя должным ему. «Надо выкатить бутылку», – подумал Владимир и сказал:

– А где тут водка поблизости продается? Я как-то еще не покупал ее здесь ни разу.

– А ты давай мне деньги – я возьму. Я как раз собирался отойти в магазинчик. Вот так, вот и отлично, – бородач взял у Владимира деньги и спрятал их в кошелек. – Ну, подходи позже. Тебя, кстати, как зовут-то?

– Володя.

– А я – Коля.

И они пожали друг другу руки.

«Да, грачи прилетели, – подумал Владимир, бросив взгляд на стенды бородатого художника. – Прилетели, сели и никуда уже не улетят. Фасонов ему не нравится! А кому он нравится? Если уж ты очень принципиальный, нечего тогда и самому грачей рисовать. Неужели и я могу стать таким?.. Таким… завистником и… бездарью… и полным козлом?»

Придя к своему прилавку, Осташов не стал спрашивать у соседей, интересовался ли кто из покупателей его товаром. Он собрал картины, связал их, взвалил на спину и покинул «Вернисаж» навсегда.

Дома он снова развесил полотна по стенам, и с тех пор они свое место не покидали. И новые картины к ним не прибавлялись.

Последней работой Владимира, как уже было сказано, стал портрет матери, законченный накануне его торговой эпопеи. На картине молодая женщина сидела на мотоцикле. Казалось, еще миг – и она умчит по проселочной дороге в солнечные да веселые просторы.

На этот портрет, как и на другие висящие в комнате картины, Владимир со временем почти перестал обращать внимание. Из предмета ежедневных захватывающих размышлений они превратились в банальную часть обстановки.

Так было и сейчас, когда Осташов вернулся с балкона, где его терзали мысли о смерти. Он присел на край кровати и стал оглядываться по сторонам, пытаясь найти себе какое-нибудь занятие. Несмотря на то, что минуту назад он решил начать вторую, совершенно не связанную с первой, блистательную жизнь, Владимир чувствовал в глубине души неуверенность и дисгармонию: очень уж близки были его логические построения к черте, за которой вновь начинала маячить мысль о неминуемости смерти.

Взгляд Осташова привычно, не задерживаясь, скользил по картинам. Но едва в поле его зрения оказался портрет матери, Владимир вздрогнул.

Ему припомнилось, как однажды в детстве, когда мать была молодой, а он, соответственно, – маленьким карапузом, она привела его в кабинет врача. У Вовы болело ухо, и доктор, быстро обнаружив причину боли – серную пробку, – решил вымыть ее марганцевым раствором. Приготовления к процедуре повергли Вову в панику. Врач положил на столик сверкающую металлическую воронку, изогнутую эмалированную ванночку и главное, самое чудовищное – огромных размеров шприц. Вова быстро слез с процедурного кресла, вскочил на колени матери, которая сидела на стуле рядом, и, уткнувшись в ее кофточку, горько зарыдал. Мать долго уговаривала его снова сесть в кресло, но это было бесполезно. Вова выл и лил слезы до тех пор, пока мать не сказала:

– Ладно, пойдем домой. Пробка сама вылезет, правда доктор? Не бойся, зайчик мой родной, все будет хорошо, успокойся.

Вспомнив сейчас этот случай, Осташов вдруг пожалел, что не может снова стать маленьким. Ему захотелось уткнуться, как много лет назад, в мягкую кофточку. Захотелось, чтобы мама с любовью погладила его по голове и сказала ласковым голосом: «Не бойся, зайчик, все будет хорошо, ты никогда не умрешь».

Впрочем, Владимир тут же устыдился этой секундной слабости и взял себя в руки. «Ничем она не поможет, – подумал Осташов. – Я на свете один. И я сам все могу».

Он встал и бодро прошелся по комнате.

– Так, курить я бросил, – вслух сам себе сказал Владимир. – Теперь надо мускулы подкачать. Это всегда пригодится.

«Интересно, сколько раз я смогу отжаться без передышки?» – подумал Осташов.

Он лег на ковер и начал упражнение.

Эксперимент показал, что его максимум – это 21 отжимание подряд. Результатом Владимир остался крайне недоволен.

Немного отдышавшись, он вновь прильнул к ковру и начал отжиматься. Руки его дрожали, лицо налилось краской, с каждым разом отрывать тело от пола становилось все труднее.

– Ты чего это? – неожиданно прозвучал с порога голос матери.

Осташов обмяк и распластался на ковре.

– Не спится что-то, – проговорил он хрипло.

Сообразив, что лежит перед матерью в одних трусах, Владимир медленно, тяжело дыша, поднялся, сел на стул, снял с его спинки шорты, надел их и, наконец, поднял взгляд.

На лице матери было беспокойство, так надоевшее Владимиру в последние годы.

– У тебя… – сказала она.

– …все в порядке, Володенька? – весело продолжил ее обычную фразу Осташов. – Ха-ха. Я угадал? Мама, со мной все в полнейшем порядке.

Владимир невольно сравнил стоящую в дверях мать с девушкой на портрете. «Она здорово сдала после ухода папаши, – подумал он. – А времени-то прошло – всего два года». Перед ним стояла женщина с диагнозом: «Живет прошлым». Она уже не вспрыгнет на мотоцикл и не укатит ни в какие солнечные да веселые просторы. Потому что свои веселые просторы она уже проехала.

Осташов отметил про себя, что, пожалуй, впервые оценивает ее вот так, отстранено, будто совершенно чужого человека.

– Не передразнивай мать, – сказала она и пошла на кухню, бормоча на ходу: – Весь в отца. Все в балаган превращают. Никакой ответственности…

Взяв из шкафа полотенце, Владимир отправился принять душ.

Когда он вышел из ванной, мать уже снова спала, из ее комнаты доносился негромкий храп.

Осташов вышел на балкон.

Уже вовсю светало, зеленый двор внизу дышал свежестью, пели птицы.

Осташов, сотрясаясь, зевнул. Надо было хоть немного поспать – скоро на работу.

Зайдя обратно в комнату, он вспомнил, что обещал фотографу Василию попозировать на одной из живописных улочек в роли художника.

Владимир слегка выдвинул из угла большой стационарный мольберт – за ним у стены обнаружился мольберт поменьше, который в сложенном виде был похож на фанерный портфель. Чтобы после работы не ездить за ним специально, Осташов решил взять его с собой прямо с утра. Он перенес этот деревянный кейс в прихожую («Иначе забуду») и, сказав вслух: «Позавтракать, что ли?» – завалился в постель.

Владимир быстро проваливался в сон, мысли путались.

Вдруг ему представилось, будто он скифский всадник, быстро скачущий по весенней степи. Фантазия вмиг поглотила его, и Владимир стал на некоторое время диким кочевником. Себя, несущегося на взмыленном коне, Осташов увидел при этом несколько со стороны: в воображении он наблюдал за собой, как могла бы наблюдать за ним птица, неотступно парящая по-над лошадью. Это было захватывающее зрелище! Вот он мчится во весь дух по густой траве, грива лошади развевается в горячем потоке воздуха, и полощутся за плечами всадника две тугие темные косы.

Всадник мчался, а взгляд Осташова, вернее, птица, наблюдающая за всадником, вдруг стала отставать, отставать и затем полностью остановилась, зависнув около какого-то куста, мимо которого воин только что проскакал. Ветви куста виделись черными, словно находились, в отличие от всадника, в тени. Всадник быстро удалялся, а черный куст начал расти, все более закрывая собой обзор, и вскоре всю картину поглотила мгла.

Глава 8. Второй день в недвижимости

Дверь фирмы «Граунд плюс» открылась, и Осташов, прижав к себе сложенный мольберт, тут же шагнул внутрь. При этом он чуть не наступил на ноги впустившему его охраннику Хлобыстину, – да и наступил бы, если бы тот не отскочил в сторону.

– Ты чего ломишься, как раненый носорог? – сказал Григорий.

Владимир в ответ так неистово посмотрел ему в глаза, словно собирался сказать что-то уничижительное. Хлобыстина, однако, это не смутило. На лице его отразилось искреннее любопытство – и не более того.

Осташов, в свою очередь, тоже стал с любопытством рассматривать охранника.

«Вот стоит Григорий, – подумал при этом Владимир. – Он сейчас что-то сказал. Как он это сделал? Он на выдохе подвигал челюстью и поворочал языком, и от этого в воздухе произошли колебания. Как глупо! Он думал, что в его действии есть смысл. А никакого смысла не было. Он этого не понимает, потому что совсем не думает о том, что придет его время и он умрет. А я понимаю: я уже сегодня ночью умер, и теперь живу вторую жизнь».

– Гриша, а почему ты до сих пор на посту? – индифферентным тоном спросил Владимир. – Тебя же, вроде, должны были сменить.

– Сменщик попросил побыть вместо него до пяти, – ответил Хлобыстин, закрывая входную дверь. – А мне не жалко.

– Понятно, – сказал Осташов и пошел по коридору.

– Может, тебе похмелиться надо? – сказал ему вдогонку Григорий.

Владимир пропустил вопрос мимо ушей.

– Если че, заходи, у меня пиво есть, – участливо добавил Хлобыстин.

Осташов ничего не ответил и быстро прошествовал к отделу купли-продажи.

– Ну что, обмывал вчера первую сделку? – спросил его начальник отдела Мухин, едва он вошел в компьютерный зал.

– Нет, – ответил Владимир и, обведя взглядом коллег, добавил: – Всем добрый день.

Сотрудники, которые уже давно сидели за компьютерами и телефонами, с интересом посмотрели на Осташова. Риэлтер Михаил Варламов при этом напряг свое умное лицо. Милая брюнетка Софья Пелехацкая прищурилась. Юрий Битуев, как всегда, насупил кустистые брови. Симпатичная шатенка Наталья Кузькина улыбнулась и с энтузиазмом сказала:

– Привет.

– Значит, говоришь, не поддавал вчера? – сказал Мухин. – А если ты посмотришь в зеркало, то оно тебе другое скажет. Сам весь белый, а под глазами синева. Похоже, от души повеселился, да?

– Нет.

Владимир подчеркнуто спокойно выдержал подозрительный взгляд Мухина, еще раз, уже довольно грубо сказал: «Нет», – и решительно прошел к своему рабочему месту.

Его соседка по столу Ия приветственно тряхнула хвостом волос, Осташов кивнул в ответ, поставил мольберт у стены и сел за компьютер. Остальные тоже принялись за свои занятия. И только начальник отдела стоял недвижим. Мухин о чем-то думал. Некоторое время он, сжав губы и прищурившись, смотрел в пол, а затем медленно подошел к Осташову, встал рядом и, глядя из-за плеча Владимира в его монитор, сказал:

– Тот факт, что сотрудник фирмы совершил вчера сделку, еще не означает, что сегодня этот сотрудник может позволить себе опаздывать на работу. На первый раз я ограничусь предупреждением. Но если такое будет повторяться, то тогда я буду вынужден доложить об этом руководству. И хочу сразу предупредить, что это может повлиять на проценты, которые этот сотрудник будет получать со следующих сделок. Владимир, когда я говорю, что это может повлиять на проценты, это означает, что проценты снизятся. Вы меня понимаете?

Осташову вдруг стало смешно. «И этот туда же, – подумал он. – Жует воздух. А спроси, зачем жует, – хрен ответит». С искренней, щедрой улыбкой на лице Владимир обернулся к Мухину и, окинув его, словно неразумного ребенка, снисходительным взглядом, ответил:

– Конечно, понимаю. Чего же тут непонятного?

Мухин слегка опешил.

– Вот и отлично, – сказал он и пошел вдоль ряда сидящих за столами сотрудников, которые уже не обращали внимания ни на самого Мухина, ни на Осташова. В зале стоял обычный гомон и гул.

Владимир тоже с головой окунулся в работу. На окружающую действительность он обращал внимание лишь тогда, когда технический секретарь отдела Катя, приняв телефонный звонок от клиента и заполнив соответствующий бланк, подзывала к себе Мухина, чтобы показать ему очередную свежую заявку на покупку квартиры. В такие моменты Осташов делал вид, будто занят работой на компьютере, а сам внимательно слушал, о какой квартире идет речь. Он все ждал, что начальник отдела переадресует заявку ему. Но Мухин даже не поворачивался в сторону Владимира. Телефон Кати трезвонил почти без умолка, заявки поступали одна за другой, словно вся Москва решила вдруг обзавестись при посредстве фирмы «Граунд+» новой недвижимостью, но вот уже некоторые из сотрудников получили по второй заявке, а Осташову все еще не перепало ни одной. «Муха! – подумал Владимир. – Решил слегка подрессировать меня, сволочь».

Осташов упорно пытался выловить в заводях компьютерной памяти сколько-нибудь стоящие варианты продажи квартир, но все впустую, рыбка не давалась – ни велика, ни мала. Квартиры оказывались то уже проданными, то недоступными из-за слишком длинной цепочки посредников. Еще труднее было поймать клиента-покупателя. Ситуация повторялась до одури. Хороший, толстомясый клиент выскальзывал, как сом из намыленных рук, а мелкие покупатели красноперками бросались врассыпную, едва он обращал на них внимание.

Владимир заскучал. Делать дело, которое не приводило ни к какому, даже мало-мальски путному результату, становилась все тягостней. К тому же давала о себе знать бессонная ночь. Голова его начала туманиться. Вскоре Осташов стал клевать носом.

Насилу удерживая в приподнятом состоянии отяжелевшие веки, он огляделся по сторонам. Вокруг по-прежнему кипела работа. Он бросил взгляд на Ию. Она, положив телефонную трубку, эпохально встала и, протискиваясь между стеной и спинкой его стула, проворковала:

– Чего ты квелый такой, Володя? Покурить не хочешь?

– Нет, – сказал Осташов. Он окончательно впал в предсонное оцепенение и ничего не мог с этим поделать.

– Может, тебе подушку принести? Ты только намекни – я организую, – сказала Ия и обратилась к девушке, занимавшей место перед Владимиром:

– Русанова, Аньчик, пошли, что ли, покурим?

Девушка (та самая, что заходила в лабораторию хранителя тела Ленина, когда там фотографировал Наводничий), – девушка с белокурыми волосами, ниспадающими на плечи, пружинисто встала. Поправив плечики своей легкой бордовой кофты и подтянув небесного цвета джинсы, она посмотрела через плечо на сонного Осташова, который как раз в этот момент закрыл глаза и особенно низко кивнул головой. Девушка хихикнула и пошла вслед за Ией. «Чего она хихикает? – вяло подумал Владимир, на секунду открыв глаза и посмотрев на удаляющихся девушек. – Интересно, что это за Аньчик? Я ее вчера здесь не видел… Может, пойти покурить, взбодриться? Нет, в своей второй жизни я не курю. Пошли они все к черту… Сейчас я это… немного посижу, отдохну, а потом все равно найду себе классный вариант».

Когда Ия и Анна вернулись в зал, Осташов, уронив голову на грудь, мирно посапывал, а Мухин, стоя несколько поодаль, в упор смотрел на него.

Лицо Мухина при этом выражало досаду и пренебрежение. Он взирал на Владимира с видом прославленного гладиатора, который (неожиданно для себя и собравшейся на трибунах публики) слишком быстро поверг в прах другого известного бойца – с виду такого мощного и опасного, а на поверку оказавшегося полным ничтожеством, деревенщиной, пастухом, не достойным появляться на священной арене. Оглянувшись на вошедших девушек, Мухин торжествующе улыбнулся, как бы приглашая их в свидетели ситуации.

– Т-с-с, тихо, – довольно громко сказал он, приложив палец ко рту. – Смотрите, не разбудите надежду и гордость нашей фирмы. Он во сне уже и сделку, наверно, устроил. А вот прям сейчас он уже, наверно, комиссионные получает. Сейчас самый сладкий момент!

Большинство сотрудников отдела поутихли и обратили взоры на Владимира. Осташов, между тем, почувствовав из-за неожиданно установившейся тишины, что что-то не так, встрепенулся и стал с удивлением смотреть по сторонам.

Окружающие взорвались смехом.

Смеялись, или хотя бы улыбались, – все. Но только не Мухин. Начальник отдела был сосредоточен и серьезен. Для него смех сотрудников означал одно: трибуны дружно опустили большой палец вниз, публика хочет немедленной смерти истекающего кровью противника, и победившему гладиатору остается лишь добить его одним эффектным ударом. Вопрос состоял только в том, каким оружием это сделать.

В этот момент на столе у технического секретаря зазвонил телефон.

Катя подняла трубку и почти сразу подозвала к себе Мухина. Она зажала трубку ладонью, пошептала ему что-то на ухо, после чего начальник отдела сказал блондинке, которая все еще стояла с Ией в центре зала:

– Аня, это звонит клиент по фамилии Кукин.

– А, да, это мой клиент, – ответила Русанова и направилась к своему столу. – Катя переключи, пожалуйста, звонок на меня.

– Нет, Катя, – сказал Мухин, не оборачиваясь при этом к Кате, а продолжая смотреть на Анну. – Подожди с переключением. Попроси клиента подождать минуточку – пусть он повисит на трубке, если может. Аня! Этот клиент ищет однокомнатную квартиру в центре.

– Да-да, я в курсе.

– Я в курсе, что ты в курсе, – сказал Мухин. – И я, кроме того, в курсе, что ты работаешь по этой заявке уже почти два месяца. И никакого результата. Что ты на это скажешь?

– Что я скажу? – задумчиво ответила Анна, заняв свое рабочее место. – У меня такое впечатление, что ему вообще не очень-то важен результат.

– А я тебе на это вот что скажу. Клиент, который ездит на «Мерседесе» и который регулярно тратит время на просмотр квартир, все-таки заинтересован в результате. И мы здесь тоже работаем не ради процесса, а ради результата. Поэтому интересы тут, я думаю, совпадают. Правильно я рассуждаю?

– Да, это – в точку, интересы совпадают, – глядя в окно, по-прежнему задумчиво произнесла Русанова.

– В общем, я принимаю решение: эту заявку, Аня, я у вас забираю. И передаю ее Владимиру Осташову. Владимир, я уверен, что даже с таким клиентом, как этот, вы сможете найти общий язык. Я уверен, что вы не дадите ему повода разочароваться в нашей фирме.

Мухин взял из руки Кати телефонную трубку и сказал:

– Алле, здравствуйте, с вами говорит начальник отдела купли-продажи Александр Витальевич Мухин. Наша сотрудница, которая до сих пор работала по вашей заявке, к сожалению, занята в настоящее время другим поручением. Поэтому я переключу сейчас вас на другого сотрудника. Что? Нет-нет, Анна будет занята другой заявкой очень долгое время. Нет, и завтра она не сможет, это долговременный проект, и я думаю, в ближайшие месяцы она не сможет заниматься вашей заявкой.

Начальник отдела положил трубку на стол.

– Давай, Кать, брось этот звонок на Владимира, – сказал Мухин тоном, каким обычно дают команду «фас».

– Алле, – взяв свою трубку и прокашлявшись, сказал Осташов. – Добрый день. Меня зовут Владимир Святославович.

– Привет, – послышался неестественно бодрый голос в трубке. – Тебе сколько лет?

– Э-э, а что?

– Ну, не больше двадцати пяти, я так по голосу слышу, да?

– Да.

– Ну а мне чуть за тридцать. Поэтому давай, что ли, без отчеств обойдемся?

– Давай.

– Меня Иваном зовут. Ну, чего там с Анькой-то приключилось, ее нет, что ли, в офисе?

– Нет, она здесь, просто мне поручили заниматься ее заявкой.

– А… Ну-ка, перекинь звонок ей, я с ней поговорю, пока ты будешь варианты мне искать. Только по-тихарца звонок перекинь, не афишируй там, а то у вас начальничек какой-то быковатый.

– Без проблем, только я хотел узнать, какая квартира нужна?

– Володь, у вас же есть моя заявка. Посмотри там. Ну чего я по сто раз буду одну байду рассказывать? Хорошо?

– Конечно, хорошо, – сказал Осташов. – Кому охота одну байду сто раз рассказывать? Девяносто девять раз – еще куда ни шло, а сто – это уже перебор.

Он все больше склонялся к выводу, что обладатель чрезмерно энергичного голоса в телефонной трубке отчасти пьян. Владимир привстал и, наклонившись вперед, тронул Анну за локоть.

– С тобой хотят поговорить, – приглушенно сказал он ей. – Только потом обратно мне звонок верни.

Владимир хотел подойти к Кате, чтобы взять у нее данные по запросу Ивана Кукина, но сообразил, что поскольку заявка была подана два месяца назад, то информация о ней уже давно должна содержаться в компьютере. Осташов начал нажимать на клавиши. На экране монитора открылось нужное окно, и тут он вспомнил, что сегодня уже натыкался на эту заявку. Более того, не зная, что она закреплена за Русановой, он уже пытался найти Ивану подходящий вариант, и из этой затеи ничего не вышло.

Владимир еще раз внимательно просмотрел высвеченную на экране таблицу. Клиенту требовалась однокомнатная квартира в центре города. Причем ни один из параметров, которые обычно волнуют покупателей жилья, Кукина не интересовал. «Удаленность от метро», «Этаж квартиры/этажность здания», «Наличие балкона», «Состояние квартиры», «Покрытие пола», «Наличие лифта», – во всех этих и других графах заявки стоял прочерк. Исключение составляла только графа «Цена», в ней значилось: «До 1500 долл./кв. метр».

– Ия, подскажи, пожалуйста, почем сейчас может идти квадратный метр в центре города? – спросил Осташов у соседки.

– Где-то по две штуки.

– Не меньше?

– Всяко бывает, конечно. Но дешевле тысячи восьмисот за метр – практически нереально. Если найдешь такую хату, скажи, мы ее вмиг пристроим.

«Дармовщину ищет, – подумал Владимир. – А где ее взять? Да, молодец Мухин, хорошую заявочку мне подкинул, просто пальчики оближешь. Сколько придется искать такой дешевый вариант? Два месяца, как Аня? Или три? С таким заказом, наверно, можно и год провозиться».

Осташов оторвал взгляд от монитора.

Анна продолжала беседовать по телефону. Впрочем, говорил в основном, видимо, Иван, поскольку она лишь время от времени тихим голосом роняла то «да», то «нет». Наконец блондинка повернулась к Владимиру и спросила:

– Ты нашел что-нибудь для него?

– Скажи ему, пусть перезвонит завтра, – ответил Осташов. – Или лучше я сам ему позвоню, когда найду вариант.

Владимир набрал номер телефона Семена Александровича – маклера, с помощью которого он вчера так быстро нашел квартиру для фотографа Василия. Он позвонил ему в надежде на повторение чуда, но Семен Александрович на сей раз ничем посодействовать ему не смог.

– Нет, ни прямо сейчас, ни позже я вам такой квартиры не дам, – сказал маклер. – Я даже искать ее не буду, и записывать себе это не буду, пустыми фантазиями я не занимаюсь. И вам, молодой человек, не советую. Если будет реальный заказ, звоните, всегда к вашим услугам.

– А у вас реальный заказ есть? – сказал Владимир и, еще не закончив свой вопрос, услышал в трубке скорые гудки отбоя.

– До свиданья, – сказал Осташов, уже положив трубку.

– Что, повторить вчерашний подвиг не удается? – спросила его, полуобернувшись, Русанова. – Странно. Про тебя тут уже такая слава идет, что ты варианты, как звезды с неба, хватаешь.

Осташов хотел ответить в том духе, что еще не вечер и, мол, будет вечер – будут и звезды, но, чуть подумав, сказал:

– Аня, ты извини, что я занимаюсь твоим клиентом. Получается, что я тебе дорогу перебежал. Если хочешь, я не буду ничего делать по этой заявке.

– Я не на это намекала, – строго сказала Анна.

– А на что?

– Я вообще ни на что не намекала. Ты меня совсем не так понял. Я сказала только то, что сказала… Кстати… Ты извиняешься, как будто уже нашел клиенту квартиру, ха-ха.

– А я думаю, что найти такую квартиру проще пареной репы. То есть не пойми это так, что репа запарится, пока такую квартиру найдешь. Я не на это намекал. Я сказал только то, что сказал.

Анна полностью повернулась на своем крутящемся стуле и весело глянула на Владимира, видимо, ожидая увидеть на его лице ответную улыбку. Но Осташов не улыбнулся.

Русанова прищурилась, пытаясь отыскать в его глазах хоть какую-то несерьезность, но тщетно. Анна хмыкнула и отвернулась.

«Что дальше делать?» – подумал Владимир и перевел взгляд на Мухина, который все это время прохаживался по залу. На очередном повороте Мухин остановился и сказал техническому секретарю:

– Катя, если я вдруг кому-то буду нужен, я – у себя. Пойду чайку попью.

– Ну вот, кто-то работает, а кто-то отдыхает, – отозвалась Катя.

– Да уж конечно, – сказал Мухин. – Как будто я кому-то запрещаю чаи гонять на рабочем месте. Кстати, – обратился он уже к залу. – Кто у нас новенький и не знает, вон в углу чайник, можно принести свою чашку и пить чай. Но работа все равно прежде всего. Работайте, негры, солнце еще высоко.

Мухин скрылся за малоприметной дверью в углу зала.

– Володя. Осташов, – позвала Катя, зажав рукой телефонную трубку. – Запиши заявку, тут люди как раз однушку в центре продают. Может, тебе подойдет. Только потом в любом случае занеси все данные в бланк и мне на стол положи. Господи, клиенты сегодня с ума посходили, звонят и звонят.

Катя набрала трехзначный номер и положила трубку. На столе Осташова запиликал телефон.

– Софья, посиди за меня, – сказала Катя, – я в магазин сбегаю, а то у нас сахар кончился.

– Сейчас иду, – сказала Софья Пелехацкая. – Ой, слушай, Кать, заодно возьми и мне кофе со сливками в пакетиках.

Владимир поднял трубку.

– Алле, агентство недвижимости «Граунд плюс», слушаю вас, – почти автоматически повторил он фразу, с которой громко начинала свои разговоры с клиентами Катя.

– Алле, – послышался в трубке глухой мужской голос. – Вы записываете? Короче, у нас однушка есть. Метро… э-э… «Площадь Ногина» – как там она сейчас называется?

– «Китай-город».

– Да, от метро десять минут пешком. Третий пятиэтажного. Старый кирпич, но дом после капремонта. Общая площадь – сорок семь метров, жилая – двадцать пять, кухня – девять, есть холл. Санузел совмещенный, паркет, есть балкон. Телефон отключен за неуплату, но недавно – можно, короче, восстановить. Я врать не буду, состояние квартиры – вилы, но она не убитая, это точно. Документы готовы, жилец уже выписан и уже прописан на новом месте. Продаем срочно, шестьдесят тысяч, без торга.

Осташов старательно записал все сказанное, а также телефон незнакомца и спросил:

– Какие-то особые замечания по квартире имеются?

– Особые? Ну, особенно унитаз тута сломан, но мы его сейчас делаем. Больше ничего сказать не могу. Ну, хоп. Если чуть чего, звоните.

– Подождите. А как вас зовут?

– Камиль Петрович.

– Камиль Петрович, чуть чего уже настало. У меня есть покупатель. Давайте посмотрим вашу квартиру. Ну, скажем, через час-полтора вы можете ее показать?

– Могу. Я как раз сейчас здесь, давайте, буду ждать вас. Адрес тогда запишите: Хитровский переулок, дом 2, квартира 9. На двери там номера нет, но, как по лестнице на третий этаж подниметесь, сразу налево такая покоцаная дверь будет, деревянная.

Владимир взглянул на заполненный бланк заявки. «Можно бы поднять цену сразу на десятку», – подумал он и пододвинул к себе клавиатуру. Открыв программу «Калькулятор», Осташов быстро подсчитал, сколько в этом случае составят стандартные пять процентов, которые берет фирма с покупателя. Сумма – три с половиной тысячи долларов – смотрелась красиво. Тем более что с накинутой «десяткой» это было бы уже тринадцать с половиной тысяч. Замечтавшись, он машинально набрал номер Кукина.

– Опочки! – воскликнул Иван, услышав от Осташова, что «пора идти покупать квартиру». – То есть вот так вот, да? Нет, мне это нравится. Ладно, пойдем покупать квартиру.

Осташов продиктовал адрес (без номера квартиры) и назначил встречу у подъезда.

– Володь, квартиру мы сейчас съездим посмотрим, базара нет, и я ее сразу куплю, это тоже без вопросов, и все это, конечно, ништяк. Только сначала, может, ты цену назовешь? Ха-ха-ха, ну, так, мне чисто интересно.

– Семьдесят три с половиной, – неожиданно для себя выпалил Осташов.

– Так, ага, – сказал Иван. – Это по сколько гринов за метр-то получается? Сейчас я калькулятор возьму… Так… Это вообще-то больше, чем по полторы штуки за квадрат. А поторговаться там нельзя?

– Думаю, можно. Я поторгуюсь. Хотя даже если они на торг не пойдут, цена, на мой взгляд, и так гораздо ниже рыночной.

– Ну, посмотрим-посмотрим. Давай, до встречи.

Перед тем, как отправиться на просмотр, Осташов набрал номер продавца. Владимир подумал, что будет нелишним сделать ему предупреждение, которое, как он не раз слышал, делали сторонним посредникам другие сотрудники отдела.

– Камиль Петрович, – сказал он твердо. – Покупателя я скоро приведу, это остается без изменений. Но у меня есть одно условие: о цене с моим клиентом буду говорить только я. Вы на этот счет вообще с ним не должны разговаривать, идет?

– Мне об этом говорить не надо. Я не первый день в недвижимости кручусь. Ну, кстати, я тоже тут посредником получаюсь, и вам тоже не надо говорить с моим клиентом. Сегодня на показе квартиры его дома не будет, но потом он будет, и, короче, на будущее имейте в виду.

– Меня об этом предупреждать тоже не надо. Я уже второй день в недвижимости.

Осташов, не мешкая, отключил компьютер и пошел к выходу. По пути он попросил Катю передать Мухину, что отправляется на просмотр, и, положив на ее стол заполненный бланк, быстро вышел из зала.

В бумаге, положенной им на стол Кати, в графе «Цена от продавца» была проставлена цифра «70».

До трамвайной остановки он шел стремительно, почти бежал. Осташов опасался, как бы Кукин не прибыл на место раньше него и не встретился там с глазу на глаз с Камилем Петровичем. Конечно, Камиль Петрович обещал не обсуждать с покупателем цену квартиры. Но можно ли доверять его словам? Отчасти Владимира успокаивало то обстоятельство, что с Иваном он договорился встретиться у подъезда, а Камиль Петрович ждал их в квартире. Однако мало ли, как может сложиться ситуация. Вдруг Кукин из любопытства один поднимется на третий этаж. А там из двери случайно выглянет Камиль Петрович. Вот и все. После этого посредник им вообще будет не нужен.

Глава 9. Иван

Владимир вышел из метро, миновал прохладный подземный переход и поднялся на солнцепек Солянского проезда. Не обращая внимания на жару, маневрируя по узкому тротуару между разморенными пешеходами, он устремился вперед по Солянке. Осташов неплохо ориентировался в хитросплетениях центральных улочек Москвы и без всяких путеводителей и карт представлял себе, в каком направлении надо двигаться.

Что и говорить, в другое время он превратил бы поход по центру первопрестольной в неспешную прогулку с заглядыванием в каждый дворик и каждую арку, с любованием на затейливое пересечение линий крыш, замысловатое сочетание домов и построек разных эпох. Но сейчас виды старого города Владимира не интересовали, он спешил на просмотр квартиры.

Осташов быстро добрался до первого перекрестка, свернул налево, в Подколокольный переулок, однако затем вместо того, чтобы, никуда не сворачивая, двигаться по его дуге вплоть до Хитровского переулка, он вдруг засомневался в правильности пути и пошел по Малому Ивановскому. Этот маршрут, конечно, тоже был одним из кратчайших, но, когда позади остались Хохловский, Подкопаевский и Большой Трехсвятительский и перед ним открылось Бульварное кольцо, Владимиру стало ясно, что он дал маху. Через десять минут, поплутав еще немного по дворам, сильно запыхавшись, Осташов вышел наконец на то место, где Хитровский переулок кубарем и криво летел куда-то к черту вниз от Малого Трехсвятительского.

Стоя на безлюдном пятачке, образованном этим т-образным перекрестком, Владимир заметил припаркованный у левой обочины Хитровского переулка «Мерседес» салатового цвета. Это была одна из тех старых моделей, чей внешний дизайн так незамысловато воплотился в контурах советской «Волги». «Мерседес» стоял у ближайшего подъезда, и сквозь лобовое стекло было видно, что в салоне автомобиля никого нет. Сердце Владимира стукнуло. «Иван уже здесь, – подумал он. – Шустрый малый. А я-то размечтался, что у меня сегодня все повторяется, как со вчерашней сделкой».

Подойдя торопливыми шагами к истертым ступеням, ведущим к подъезду, Осташов увидел прямо над дверями лепной герб – два скрещенных топора.

Он взялся за дверную ручку, но тут его внимание привлекли два типа, вывернувшихся из арки, мимо которой он только что прошел. Оба были одеты бог знает во что, чуть ли не в рвань, и оба были пьяны; один, правда, лишь малость, второй же, которого первый почти тащил на себе, с трудом переставлял ноги. В зюзю пьяный гражданин в свою очередь вел на поводке безродную рыжую дворнягу. Впрочем, пес был трезв.

Компания, хаотично оглядевшись, направилась в сторону Осташова.

– Сейчас проветримся, – сказал тот, что вел пьяного товарища под руку. – И больше, Толян, сегодня уже ни капли не бухаем. А завтра – только по капелюшке, потому что надо просыхать.

– Я знаю, что ему надо, – отозвался Толян. – Ему природа нужна. Вот ты, Андрюха, ты это понимаешь?

– Кому природа нужна?

– Да ему, – ответил выпивоха и дернул пса за повод. – А здесь кругом асфальт снизу.

Тут он, споткнувшись, выскользнул из дружественных рук и рухнул.

– И сверху, – закончил Толян свою мысль, лежа на тротуаре и косясь на ставшее столь близким асфальтовое покрытие. Пес сел рядом и от души зевнул.

Андрюха по-борцовски ловким, отработанным движением ухватил Толяна и стал поднимать его на ноги.

Осташов отвернулся, открыл дверь и хотел уже войти в подъезд, но вдруг услышал, как сигнализация «Мерседеса» коротко чмокнула, как бы послав кому-то смачный воздушный поцелуй. Это был характерный звук сигнализации, которая отреагировала на команду брелка и разблокировала двери автомобиля. Владимир вновь обернулся и немало удивился, увидев брелок с ключами в руке Андрюхи. Откуда у подобной личности «Мерседес» (пусть и подержанный), было загадкой. Между тем, Андрюха прислонил приятеля к машине, открыл заднюю дверцу и сказал:

– Падай-ка лучше сюда.

Тот и не пошевелился.

– Ты прикинь, Андрюха, – скорбно сказал он, потрогав ссадину на скуле. – Ему же даже дристануть здесь как следует негде.

– Кому?

– Рыжему. Кому ж еще? – сказал Толян и улыбнулся собаке. – Да, мой хороший? Негде тебе присесть по-человечески. Как считаешь, Андрюх?

– Да, в нашем пьяном деле главное вовремя просраться и проспаться, – философски заметил Андрюха. – Толян. Ну что? Ты долго тут стоять будешь? Залезай, поедем на бульвар, подышим часик. И волчара твоя рыжая будет там, как на природе.

Толян наконец свалился на заднее сиденье. Андрюха впихнул внутрь его ноги, загнал в салон пса, закрыл дверцу и с облегчением вздохнул.

«Так, – подумал Осташов. – „Мерседес“ не Ивана. Я, значит, успел на просмотр первым».

– Извините, не подскажете, это по Хитровскому дом номер два? – спросил он у Андрюхи, который собирался уже занять водительское место.

– Нет. Вот все так ошибаются. Тут, куда вы идете, уже четвертый дом начинается. А во второй надо заходить со двора. Иди в арку, и там налево будут подъезды, – сказал Андрюха, махнув рукой в сторону подворотни, из которой он появился со своим приятелем.

Владимир вошел в арку и увидел тесный двор с несколькими деревьями и маленькой детской площадкой. Двор был проходным – другая арка вела из него на Малый Трехсвятительский. Из машин тут стояли лишь старенький желтый «Москвич» да еще серебристый джип «Тоета».

Поднявшись на третий этаж, Осташов остановился у обшарпанной деревянной двери, которая хранила на себе следы неоднократных взломов и последующего врезания новых замков. На месте, где должна была быть кнопка звонка, торчали два провода, обмотанных рассохшейся, покрытой жирной пылью изолентой. Какая публика обитает за такими дверями, известно. Владимир постучал, и через несколько секунд со словами: «На просмотр?», его впустил в квартиру на удивление чисто выбритый человек в отличном темном костюме и галстуке. В руке он держал веник.

Осташов вошел. Просторную прихожую тускло освещала бутылка. То есть освещала, конечно, лампа – обычная, свисающая с высокого потолка электрическая лампа, но поскольку она, наподобие сувенирного кораблика, была заключена в уемистую винную бутылку с неровно отколотым дном, то получалось, что свет исходил именно от бутылки. Владимир повел взглядом направо и налево. Кроме настенной вешалки с отломанными крючками, которые были без затей компенсированы вбитыми рядом толстыми гвоздями, и пустой коробки от телевизора, в холле ничего больше не было.

– Вы бы знали, что тут раньше творилось, – сказал человек в костюме, скуластое лицо которого в этот момент резко выхватил из окружающего полумрака прожекторный пучок света, струящийся вниз из ствола бутылки-абажура. Осташов снова посмотрел на странный абажур, потом на скуластое лицо, а затем заглянул за него – в приоткрытую дверь, ведущую в комнату, и увидел в комнате окно на улицу. Одна из секций окна напоминала фантастическую, квадратно разинутую пасть: из рамы острыми зубами торчали треугольники разбитого стекла.

– Проходите, – посторонился человек в пиджаке и, выставив для рукопожатия запястье, вместо ладони, добавил:

– Камиль Петрович. Извините, руки грязные, убираю тут немножко.

Отрекомендовавшись со своей стороны, Владимир прошел в комнату.

– Да-а-а, – сказал он. – Бывает хуже, но реже.

Рваные, заляпанные обои, колченогая, изодранная мебелишка, раздавленные прямо о паркет окурки, кругом клочки газет и целлофана, пивные крышки, рыбные хвосты и всякая подобная дрянь, по углам – множество пустых бутылок; комната производила удручающее впечатление. Но что Осташов сразу по достоинству оценил, так это чудесный вид из пыльного окна, выходившего в переулок: напротив, через дорогу, росло большое раскидистое дерево, и стояла в строительных лесах небольшая православная церковь, маленький купол которой (со свисающим ржавым крестом) располагался как раз на уровне взгляда. Картина создавала какое-то особенное настроение, вселяла в душу безмятежность и мир.

Камиль Петрович стал подметать пол.

– А клиент когда придет? – спросил он.

– Да вот должен подойти, – ответил Осташов. – А ваш клиент, я имею в виду, хозяин квартиры, он, я так смотрю…

– Ну, а что? Какой есть.

– Ну, да, понятно. А где он?

– Да… Он, это, отошел прогуляться с моим напарником. Я подумал, чего им тут мешаться, толпу создавать? Но вообще, если квартира покупателю понравится, мы можем совершить сделку и без хозяина. У меня уже есть от него доверенность на продажу.

– Ясно… А почему квартира так дешево продается?

– Все нормально, не волнуйтесь, и по документам все чисто, без проблем. Я бы и сам купил эту квартиру, но у меня просто нет времени возиться, ремонтировать… Потом же, ее отремонтируешь, еще надо искать хорошего покупателя. Конечно, тут бы лоск навести, она бы по другой цене пошла. Но времени нет. А мне нужно быстро деньги – и вперед, за следующую квартиру браться: у меня есть на примете один вариант расселения, и мне срочно деньги надо. Вообще, работы по Москве – только успевай.

Камиль Петрович зачерпнул в объемистый совок порцию мусора, сметенного в кучу в центре комнаты, отнес его в прихожую и опрокинул в коробку от телевизора. Повторив процедуру несколько раз и покончив с кучей, а также выбросив пустую вино-водочно-пивную посуду, он, брезгливо поморщившись, закрыл коробку.

– Пойду, руки помою, – сказал Камиль Петрович.

– А я спущусь вниз, – сказал Владимир, – посмотрю, может, покупатель подъехал. Да, Камиль Петрович, вот еще что: если вдруг покупатель спросит о цене…

– Это я помню. Если спросит, я молчу.

– Нет. Молчать не надо. Я прошу вас сказать: «Семьдесят».

Камиль Петрович не удивился, во всяком случае, выражение лица его ничуть не изменилось.

– Ладно. Ваш клиент – ваша цена, – сказал он.

Когда Осташов вышел из подъезда, оказалось, что Кукин уже приехал. Иван стоял рядом со своим черным «Мерседесом», подержанным, но не настолько дряхлым, как автомобиль, в который чуть ранее усаживалась пьяненькая двоица с собакой.

Владимир обратил внимание на то, что широкий «Мерседес» Ивана, для парковки которого во дворике не было места (два закутка, подходящих для этой цели, были заняты «Москвичем» и джипом «Тоета»), – широкий «Мерседес» наглухо перегородил узкую дорожку, так что проехать по ней другим автомобилям было теперь совершенно невозможно. Но Ивану, судя по всему, это было безразлично.

– Ждать себя заставляешь, – весело сказал Кукин, не здороваясь. Затем он снял темные очки, повесил их на уровне солнечного сплетения, зацепив дужкой за пуговицу своей синей сорочки, и улыбнулся в черные средней густоты усы, отчего стал похож на откормленного кота. Владимир пригляделся к Ивану и понял, что ошибся, когда во время телефонного разговора заподозрил его в нетрезвости. Кукин не был подшофе. Хотя, надо заметить, его манера говорить – с гусарским напором и одновременно несколько заплетающимся языком – и впрямь могла сбить с толку.

– Нам сюда, – сказал Осташов и быстро вошел в подъезд.

Осмотр квартиры протекал по преимуществу в молчании. Кукин пытался балагурить, но его шутливый тон никем поддержан не был. Даже на те вопросы Ивана, которые касались непосредственно жилища, Владимир отвечал вяло, ничего не приукрашивая, не выказывая ни малейшей заинтересованности, приличествующей роли посредника. Всем своим видом он как бы говорил: не хочешь – не бери, на квартиру с такой ценой и без тебя покупатели найдутся. Да и Камиль Петрович стал в присутствии клиента как-то особенно собран и немногословен.

В отношении Кукина Осташов испытывал противоречивые чувства. Ему не нравились бесцеремонные хитрецы, каким ему виделся Иван. Но одновременно этот, всем на свете довольный субъект с нахальным взглядом был чертовски обаятелен. Осташов было даже подумал, что они могли бы стать приятелями. Однако очень скоро в поведении Ивана обнаружилась одна весьма неприятная черта: он имел манеру даже при самой невинной теме разговора вдруг, прищурившись, в упор взглядывать в лицо собеседнику, словно надеясь застать человека врасплох и отыскать в его глазах какую-то тщательно скрываемую правду. И было очевидно, что Иван не сомневается в том, что его во всем, в любой мелочи хотят нагреть, – это подразумевалось как само собой разумеющееся.

Владимира коробило столь явное недоверие со стороны Ивана, хотя – интересное дело – в то же время его ничуть не смущало, что сам-то он собирался облапошить клиента на целых десять тысяч. Кукин просто не знал, насколько весомые имел основания, чтобы быть осмотрительным и настороженным.

Осташов, между тем, понимал, что поступает нечестно. Но это ведь бизнес, успокаивал он себя, и кукинская подозрительность лишь укрепляла его в сознании собственной правоты: если кто-то изначально не верит (и по всему заметно, никогда не поверит) в твою порядочность, то зачем поступать с ним порядочно?

Следует признать, что под внезапными взглядами Кукина в душе Владимира нет-нет, да и мелькала тень беспокойства, не узнал ли Иван как-нибудь об обмане. Но постепенно Осташов с этим справился. И действительно, как мог узнать клиент о лишней десятке? Владимир несколько раз задавался этим вопросом и, в конце концов, сообразил, что никак этого быть не могло.

Да, видать, матерый мне попался прохиндей, думал Осташов. А прикидывается тут сибирским валенком, лыбится постоянно, ну прямо Ванек Ваньком. Да, объегорить такого – это не для слабосильных. Но только не для меня, подумал Владимир, только не для того, кто начал новую, вторую жизнь!

Когда осмотр закончился, Камиль Петрович молча сунул Кукину в руки документы на квартиру и, отойдя к окну, закурил. Иван бегло просмотрел бумаги, передал их Владимиру и сказал:

– На, глянь, все ли тут в порядке. А я пока еще кое-что спрошу.

– Ну, чего, – сказал он, подойдя к Камилю Петровичу. – В принципе вариант мне более-менее подходит. В принципе. Но давайте уточним, сколько стоит квартира?

– Семьдесят, – не мигнув, ответил Камиль Петрович.

– Дороговато для этой норы. Тут в ремонт еще надо вложить огромные бабки. Я думаю, надо спустить цену. А? Ну что?

– От той цены, которую я назначил, – мрачно сказал Камиль Петрович, – я уступить не могу ни копейки. Это – что касается лично меня. А вообще, по цене все разговоры вы должны вести со своим маклером. Есть такое правило.

– То есть вот так вот, да? Ну хорошо. Володь, ты как?

– В смысле? – непонимающе поглядел на него Осташов.

– Ты можешь цену снизить?

– Давай о цене позже поговорим.

В этот момент в дверь квартиры постучали.

Камиль Петрович направился в прихожую и открыл дверь. Фигура Камиля Петровича заслоняла посетителя, но их разговор был Осташову и Кукину слышен.

– Это здесь можно квартиру посмотреть? – спросил посетитель.

– Да, но вы пришли раньше, чем мы договаривались. Сейчас тута смотрит первый клиент.

– Ну и что?

– Ну то: если он скажет, что берет, то вы уже посмотреть не сможете. Какой смысл?

– Как это «какой смысл»?! Я же ясно по телефону сказал: мой шеф уже готов взять эту квартиру, только посмотреть на нее надо. Нельзя же покупать, вообще не глядя.

– Наверно, нельзя. Но вы же не сказали по телефону, что уже берете. Этого ясно сказано не было. И это… а где ваш шеф?

– Его нет. Сначала я должен ему доложить, а потом уже он приедет. Но я с ним говорил про квартиру. Он сказал, что готов ее взять.

– Ну, короче, это не моя проблема.

– Но она может стать вашей. Что вы себе позволяете? Я – помощник министра! Я для него квартиру ищу.

– Ну, не знаю, если хотите, подождите, а потом, может быть, зайдете и посмотрите.

– Что же мне на лестнице стоять? Что за дела?

– Так. Вы или ждите там, или не шумите тут.

Камиль Петрович захлопнул дверь перед носом посетителя и вернулся в комнату.

Скандально настроенный помощник министра оказался как нельзя кстати. Осташов понял, что Кукину придется принять решение, не откладывая. Что ж, чем быстрее, тем лучше.

– Ну, раз мы тут уже все посмотрели, наверно, нам тогда пора идти, – коварно сказал Владимир.

– Нет, давайте так, – сказал Иван Камилю Петровичу. – Прямо сейчас договоримся о скидке в цене, и я эту берлогу покупаю.

– Я уже говорил, – сказал Камиль Петрович, – что с этим – не ко мне. Пожалуйста, отойдите с Владимиром на кухню, если я мешаю, и переговорите там о чем хотите.

Иван двинулся на кухню. Там он, переминаясь от волнения и лихорадочных размышлений с ноги на ногу, дождался Осташова, подошедшего вразвалочку, и сказал:

– У меня есть идея. Ты сейчас сбрасываешь две штуки, и я тут же хапаю квартиру. А если не сбрасываешь, то я – пас. Вон, сам видишь, охотников до нее достаточно.

«Правильно я сделал, что десятку к цене набавил», – подумал Владимир.

– Нет, я так не могу, – сказал Осташов. – Я уверен, что в качестве исключения тебе на фирме скинут, скажем, полштуки, или даже штуку. Но не больше.

– Ладно! Штука – тоже неплохо. Пошли, я скажу этому чурбану, что беру квартиру, – и рванули на фирму. Значит, ты сказал, что скидка на штуку баксов будет точно! Смотри, потом не отказывайся.

Через пять минут троица уже рассаживалась в машины. Камиль Петрович сел в «Тоету», а Владимира посадил с собой Иван.

– Ха-ха-ха, – радовался Кукин, крутя руль «Мерседеса». – Видел, как это было? На лестнице-то? Как этот помощник министерский перекособычился, когда я ему сказал, что квартира уже куплена? Он, наверняка, хотел навариться на этом деле. А хрен-то. Ха-ха! Хренушки! Ха-ха-ха! Кто не успел, тот опоздал. Навариваются в нашей жизни только самые мобильные. Типа меня. Ха-ха-ха! «Квартира уже куплена». Как я его, а? Опочки! Культур-мультур, и танки наши быстры!

Иван был необыкновенно воодушевлен.

Осташов глядел на дорогу и молчал. «Главное теперь – не сболтнуть чего-нибудь лишнего, – подумал он, – чтобы этот Иванушка не прочухал про накинутые сверху десять тысяч».

– Ты чего киснешь? – спросил Кукин.

– С чего мне киснуть?

Иван закурил.

– Я догадываюсь, с чего. Наверно, переживаешь, что проценты фирмы пришлось снизить? – сказал он. – И твои процентики тоже снизятся, да? Да-а-а! Ха-ха-ха! Но ты не расстраивайся. Ты же в этом не виноват, так получилось. Все-таки лучше, чем ничего. Хотя ты мог бы упереться и не уступать. А может, я бы сломался? Там же эта шестерка какого-то министра в бой рвалась. Он бы взял квартиру.

– Не все любят рисковать, – сказал Владимир.

– Да, не все.

Осташов промолчал.

– Рисковать мало кто себе позволяет, это точно, – сказал Иван и бросил снисходительный взгляд на Владимира.

Владимир молчал. Ему чертовски хотелось курить. Не вынимая сигаретную пачку из нагрудного кармана, он нащупал в ней сигарету, но лишь покрутил пальцами и оставил на месте.

– Скажи честно, – продолжил Кукин после некоторой паузы. – Это вы там специально для меня разыграли спектакль?

– Какой спектакль?

– Ну, с помощником министра, – Иван метнул испытующий взгляд на Владимира. – Чтобы он орал: «Мой шеф берет квартиру»?

– Нет. А зачем?

Осташов сначала даже не понял, о чем идет речь. Но затем, подумав, мысленно согласился: такой прием, пожалуй, действительно мог бы применяться для создания искусственного ажиотажа. Тут Кукин был прав. Но ведь в реальности это получилось спонтанно. «Сам бы ты, наверно, не задумываясь, устроил такой балаган, – про себя обратился Владимир к Ивану. – Праведник-святитель нашелся».

– Я знать не знаю этого помощника, – сказал Осташов. – И мне плевать на него.

«И плевать на твои подозрения», – чуть не добавил он, все более накаляясь. Но, вместо этого, взял себя в руки и сказал:

– Тебе эта квартира-то зачем, перепродавать будешь?

Осташову было совершенно безразлично, зачем Кукин берет квартиру, он лишь хотел пустить разговор в другом направлении. А кроме того, Владимир подумал, что, как бы ни был скучен или неприятен этот разговор, он – Владимир – все-таки риэлтер, а со стороны профессионального риэлтера было бы правильно подыгрывать клиенту.

– Ибстественно, перепродавать, – ответил Иван. – Па-па-ру-ра, и танки наши быстры! Что, хочешь, чтобы я только через тебя ее продавал?

– Да нет, я просто спросил.

– Хочешь, конечно. Но это я не обещаю. Выставлю ее на продажу, а дальше – уж извини: кто быстрее покупателя найдет, с тем я и буду иметь дело. Но пока что квартиру я еще купить должен. Пе-ре-продать, и танки наши быстры! Мне дядя Миша денег отвалил на устройство салона красоты. Чтоб там моя женушка потом директрисой работала и не скучала. Помещение уже нашел, но пока там все наладится, пока туда-сюда, я подумал, дай-ка я часть денег крутану.

Кукин вновь наградил Владимира молниеносным сверлящим взглядом, как будто хотел уловить в его мимике следы коварных замыслов.

– А кто такой дядя Миша? – спросил Осташов, с усилием подавив зевоту.

– Дядя. Не мой – жены. У нее родители погибли, давно. И этот дядя Миша ее воспитывал.

– Ясно… А почему деньги надо крутить именно через покупку квартиры?

– А-а-а! Ха-ха, я таким Макаром заодно еще одну проблему решаю. Мне база нужна. Ты же меня, как мужик мужика, понимаешь? Трахаться приходится где придется: то в тачке, то вообще непонятно где. База позарез нужна.

– Понятно.

– А теперь все по-другому пойдет. Сейчас найму хохлов каких-нибудь, они мне за неделю квартиру очистят, слегка отремонтируют, – и можно жить… более регулярно, ха-ха! Месяца два-три там потрахаюсь, а потом продам.

– А дальше?

– А дальше – видно будет. Я сейчас одну клевую телку уломал на это дело, – Иван в очередной раз испытующе и подозрительно посмотрел на Осташова и продолжил: – Она, правда, с присвистью, со своими закидонами, но баба клевая. И тело ничего, и мордашка. Трахаться иногда готова – хоть на улице. А первый раз я ей в подъезде впендюрил. Как школьник, блин, какой-то. До дома ее подвез, потом на этаже еще постояли, побалакали о том о сем, потом смотрю, она вроде готова, ну я и вдул ей. По самые помидоры. И сейчас еще одну телку обрабатываю, но она пока не дает. Очень серьезная девушка. Ну ничего. Куда она денется, когда разденется?

– А как же жена? – со скукой спросил Осташов.

– А чего жена? Жена – это, конечно, хорошо, но этого мало. Ха-ха-ха! Да-а. Жена – дура. Ей чего не наплети, она всему верит. Вот дядя Миша, он действительно… Ему под горячую руку не попадайся, раздавит, как комара. Крутой мужик. У него весь коттедж на Николиной горе ружьями увешан. Но он их не любит. Его любимое оружие – калашник. Причем, не эти последние модели, на пять сорок пять заточенные, а старый калаш, настоящий, калибра семь шестьдесят два. У него и на «Мерсе», на шестисотом, номер такой – семь, шесть, два.

– Он у тебя бандит, что ли? – сказал Владимир и отвернулся, чтобы всласть зевнуть.

– Нет. Вокруг него бандюков много, это – да, а сам он – нет, он политикой занимается. Фамилия очень известная, но я тебе не скажу. Па-па-ру-ра, и танки наши быстры…

Иван был очень доволен собой.

«Надо ж, как разговорился, – подумал Осташов. – Чуть ли не всю свою жизнь мне тут собрался выложить. Хотя… Чего бы ему не поболтать? Ну закончим мы с ним сейчас сделку, и все, больше вряд ли когда увидимся… Чем хорош большой город – в нем встретишь кого-нибудь, и можно, как в поезде с незнакомым человеком, спокойно поговорить о чем угодно, поговорить – и забыть про чела. С ним уже никогда не столкнешься». Владимиру стало немного жаль Ивана: едет, радуется, что задешево квартиру получает, и даже не подозревает, что мог бы получить ее гораздо дешевле.

– Значит, семьдесят, говоришь? – неожиданно спросил Кукин и метнул на Осташова хитрющий взгляд. – А может, шестьдесят, или даже пятьдесят? А?

– Да. То есть – что? А! Да, семьдесят. Мы же уже вроде бы все обговорили. Квартира от продавца идет за семьдесят.

* * *

– Значит, Владимир, ты говоришь, от продавца – семьдесят? – спросил начальник отдела купли-продажи Александр Витальевич Мухин, когда участники сделки уже сидели вокруг овального стола в комнате для переговоров фирмы «Граунд+».

– Семьдесят, – сказал Осташов и посмотрел на Ивана.

Иван посмотрел на Камиля Петровича и спросил:

– Семьдесят?

Камиль Петрович посмотрел на Владимира и сказал:

– Семьдесят.

– И сверху – проценты фирмы, – сказал Александр и оглядел всех.

– Должно быть три с половиной тысячи – пять процентов, – сказал Кукин. – Но ваш сотрудник обещал мне скидку на тысячу долларов. Поэтому не три, а две с половиной тысячи.

– Да? – удивился Мухин. – Владимир, как это так?.. Ну, ладно, с вами, Владимир, мы это позже обсудим. А вам, – Мухин обернулся к Ивану, – я бы хотел сказать, что, видимо, произошло какое-то недоразумение. Владимир у нас тут – рядовой маклер, и я не знаю, почему так вышло, но он взял на себя лишнюю ответственность и снизил долю фирмы.

Осташов заволновался. Объяснять Мухину во всеуслышание, что фирма и без того получит комиссионных более чем достаточно, он не мог. Конечно, надо было еще до начала разговора отвести его в сторону и предупредить об обстоятельствах предстоящей сделки. Но все произошло так быстро, и Владимир был так уверен в своей правоте, что ему и в голову не пришло наедине переговорить с начальником. Впрочем, сделать это было не поздно и сейчас. Осташов хотел уже попросить Мухина выйти из комнаты для объяснения, но тут Иван хохотнул и сказал:

– А куда ему было деваться? Если б он не скинул проценты, я бы не стал брать квартиру. Между прочим, там уже в дверь ломился второй клиент, и он бы точно купил ее. И тогда мы не сидели бы здесь. И не говорили бы о процентах вашей фирмы.

Мухин нахмурился и по очереди внимательно оглядел окружающих. Камиль Петрович, Иван и Владимир тоже по очереди нахмурились, кто-то из них в подтверждение слов Кукина кивнул, а кто-то развел руками. Тогда Мухин нахмурился еще больше. Но сказал:

– Хорошо. В качестве исключения.

У Владимира отлегло от сердца. Теперь, подумал он, нужно как можно скорее покончить с переговорами, пригласить нотариуса, заключить договор и на всех парах мчаться в департамент жилья, на регистрацию купчей.

– А деньги у вас с собой? – спросил Мухин Ивана.

– Да, с собой. Я готов к сделке.

Осташов посмотрел на часы. Времени до конца рабочего дня оставалось уже немного. Но это ерунда, подумал Владимир, если не тянуть резину, то сделку сегодня полностью совершить все-таки удастся.

– А у хозяина квартиры с собой документы? – спросил Мухин Камиля Петровича.

– С собой, – сказал Камиль Петрович. – Но, говоря юридически, я не хозяин, а доверенное лицо хозяина.

– А где же хозяин? – насторожился Мухин.

– Да все с ним в порядке.

– А почему он сам не продает?

– Ну, у него времени нет.

– Редкий случай… А хозяин квартиры… после продажи… где будет?

– Да что вы, ей богу! Убивать его никто не собирается. Я его в деревню переселяю, в Тверскую область. Там я домик ему подыскал. С ним все будет нормально, это я гарантирую. Никакого криминала. Мне лишние проблемы не нужны.

– Ну, если цены всех устраивают и если обе стороны хотят совершить сделку сейчас, тогда я схожу, приведу нотариуса. Она у нас тут рядом, очень опытная женщина. Нотариус посмотрит документы, и можно…

Но за нотариусом идти не пришлось: совершенно неожиданно дело приняло другой оборот.

– Вообще-то я не сказал бы, что для меня так уж принципиально купить квартиру прямо сей момент, – сказал Кукин. – Но если другие очень торопятся, то ради бога, пожалуйста, только вот еще что остается, – Иван уставился на начальника отдела и медленно продолжил: – Раз фирма берет проценты, то лично вы мне должны от лица фирмы гарантировать, что у меня никаких проблем с этой квартирой потом не будет.

– Так, стоп! – сказал Мухин. – Фирма может гарантировать это только после всесторонней проверки документов. А для проверки нужно время.

– Ну, начинается… – сказал Камиль Петрович. – Это что, называется срочная продажа? У меня другие, может, сегодня бы взяли квартиру.

– Нет! – убежденно сказал Мухин. – Без проверки квартиру никто не возьмет. Другой вопрос, что покупатель на время проверки должен дать залог. Скажем, две тысячи долларов. Если он передумает покупать квартиру, тысяча останется фирме, а вторая тысяча – продавцу.

– И сколько вы собираетесь проверять квартиру? – спросил Камиль Петрович.

– Три дня, я думаю, хватит, – сказал Мухин. – Такой план всех устраивает?

– Если только не больше трех дней, – сказал Камиль Петрович. – Тогда меня это устраивает.

– А меня не устраивает, – сказал Кукин Мухину, глянув при этом на Камиля Петровича проницательным взглядом, в котором читалось: «Я так и знал, что ты жулик». – А если после проверки выяснится, что квартира какая-нибудь паленая. С вас я обратно свою штуку получу, а этого… – снова взгляд на Камиля Петровича, – человека я где искать буду? Короче, две тысячи в залог – это много. Пятьсот – это еще как бы ничего.

– Вся сумма будет у нас в сейфе храниться. Так что… при такой цене на квартиру, две тысячи – залог нормальный, – возразил Мухин.

– Что ж тут нормального? Две тысячи! По-моему, и одной хватит выше крыши.

– Или две тысячи в залог вот прямо сейчас, или я отказываюсь от переговоров и ухожу, – сказал Камиль Петрович. – И так вы три дня у меня из оборота изымаете.

Все посмотрели на Кукина.

Иван похлопал глазами, повздыхал и наконец согласился. При этом вид у него был очень довольный. Похоже, он с самого начала был готов дать две тысячи, а препирался только для проформы.

– И последнее, – вкрадчиво, но вместе с тем твердо сказал Камилю Петровичу Мухин. – Если хозяин квартиры где-то в обозримой доступности, то я думаю, пусть он сам и совершает сделку, а не через доверенных лиц.

– Закон позволяет совершать сделки с недвижимостью по доверенности, – сказал Камиль Петрович, поправив узел галстука. – Мне, например, так будет удобнее, и спокойнее.

– Ну, тогда нам придется, кроме документов на квартиру, проверять еще подлинность вашей доверенности на продажу. И, кстати, на всякий случай еще запрашивать сведения о вас через наших знакомых на Петровке, 38.

– Господи, ну зачем все так усложнять? – сказал Камиль Петрович. – Можете просвечивать меня хоть через Петровку, хоть через Лубянку, мне все равно. Но это же все лишнее время. Ладно, хотите, чтобы хозяин продавал, хорошо, будет вам хозяин.

– Так всем будет спокойнее, – подытожил Мухин. – Ну, на том сегодня и закончим.

После того, как две тысячи залога были пересчитаны, положены в конверт, опечатаны и заперты в отдельную ячейку большого сейфа, который помещался здесь же, в комнате для переговоров, все участники беседы вышли в рабочий зал.

Иван и Камиль Петрович распрощались с Мухиным и Владимиром. Камиль Петрович при этом передал папку с документами начальнику отдела, а Кукин еще особо помахал рукой Анне Русановой, хитро глянув на нее. Он спросил, не выйдет ли она покурить на крылечко, но та сказалась очень занятой, и он, надев темные очки, вышел из зала вслед за Камилем Петровичем.

В помещении стало тише обычного. Мухин и Осташов увидели, что многие с любопытством глядят на них.

– Ну что, Володь, можно поздравить с очередной сделкой? – весело спросила с последнего ряда Ия.

– Рано, – сказал Мухин и обвел зал взглядом. – Так, чего это вы все прохлаждаетесь? Рубите тростник, негры, рубите: солнце еще высоко.

Александр пригласил Осташова зайти в комнату переговоров. Прикрыв за собой дверь, он начал наставлять Владимира:

– Значит, вам по этой сделке вот что надо будет сделать. Сходите с хозяином квартиры в его РЭУ, возьмете там выписку из домовой книги. Посмотрим, не прописан ли там кто-нибудь. Второе: сходите с ним в психоневрологический диспансер и наркологический диспансер, пусть он в вашем присутствии возьмет справки, что не состоит у них на учете.

– А если состоит?

– Если состоит, то плохо. Хозяин квартиры, как мне говорит мой опыт, законченный алкаш. Этот Камиль вертит им, как хочет, и за гроши забирает его квартиру. Если хроник в наркодиспансере засвечен, тогда нам надо брать с покупателя расписку, что он знает об этом. Пусть за все последствия отвечает сам. Если хочет. Вы, кстати, не сказали – что представляет из себя квартира? Пьяная? Хозяина вы на просмотре видели? Что он за человек?

– Меня с ним не знакомили, но, по-моему, – тот еще алконавт.

– Ну, вот, видите? Эта пьянь квартиру продаст, а потом нам фортель выкинет. Подаст в суд, скажет, что вот барыги, спекулянты какие-то, воспользовались его болезнью. Напоили, обманули, заставили бумаги подписать. Этот же Камиль причем и будет руководить им. Понимаете? А если алкаш еще и в психушке на учете состоит, тогда вообще… с таким вариантом лучше никогда не связываться.

– Ясно. А если он в диспансерах не значится?

– Тогда другое дело. Но на всякий случай вам придется съездить в деревню, на его новое место жительства. Это еще бабушка надвое сказала, есть ли там в принципе дом-то, в который его вышвыривают, или это все липа, и он окажется на улице. Тогда ведь тоже могут возникнуть осложнения. А у нас фирма солидная. Нам проколы не нужны. Ну… Все… Кажется, ничего не упустил. Да, все. Вы можете идти работать. А я пойду доложу обстановку Константину Ивановичу.

Осташов отправился на свое место. Он устало сел на стул. Оглядел бумажки на столе. Собрал их в стопку и прихлопнул ладонью.

– Ну, рассказывай, что за квартиру ты впарил? – спросила его Ия, выпятив грудь. – Дорогая хата?

– Да как тебе сказать… Вообще-то, еще и сделки-то не было. Пока – только залог внесли. И хвастаться заранее, знаешь… плохая примета.

Осташов соврал. Он никогда не верил ни в какие сглазы и ни в какие приметы. Еще в детстве, услышав от кого-то про несчастья, приносимые черной кошкой, он спросил мнение отца на сей счет, и тот охарактеризовал подобные разговоры как «бабью болтовню» и посоветовал «забыть навсегда». Маленький Вова поверил отцу на слово. Однако решил все-таки поставить эксперимент. Как-то по дороге в школу, он увидел сидящую в стороне кошку угольной окраски. Вова кинул в нее камнем – чтобы спугнуть – и, когда она метнулась прочь, намеренно пересек траекторию ее бегства. Домой из школы он вернулся с пятеркой по математике. Вова сделал для себя вывод – раз и навсегда. И теперь если на улице перед ним пробегала черная кошка, он без раздумий продолжал свой путь. Если навстречу шла женщина с ведром (хоть и крайне редко, но в городе можно встретить женщин, идущих с ведром), то он, скорее, мог обратить внимание на линию бедра, чем на содержимое ведра. И, словом, сейчас Осташов сказал Ие про плохую примету, лишь для того, чтобы замять неинтересный для него разговор.

Но Ия, похоже, униматься не собиралась.

– Ну, ты крутняк, Володя! Вообще! Не успел прийти, а уже подряд две сделки забацал. Не хило. Так и миллионером скоро станешь.

Владимир промолчал.

– Аньчик! А ты чего молчишь? – обратилась Ия к Анне Русановой, которая работала за своим компьютером впереди Осташова. – Между прочим, Володя сегодня твоего клиента обработал. Всего за один день управился. А тебе этот усатик сколько уже мозги парит?

Анна полуобернулась – так, что могла видеть и Ию, и Владимира – и ответила, слегка закрасневшись:

– Кто кого парит в нашей жизни, Ия, это еще большой вопрос. А то, что Володя квартиру нашел… Молодец Володя. Что тут скажешь? Мне это, между прочим, тоже выгодно – одной проблемой меньше.

– Да ладно басни рассказывать, – сказала Ия. – Какая тебе выгода? Хотя… ты права. Иногда такой кадр попадется… Потеешь с ним, потеешь, уже кажется, ну все, что можно, ему предложила, а этому уроду все не так. А потом, смотришь, он – раз, и соскочил с крючка, сволочь.

В этот момент в зал вошел начальник отдела.

– Прошу внимания, – сказал Мухин. – Алле, негры! Оставьте на минуту свои мачете, тростник потом дорубите. Это объявление всех касается. Значит так. Тим-билдинг, о котором я говорил где-то с неделю назад, состоится завтра. Форма одежды – походная: сидеть будем с шашлыками, на природе. Теперь, значит, как это планируется по времени. Рабочий день завтра заканчивается в двенадцать. Потом можете съездить домой переодеться, и потом встречаемся на платформе «Красково». Это надо ехать на электричке от метро «Выхино» – там езды минут двадцать, от силы. Встречаемся на платформе «Красково» в семнадцать ноль-ноль. Быть – всем! Без опозданий. И еще не забудьте плавки и купальники: там есть неплохая река, можно искупаться, позагорать. Тем, кто замужем, можно приехать с мужем. Или с другом. Или, если это мужчина, то соответственно – можно приехать с женой. Или подругой. Но – внимание, подчеркиваю! – брать с собой только по одной.

– По одной – вина, или по одной – водки? – спросил какой-то толстяк, имени которого Владимир не знал.

– Я имел в виду, что вы можете приехать с одной женщиной, в смысле – с одним человеком со стороны. Приезжать с толпой чужих людей, не работающих в нашей фирме, не надо. Хотя еще лучше – никого с собой не брать. А спиртное с собой вообще строго-настрого не приносить. Все, что требуется, уже закуплено лично мной. За счет фирмы.

По залу прошел шум одобрения.

– Так, поднимите, пожалуйста, руки те, кто, собирается приехать со спутником или спутницей, то есть с людьми, не работающими на нашей фирме: я должен сориентироваться по количеству продовольствия, которое надо будет взять.

– Кто же поедет в Тулу со своим самоваром? – сказала Ия.

– А продовольствия лучше брать побольше, – добавил толстяк.

Руки подняли лишь три-четыре человека.

– Ага, – сказал Александр Витальевич, оглядев зал. – Прекрасно! Я где-то так себе и представлял. Все, на этом мое объявление закончено. Вопросы есть?

– Есть, – сказал Владимир. – А что такое этот… «дибилдинг», или как вы сказали?

– Ха-ха-ха, – воскликнула Ия, бросив игривый взгляд на Осташова. Усмехнулись и некоторые другие.

– Для тех, кто не присутствовал на прошлом разговоре о тим-билдинге, объясняю, – сказал Мухин. – Это термин из главной науки наших дней, то есть из теории менеджмента. «Тим-билдинг» происходит от английских слов «тим», что значит «коллектив, команда», и «билдинг» – «построение». Все вместе – «построение команды». Понятно?

– Строить нас будете? – спросил Владимир.

– Ну, что вы все по-совковому воспринимаете? Имеется в виду не построение на плацу, как в армии, а строительство. Строительство команды. Короче, мы будем на природе неформально общаться… и закусывать. И таким образом станем лучше понимать друг друга, и построим сплоченную команду единомышленников. Понятно? Так, народ! – Мухин поднял вверх указательный палец. – Еще одна важная вещь. Совсем забыл. Предупреждаю всех: если кто на тим-билдинге напьется и будет вести себя по-свински, тот сразу вылетит с работы. Это уже личное нашего шефа Константина Ивановича добавление к теории менеджмента.

На столе Осташова запиликал телефон.

Владимир бросил вопрошающий взгляд на секретаря.

– Бери-бери, это тебя спрашивают, – сказала ему Катя.

Осташов приложил трубку к уху и сразу понял, кто звонит, – это был фотограф Наводничий.

– Как дела? У меня тоже все в порядке, спасибо, что поинтересовался, – энергично затараторил Василий (к этому моменту Владимир успел сказать лишь «Слушаю вас»). – Ну что, ты готов?

– Я-то готов, – весело ответил Осташов. – Спасибо, что сейчас расскажешь, к чему именно.

– Я так и знал, что ты уже все забыл, предатель. Мы же договаривались, что ты будешь позировать на съемке.

– Я-то как раз все помню, я и мольберт взял с собой. А вот ты наверняка свой фотоаппарат забыл. Теперь будешь извиняться, рыдать, просить перенести съемку. Ладно, забыл, так забыл, встань с колен, я тебя прощаю. Раз у тебя нет фотоаппарата, ничего не поделаешь, сфотаешь меня, великого художника, в следующий раз. Ну, давай, пока.

– Э, э, э, стой! Не вешай трубу! Ты куда?

– Испугался?

– Так, Володь, все. Давай теперь без «хи-хи». Время сейчас сжимается, и все теперь пойдет ускоренно.

– В смысле?

– Ну, в смысле свет уходит, а мне нужно обязательно сегодня доснять один сюжет. Правда, это сюжет не про город, поэтому ты мольберт с собой не бери. С мольбертом я тебя потом сниму. А сейчас надо срочно про пьяниц сделать.

– Спасибо за доверие. По-твоему, у меня для этого подходящая мордень?

– Пойдет какая есть. Володя, я тебя умоляю! Свет же уходит.

– Да ладно тебе. Сейчас же лето – чуть не до полночи светло на улице.

– Только не учи профессионала, когда светло, а когда нет. Все! Короче! Я уже все придумал, сниму тебя на Красной площади. Давай, встретимся в Ветошном переулке. Там, где вчера, помнишь, стояли?

– А почему на Красной площади?

– Потом объясню. Дуй мухой, я жду тебя через полчаса.

– Так быстро я не успею. Сорок минут.

– Хорошо, а я пока пузырь куплю.

Осташов положил трубку.

На душе у него было весело и легко. Он хлопнул ладонью по лежавшим перед ним бумажкам, встал и решительно направился к двери. Проходя мимо Мухина, Владимир скороговоркой сказал ему: «Ну, я пошел – вы разрешите? – спасибо, до свиданья».

Осташов уже открыл дверь, и через мгновение она бы за ним закрылась, но тут его окликнула Катя.

– Это опять тебя, – сказала секретарь, показав взглядом на телефонную трубку, которую держала в руке.

Владимир подошел к ее столу.

– Алле, Володь, – послышался в трубке голос Василия. – Хорошо, что еще застал тебя. Слушай. Давай, значит, меняем место встречи. Ты подходи прямо на Красную площадь. Встань там… сейчас скажу, дай сообразить. Встань у кремлевской стены, где-нибудь в районе Царской башни. Знаешь она какая? Она такая маленькая, как беседка, следующая после Спасской. Вот там стой. Кстати, поглядывай на верхушку Спасской башни. Я буду там, где колокола, на балкончике, или как он там называется.

– Тебя туда пустят?

– Вопрос!

– А что ты будешь делать на Спасской башне?

– То же, что обычно. В общем, я оттуда махну тебе рукой, чтоб ты мне позавидовал, ха-ха. А потом я спущусь, и мы займемся, о чем договаривались. О`кей? Ну, давай.

Осташов положил трубку. И только тогда заметил стоявшего рядом Мухина.

– Спасибо, что спросили у меня разрешения уйти с работы, – сказал начальник отдела. – Я позволяю вам это сделать. Всего доброго.

На выходе из офиса Осташов столкнулся с охранником Григорием Хлобыстиным, который, закончив смену, прощался со своим напарником.

До трамвайной остановки дошли вместе. Поговорили о том о сем, Владимир рассказал, куда едет.

– Значит, ты с этим своим фотографом пить будешь? – сказал, входя в трамвай, Хлобыстин.

– Ну, вообще-то, главное – сделать съемку. Но, наверно, и выпьем. Не выбрасывать же бутылку.

– А мы, между прочим, с тобой хотели обмыть твою сделку, помнишь?

Глава 10. Григорий

Поговорив с Осташовым, Василий Наводничий небрежным движением нахлобучил трубку на старомодный телефонный аппарат, украшенный позолоченной эмблемой в виде герба СССР. В советские годы такие аппараты – обязательно цвета слоновой кости – были непременным атрибутом кабинетов высоких начальников.

Рядом с телефоном, на столе, за которым сидел Наводничий, лежал целый ворох бумаг и чертежей. Василий протянул руку и взял первый попавшийся лист. Не поднося его ближе к лицу, он прочел набранное крупным шрифтом название документа: «Плановый ремонт Большого Кремлевского Дворца». Тут же, сбоку значилось: «Согласовано. Заместитель коменданта Кремля В. В. Десятов». Дальше следовал разбитый на пункты текст, который Василия не заинтересовал. Бумага упала на стол.

Кроме фотографа, в кабинете никого не было.

Наводничий встал и прошел к окну.

Перед ним открылась небольшая площадь, за которой белели колокольня Ивана Великого и церковь Двенадцати апостолов; между ними виднелся строгий Успенский собор. Чуть ближе томились металлические монстры – Царь-колокол с отбитой губой и Царь-пушка с бутафорскими ядрами. Обычной толпы зевак рядом с экспонатами не наблюдалось: в этот день Кремль был закрыт для посещения.

Через некоторое время на правом краю площади появились два бронированных лимузина марки «ЗИЛ», сопровождаемые двумя вороными «Волгами» с синими маячками на крышах. Строго шурша шинами, автомобили миновали площадь, свернули направо, за Царь-колокол, и укатили в сторону Боровицких ворот.

– Все, папа уехал, – сказал, войдя в кабинет, человек лет пятидесяти, энергичный, в сером костюме. – Теперь можно и фотографировать. Кот из дома – мыши в пляс.

Наводничий повернулся к вошедшему.

– Это вы тут, в Кремле, кого, Ельцина, что ли, папой называете? А, Валерий Викторович?

Валерий Викторович уселся в кресло, в котором несколько минут назад сидел Наводничий, брякнул на стол какую-то железяку и стал перебирать бумаги.

– Ну а кого еще? Он нам отец родной, кормилец и поилец.

– Ага, поилец и кормилец, а также выпивалец и закусец.

– Ну-ну! Ты, давай, это… поскромней. Здесь слышимость, знаешь ли. Подведешь меня под монастырь.

– Да ладно, сейчас свобода слова.

– Это с вас, с журналистов, спроса нет, а мы люди служивые. Так, все, Вась, не отвлекай меня. Сядь, погоди еще немного, сейчас пойдем. По поводу твоей съемки я команду уже дал. Только мне надо еще один звоночек сделать.

Наводничий зашел с другой стороны стола и сел на стул.

– Вы бы сменили герб-то на телефоне, – сказал он. – Пора уже двуглавым все обклеивать.

– Команда поступит – заменим, – ответил Валерий Викторович и заговорил в телефонную трубку:

– Алле, это я, Десятов. Как дела? У меня тоже ничего, потихоньку. Послушай, Алексеич, ты какой брус мне отправил? Ну. Ну. Не надо ля-ля. Я только что видел, что там ребята разгружают. Нет, не пятьдесят на пятьдесят, а сорок на сорок. Твою мать, Алексеич, посмотри заявку. Ну. А хрен ли ты споришь? У меня всегда все четко, за это здесь и держат. Ладно, сорок на сорок тоже пригодится. Ну а что ж теперь, туда-сюда материал возить? Я это дело сейчас оформлю. А пятьдесят на пятьдесят ты мне это – сегодня же. Понял? Ну, давай. Привет жене.

Десятов положил трубку и, нахмуренный, видимо, все еще думая о проблемах с брусом, взял со стола железяку. Это был обычный, хотя и довольно крупный шпингалет.

– Пойдем? – спросил Наводничий.

– Да, – сказал Валерий Викторович, не двигаясь, впрочем, с места и вновь принявшись разгребать на столе бумаги. – Куда ж я этот перечень положил? А знаешь, что это за шпингалет? Это, между прочим, историческая ценность.

– Это? – Василий взял шпингалет в руки и стал осматривать его со всех сторон.

– Да. Знаешь, он откуда? С веранды, которую для Ленина на крыше построили. Ну, еще в те времена.

– Я эту историю знаю, я вообще историк по образованию. Ильич на этой веранде воздухом дышал, правильно?

– Ну да. Когда уже совсем плохой стал.

– А сначала он хороший был, по-вашему?

– Ох, Вася, сколько с тобой общаюсь, все ты норовишь подковырнуть. Ну, что ты за человек? Вот лучше, если хочешь, возьми шпингалет себе. Сейчас с верандой уже окончательно решено: на слом ее, к чертовой матери. Я оттуда еще штук двадцать таких могу взять. Хочешь?

– Зачем? – спросил Василий, и положил себе на колени стоявший до этого на полу кофр, и открыл его крышку. – Не нужен мне этот шпингалет.

– Пригодится. На даче привинтишь. Бери пока один этот, а я тебе еще дам – через недельку или когда. Хорошие шпингалеты, крепкие.

– Да у меня и дачи-то нет, – сказал Наводничий, и положил шпингалет в свой кофр, и закрыл крышку на застежку, и накинул лямку на плечо, показывая, что готов идти.

– Ну, как знаешь, не надо – так не надо. Остальные шпингалеты в следующий раз, ладно? Так. Сейчас давай делом займемся. Хрен с ним, с перечнем, потом найду. Пошли. Я тебя провожу до Спасской башни и на руки специалистам сдам, часовщикам. Они как раз профилактику на курантах проводить будут. Ты же просил, чтоб в кадре люди были и это… И что еще, ты говорил?

– И движение.

– Вот будут тебе двигающиеся люди.

* * *

Внутри Спасской башни царила приятная прохлада.

Наводничий быстро поднимался по каменной лестнице, которая была настолько крута, что туфли впереди идущего часовщика мелькали у самого лица Василия.

– Как хорошо-то здесь, Александр Карлович, – остановившись и задрав голову, обратился к своему проводнику Василий, – не то, что на улице.

– В Кремле стены толстые, – донеслось сверху; Александр Карлович, одетый поверх обычной одежды в синий халат, проворно вскидывал ноги на высокие средневековые ступени, с каждым шагом взмывая, взмывая, взмывая. Наводничий сказал себе под нос: «Во прет старикан», – и пустился за ним.

В помещение, где обитало время России, Василий вошел, запыхавшись.

– Здесь надо бы, – тяжело дыша, сказал он, – лифт сделать.

– Мы привыкли, – сказал Александр Карлович, погладив себя по коротко подстриженной седой голове, и поздоровался с тремя другими часовщиками, которые с гаечными ключами и масленками в руках уже лазали по металлическим лестницам и балкам, смонтированным вокруг часового механизма.

Наводничий, глянув на устройство часов Спасской башни, с восхищением сказал: «Понятненько». Зрелище было действительно грандиозное. Один маятник – в полтора человеческих роста! Рядом с огромными шестернями, колесами и рычагами Василий почувствовал себя муравьем в будильнике. Впрочем, это не помешало ему моментально оценить фотографическую ценность того факта, что многие части механизма были выкрашены в яркие цвета – преимущественно красный, синий и желтый. Наводничий несколько секунд подумал и решил, что это, видимо, было сделано для удобства работы наладчиков, скажем, чтобы было видно, куда какой рычаг тянется. Конечно, такой карнавал мог иметь и другую цель, к примеру, защитить металл от коррозии. Но какая Василию была разница, зачем государственной важности механизм превратили в детскую книжку-раскраску? Главное – фотографии получатся что надо! Кроме того, Наводничий отметил про себя, что стены и высоченный потолок машинного зала были побелены. Белые стены – это тоже хорошо для съемки.

Василий взялся за аппарат. Он успел отснять целую пленку, когда неожиданно услышал крик одного из наладчиков:

– Поберегись: время!

Часовщики, которые возились с механизмом, отскочили в сторону, как ужаленные.

Некоторые колеса, шестерни и валы часов вдруг закрутились с утроенной скоростью.

– Сейчас начнется, пошли наверх, на колокольню, – сказал Александр Карлович Василию. – Там эффект будет лучше.

Наводничий, смутно догадываясь, о каком эффекте говорит Александр Карлович, последовал за ним.

Они быстро двинулись по винтовой лестнице.

Вот и люк, ведущий на колокольную площадку. Василий успел лишь по пояс высунуться из этого проема в каменном полу звонницы, и тут действительно началось. Колокола (наиболее внушительный и сановитый был подвешен под куполом, остальные – в арочных окнах) выдали с детства знакомый мотив. Но как выдали! Даже заткнув уши пальцами, Наводничий получил жуткую, невообразимую встряску.

По окончании мелодии он уселся на край люка и с кислой миной оглядел висящие вокруг него колокола, которые всё еще источали последние ноты.

– Система «Dolby surround»? – крикнул оглушенный фотограф.

Лицо Александра Карловича осветилось улыбкой радушного хозяина, сумевшего угодить гостю.

– Еще б не долбит, – сказал он и показал пальцем, на колокол, висевший прямо над головой фотографа. – Вот в этом, самом большом, сто тридцать пять пудов!

Наводничий задрал голову.

– Кстати. А с потолка пустить звук в кинотеатрах американцы, по-моему, еще не додумались. Или уже сделали?

– Это я не знаю… Так а зачем в кинотеатре колокола развешивать? По-моему, незачем.

– Золотые слова, Александр Карлович.

Василий начал фотографировать, а Александр Карлович уселся на стоящий на полу колокол и стал сгибать пассатижами какую-то проволоку.

– А этот почему не висит? – спросил Наводничий, ткнув носком туфли в сиденье часовщика. – Лишняя запчасть?

– А мы их все скоро поснимаем. Надо новые отливать.

– Во-от, – сказал Василий, – Готовый информационный повод: последний бой – кранты Курантам. «Наверх вы, товарищи, все по местам, последний парад наступает».

– Нет, не эта песня будет, – сказал Александр Карлович. – Другая.

– А, значит, вы и мелодию замените?

– Ага, мелодию будем менять на «Славься», композитора Глинки. Ну, чего? Вы, кажется, уже все, что можно, здесь сфотографировали. Может, пойдем вниз?

– Послушайте, а я вот как-то не заметил, где внутри башни место, откуда стрелки у часов растут?

– Это все равно вниз надо.

Александр Карлович полез в люк, за ним – и Наводничий.

Не прошло и минуты, как они оказались в том месте, откуда, по выражению Василия, стрелки росли. Оно располагалось в совершенно пустом помещении, где все четыре стороны были закрыты не стенами, а циферблатами. Циферблаты состояли из множества сшитых между собой металлических листов и оттого походили на лоскутные одеяла.

Наводничий подошел к одному из них. Не нужно было быть механиком, чтобы понять, каким образом приводятся в движение стрелки часов. От их основания наверх тянулись передаточные цепи. Увлекшись рассматриванием осей стрелок, Василий чуть не наступил в стоящую на полу неглубокую прямоугольную ванночку, в которую с цепей стекало смазочное масло. Он чертыхнулся и тут только заметил в циферблате, прямо перед собой, небольшой трапециевидный ставень.

– Это что? – спросил Наводничий. – Отсюда прямо на улицу можно выглянуть?

– Конечно, – сказал Александр Карлович.

– А мне можно?

– Ну, я думаю, раз уж вас допустили сюда, то, наверно, можно.

Василий немедленно снял деревянный засов, вынул ставень из циферблата и высунулся наружу. Внизу, под часами, находился балкон, кольцом охватывающий Спасскую башню. Еще ниже он увидел зубья кремлевской стены, ведущей к Царской башне, которая по своей малости ничуть не закрывала собой башню следующую, Константино-Еленинскую. А дальше – перед Василием открылся великолепный вид на Васильевский спуск, на Москву-реку, Балчуг и вообще Замоскворечье.

– Это надо как-то использовать, – сказал Наводничий. – Александр Карлович, а на этот балкон внизу выход есть?

– Есть.

Василий заставил отпирающегося Александра Карловича высунуться из окошка, а сам сбежал вниз, вышел на кольцевой балкон и стал снимать наладчика, торчащего из нижней части циферблата.

– Александр Карлович, вы делайте что-нибудь.

– Да мне нечего здесь делать. Снимайте быстрее. А то мужики наши увидят – засмеют: я здесь – как кукушка в ходиках.

– Я прошу вас, Александр Карлович, плоскогубцами схватите какую-нибудь клепку на циферблате.

– Зачем?

– Ну, чтоб на карточке это выглядело. Вы как бы там что-то поправляете. Ну откуда читатель знает, надо вам тут что-нибудь поправлять или нет? Раз делаете – значит, так надо. А вот если вы просто так будете из окна смотреть, то тогда и правда, как кукушка. Понимаете? Ну!

Александр Карлович повиновался.

Затем Наводничий порылся в своем кофре и достал оттуда газету, на первой странице которой красовалось название: «Экспресс новости», – а чуть пониже: «Первый российский таблоид». Василий попросил часовщика спуститься, а когда тот вышел на балкон, показал ему на фотоаппарате кнопку и сказал:

– Нажмете вот сюда и снимете меня, хорошо? Наведете так, чтоб я был прямо в центре кадра. Я тут уже все настроил, вам надо только нажать на кнопку.

Наводничий побежал наверх, высунулся по пояс из окошка в циферблате, протянул вниз, в сторону Александра Карловича, руку, в которой была газета (сложенная так, чтобы было четко видно название), скомандовал часовщику начинать и ослепительно улыбнулся в объектив.

– В «Экспресс новостях» оторвут эту карточку с руками, – радостно бормотал себе под нос Василий. – Купят, сволочи. И хорошо купят!

…Между тем, пока Наводничий увлеченно занимался своим делом, внизу, стоя с наружной стороны кремлевской стены, его уже давно дожидался Осташов.

На условленное место встречи Владимир прибыл не один, – с охранником Григорием Хлобыстиным, который напросился обмыть первую сделку Осташова.

– Что он там показывает из часов? – спросил Владимир Григория.

– А хэ его знает, журнал какой-то. Или еще что.

– Меня подгонял, а сам лазает там и не выходит никак, – сказал Владимир.

– Ну. А тебя он даже не замечает. Когда же мы пить-то начнем?

Хлобыстин вложил пальцы в рот и по-разбойничьи свистнул.

– О, наконец-то, – сказал Осташов, увидев, как Наводничий замахал ему рукой.

– Ты скоро? – крикнул он Василию.

– Да. Володь, сходи пока за водкой.

– Ты же сказал, что сам купишь.

– Ну куда ее по такой жаре? Она б остыла давно.

– Ладно. А где встретимся?

– Давай, иди вон туда, к Ветошному, там есть, где пузырь взять недорого. А потом возвращайся сюда. Или я туда подойду, если ты вернуться не успеешь.

В этот момент в сторону Осташова и Хлобыстина двинулся один из дежуривших на Красной площади милиционеров. У него был вид человека, которого следует опасаться, даже если он не в милицейской форме.

Замедлив на несколько секунд шаг, милиционер полуобернулся и, посмотрев вверх на Василия, торчащего из проема в циферблате часов Спасской башни, злобно крикнул ему:

– Ты долго там орать будешь? Устроился, как в собственной форточке!

Подойдя к приятелям, милиционер перестал хмурить брови, отчего лицо его стало еще более свирепым.

– Совсем уже оборзели со своей демократией? – сказал он. – Считаю до трех. Если еще будете тут, заберу на трое суток. Быстро с моего участка!

* * *

Стало уже вечереть, но зной не спадал. Наводничий стоял на углу, всегда людном в это время суток, многоязычно гомонящем углу Никольской улицы и Ветошного переулка, около ГУМа, и, высоко закинув голову, пил газированную воду из пластмассовой бутылки. Другой рукой он привычно держался за лямку висящего на плече кофра с фотоаппаратурой.

– Ту-ду-ду-`ду, ду-`ду! – послышался рядом голос, имитирующий бравурные звуки трубы, зовущей в атаку.

Не отнимая бутылку ото рта и продолжая пить воду, Наводничий, как конь, повел вокруг скошенными глазами.

Только что подошедший к нему Осташов – а это именно он исполнил бодрую мелодию – сказал:

– Вася, я с Гришей пришел, – Владимир кивнул на стоявшего рядом Григория Хлобыстина. – Он у нас на фирме охранником работает. Свой человек. И тоже может попозировать для съемки.

Василий, еще больше скосившись, глянул на Григория, промычал что-то, что можно было истолковать как «Привет», или «Ага», и, снова пустив свой взгляд, словно воздушного змея, в гору, продолжил процесс безмятежного поглощения напитка. Осташов и Хлобыстин, у которых в руках были такие же, как у Василия, бутылки с водой, словно по команде, отвинтили крышки, приставили сосуды к жадным губам и запрокинули головы.

Лишь опорожнив емкости до дна, все трое горнистов опустили головы.

– Во-о-от, – сказал Наводничий, словно подытоживая долго длившийся разговор. И тут же, не в силах сдержаться, выпустил придавленную отрыжку, и сказал: «Извиняюсь: газировка».

– Да херня, не меньжуйся, – сказал Григорий и намеренно беспардонно, громко рыгнул, после чего весело и задиристо глянул на Василия.

Осташов тоже посмотрел на фотографа. Было видно, что Наводничий принял дурацкий вызов Хлобыстина и собирается каким-то образом ответить. И действительно, сосредоточившись, Василий покрутил головой и с видом оперного певца, расправив грудь и выставив вперед свободную руку, тоже рыгнул – на сей раз с утробным резонансом, величественно и раскатисто. Несколько прохожих в ошеломлении обернулись. Владимир, стрельнув взглядом по сторонам, смущенно потупился.

– Ну, вот и познакомились, – сказал Наводничий. – Где вы бродите-то? Я тут уже десять минут вас жду.

– Да мы думали ты еще долго там будешь снимать, решили в ГУМ зайти, – сказал Осташов.

– Понятненько. И водку еще не купили. Понятненько.

Три пустые пластмассовые бутылки из-под газированной воды влетели, кегельно столкнувшись, в широкую урну, и троица направилась к торговой палатке, представлявшей собой будку на автомобильном прицепе.

– Давай я куплю бутылку, – сказал Осташов Василию. – Я обещал Грише обмыть свою первую сделку. Совместим приятное с полезным. У нас получатся классический треугольник. Русский любовный треугольник – одна на троих.

– Лучше две возьмем, – сказал Григорий и тоже достал из кармана деньги.

– Мужики, вы как хотите, а я на работе не бухаю, – сказал Наводничий.

– Тогда лучше одну, – сказал Владимир, забирая из окошка прохладную бутылку «Столичной» и пакет с несколькими пирожками и бутылкой «Фанты».

– Девушка, – обратился к продавщице Василий. – А вот мне интересно, откуда в Москве столько киосков на колесах развелось?

– Как откуда? Покупают люди.

– А почему на колесах?

– Ну вы, мужчина, такие вопросы задаете. Че, непонятно разве? Если какие проблемы с местной братвой, раз, снялся – и на другое место. Удобно же. А вы че, тоже, что ли, хотите купить палатку? Я могу устроить.

В глазах девушки полыхнул финансовый интерес.

– Нет, я просто любопытный, – ответил Наводничий и, повернувшись к Григорию и Владимиру, сказал: – Ну, почапали на мой спуск.

– На какой спуск? – не понял Хлобыстин.

– На мой, Васильевский спуск. Его в честь меня так назвали. Ты не в курсе?

– Может, лучше… э-э… вон туда? – спросил Григорий и показал пальцем в сторону учреждения общественного питания с названием «Бутербродная».

– Ну, начинается, – сказал Наводничий. – Мы зачем вообще собрались? Пошли.

Вступив на Красную площадь, Василий огляделся и сказал:

– Да, все правильно. Снимать будем около Василия Блаженного.

– Менты повяжут, – сказал Хлобыстин.

– Ничего, мы быстро, не успеют, – ответил Наводничий.

– А почему не снять в другом месте? – поддержал сомнения Григория Осташов. – Какая разница, где люди водку пьют?

– Вы ничего не понимаете. Там будет лучше всего. Там Спасская башня в кадр впишется идеально.

– А на кой обязательно Спасская башня? – спросил Хлобыстин.

– «Ну вы, мужчина, такие вопросы задаете. Че, непонятно разве?» – голосом давешней продавщицы сказал Наводничий. – Значит, объясняю. Этот сюжет про российское пьянство мне «Миллиет» заказала. Это турецкая газета такая. Короче: фотки в иностранную газету пойдут. Во-о-от.

– А, ну ясно, – сказал Григорий, – это, чтоб турки сразу врубились, что дело в России происходит, да?

– Золотые слова, – сказал Василий.

В это время перед троицей прошествовала группа иностранных туристов, направлявшихся к Мавзолею. Пропустив вереницу громко переговаривающихся на английском языке гостей Москвы, Наводничий продолжил:

– Они же у себя там, в своих странах, как думают? Если есть Спасская башня или Собор Василия Блаженного, значит, – Москва. А если просто в какой-то забегаловке мужики пьянствуют, то хрен его знает, где это – в Нью-Йорке или в Усть-Засрайске…

– Да, точно, – сказал Хлобыстин. – Я вчера в какой-то газете читал, что иностранцы ни хрена, кроме своего бизнеса, не знают. Там, короче, написано, что проводили опрос в Нью-Йорке, Париже и в этом… ну, еще где-то. И в общем, они даже не в курсе, в каком году у нас была революция. Ха-ха. И еще они думают, что немцев во Второй мировой войне не мы, а Штаты расфигачили. Во мудаки, прикинь.

– Ты что, газету «Правда» читаешь? – спросил Наводничий. – Только «Правду» до сих пор интересуют вопросы про революцию.

– Нет, на кой мне их коммунистическая галиматья, – горячо сказал Григорий, словно юнец, которого обвинили в пристрастии к онанизму. – Нет, это где-то в другой газете было.

– А кстати, ты сам, – сказал Наводничий, – по какому признаку можешь врубиться, что на какой-то фотокарточке изображен, например, Париж?

– По Эйфелевой башне, ясный пень. Чего у них там еще такого особенного есть-то?

– Вот именно. Между прочим, у них там черт те чего только нет! Но главное, ты прав, – это действительно Эйфелева башня. Вот башня – и все, хоть ты тресни! То же самое и с Москвой – Кремль и Василий Блаженный, и баста! Вообще я уже давно понял: все в мире устроено просто. Надо только уметь ставить себя на место другого человека, и тогда ясно, что и как он видит.

– Вась, а кто тебя пустил в Спасскую башню? – спросил Осташов.

– Один кремлевский начальник. Мой знакомый. Я в Кремле, как у себя дома.

Подойдя к чугунной ограде Покровского собора, Наводничий вынул из кофра фотоаппарат с широким объективом, попросил Григория и Владимира подождать, а сам стал ходить по брусчатке между храмом и кремлевской стеной, примериваясь, где расположить своих фотомоделей. Однако дело кончилось тем, что он с недовольным видом вернулся на исходную позицию. Тут он постоял немного в задумчивости, потер ухо и медленно, постоянно оглядываясь на Спасскую башню, пошел вниз по тротуару, что окольцовывает подножье одетого в камень пригорка, на котором возвышается Покровский собор. И только там, внизу, отыскал наконец нужную точку. Василий встал так, чтобы пригорок прикрывал его от Красной площади (вернее, от расхаживающих по ней милиционеров) и, в то же время, так, чтобы этот каменный холм не заслонял собой Спасскую башню. Было у найденного места и еще одно преимущество: башня располагалась выше съемочной площадки. Что было немаловажно для той компоновки кадра, которую Наводничий только что придумал.

Увидев, что Василий поставил кофр на асфальт и призывно махнул рукой, Владимир с Григорием поспешили к нему.

Осташов на ходу достал из пакета водку. Пить на жаре прямо из бутылки ему совершенно не хотелось.

– Мы, кстати, можем пока ее не открывать, – сказал он, приблизившись к фотографу. – Чего из горла хлебать? Можно горлышко поглубже взять в рот, и не будет видно, есть там крышка или нет. А? – Владимир вопросительно посмотрел на Василия. – А по настоящему выпьем уже потом, где-нибудь в спокойной обстановке, культурно, из стаканчиков.

Хлобыстин взял у Осташова бутылку и решительно отвинтил крышку.

– Не хочешь, не пей, а я выпью, – сказал Григорий и, тоже вопросительно посмотрев на Василия, спросил:

– Ну, чего?

– Вопрос, между прочим, принципиальный, – сказал Наводничий, взявшись рукой за подбородок. – Я думаю ты, Гриша, прав. Хоть съемка и постановочная, но все равно, в кадре все должно выглядеть абсолютно натурально. Конечно, если бы вы были актеры, то вы бы мне и с «Боржоми» внутри пузыря всё как в жизни изобразили. А так…

– Придется пить водку, – с радостью констатировал Хлобыстин.

– Золотые слова, – сказал Василий. – Только, смотри, Гриша, начнешь только по моей команде. Встань ко мне боком. Так. На меня не смотри. Меня вообще здесь нет. Когда будешь пить, пузырь слишком высоко не задирай. И слишком низко не опускай. Смысл в чем? В том, что когда ты будешь пить, мне нужно, чтобы между твоей головой и бутылкой, там сзади, ну, на фоне, влезла Спасская башня. Врубаешься? Какой я, черт возьми, молодец! Классно придумал!

Василий посмотрел на Хлобыстина через видоискатель фотоаппарата. Затем, по-прежнему глядя сквозь оптику, он, пятясь, сошел с тротуара. Потом сделал еще шаг назад, потом шаг вперед, остановился и присогнул ноги в коленях.

– Отлично, – сказал он.

Григорий приложил бутылку водки к губам.

– Гриша, я же сказал, ждем команду, – сказал Наводничий. – Послушай, Володь, ну чего ты стоишь с этим пакетиком, как сирота? Давай, достань, что ли, пирожок и жуй его. И встань поближе к Грише. Вы же у нас как бы компания: Гриша будет пить, а ты, получится, вроде как уже хлопнул водки и закусываешь. Во, так лучше. Расслабься и забудь, что тебя снимают. Так… Гриша, ты готов?

– Да сто лет, как готов. Давай команду, теплая уже водяра. С вами пока выпьешь, подохнуть можно, бубеныть.

– Еще секундочку. Покрути бутылку, чтоб этикетка на меня смотрела, где написано «Водка». Вот! Ну, Гриша, пей водку. Только постарайся медленно.

Хлобыстин пропел строчку из все еще модной в те годы песенки о жизни одесских бандитов: «А ну-ка, сделайте мне фото, месье Жан», – потом с шумом выдохнул, сосредоточенно приставил бутылку ко рту и сделал первый глоток.

– Чуть выше пузырь! – сказал Василий и начал снимать.

Затвор аппарата защелкал со скоростью, которая поразила Осташова. Владимир такой фототехники вблизи никогда не видел.

– Вова! Не зырь ты сюда! Оба на бутылку смотрите! – сказал Наводничий.

Василий фотографировал, как всегда, вдохновенно. Резкими движениями он менял позицию, приговаривая после каждого второго-третьего щелчка затвора: «Теперь отсюда, теперь отсюда».

Между тем, Григорий, не спеша, сделал еще два солидных глотка. Потом опустил бутылку, вытер повлажневшие губы, и, поморщась, сказал Осташову:

– Запивку!

Владимир открыл «Фанту» и дал ему.

Василий продолжал безостановочно снимать.

– Вот это – то, что надо. Сразу видно: человек честно водку пьет, а не отлынивает, как некоторые, – говорил он.

– Подумаешь, проблема – из горла хлестать, – сказал Владимир.

Осташова задело, что кто-то может усомниться в его способностях на сей счет. Он взял у Хлобыстина бутылку и приложился к ней. Наводничий вновь принялся снимать.

Все шло замечательно. Но когда Владимир сделал второй глоток, Василий гораздо громче прежнего сказал:

– Wow, good, very good. Unbelievable!

Осташов подумал, что Наводничий заговорил на английском просто так – ради шутки, что ли, и, не опуская бутылку, лишь заткнув губами горлышко, немного передохнул, а затем сделал еще один глоток, и затем еще.

– What a picturesque site! – тараторил, между тем, Василий (и это уже показалось Владимиру подозрительным). – Magnificent! Divine!

– Мент, – обернувшись, тихо сообщил Хлобыстин. – Сейчас нас примут.

Теперь стало ясно, для чего Василию понадобилась английская речь: с иностранцами милиция, как правило, обходится несравнимо более уважительно, чем со своими согражданами. Владимир тоже оглянулся. Со стороны Красной площади приближался лейтенант. Это был не тот подтянутый милиционер, который прогнал их от Спасской башни. Нет, это был другой милиционер – типичный страж порядка всех времен, площадей и народов – милиционер, жандарм, полицейский, альгвазил и так далее: краснощекий, с животом борца сумо и ковшами мощных ручищ.

– Валим, – шепнул Григорий.

– Не дергайтесь, – также шепотом сказал Наводничий, минуя Хлобыстина и Осташова и направляясь прямиком навстречу опасности.

– I really love Moscow, it`s the coolest city I`ve ever seen, – вытирая пот со лба и широко улыбаясь, сказал Василий и тут же нацелил фотоаппарат на служителя закона.

– А ну убери, – сказал тот и замахал руками. – У-бе-ри! Меня нельзя фотографировать.

Наводничий любезно опустил аппарат. Милиционер подошел к Осташову, пытавшемуся, но не успевшему спрятать бутылку в пакет.

– Так, ребята, что пьем? Водочку? Почему нарушаем? Здесь даже курить запрещено.

– Рашен водка, – сказал Владимир, поддерживая затеянную Василием игру, и протянул бутылку милиционеру. Осташов хотел сказать по-английски: «На, выпей с нами», – но не смог, поскольку, в отличие от фотографа, владел только родным языком.

– Давайте, идите отсюда, – устало сказал милиционер.

– Водка… рашен, – сказал Хлобыстин, который тоже ни в одном иностранном языке не разумел ни бельмеса.

– Я все понял, – кисло улыбнувшись, сказал милиционер. – Вы туристы, как я погляжу. А раз туристы, идите к себе в гостиницу и там – рашен водка, на здоровье, хоть упейтесь. Давайте, идите! И чтоб я вас тут с этим делом больше не видел. Глядите мне, я вас запомнил.

Похоже, милиционер сильно сомневался в иностранном происхождении стоящей перед ним троицы. Но, как бы то ни было, он предложил выход из ситуации, который устраивал всех, и приятели скорым шагом удалились в направлении Варварки.

На углу Хрустального переулка они остановились.

– Ты успел наснимать, что хотел? – спросил у Василия Григорий, который явно повеселел.

– Да. Абсолютно все, что хотел, я сделал, – сказал Наводничий.

– Доставай, – сказал Хлобыстин Осташову. – Я еще клюкну.

– Фотки нам дашь? – спросил у Василия Владимир, вынимая из пакета водку и пирожок.

– Боже, мужики, вы себе даже не представляете, сколько раз я слышал этот вопрос! – сказал Наводничий. – Ну разумеется, дам, какие проблемы? Ну, чего, пойдем обратно к площади Революции? Мне надо пленку сдать в печать.

– Да сдадим мы твою пленку, погоди, – сказал Григорий и хлебнул из бутылки, и стал с удовольствием жевать пирожок. – Послушай, а чего ты не сказал этому менту, что у тебя начальник в Кремле знакомый? Он бы от нас сразу отвязался.

– Это скучно. А я скуку ненавижу. Эх… хорошо, конечно, вот так вечерком, когда дела уже сделаны, расслабиться, выпить.

– Я, наверно, это… еще немножко, – взяв бутылку водки, сказал Владимир.

– А я, кстати, только что очень прозрачно намекал, что и мне уже можно предложить выпить, – сказал Наводничий. – Я ведь – тоже человек.

– Ты же сам сказал, что не будешь, – сказал Осташов и сделал порядочный глоток. Бессонная, беспокойная ночь, суматошный день и жаркая погода сделали свое дело, водка густо ударила ему в голову.

– Я сказал, что во время работы не пью, – сказал Наводничий. – А теперь я свободен.

– Правда, что ли? – несколько заторможено сказал Владимир.

– Теперь тебе надо нас догонять, – сказал Василию Хлобыстин и забрал у Владимира бутылку.

– Ха-ха-ха. А что, мы куда-то от Васи убегаем? – спросил Осташов у Григория, пока тот делал глоток, и затем взял у него бутылку, примериваясь снова выпить.

Василий, сопя, вырвал у него поллитровку и, сказав только: «Хамье», – от души приложился и запил водку остатками «Фанты».

– Во-о-от, – сказал он. – Теперь мы будем говорить на одном языке.

– Ага, – сказал Владимир. – На китайском. Или на фарси.

– Или на языке хуакили, – предложил Наводничий.

– На языке о**ели, – сказал Хлобыстин. – Ну, давай добьем пузырь, там осталось-то – всего ничего.

– Это последний, – сказал Осташов, передавая пирожок Василию.

Пирожок был разделен на три равные части. Бутылка, совершив последний круг по рукам, опустела и со звуком исполненного долга встала на асфальт около водосточной трубы.

– Слушай, Гриш, объясни мне свою логику, – сказал Наводничий. – Почему ты сейчас пузырь из-под «Фанты» бросил в урну, а поллитру поставил на землю?

– Блин, ты как с Луны свалился. Кому пластик от «Фанты» нужен? А стеклотару всегда сдать можно. Может, кому на пиво не будет хватать, он подберет флакон, и это… Или может бабка какая-нибудь возьмет.

– Так ты филантроп?

Хлобыстин мудреного слова не понял, это было написано на его лице.

– В смысле? – настороженно спросил он.

– Ну, в смысле – спонсор. Ха-ха. А теперь приз от нашего генерального спонсора, – сказал, обращаясь к прохожим, Василий, копируя при этом манеру восторженной речи ведущих телешоу. – Специальное предложение для бабушек, которым завтра поутру надо будет срочно опохмелиться. Абсолютно бесплатно! Для всех участниц нашей супер-мега-игры «Утренний забег»! Для всех старых хрычовок, кто всю жизнь играл во все игры, но так не набрал очков даже на пиво.

– Ну? – весело сказал Хлобыстин. – Где дальше бухать будем? Это я вас как генеральный спонсор спрашиваю.

Сидеть в закусочной молодые люди не стали. Купив вторую бутылку, они решили найти какое-нибудь уютное, а точнее, укромное место на воздухе. И в результате, через непродолжительное время, оказались на Моховой, во дворике старого здания Московского университета.

Они удобно расположились на скамейке под раскидистой яблоней. От улицы их отгораживали дремучие кусты и чугунная ограда, а от входа в университет – высокий пьедестал памятника Ломоносову. Отлитый из темного металла основатель университета сидел в свободной позе на банкетке, взирал поверх голов собутыльников на скрытую от них Манежную площадь и при этом, как показалось Осташову, лукаво улыбался.

Владимиру было хорошо. Он с удовольствием выпивал и болтал со своими новыми приятелями. В ход пошли случаи и приключения из жизни. В основном, как водится, связанные с женщинами и выпивкой.

Тон беседе задал Хлобыстин с повествованием о том, как однажды летом, приехав на свадьбу к брату в Киев, он со своим знакомым-киевлянином пошел купаться на Днепр.

– Короче, приперлись мы на пляж. Выпили вина. Искупались. Еще выпили.

– Везет! – сказал Наводничий.

Владимир пьяно рассмеялся.

– Глядим, – продолжил свой рассказ Григорий, – две бабы рядом загорать располагаются.

– Везет! – сказал Осташов и снова рассмеялся. Ему очень понравилось это словечко в качестве комментария к воспоминаниям Хлобыстина.

Сам же Хлобыстин обиженно поджал губы, но вновь продолжил:

– Обычные овцы, но в принципе – ничего. Одна мне даже понравилась. В общем, мы к ним: «Девчонки, давайте выпьем». Ну, они согласились.

– Везет! – хором сказали Василий и Владимир.

– Да вы уже достали! Вы будете слушать, или нет?

– Ну, все, извини, – сказал Осташов. – Чего там, значит? Вы с девчонками пить стали, да?

– Ну, да. Выпили, потравили анекдоты, трали-вали, кошки драли. Так отдыхаем – то купаемся, то пьем. Уже нафигачились сухого, и мой кореш начинает под этих овец клинья подбивать. Типа, у меня дома родителей нет, поэтому, мол, как насчет продолжить банкет у меня? Ну, те смекнули: дело идет к траху. Одна, вроде, не против была, а вторая, коза, уперлась рогом, типа, мы в гости к незнакомым не ходим. Ну, мне как-то до фонаря, вина еще навалом – есть, чем заняться и без баб. А дружбан мой обиделся. И вижу, что-то он кумекает. Потом усмехнулся так и говорит: «Я – за вином». И пошел. А я еще себе думаю: «На кой бегать: еще ж не кончилось?» Потом приходит он назад. Пустой. «Не было вина». А, погодите, забыл сказать: мы пока пили, я очередь на лодочной станции занял, чтоб на лодке покататься. Ну, вот, он пустой притащился. Но у нас вина и так полно. Разлил он по стаканам и говорит: «Вон, смотрите, какой катер по реке летит». Мы смотрели-смотрели. А чего смотреть? Там катеров этих – завал. Ну, мы потом обернулись, а он так руку от стаканов отдернул. Я тогда внимания на это не обратил. «Ладно, – говорит, – давайте выпьем». Бабы цапнули стаканы, а он: «Стоп, положите стаканы, я вам еще булькну, а то мало налил». Те поставили. Он за бутылку взялся и опять: «Ух ты, какой катер пошел». Мы опять глядим на реку. Катера как катера, ничего особенного. В общем, выпили наконец. Туда-сюда, и пошли на лодке с телками кататься. Я гребу. Уже на середину Днепра выплыли. И тут, главное, мне так приспичило, что сил нет. Ну, ладно, думаю, потерплю до берега, не в лодке же при всех срать. А девки тоже, сначала шептаться стали, а потом вдруг говорят: «Нам в туалет надо, греби скорей назад». А корефан мне подмигивает. «Сейчас, – на ухо говорит, – посмеемся, сейчас начнется». А мне как-то не до смеха: чувствую, что уже все, больше терпеть не могу. Погреб со всей дури к берегу. А расстояние большое. И это, смотрю, а дружбан уже и сам побелел весь, за живот держится, и орет мне: «Дай я за весла сяду, ты медленно гребешь». Стали пересаживаться, и тут он ка-а-ак бзднет! «Ой, – говорит, – я лучше поплыву». И прям в одежде в реку – хренак. Короче, чего тут рассказывать? Оказывается, он не за вином, а в аптечный киоск бегал. Накупил там пургену кучу. Хотел бабам отомстить за то, что трахаться с нами не хотят. Только по пьяни все спутал и насыпал во все стаканы! В общем, до берега никто не дотянул. Все в воду посигали. Потому что все обосрались.

Хлобыстин замолк.

– Ха-ха-ха, шаланды, полные фекалий, в Одессу Костя приводил… – пропел Василий.

Осташова рассказ Григория несколько покоробил.

– Ну и друзья у тебя! – сказал Владимир. – Он же настоящий кретин.

– Чистых кровей, – с видом эксперта в области кретиноведения согласился Хлобыстин. Причем было видно, что Григория совсем не смущала ни эта история, ни его самоличное участие в ней.

– Но этот мой друг, между прочим, он – не хохол, а наш, русский, – не пойми к чему добавил Хлобыстин.

– Хамство национальности не имеет, – вдруг запальчиво сказал Наводничий. – И, между прочим, я сам украинец. Поэтому предупреждаю: насчет хохлов не очень-то. Я сам могу до утра рассказывать анекдоты про украинцев. Но меня просто бесит, когда кто-то на полном серьезе начинает говорить про недостатки моей нации целиком.

– Да хва тебе, развыступался! Чего я такого сказал-то? Я же про кента своего рассказывал.

– Ладно, все, – сказал Василий. – Ну и чего дальше было? Или уже вся история?

– Бубенть! – сказал Григорий. – Я-то сначала и не понял ничего, ну, когда все обосрались и попрыгали в воду. Думал, может, закусили чем-то несвежим. А потом мы плывем к берегу, за лодку держимся, все грустные такие, а этот пьяный дятел вдруг как начнет ржать. «Ну, что, – говорит, – дуры, как пургенчик? Здорово я вам дал продристаться?» Я хотел ему в табло заехать. Но промахнулся, только немного по скуле задел. Несподручно драться, когда ты в воде и в сисю пьяный, да еще когда у тебя полные штаны. А потом уже не стал его бить: после Пасхи яйцами не машут.

– А потом чего? Так и пошли по городу домой, с полными штанами? – спросил Василий, которого, как всегда, интересовали технические детали.

– Да на кой? – ответил Хлобыстин. – Когда до берега уже мало оставалось, девки поплыли налево от пляжа, за кусты, а мы дотолкали лодку до станции, а сами – в другую сторону, тоже за кусты. Там и постирали штанцы. А потом обсушились. И телки, наверно, так же сделали. Мы их больше никогда не видели. А жалко. Одна вправду мне понравилась. Главное дело, когда рядом с лодкой плыли, она как раз ко мне ближе всех была, и посмотрела так на меня… До сих пор этот взгляд помню.

– Влюбилась, наверно, – хохотнув, сказал Осташов.

– Да уж конечно! Она подумала, что я был в курсе, ну, что это была наша совместная с этим дуриком шутка. Ничего не сказала, только посмотрела на меня, как на… Как не знаю на кого. Я со стыда так под воду и ушел с головой. И так и плыл под водой, пока воздуху хватило.

Григорий немного помолчал и деловито, словно на производственном совещании, подвел итог:

– Вот такой дружбан был у меня в Киеве – полный привет.

Глава 11. Все хорошо

Водная гладь с плеском раздалась в стороны, и из нее выросла блондинистая голова. Вынырнувший прикрывал лицо крепкими ладонями, по которым с волос стекали струйки воды. Через несколько секунд струйки иссякли и превратились в ленивые капли. Руки скользнули вниз, и только теперь в блондине можно было узнать Осташова.

– Полный привет, – сказал сам себе Владимир, и затем, шумно выдохнув, открыл глаза.

Он увидел, что и должен был увидеть человек, принимающий ванну: свои торчащие из воды колени, собственно ванну и смеситель с кранами, от которого наверх, вдоль белого кафеля стены тянулась металлическая лоза душевого шланга.

– Надо ж было так напиться, – снова вслух сказал Осташов.

– Ты звал меня, Володя? – послышался из-за двери голос матери.

– Нет.

– У тебя там все в порядке?

– Да.

– Если будешь продолжать в том же духе, кончишь, как твой отец недоделанный.

– Ну все, – тихо сказал Осташов, – завелась.

– Все свои худшие гены сыну передал, паразит. Алкоголик проклятый.

– Мама, – устало сказал Владимир. – Я видел папу несколько дней назад. Он давно уже не пьет.

– Так я и поверила. Горбатого могила исправит. Каким всегда был придурком, таким и…

Осташов не услышал продолжения ворчания, он снова с головой ушел под воду.

В его памяти вдруг вспыхнула картинка вчерашнего вечера. Словно наяву он увидел Григория и Василия, сидящих на лавочке под яблоней перед памятником Ломоносову, безудержно хохочущих.

– Ладно, мужики, я пошел, – сказал, отсмеявшись, Наводничий. – Завтра работы – до черта и больше.

На этом воспоминание прерывалось.

Владимир вынырнул из воды.

– Володя, я на работу ухожу, – услышал он голос матери. – Долго в ванне не лежи. Тебя же, наверно, в агентстве ждут. Только нашел приличную работу, и сразу прогуливать начал.

– Да выхожу я уже.

– Завтрак на столе. Я пошла.

Осташов опять закрыл глаза. И опять – проблеск в памяти. Вот он стоит около какой-то большой березы, справляет малую нужду и, задрав голову, смотрит сквозь развесистые ветви на звезды, которые волшебно сияют в глубоком иссиня-черном небе; а в голове только одна мысль: «Хорошо!»

Затем слышен голос Хлобыстина:

– Да кто матом ругается? В общественном месте! Где вы общество нашли? Да убери ты свои руки!

Владимир оборачивается на выкрики и звуки возни и видит силуэты трех, не то четырех человек. Рядом с ними, в слабом свете фонаря стоит «УАЗ» – синяя полоса на желтом боку. Силуэты толкаются, образуя как бы единое целое – некое странное существо. «Сон разума рождает чудовищ», – мелькает комментарий в голове Осташова. Вот многоногое существо втискивается в машину. Включаются задние габаритные огни. Владимир застегивает «молнию» ширинки. Заурчал мотор, автомобиль разворачивается и направляется в сторону Осташова. Владимир, качнувшись, выходит из своего убежища наперерез машине. Вот его кулак с грохотом опускается на капот. «Куда без меня?» Открывается передняя пассажирская дверца, из которой выглядывает милиционер в фуражке. «Скажи спасибо, что для тебя места нет, дурак, уйди с дороги». – «Сначала Гришу отпустите!» – «А ну, давай его тоже заберем, как-нибудь доедем!»

Затем – снова отказ памяти в виде непроглядной тьмы.

Осташов открыл глаза и с трудом сел в ванне. Нашарив на гладком дне кольцо пластмассовой пробки, выдернул ее. Вода стала постепенно убывать. Владимир решил не вставать, пока ванна окончательно не опустеет, и опять закрыл глаза.

И – новый обрывок воспоминаний. Но на сей раз тьма по-прежнему остается беспросветной.

– Покурим? – слышится во мраке голос Хлобыстина.

– Чего покурим? Все же отобрали, – слышится голос самого Осташова. – Душно в этой камере, черт.

– Ты что, первый раз в ментовку залетаешь?

– Да. А что?

– Да ничего, видно.

– Да. Ни хрена не видать. Темно, как…

– Как у негра в жопе, ха-ха. А ты хотел, чтоб тебе свет на ночь включили?

– А что, у белых людей в жопе свет на ночь включается?

– Ха-ха-ха.

Слышится чирканье зажигалки, и рядом – после пары искристых холостых чирканий – вспыхивает язычок пламени. Во тьме прорисовывается лицо Григория, прикуривающего сигарету. К Осташову протягивается рука Хлобыстина со второй сигаретой. Владимир тоже прикуривает. Пламя гаснет, в темноте остаются только два красных огонька.

– Когда менты забирают, – говорит Григорий, – первым делом, пока тебя еще везут, надо деньги, сигареты и зажигалку незаметно в носки ныкать. Они в отделении карманы обыскивают. И шнурки снимать с туфлей заставляют. И – запихивают тебя в камеру. А что в носках, спрятано, обычно не смотрят. В чеботах посмотреть могут, а в носки уже носа не суют. Думают, что туда никто ничего спрятать не догадается. Как будто тут к ним лохи какие-то попали.

– Они же не самоубийцы, в твои носки нос совать.

– Они – суки рваные!

– На чем это мы сидим? Помост какой-то деревянный.

– Нары. Ляг поспать, если хочешь.

– А ты?

– А я попробую вытащить нас отсюда.

Послышался оглушительный стук: Хлобыстин пинал, судя по звукам, обитую жестью дверь.

– Сержант! Открой! Человеку плохо! Слышь?! Врача надо, сержант!

Осташов бросил окурок на пол и раздавил его подошвой. Немного посидел, потом заскучал, откинулся на нары и тут же забылся.

…Открыв глаза и обнаружив себя в пустой ванне, Владимир удивился. Он не знал, сколько времени продремал, но пустая ванна уже успела настолько остыть, что показалась ему ледяной. Осташов поежился и, с трудом встав, пустил на себя теплую воду из душа.

Побрившись и покончив с водными процедурами, он обтерся и направился на кухню. Плоские настенные часы в виде тарелки с нарисованным красным яблоком показывали одиннадцать. «Ничего, – подумал Владимир. – Зато прочухался».

Переборов себя, он сел за уже холодную яичницу и столь же остывший чай.

Пока вяло ел, поставил перед собой телефон и набрал номер квартиры в Хитровском переулке. Камиль Петрович, взявший трубку на том конце, в ответ на предложение начать проверку документов изъявил всяческую готовность к сотрудничеству, но почему-то попросил с визитом не спешить. Ну что ж, Осташов и не был в состоянии проявлять энергичность.

Владимир зашел в свою комнату и надел извлеченные из шкафа свежую рубаху и джинсы. Облачение, которое было на нем вчера, валялось на стуле – до неприличия измятое и местами грязное. Но огорчило Владимира другое. В карманах вчерашней одежды он обнаружил жалкие копейки – хватит лишь на проезд в метро в один конец. «Менты, сволочи, все деньги сперли», – подумал Осташов. «Или потерял», – была вторая его мысль. Какая из версий ближе к истине, он сообразить не мог. Как ни силился, у него не получалось воскресить в памяти ни финал пребывания в отделении милиции, ни процесс возвращения домой. «Ну то, что не помню, как домой вернулся, – это ладно, это понятно: вернулся на автопилоте, – размышлял Владимир. – Но чем все закончилось в ментовке, я в принципе помнить должен». Осташов предпринял еще одну попытку прорваться в нужную точку прошлого, но в памяти она отсутствовала. Либо была защищена неизвестным ему кодом доступа.

Так или иначе, он стоял перед фактом: денег нет, а сегодня надо, обязательно надо ехать разбираться с документами на квартиру в Хитровском переулке. Потом еще коллективная вылазка на природу – тимбилдинг. Ну и вообще, нужно как-то жить.

Что делать? Ситуация была неприятная, но небезнадежная. В подобных случаях Владимир особо не горевал, у него был испытанный выход из тупика: он припадал к источнику знаний – книге. Брал с полки какой-нибудь томик и вез его на Новый Арбат. Там, у магазина «Дом книги», вечно стояли рядом со своими заваленными книгами торговыми столиками перекупщики, которые с удовольствием брали шедевры мировой литературы – то, что в советские времена доставалось родителям Владимира ценой неимоверных ухищрений и взяток.

Следует заметить, что в достопамятные годы строительства социализма полки с раздвижными стеклами в квартире Осташовых наполнялись в основном ради него, любимого сына. Чтобы он читал и был умницей. И Владимир был умницей и любил читать. Он с трепетом относился ко многим произведениям в детстве. И продолжал ценить содержимое книжных полок, когда вырос. С одной стороны. Но с другой стороны, на определенном этапе выяснилось, что проза жизни (как, впрочем, и ее поэзия) стала вступать в финансовое противостояние с прозой и поэзией написанной.

Вот и сейчас Осташов никак не мог решить, с каким из литературных сокровищ ему не жаль расстаться. В конце концов, скрепя сердце, он сузил выбор до трех книг. Владимир положил перед собой на письменный стол том рассказов Ивлина Во, стихи Артюра Рембо и роман Фейхтвангера.

Конечно, среди годами копившейся в доме литературы водилось немало хлама, который можно было бы продать без всяких сожалений и переживаний. Но тут возникала загвоздка. Перекупщики давали за такую дрянь гроши, и, чтобы выручить сколько-нибудь весомую сумму, Осташову пришлось бы изъять с полок сразу десяток добротно изданных единиц макулатуры. И это бы бросилось в глаза матери. А так, когда исчезала одна-две книжки, то, если даже мать и обращала на это внимание, всегда можно было сказать ей, мол, друг почитать попросил.

Владимир долго вздыхал, но так и не смог выбрать, кого из трех авторов принести в жертву. И решил перевалить ответственность на жребий. Он закрыл глаза, крутнулся на одной ноге на 360 градусов и с размаху хлопнул рукой по тому месту, где находились приговоренные. Открыв глаза, он увидел, что ладонь базируется одновременно на Во и Рембо. Чтоб никого не обижать, Осташов свез на Арбат… всех троих.

* * *

В Хитровский переулок Владимир прибыл уже в более или менее устойчивом состоянии духа.

Ободранную дверь продаваемой квартиры, как и в первый раз, ему открыл Камиль Петрович. Но сейчас этот представитель продавца выглядел особенно озабоченным. Едва поздоровавшись, он, не включая в прихожей люстру-бутылку, сразу пошел в комнату.

– Идемте, – сказал Камиль Петрович. – Сейчас сами все увидите.

Осташов проследовал в комнату, и увидел там, кроме Камиля Петровича, еще двух людей, чьи лица показались ему знакомыми. Приглядевшись, Владимир узнал их. Это были те самые субъекты, которые вчера, будучи в непотребном виде, вышли из дворика этого самого дома №2 по Хитровскому переулку и сильно удивили Осташова, когда укатили на собственном «Мерседесе». Мужчина, занявший тогда место за рулем иномарки, сидел теперь на стуле, совершенно трезвый и мрачный. Другой же был по-прежнему сильно пьян и лежал на некоем подобии дивана под разбитым окном. Правая рука его была поднята и не опускалась. Да и не могла опуститься, поскольку была прикована наручниками к батарее отопления.

– Приветствую! – нечленораздельно рявкнул со своего топчана узник и с радостной улыбкой помахал Владимиру ладонью прикованной руки.

Осташов тоже помахал рукой, но с меньшим энтузиазмом.

– Вот! – сказал Камиль Петрович. – Это и есть хозяин квартиры. Сбежал вчера, пока мы с вами переговоры на фирме вели. И только сейчас вот, как раз перед вами, приполз. А вы еще хотите, чтоб он на сделке присутствовал!

– Я такого не говорил, – сказал Владимир.

– Ну, начальник ваш. Какая разница? – сказал Камиль Петрович и начал выговаривать сидящему на стуле товарищу: – Как ты мог упустить его, Андрюха?! Ну как ты мог? Ты же знал, что все документы уже готовы, что скоро сделка.

– Я тебе уже сказал, Петрович, – ответил Андрюха. – Он, сука, воспользовался тем, что мимо патруль ментовский проходил. Понимаешь ты или нет? Я же его пытался держать, но смотрю, менты на нас смотрят, ну я и отпустил его. А что было делать, екэлэмэнэ? Ты же знаешь, я паспорт потерял, а новый только через неделю сделают. Замели бы меня, бухого, и крандец! Сколько бы продержали в камере?

– Ладно, хватит, – тихо сказал Камиль Петрович, – слышал я уже все это.

– А хрена тогда орешь? – утомленно спросил Андрюха.

– Ха-ха-ха! – внезапно захохотал хозяин квартиры, глядя в потолок.

– Толик, – тихо сказал ему Камиль Петрович. – Ты рот вообще не открывай. Не доводи меня, сволочь.

Толян улегся на бок, положил свободную ладонь под щеку и закрыл глаза.

Осташов стоял в растерянности. Камиль Петрович был прав, никаких дел с хозяином жилья сегодня получиться не могло. Совместные с ним визиты в наркологический и психоневрологический диспансеры представлялись нереальными, а ведь без сволочи Толика (с этим определением Камиля Петровича Владимир был согласен) справку о том, состоит ли он там на учете, никто не выдаст.

– Ну, короче, – сказал Камиль Петрович. – Плюс я тут вижу только один: что он все-таки притащился домой, а не завис где-нибудь у своих друзей. Значит, так, Андрюха. Алле, ты меня слышишь? Андрей!

– Что?!

– Держи флаг бодрей! У нас есть до сделки два дня. Два дня, чтоб он стал похож на человека. В принципе достаточно.

Из-под окна донесся храп уснувшего Толяна.

– Закемарил? – сказал Камиль Петрович, глянув в сторону топчана. – Это хорошо. Андрей иди это, поставь курицу вариться. Как проснется, мы сунем его в душ, потом бульончик попьет.

– Не станет он бульон пить, – сказал Андрюха.

– Не станет – не получит свой стакан сухого. Так что, как миленький станет, никуда не денется. Андрюха, имей в виду, до сделки он ни под каким соусом не должен выходить из квартиры.

Камиль Петрович и Андрюха беседовали, не обращая особого внимания на стоявшего рядом Осташова. Владимир, меж тем, вспомнил два вчерашних эпизода: во-первых, как во время просмотра этой квартиры в дверь ломился помощник какого-то депутата, крича о том, что готов немедленно купить жилье, и во-вторых, как затем, по пути на фирму, Иван Кукин спросил, не была ли эта сцена спектаклем, призванным раззадорить его, Кукина, покупательский аппетит. Теперь самому Владимиру вдруг показалось, что перед ним разыгрывается комедия – чтобы он не мог проверить подлинность документов.

– Мужики, я все, конечно, понимаю, но как с проверкой документов? – с тревогой спросил Осташов.

– Да это не проблема, – сказал Камиль Петрович и посмотрел на наручные часы. – Поехали! В пару часов, я думаю, уложимся. Андрюха, короче, пока не вернусь, этого козла от батареи не отстегивай.

– А если он в туалет запросится?

– Ведро вон в ванной стоит, принеси, пусть туда… Ну или отведи его на толчок. В общем, как хочешь, но смотри: под твою ответственность его оставляю.

– Пошлите, – сказал Камиль Петрович Владимиру и двинулся к двери. – Я, когда с вами по телефону говорил, думал, что наш Толик надолго ушел в туман, и поэтому говорил, чтоб вы не спешили сюда. Ну а теперь – все! Больше он не смоется.

На «Тоете» Камиля Петровича они довольно быстро объехали нужные адреса. На вид неспешный, этот торговец недвижимостью, тем не менее, управлял своим праворульным джипом весьма агрессивно. На дороге его машина обретала какие-то сверхъестественные возможности. В иные моменты, когда «Тоета» ужом ввивалась в очередной автомобильный затор, Владимиру казалось, что она, словно резиновая, буквально изгибается, чтобы проскользнуть в нужный просвет.

Под впечатлением лихой езды Осташову вдруг представилось, будто он скифский всадник, быстро скачущий по весенней степи. Уже знакомая ему фантазия вмиг поглотила его, и Владимир стал на некоторое время диким кочевником. Себя, несущегося на взмыленном коне, Осташов увидел при этом несколько со стороны: в воображении он наблюдал за собой, как могла бы наблюдать за ним птица, неотступно парящая по-над лошадью. Это было захватывающее зрелище! Вот он мчится во весь дух по густой траве, грива лошади развевается в горячем потоке воздуха, и полощутся за плечами всадника две тугие темные косы.

Осташов задумался над тем, какая именно птица могла бы лететь и наблюдать за всадником. И решил, что – орел. Каковы из себя орлы, а главное, как летают эти тяжелофюзеляжные хищники, Владимир хорошо знал, поскольку мальчишкой в Монголии нередко наблюдал их в естественной природе. Заодно уж в памяти сразу возникли и картинки из детства – как он выхаживал раненного орленка, которого подобрал в степи (чтобы эта кроха размером с курицу не носилась по квартире и не гадила где попало, пришлось сколотить из толстых реек вольер, напоминавший манеж для маленьких детей).

Тем временем видение, действие которого развивалось как бы вне зависимости от мыслей Владимира, продолжалось. Всадник мчался по степи, грива лошади и две тугие темные косы скифа развевались в горячем, плывущем и колеблющемся воздухе. Всадник мчался, а взгляд Осташова, то есть птица, наблюдающая за всадником, вдруг стала отставать, отставать и затем полностью остановилась, зависнув около какого-то куста, мимо которого воин только что проскакал. Ветви куста виделись черными, словно находились, в отличие от всадника, в тени. Всадник быстро удалялся.

Неожиданно меж черных ветвей возник тоже совершенно черный силуэт человека с колчаном, полным стрел, за спиной. Человек закинул руку за плечо, вынул из колчана стрелу. Вот он уже натягивает тетиву, целясь в спину скачущему скифу. Осташов, реальный Осташов, представлявший себе этот фантастический сюжет, неожиданно подумал, что если лучник убьет всадника, то и он, Владимир, тотчас же умрет, прямо здесь, в «Тоете», едущей по асфальтовой дороге. Осташова охватил панический страх. Непонятно, отчего, но эта мистическая связь с судьбой скачущего по степи скифа, оказалась более реальной, чем нынешняя, окружающая действительность. Владимир не сомневался, что гибель всадника в его фантазии будет означать и его собственную реальную смерть. Проклятье! Снова смерть и небытие были так близко, как в неспокойную ночь, когда он размышлял о себе и о том, что будет через сто, тысячу, десять тысяч лет…

С огромным трудом Владимиру удалось вынырнуть из видения. Он стал усиленно, во все глаза глядеть по сторонам, заставляя себя отмечать все детали и особенности попадавшихся на пути домов, машин, пешеходов – только бы удержаться в реальности, только бы не вернулось опять видение, в котором черный лучник готов в ближайшее мгновение выпустить смертоносную стрелу…

Вскоре машина остановилась у какого-то официального крыльца.

– Ну, приехали на первую точку, – сказал Камиль Петрович. – С тобой все в порядке?

– Да-да, – ответил Осташов, вытирая пот со лба. – Да.

Дело делалось своим чередом.

Сколь шустр был Камиль Петрович в пути, столь же проворно он влезал и в очереди к нужным учрежденческим окошкам.

Как выяснилось, присутствие пьяницы Толяна при получении бумаг и не требовалось: у Камиля Петровича была генеральная доверенность, которая позволяла проводить любые действия от имени алкоголика. Заминок не было ни малейших. В конечном итоге, не прошло и полутора часов, как на стойке регистратуры психоневрологического диспансера женщина в белом халате хлопнула печатью по последней справке, и Камиль Петрович сказал Владимиру: «Ну, хоп, я поехал».

Осташов положил справку в свою папку и хотел уже вслед за Камилем Петровичем покинуть диспансер, но вдруг его внимание привлекла большая профессионально написанная картина, украшавшая дальнюю стену холла.

Владимир подошел ближе и принялся рассматривать холст.

На картине был изображен мужчина, почти голый, прикрытый в соответствующем месте лишь набедренной повязкой, который, управляя каким-то странным бескабинным полувертолетом-полусамолетом, драматично ускользал от трех летающих вокруг него скелетов чудовищ, так и норовивших зацепить пилота кинжальными лезвиями зубов и когтей. Левой рукой летчик сжимал штурвал, а правой – палаш, которым отбивался от преследователей.

Там и сям на картине, в промежутках между участниками адской гонки, в разных направлениях порхала мелкая живность. Как то: воробышек о четырех лягушачьих ногах, крылатая ящерка с головой мыши, помесь бабочки с пескарем и другие вполне мирные персонажи, которые, как видно, не имели отношения к основной коллизии и поэтому выглядели случайными прохожими, попавшими в зону уличной перестрелки бандитов. Сюжет несомненно был почерпнут безвестным художником из кошмарных снов и галлюцинаций.

Осташов привычным взглядом оценил палитру использованных масляных красок. Преобладающими цветами тут были: черный (фон), красный и телесный. «Влияние Босха», – подытожил свои наблюдения Владимир.

Нарисованная страстно и убедительно (насколько убедительным может быть бред больного), картина произвела на Осташова должное впечатление. Однако следует заметить, это было впечатление, которое принято называть эстетическим. Владимир, конечно, вспомнил свои недавние размышления о смерти. Вспомнил и фантазию, в которой черный лучник целился в спину удалявшегося на лошади скифа. Но к собственному удовлетворению ощутил лишь слабые отголоски былого страха. Только вот неприятно скользнуло опасение – как бы это леденящее отчаяние и ужас перед неотвратимостью смерти не повторились.

В холле диспансера было безлюдно. Осташов вернулся к окошку регистраторши и спросил ее:

– Извините, а вам не кажется, что здесь могли бы быть картины повеселее? В таком заведении, как ваше, наоборот бы надо какой-нибудь лес с речкой повесить, или вазу с цветами…

Владимир жестом пригласил женщину критически посмотреть на жуткое полотно. Однако та посмотрела только на самого Осташова, а переводить взгляд на картину, видимо, давно уже опостылевшую ей, не стала. Она вздохнула и вновь обратилась к лежащему перед ней на столе непомерно иллюстрированному журналу мод.

– Что пациенты дарят, то и вешаем, – сказала она тоном, каким в учреждениях просят посторонних не мешать работать. – А вы что хотели?

«Так и знал, что этот Иероним Иваныч Босхов состоит здесь на учете», – подумал об авторе картины Владимир.

Он вышел из диспансера и закурил на крылечке. При этом Осташов вспомнил свое решение бросить курить и подумал: «Да какого черта?! Я могу бросить в любой момент – это главное. Так что сейчас могу курить, сколько влезет. А брошу – потом, когда захочу».

День складывался, как нельзя лучше. Справки получены, Камиль Петрович показал себя с самой лучшей стороны и был явно не из мошенников, в чем и требовалось убедиться. Все шло, как по маслу. Осташов определенно входил во вкус риэлтерской работы, и она все больше нравилась ему.

«Что дальше? – Бодро задал он себе мысленный вопрос и сам же мысленно на него ответил: – Дальше мне надо домой, немного поспать и – на пикник, в Красково. Интересно, а Букер на этот – как его? – на тимбилдинг приедет?» Ответа у Владимира не было, а строить предположения он не стал.

* * *

Между тем, именно в этот момент, находясь в совершенно другой части города, на кухне своей квартиры, гендиректор фирмы «Граунд+» Константин Иванович Букорев (или Букер, как его называли за спиной сотрудники фирмы) раздраженно сказал:

– Нет, я не поеду на этот… гм-гм… тимбилдинг!

Константин Иванович отодвинул от себя пустую тарелку, рукой отмел к тарелке крошки с кружевной скатерти, посмотрел, чисто ли стало место, которое он подмел метелкой ладони, и поставил на это место левый локоть, облаченный в синий рукав, – Букорев был в прекрасном, переливающемся глубью синевы костюме и синем же атласном галстуке.

– И ты, Галя, – продолжил Букорев, – знала, что мне с самого начала не нравилась эта твоя идея с выездом всей фирмы на природу!

– Но ты же согласился со мной! – парировала жена Галина, которая стояла в длинном домашнем халате у раковины и нервно мыла посуду, встряхивая роскошными черными волосами, накрученными на красные бигуди. – Ты же согласился, что это хорошая идея. Что ты приедешь туда со мной, и сотрудники тоже приедут с женами и мужьями. И отношения на фирме поднимутся после такого общения на другой уровень. Не зря же говорят, что семья – ячейка! Ячейка общества!

– Но не ячейка в банке!

Вымытая, сияющая стальным боком кастрюля с грохотом опустилась на газовую плиту.

– А теперь вдруг, когда ты сам же все организовал, ни с того ни с сего – «не поеду»!

– Начиталась иностранных книг! Лизинг-франчайзинг, дилеры-шмилеры… гм-гм… Если хочешь знать, у нас тут не Европа. И даже не Азия! Здесь Россия! Здесь всегда была и всегда будет жопа! Здесь никакие пьянки на работе специально организовывать не надо. Они и так происходят. И руководство в них участия принимать не должно. Чтобы не терять авторитет перед подчиненными. Но ты же меня никогда не слушаешь! Ты мне все-таки пропихнула… гм-гм… эту свою идею, и я, как дурак, согласился на нее. Да, конечно, я сам дал команду и сам приказал там все организовать. Но теперь принимать участие в этом не буду. Потому что у меня деловые встречи. У меня нет времени на распивание пива с какими-то… гм-гм… сотрудниками. Я их, может, завтра уволю, а на их место наберу других. Какого черта мне с ними якшаться?!

– Ты раньше со мной так не ругался.

– И ты раньше не лезла в мои дела. И не контролировала меня: когда ушел, когда пришел, где был, почему не позвонил.

– Что ты выдумываешь? Никто тебя не контролирует. Ты сам в последнее время через день приходишь заполночь. Я что, не имею права спросить, где ты бываешь?

– Так, хватит. Я пошел. И приду поздно! Где буду? На переговорах, в ресторане, или еще где-то, где у нормальных людей всегда проходят переговоры. Понятно? А ты, если хочешь, ехай… гм-гм… без меня на тимбилдинг. Я тебе не запрещаю. Пожалуйста, езжай. Будешь там представителем гендиректора.

– Ну и поеду!

– Давай-давай! Проветришь голову. А заодно увидишь своими глазами, чем такие идеи заканчиваются. Все, пока.

Букорев вышел из кухни. Через несколько секунд хлопнула входная дверь.

Галина села за стол и всплакнула.

Немного успокоившись, она подтянула к себе стоявший на столе телефонный аппарат и набрала номер.

Галина звонила своей подруге Светлане, с которой некоторое время назад случайно познакомилась в парикмахерской (та жила неподалеку, в Сокольниках). Светлана была значительно старше Галины, но духом обладала молодым и студенчески беззаботным. Житье-бытье она устроила так: единственного, уже совершеннолетнего сына держала на расстоянии (паренек обретался у ее матери и, соответственно, своей бабушки, в противоположном конце города), а себе Светлана обеспечила веселое одиночество в однокомнатной квартире, где ничто не мешало разнообразить досуг частой сменой любовников.

Как женщина давно разведенная деньги она привыкла зарабатывать самостоятельно. Последний год Светлана трудилась в туристическом агентстве. Там же в основном знакомилась и со своими будущими кавалерами, которые, так уж получалось, по большей части оказывались людьми небедными и нескупыми и частенько баловали ее подарками. А иногда и деньжатами.

По телефону подруги побеседовали коротенько, зацепившись языками всего на час.

Галина изложила только что состоявшийся разговор с мужем и оценила эту перебранку почти как катастрофу. И заявила, что ни на какой пикник не поедет. Светлана же, напротив, нашла ситуацию вполне позитивной. Она полагала, что ничего плохого не произошло. По мнению подруги, в отношениях с мужем у Галины все складывается именно так, как и должно складываться.

Каков, собственно, итог ссоры? Муж послал ее погулять. Так? Так! Ну, стало быть, надо этим воспользоваться! Ведь если он разрешает ей развлекаться отдельно, без него, и даже как бы подталкивает к этому, значит, и сам позволяет себе кое-что лишнее. Зачем же теряться? Чтобы потом, когда у него обнаружится другая женщина, рвать на себе волосы из-за того, что потеряла время на этого прощелыгу? Честной женщине никогда нелишне иметь запасной вариант.

Следует заметить, Галина уже привыкла к тому, что в глазах Светланы все мужья – проходимцы, у которых на уме лишь одно: как бы налево сходить. Но сейчас Галина впервые подумала, что, пожалуй, нельзя исключать, что подруга права.

– Там мужчины-то у вас молодые будут? – спросила в конце разговора Светлана.

– Костя говорил, что у них на фирме средний возраст где-то двадцать пять, что ли, лет. Или около того, точно не помню.

– Жалко, что мне с тобой нельзя поехать. А то мне мои старперы что-то как-то поднадоели. Хочется какого-нибудь, эх, соколика! Чтоб помоложе был, и чтоб не смотрел постоянно на часы, не пора ли к женушке бежать. Я тебе плохого не посоветую. Не будь раззявой, не теряйся там. Сними себе кого-нибудь. Сама увидишь, сразу мир станет другим.

– Нет, Светик, мне этого не надо, у меня муж есть. Я хочу поехать в Красково ради дела.

Глава 12. Тайный знак

Глаза Осташова выражали скуку. Скуку и смирение с ней. На лбу его проступил бисер пота. Владимир стоял спиной к стене в тамбуре пригородного электропоезда, одолеваемый невероятной духотой, которая образовалась в вагонном предбаннике из-за июньской жары снаружи, а также оттого, что внутри яблоку негде было упасть.

Поезд, дергаясь, постепенно замедлял ход.

С каждым резким притормаживанием толпа давала сильный крен в сторону той стены, у которой стоял Владимир, и лишь после всеобщего кряхтения и перетаптывания вся масса возвращалась в прежнюю, вертикальную позицию. Тогда Осташов мог относительно свободно дышать и не отворачивать лицо из опаски, что огромный рюкзак ближайшего соседа поцарапает ему нос.

– Станция «Красково», – прохрипели динамики голосом, исполненным отвращения и презрения.

Читатель! Вот это прелюбопытная, между прочим, подробность российской жизни. Трудно понять, отчего, но дело обстоит именно так: поголовно все водители поколесно всех средств общественного транспорта сообщают названия предстоящих остановок, как правило, именно таким, бесконечно надменным и брезгливым тоном.

По этому поводу мне вспоминается один мой знакомый – преподаватель физики.

Этот мой знакомый, еще будучи студентом, мечтал о карьере в элитном научном центре. Мечтал о блистательных открытиях, которые будут отмечены Нобелевской премией (насчет премии он никогда не сомневался, и могу поспорить, что на этот случай у него даже была заготовлена благодарственная речь в адрес Нобелевского комитета). Но мечтания его не сбылись. Возможно, главное открытие жизни – необязательно связанное с физикой – ждало его впереди? А возможно, открытие уже состоялось, но он его принял за что-то незначительное и пропустил? Об этом он не задумывался, поскольку с юности мечтал лишь о своей физике. И вот…

И вот представь себе, читатель: стоит он, мой физик, уже с легкой проседью на висках, в классе безнадежно средней школы и объясняет подросткам азы термодинамики. Он рассеянно смотрит на ряды сидящих за партами учеников и не видит никого и ничего. Он не склонен переоценивать ни способности лоботрясов, ни их тягу к знаниям, и безмерна тоска его невидящего взгляда.

Только когда в поле зрения физика попадает некий ученик с третьей парты у окна, взгляд преподавателя на минуту сосредотачивается: этот парнишка («Шляков», – всплывает в сознании учителя фамилия ученика, причем фамилия звучит в голове физика как-то отвлеченно, словно название какого-то неизвестного явления природы), – этот парнишка, размышляет учитель, наверняка далеко пойдет. Слету, с первых слов юнец ухватывает суть объясняемого, и все укладывается в его умной голове системно и четко. И что приятно, из всех предметов обучения именно физика ему, похоже, особенно интересна. Да и самого учителя физики Шляков, кажется, ставит выше остальных преподавателей. Да! Что ни говори, приятно иметь ученика, который, чем черт не шутит, лет через пятнадцать, глядишь, станет лауреатом…

Тут, впрочем, ход размышлений учителя неожиданно прерывается. Он замечает некое беспокойство в поведении подростка. Отчего бы это Шляков сидит, как на иголках? А, догадывается физик, паренька, похоже, заинтриговала новенькая ученица, которую посадили перед ним, и сорванец горит желанием оказать ей знак внимания. Девочка и впрямь обещает стать красавицей. Что же Шляков? Ну так и есть! Лишь учитель отворачивается и устремляет взгляд на портрет Эйнштейна, который висит на стене, проказник устраивает над головой девочки целый салют из клочков бумаги и, довольный ее замешательством, заливается победно-счастливым, хотя и приглушенным смехом.

Школьница с недоумением – несколько показным – начинает стряхивать белые клочки с волос и плеч, а физик снова мрачнеет. Шалость даровитого ученика не осталась для него не замеченной, хотя он и смотрел в другую сторону. Он и отвернулся-то лишь для того, чтобы спровоцировать Шлякова. А сам, между тем, наблюдал за происходящим при посредстве застекленного портрета Эйнштейна и видел все, словно в зеркале. Угол отражения равен углу падения. Эх, Шляков-Шляков, если б ты знал, как низко пал сейчас в глазах преподавателя!

Учитель физики с тоской констатирует, что чрезвычайная сообразительность Шлякова уравновешивается столь же неуемным озорством и неусидчивостью. «Нет, он не станет нобелевским лауреатом», – решает физик. И на душе у него становится мерзко. И физик вызывает Шлякова к доске голосом, исполненным беспредельной скуки, разочарования и пренебрежения.

Однако если говорить о машинистах, шоферах и прочих возницах общественного транспорта, то не все же они, наверно, в юности мечтали стать космонавтами, а когда не вышло, прониклись таким стойким презрением к миру и таким ядовитым пессимизмом, которые поневоле прорываются в голосе во время объявления остановок.

А может, звучащая из динамиков спесь возникает от сознания того, что они, водители, находятся у штурвала, а те, кого они везут, – нет. То есть они – рулевые, капитаны дорог, властелины железных и прочих путей, а пассажиры, в их понимании, – лишь ведомое стадо, скопище баранов, норовящих не соблюсти правила собственной погрузки-выгрузки? Черт его знает! Туман и неизвестность…

Впрочем, хватит отвлекаться. Хватит замедлять ход истории. Когда речь идет о судьбе, на тормоза не нажмешь.

Итак, толпа налегла на Осташова еще раз, но это была уже последняя судорога торможения. Поезд примкнул к бетонной платформе под открытым небом (станция «Красково» ничем не отличалась от большинства второстепенных подмосковных станций и состояла из двух голых перронов, между которыми пролегали железнодорожные пути).

Входные двери остервенело разъехались в стороны, и в их проеме, между потных лиц и всклокоченных причесок, Владимир увидел Анну Русанову. Почти сразу, закрыв на секунду ее лицо, перед Осташовым мелькнул громоздкий рюкзак соседа по тамбуру, но Владимир успел заметить, как она, словно ждала и была готова к этой мимолетной встрече взглядами, быстро вытянула губы как бы в поцелуе, адресуя этот визуальный поцелуй именно ему – Владимиру. Осташов готов был поклясться, что так оно и было, но после того, как через мгновение снова увидел ее, Анна уже смотрела настолько безучастно и отстранено, что теперь Владимир сильно засомневался: не примерещилось ли ему это воздушное лобзание?

Он глядел на нее неотрывно.

На Русановой был розовый сарафан и розовые же летние матерчатые туфли. Она стояла в одиночестве у невысокой выкрашенной в желтый цвет ограды платформы и тоже в упор смотрела на Владимира. Машинально придав лицу выражение той степени приветливости, которая требуется при встрече с коллегой, Осташов кивнул ей, однако та в ответ и бровью не повела.

«Я, наверно, перегрелся», – подумал Осташов о «поцелуе».

В облике Анны была благостная уверенность в чем-то – неизвестно в чем. Не кивнув в ответ, будто не видя или не узнавая Владимира, она медленно отвернулась и стала смотреть куда-то в сторону, вдоль платформы. Она стояла спокойно, не обращая внимания на окружающее, словно все ей тут было уже давно и до мельчайших подробностей знакомо. Если бы кто-нибудь в тот момент представил себе, что поезд, на котором приехал Владимир, – это странный одноэтажный дом с удивительно длинной анфиладой комнат, а перрон, окаймленный с трех сторон металлической изгородью, – это, соответственно, балкон дома, то следовало без сомнений признать, что принадлежит этот дом никому иному, как Анне Русановой, – столь спокойно и уверенно стояла она у желтых перил.

Пассажиры начали выходить из вагона, и Владимир продвинулся чуть вперед. В низине, за спиной Анны, его взору предстал классический июнь московских предместий. Горячие деньки совершенно преобразили картину, которая обычно смотрится невзрачно.

По-женски округлые изнывали от зноя бедра реки, словно одетые в голубые колготки с серебряными блестками; зеленый лес – страстно, яростно зеленый лес, каким он бывает в Подмосковье только в начале лета, – фамильярно облокотился на упомянутые голубые бедра, лениво развалившись и заняв собой всю левую половину пейзажа; правее, за рекой и лугом, располагался пологий холм, покрытый множеством огородов и оттого похожий на колоду затрепанных карт, которую чья-то небрежная рука оставила беспорядочной кучей на зеленом сукне.

Волнующее впечатление произвело все это на Владимира. В пейзаже удивительно сочетались внешняя скромность и подспудная разухабистость. Или, наоборот, под наигранной разнузданностью природа как бы скрывала свою внутреннюю стыдливость – толком было не разобрать.

Вдобавок Владимир почему-то решил, что Анна, стоящая вот так, на фоне живописного вида, в точности похожа на знаменитую Мону Лизу. Возможно, на него повлияло отдаленное композиционное сходство между старинным полотном и живым изображением, а возможно, – что-нибудь другое, сказать сложно. Во всяком случае, отождествлению Анны с малопривлекательной, тонкогубой и толстощекой пассией великого Леонардо не помешало даже то, что Русанова была блондинкой с довольно чувственными чертами лица.

Анна чуть щурилась от солнца. Ветер касался ее длинных распущенных волос, трогал легкий розовый сарафан, четче обозначая фигуру и без того достаточно открытую. Мир вокруг сиял.

Между прочим, не долее нескольких секунд наблюдал Владимир очаровавшую его картину. Но в течение этих секунд с реальностью происходило (так, по крайней мере, померещилось Осташову) нечто странное. Владимиру почудилось, что толпа в дверях совершенно замерла и что вообще остановилось все вокруг – застыли даже птицы в полете над ближней опушкой леса, – и лишь подол сарафана Анны продолжал шевелиться от ветра. Мгновение драгоценным камешком застопорилось в песочных часах жизни.

Но, впрочем, ненадолго. Народец в тамбуре пришел в движение, и вихрастые головы, как малярные кисти, варварскими взмахами заработали по бесценному полотну неведомого мастера. Владимир снова отошел к стене и задержался, надеясь, что толпа из вагона быстро схлынет на перрон, а те люди, которые приготовились к посадке и томились на платформе по бокам дверей, еще не успеют ринуться внутрь, – вот тут-то, ожидал Владимир, ему удастся поймать повтор чудесного мига. Однако когда пассажиры покинули тамбур, Анны на месте не оказалось. А без нее пропала и прелесть всего изображения. Вернее, оно вдруг наполнилось пронзительной тоской.

Владимиру это показалось непонятным. Ведь он не был влюблен в нее. Но еще более странным ему показалось то, как вообще в его голову могла прийти мысль о влюбленности. Конечно, Анна была привлекательна. Очень привлекательна. Однако по большому счету она его не волновала. Осташов был убежден в этом. А между тем, он не только глубоко проникся мимолетной картиной, центром которой была Русанова, но сверх того, отчего-то тут же с уверенностью сообразил: этот внезапно запавший в сердце стоп-кадр сохранится в памяти навсегда и станет для него тайным символом несбывшихся надежд, несостоявшейся любви.

В жизни Осташова была несостоявшаяся любовь. Даже две. Первая в десятом классе. Девушку звали Наташей, Владимира она просто не замечала, потому что ей нравились мужчины возрастом не менее двадцати лет, студенты или ребята, отслужившие в армии, но никак не однокашники.

Вторая большая любовь накрыла волной Осташова, когда он уже учился в автодорожном институте. Эта вторая девушка, кстати, тоже была Наталья. И с ней они тоже учились на одном курсе, в одной группе. И тут по существу произошла та же история, что и в десятом классе. Когда Наталья-2 выскочила замуж за Олега Горбатова с четвертого курса, пребывание в «Автодоре» потеряло для второкурсника Владимира последние остатки смысла, и он без сожалений ушел из института. А отцу, с трудом пристроившему его туда, на этот раз пришлось задействовать свои связи, чтобы загремевший в армию сын попал в хорошую часть поблизости от Москвы (что, кстати, вполне удалось: всю службу Владимир проволынил художником при офицерском клубе под Подольском).

Вот каковы были две большие несостоявшиеся любви Осташова.

Первая любовь испарилась как-то быстро, сама собой. Вторая оказалась занозистей, долго терзала и мучила, но в конце концов тоже исчезла, превратилась с течением времени в аморфно-обобщенную тоску.

Картина с Анной Русановой, стоящей у перил на платформе «Красково», таким образом, стала олицетворением этой тоски и несбывшихся мечтаний – тех расплывчатых, сокровенных ожиданий, которые клубятся на дне колодца души и в таком, дремучем виде обладают для сердца фантастической, термоядерной энергией, а при попытке извлечь их на поверхность и пересказать кому-нибудь превращаются в нечто тривиальное, плоское и выморочное. Подобные мечты и внутренние искания существуют на особицу и не подлежат переводу на буквенный язык.

Кстати, Владимир и размышлял о девушке Анне и обо всем этом тоже смутно, не детализируя и не раскладывая стремительные чувства по полочкам, сколоченным из слов.

Увязнув в своих впечатлениях, Осташов уже последним из пассажиров медленно приблизился к дверям. В левой руке он держал свернутую трубой газету, а правой пытался щипками отлепить от влажного тела серую летнюю майку. Когда Владимир в рассеянности наконец ступил с площадки тамбура на станционный бетон, какая-то суетливая бабка с мешком за плечами, бурей врываясь в вагон, ощутимо пихнула его локтем.

– С-с-споди, выходют, как из театра! – прошипела старая ведьма.

Владимир выпад проигнорировал. Он не спеша подошел к ограде станции, сунул газету под мышку (отчего бумажная труба ничуть не смялась) и раскурил сигарету.

Некоторое время он заворожено смотрел прямо перед собой, на пейзаж.

Неожиданно газетная труба под мышкой сплющилась – из нее выскочила поллитровка. Успев с досадой выпалить: «Ну привет!» – Осташов молниеносным движением схватил падающую емкость. «Привет», – вслед за тем прочел он на этикетке спасенной бутылки. Владимир усмехнулся тому, что своим названием водка ответила на его восклицание.

Сосудом народного напитка Владимир запасся в магазине, еще в Москве, здраво рассудив, что спиртного, которое обещал закупить начальник отдела Мухин, могло не хватить, а отыщется ли в незнакомом сельском уголке алкогольный прилавок, это вилами на воде писано.

Владимир сунул газету в ближайшую урну, поискал взглядом коллег и увидел, что они уже гурьбой человек в двадцать-тридцать скучились на краю платформы, словно компания пляжников на конце мола. Оживленно переговариваясь, они стали горохом спрыгивать с бетонного торца на шпалы – за последний вагон все еще стоящего на станции поезда. Владимир невольно отметил, что и Анна находится среди них. Но выделил ее как бы по инерции: он сильно сомневался, стоило ли, собственно, принимать так близко к сердцу эту новоявленную Мону Лизу. «Какого черта в самом деле?» – подумал он.

Дымя сигаретой, он направился к веселой ватаге, а навстречу ему тронулся состав, попасть в который так спешила толкнувшая его старуха. Очень скоро немытые вагоны с тусклыми лицами за мутью пыльных окон промелькнули мимо, напоминая о себе лишь утихающими – «стук-в-стык, стук-в-стык» – звуками парных ударов колес о рельсовые соединения.

С уходом электропоезда обнаружилось, что и по другую сторону станции, за второй платформой, – сплошь раздолье: леса да поля, и кое-где только редкие дачные домики. Железная дорога с мостом над рекой разделяла этот залитый солнцем простор пополам.

Платформа, по которой брел Владимир, как-то враз обезлюдела. Лишь на другом ее конце он, оглянувшись, увидел чей-то силуэт.

Солнце, казалось, налегло с удвоенным жаром. Громогласно жужжали и стрекотали насекомые. Пышные ароматы зелени и живой земли, воспринимаемые городским обонянием как потрясающий сюрприз, явствовали даже сквозь табачный дым. При этом в воздухе не было тополиного пуха, который в этот период лета всегда заполоняет Москву. Осташов не любил эту особенность столицы – Москва в июне становится похожей на огромную квартиру, где хозяева держат свору отчаянно линяющих длинношерстных псов.

Владимир шагал, ни о чем не думая. Неудобства езды в электропоезде остались позади, жизнь была хороша, а сулила стать еще лучше.

Ватага сослуживцев уже спустилась с кручи железнодорожной насыпи и гуськом вытянулась на тропинке, которая вела через небольшой заросший бурьяном пустырь к реке. Судя по хохоту, то и дело долетавшему оттуда, многих коллег охватило предпраздничное воодушевление. Обратив на это внимание, Владимир заметил, что в его сердце тоже нарастает эйфория: дружеская попойка на природе – занятие само по себе приятное, а тут еще в компании и несколько девушек симпатичных присутствует…

Вся группа была видна ему, как на ладони, и можно было спокойно разглядывать и сравнивать женские фигурки. Владимир наметил по крайней мере пять девиц с достойными линиями. Но кем именно заняться во время пикника? Он припомнил поведение этих избранниц в офисе фирмы, прикинул насколько каждая из них готова окунуться в легкую авантюру и в зависимости от степени возможной податливости рассортировал желанную пятерку. Анна была в их числе, однако находилась, по классификации Владимира, в конце списка: слишком уж она казалась непредсказуемой, а ему хотелось не просто полюбезничать, он жаждал скорых и в прямом смысле слова осязаемых результатов. Непринужденная обстановка, выпивка и, наконец, наличие леса, в котором можно уединиться, – все это делало пирушку на лоне природы отличной ситуацией для стремительного, ни к чему не обязывающего любовного приключения.

Дойдя до конца платформы, Владимир глубоко вдохнул душистый воздух. Он критически посмотрел на оставшуюся не выкуренной половину сигареты и отпустил ее из пальцев.

От окурка, упавшего к его черным туфлям, потянулась плавная непрерывная дуга дыма – того же сизо-белесого цвета, что и джинсы, которые были сейчас на Владимире.

Осташов приготовился спрыгнуть на шпалы, смерил взглядом расстояние до них и, когда уже, разведя руки в стороны, оторвался подошвами от кромки перрона, вдруг услышал, как сзади, вдогонку ему, в упор, в самый затылок кто-то громко, совершенно хамским голосом рявкнул: «Дай прикурить!»

От неожиданности Владимир полетел вниз неловко и, приземляясь, завалился назад. Впрочем, спиной о рельс не ушибся – успел упереться рукой в гравий. Другую руку, в которой он сжимал бутылку, Владимир инстинктивно поднял вверх, чем и уберег, уже во второй раз, полную внутреннего значения емкость от звонкой гибели.

Было понятно, что кто-то гаркнул ему вслед не для того, чтобы попросить об одолжении. Владимира намеренно хотели испугать и, как ни досадно, своего достигли. Но кому, недоумевал он, какой сволочи, это понадобилось? И откуда эта сволочь так внезапно появилась за спиной? Наглый голос казался знакомым, но не настолько, чтобы Владимир сразу узнал его обладателя.

– Твою мать, – зло процедил он и начал медленно подниматься, стараясь после испытанного глупого страха выглядеть солидным и внушительным.

Встав на ноги, он повернулся всем корпусом и увидел на платформе, совсем рядом, виновника своего конфуза – сидящего на корточках офисного охранника Григория Хлобыстина, который, трясясь от немого смеха, пытался раскурить сигарету от окурка, брошенного Владимиром.

Хлобыстин фыркал, руки его плясали, сигарета и окурок никак не состыковывались. Даже его пестрая рубаха, казалось, хихикала своими складками. Григорий вне сомнений был искренне счастлив: его шутка возымела именно тот, уморительный, по его мнению, эффект, которого он, видимо, и ожидал. Продолжать гневаться при виде этой детской, упоительной радости было невозможно.

– Скотина ты, Гриша, – сказал Владимир, смягчаясь, однако сохраняя серьезное выражение лица.

– Ха-ха-ха, – наконец в голос от души залился Григорий. От хохота он даже потерял равновесие и всем задом, не заботясь о чистоте своих светлых брюк, уселся на платформу. – Вот это полет! Ха-ха-ха! Высший пилотаж! Хорошо, что за бутылку крепко держался, а то б точно упал!

Это было уже слишком. Владимир в новом приливе озлобления быстро взял из-под ног камень и запустил им в Григория. Хлобыстин уклонился, вскочил на ноги и, не переставая смеяться, отбежал на несколько метров назад.

Обутый в новые кроссовки, он пружинисто стоял, покачиваясь из стороны в сторону, словно теннисист, готовый среагировать на очередную подачу мяча.

Владимир отвернулся. В нем все кипело, ему хотелось отомстить Григорию. Но Хлобыстин, это было ясно, дожидаться расправы не стал бы, а носиться за ним по всей платформе Владимиру совсем не хотелось. Он вздохнул и двинулся по шпалам.

Надо сказать, что обычно Владимир и сам с удовольствием потешался над примитивными штучками в стиле Чарли Чаплина. Но только тогда, когда видел их в кино или шоу. В жизни он не любил проделывать что-либо, вроде выдергивания стула из-под садящегося человека, и уж тем более ему не нравилось, если в падающие клоуны определяли его самого.

Хлобыстин подождал, пока Владимир отойдет на безопасную дистанцию, и, спрыгнув с перрона, пошел за ним.

– Да ладно тебе, Вовчик! Чего, обиделся? Ха-ха. Ну, извини!

Осташов не отзывался.

Некоторое время Григорий молча шел за ним. Потом, уже на тропинке, которая выписывала синусоиду в дикой траве, он догнал Владимира и таким тоном, как будто ничего не случилось, затараторил:

– А я, главное дело, с чего-то решил, что сбор назначили в другом конце станции. Ну и ломанулся туда. Смотрю – нет никого. Я – скорей в эту сторону, а тут, вижу, идет кто-то, я поближе подскочил – оказывается, это ты идешь… мечтаешь…

Григорий попытался заглянуть Осташову в глаза, но тот отвернулся.

Хлобыстину эта ситуация, как видно, стала наскучивать. Он окинул взглядом окрестности и сказал: «Та-а-ак! Погода – что надо…» – и тут же, посмотрев на маячившую впереди группу, с чувством потер ладони, словно гурман перед богато накрытым столом, и добавил:

– Кого будем трахать?

Глава 13. Scolia maculata

– Кого трахать-то будем? – переспросил Хлобыстин.

Владимир с интересом глянул на Григория, но тут же вновь отвернулся и, сдвинув брови, отрезал:

– Иди в жопу!

– Нет, Вов, ну серьезно, – Хлобыстин по-дружески пихнул Осташова плечом. – Ты телку себе уже наметил?

– Там видно будет.

– Подожди-ка минуту, – сказал Григорий. – Поссать надо.

Он свернул с тропы налево и скрылся за кустом боярышника. Осташов за ним не пошел.

– А ты? – донесся из-за ветвей голос Хлобыстина.

– Не хочется.

– Володь – ох, хорошо! – поди сюда.

– Зачем?

– Давай махнем по пятьдесят грамм, – после некоторого молчания предложил Хлобыстин.

– Нет, не хочу.

– А похмеляться кто будет, Пушкин?

– Не хочется.

– Ну и зря. Организм-то не казенный, – сказал Григорий, выходя к тропинке.

– Меня тошнит даже при мысли… фу… нет. Попозже. Ты, если хочешь, на, выпей, – Владимир протянул Григорию бутылку.

– У меня есть, – ответил Хлобыстин.

Он выпростал спереди рубаху из брюк и, сказав: «Во, видел?» – показал заткнутую за пояс бутылку «Праздничной». А в кармане у него нашлось и маленькое яблоко.

– Даже закусить в принципе есть чем, – сказал он. – Правда, только одно. У метро с лотка стырил, ха-ха. Тебе укусить оставить?

– Нет.

– Ничего ты в этой жизни не шаришь.

Григорий выпил и съел яблочко целиком – только хвостик выбросил.

Приятели неспешно двинулись дальше.

– Меня, Гриш, мучает один вопрос, – сказал Осташов. – Чем у нас вчера в ментовке все закончилось? А главное, куда мои деньги девались?

– Как это – куда девались? Ты же их в носок сунул.

– Когда?

– Когда нас из отделения выгнали.

– Да?

– Ну да. Когда там уже только дежурные менты остались, мы с ними нашу водку допили и…

– А с чего вдруг они с нами пить стали?

– Ты же начал возбухать, типа того, что «не имеете права ограничивать свободу художника», а дежурный офицер это услышал и почему-то тебя из-под замка выпустил. Ну, и меня заодно. Ты ему начал баки заливать про это… русскую живопись. Что она медным тазом накрылась. То есть не медным тазом, а каким-то черным квадратом. А он стал тебе что-то наоборот доказывать, подкованный такой мент попался, культурный. И, короче, вы с ним своим спором всю дежурную бригаду просто ухайдокали. Но зато он под это дело нашу водку из-под стола вынул – и пошло. Ты такой веселый был, анекдоты рассказывал. А потом ты одного из них еще за бутылкой послал. Но тут им позвонили и сказали, что вот-вот какая-то проверка должна нагрянуть, и они нас попросили по домам. А ты начал орать, что мы никуда не пойдем, что проверяющим тоже нальем. Тогда они нас под белы ручки – и на улицу. Хорошие менты оказались. Они нам всё, что изъяли, – всё отдали. И бабки тоже.

– И бабки?

– Прикинь! Я сам до сих пор в шоке.

– А зачем я деньги в носок положил?

– Ну это ж я тебе насоветовал. Чтоб другие менты не отобрали, если по пути опять вляпаешься. Тебя после этого больше не заметали?

– Нет, не замеНтали. Это я бы, наверно, помнил.

– Значит, так и лежат в носке, деньги-то. Ты сейчас в тех же носках, какие вчера на тебе были?

– Нет, естественно.

– Вот – жаль. Можно было бы прямо сейчас проверить, что там есть, кроме твоих ног.

Владимир сунул сигарету в рот, в поисках зажигалки стал обшаривать карманы джинсов и неожиданно вынул из заднего кармана пятидесятидолларовую купюру. На лице его выразилось полное недоумение. За книги на Арбате он выручил рубли. Значит, это вчерашние деньги, которые он считал пропавшими. Но откуда они?! И он мгновенно вспомнил, откуда: придя пьяным домой, он положил семьдесят долларов на трюмо – матери (Да-да, вот как все было!), и пятьдесят долларов – в карман джинсов, специально, чтобы назавтра не забыть их…

– Нашлись деньги! – сказал он Хлобыстину, показывая пятидесятку. – Надо же, а я книги продал. Идиот!

– Ну видишь? – ответил Григорий. – Я ж тебе говорю: менты честные попались.

Когда Осташов и Хлобыстин подошли к компании сослуживцев, была уже развернута на траве целлофановая клеенка, и были уже расставлены на ней одноразовые тарелки и прозрачные пластмассовые стаканы. Женщины заканчивали нарезать хлеб, сыр-колбасу, огурцы-помидоры. Мужчины открывали бутылки пива, но в стаканчики не наливали, а просто расставляли по скатерке.

– Глянь, – тихо сказал Владимиру Григорий. – Этот Мухин, кроме пива, ничего не закупил. Он точно долбанутый. На всю голову.

– Опоздавшие, – обратился к Осташову и Хлобыстину Александр Мухин, – садитесь, сейчас начинаем.

Начальник отдела сидел на траве во главе длинного «стола», между двумя женщинами, одна и которых была замухрышкой, вторая же – на нее Владимир сразу обратил внимание – яркой, отлично сложенной брюнеткой, лет около тридцати. Это была Галина – уже знакомая читателю (но не Осташову) жена Букорева.

Приятели уселись на свободное место, напротив Мухина. Рядом с Осташовым как нарочно оказалась его соседка по офисному столу Ия.

– Мы с тобой всегда на Камчатке – и на работе, и на отдыхе, – манерно сказала Ия, поглаживая конский хвост волос на своем плече и поправляя большой бант на затылке. – И все время мы с тобой вместе.

Осташов прокашлялся и, отвернувшись, возвел глаза к небу.

– Основное правило, – сказал Хлобыстин. – Подальше от начальства, поближе к кухарке.

– Сам ты кухарка, нахалюга, – Ия надула губки.

Тут Мухин постучал ножом по бутылке, призывая всех к вниманию, встал со стаканом в руке и пустился говорить первый тост. Это была здравица гендиректору фирмы.

– Нет, ну одно только пиво, бубенть, – вполголоса сказал Хлобыстин. – И это называется – накрыли поляну. Хорошо, что мы с собой взяли. А, Вов?

Григорий налил водку Осташову и себе.

– А мне? – сказала Ия.

Хлобыстин налил и ей.

– Сразу видно: наш человек, – сказал он и толкнул плечом Владимира. – Володь, давай-ка, местами поменяемся, а то мне не с руки будет даму через тебя… хм… обслуживать.

Осташов с готовностью пересел на место Хлобыстина, который, едва обосновавшись рядом с Ией, обнял ее за талию и сказал:

– Радость моя, не ставь стакан, прольешь. Володь, ну, поехали, по-тихому. Этот Мухин будет балаболить еще полчаса. Вот работенка у человека: рот закрыл – рабочее место убрал. Первый тост предлагаю – за встречу.

Все трое, не поднимая высоко рук, соединили стаканчики, выпили и с аппетитом принялись есть.

Начальник отдела, меж тем, долго и вычурно превозносил успехи фирмы, и когда уже не только троица в противоположном от него конце стола, но и все собравшиеся, не вытерпев, выпили по первому стаканчику, и более того, уже готовы были чокнуться второй порцией (пили кто во что горазд, кто – пиво со стола, кто – водку и вино, принесенные с собой), – только тогда Мухин наконец произнес:

– И чтобы быть немногословным, давайте еще раз пожелаем здоровья Константину Ивановичу, его с нами нет, но я хотел бы представить вам…

Тут брюнетка, сидевшая рядом с Мухиным, принялась настойчиво дергать его за штанину. Начальник отдела нагнулся, она шепнула ему что-то на ухо, и начальник отдела, смешавшись, сказал:

– Э… на чем я остановился?

– Хотели нам кого-то представить, – подсказал кто-то из сидящих.

– Нет, не хотел представить… То есть, да, я хотел бы представить, что Константин Иванович вместе с нами, но, к сожалению, как я уже сказал, дела не позволили ему приехать. Вот так, кто-то отдыхает, а кто-то вместо вас работает. В общем, официальное открытие тим-билдинга будем считать законченным! Теперь можно общаться по интересам. Но… не забывая, что все это – в целях повышения производительности труда.

Застолье двинулось своим чередом. Сначала компания была единой, сотрудники перекидывались шутками из конца в конец стола, а затем, после пятого-шестого тоста, как это обычно бывает, наступила вторая фаза, и общая беседа распалась на отдельные разговоры.

Осташов все это время пил мало, налегал на закуску и стрелял глазами по женским лицам. К его огорчению, очень быстро стало очевидным, что почти все примеченные им с платформы девицы уже разобраны другими кавалерами. Причем, было заметно, что произошло это не сейчас – просто в расковывающей обстановке пикника открылись взаимные симпатии, которые в офисе явственно не выражались.

На вульгарно-томную Ию Осташов внимания не обращал. Она огорчалась, но недолго. Ия угощалась водкой наравне с Хлобыстиным. Вскоре они с Григорием уже через раз пили на брудершафт с поцелуями. И после каждого очередного тоста поцелуи становились все продолжительнее. Когда Ия встала («Мне надо в лесок на минутку отойти»), Григорий погладил ее по попе, по ногам, и она не отстранилась, не назвала его нахалюгой, а сказала лишь:

– Вы тут без меня все не выпивайте, я быстро.

Владимир порадовался в душе за приятеля, который, не требуя от судьбы изысков, просто брал, что в руки шло.

Еще раз оглядев всех симпатичных молодых особ, Осташов остановил свой взор на Русановой – похоже, она была свободна.

Анна увлеченно беседовала с Пелехацкой. Лишь один раз пристальный взгляд Владимира дождался ее ответного взгляда, но она сощурилась, как сощуривается человек угадавший чей-то коварный замысел, и тут же состроила ему рожицу – выкатила глаза и показала язык, словно говоря: «Что уставился? Отвяжись!» Осташова это задело: сделано все было не озорно, не шуточно, а очень всерьез, ровно так, будто Владимир давно навязывается со своими чувствами и до смерти надоел ей.

Что она себе думает, черт бы ее побрал? Она думает, что он втюрился, что ли, в нее? Нет, что эта Русанова вообще о себе воображает?

«Так, – подумал он, – Аньчик отпадает».

Единственной женщиной, которая, по прикидке Владимира, тоже была незанята, оказалась привлекательная брюнетка, сидевшая по правую руку от Мухина. Осташов приметил, что она тоже украдкой поглядывает на него. Впрочем, Владимир не поручился бы за безошибочность своего наблюдения.

– А кто это рядом с Мухиным, не знаешь? – спросил он у Хлобыстина.

– Жена его, Лена. Елена, бля, прекрасная.

– Она, чего, тоже в нашем агентстве?

– Нет, просто пару раз заходила за ним после работы – поэтому я знаю ее.

– Да… Никогда бы не подумал, что такая шикарная черная лисонька – жена нашего Мухина.

– Да куда ты смотришь-то, бубеныть?! Жена – с другой стороны. Поганка бледная. Натуральная мегера! Обрати внимание, как она там втихаря пилит его и дергает. Даже издалека видно, плешь ему грызет. Это – на людях. А прикинь, как она его дома гоняет. Как пацана, небось. А он перед ней – видал? – на задних лапках по стойке смирно. Мудак! Как можно с такой стервозой жить?

Владимиру стало жалко Мухина, за то, что он подкаблучником в семейной жизни оказался.

– Слушай, а вторая рядом с ним – она кто?

– Хэ-зэ.

– Кто?

– Хрен знает. Я первый раз ее вижу. Наверно, новая сотрудница. Ты на нее, что ли, решил взгромоздиться? Ништяк телка. Я бы ей тоже отдался. Ну попробуй. Семь футов тебе под килем. Презерватив только на киль надеть не забудь.

В это время Мухин поднялся и позвал всех играть волейбол.

– Так, где мой помощник? – сказал он.

Рядом с начальником отдела, откуда-то из-под его локтя, появился низкорослый мужчина лет пятидесяти.

– А, вот! Анатолий Кузьмич, сегодня вы из мастера офиса превращаетесь в мастера лесов, полей и рек. Где там у нас мяч?

Анатолий Кузьмич пошел к стоящей недалеко «Волге», взял из багажника волейбольный мяч и бросил в сторону нескольких сотрудников, которые уже встали в круг.

Осташов хотел было воспользоваться всеобщим движением, чтобы естественным образом приблизиться к брюнетке, но увидел, что с ней завел разговор раскрасневшийся Битуев. «Не вовремя ты пригреб своими бровями», – подумал Владимир.

– Что-то ты, Володь, совсем отстаешь, – сказал Хлобыстин. – Давай-ка, я тебе налью.

– Наливай, – сказал Осташов; ему вдруг надоел этот пикник. – Плесни нормально.

Григорий налил три четверти стаканчика.

– И мне, – сказала вернувшаяся из леса Ия.

Владимир изготовился, как спортсмен к ответственному выступлению, и выпил все до капли. На глаза навернулась непрошеная влага. Он зажмурился. А когда открыл глаза, то первое, на что упал его взгляд, был куст, что одиночно топорщился невдалеке. Орешник ли рос, или что другое, Осташов не знал, да это было и не важно. Владимира поразила форма растения: густой куст состоял из длинных прямых ветвей, стрелами торчащих из одной точки земли. Это был зеленый взрыв. И одновременно – иллюстрация другого взрыва. Который произошел в голове Осташова после ударной дозы водки.

Выставив назад локти, Владимир откинулся на спину, словно в том месте, где рос куст, действительно произошел взрыв, и его откинуло взрывной волной. Осташова словно контузило, звуки доносились, как сквозь вату. Но, что удивило, голова при этом оставалась ясной.

– Вы мужчины всегда так, – донеслись до него обращенные к Хлобыстину слова Ии. – Как до ответственности дело доходит, так вы сразу в кусты.

– Можно и в кусты, – ответил Григорий, – Пойдем, что ли, прогуляемся.

– Ха-ха, а ты приставать не будешь?

– Ха-ха-ха, а ты?

Они встали и пошли в сторону леса.

Владимир тоже встал. Он хотел сойти к речке и немного поплавать, чтобы прийти в себя, но тут увидел, что Битуев оставил брюнетку ради волейбола.

Осташов приблизился к ней. Брюнетка собиралась подняться с травы, и его галантно протянутая рука пришлась кстати.

– Я слышал, вы новенькая сотрудница? – сказал Владимир. Он старался говорить медленно, чтобы сохранять внятность речи. Внятность давалась с трудом.

– Да, можно и так сказать… – ответила она, смутившись. – Я тут с вашим начальником отдела говорила – по его словам, вы делаете большие успехи.

– Да ну, это так… Повезло. Но я бы гораздо больше порадовался, если бы мне повезло сейчас, чтобы я познакомился с такой девушкой, как вы, с девушкой небесной красоты… Я – Володя. А вас как зовут?

– Галина.

– Очень приятно.

– Мне тоже приятно познакомиться, но мне уже пора.

– Да ладно, Галь, оставайся еще.

– Нет. Мне и правда пора.

– Точно?

Галина кивнула.

– Ну, тогда я провожу до станции.

– Нет, меня на этой «Волге» отвезут, я уже договорилась.

– Жаль. Очень, очень, очень жаль. Ладно, тогда завтра встретимся в офисе. Я надеюсь.

– Надеяться всегда можно. Но в офисе я вряд ли буду появляться. Я дома… работаю.

– Это хуже. Тогда хоть телефончик свой дай. Я подскочу, и мы вместе поработаем.

– Ну, не знаю… Это как-то … Я, кстати, замужем.

– Понятно, – Владимир даже с лица спал. – А я думал, ты здесь одна.

– Здесь одна. А дома муж бывает. Вечерами. Или поздними вечерами.

– А днем?

– Днем?

– Да. Почему люди не могут пообщаться днем? – сказал Осташов и сунул руку в карман. – Сейчас я найду, чем записать телефон.

По лицу Галины вовсю гулял румянец. Она быстро огляделась по сторонам и тихо сказала: «Не надо записывать, лучше запомнить», – и назвала номер.

– Ну, я поехала, до свиданья.

– А я пойду окунусь, – сказал он. – Что-то голову напекло.

Владимир распрощался и спустился к реке. Здесь он достал из кармана ключ от квартиры и нацарапал им номер телефона на пачке сигарет.

Затем сел на валявшийся рядом обломок толстой ветки и уставился на водную гладь. До другого, пологого берега, где простирался обширный луг, было не меньше пятидесяти метров. Посидев некоторое время в приятном безмыслии, Владимир разделся и зашел в реку.

Он с наслаждением, медленно разводя перед собой руками, поплавал на глубине, где вода была особенно прохладной, вышел на берег и, совершенно расслабленный, ничком упал на траву.

Полежал так некоторое время, потом перевернулся на спину. Солнце светило прямо в лицо. Осташов щурился. Сквозь ресницы он видел, как от светила к нему тянулись лучи, похожие на крылья стрекозы или другого насекомого – тончайшие, прозрачные, переливающиеся радугой красок, переплетенные золотыми жилками.

Солнечные лучики-крылья напомнили Владимиру некоторые эпизоды из детства – пожалуй, самые счастливые моменты его жизни. И он с удовольствием мысленно окунулся в атмосферу тех памятных беззаботных дней.

Это происходило в Ростове-на-Дону (очередное место службы отца), мать тоже работала – Володя после занятий в школе был предоставлен самому себе, то есть все свободное время проводил со сверстниками на улице. Гонял в футбол, стрелял из рогаток и самострелов, запускал воздушных змеев, бегал наперегонки, играл в салки и прятки, таскал со строек карбид и с его помощью устраивал взрывы, носился с горок на самодельной «тачке» – платформе, сколоченной из дощечек и снабженной в качестве колес подшипниками – сзади двумя маленькими, а спереди одним большим, посаженным на деревянный поперечный рычаг, который можно было поворачивать, управляя таким образом гоночным снарядом… Словом, дни его были заполнены делами и заботами до отказа.

Но больше всего ему нравилось ловить с ребятами насекомых. Одно время это превратилось для них в настоящую страсть. Кузнечики, богомолы, бабочки, шмели, жуки, стрекозы – все становилось предметом охоты. Каждый из приятелей старался поймать экземпляр покрупнее. Козявок пришпиливали булавками к плотному картону, либо, что было практичнее, ко дну больших спичечных коробок (раньше такие продавались). Было очень важно зафиксировать букашек в зрелищной позе до того, как их тельца и конечности высохнут и станут ломкими, поэтому сразу после смерти насекомых на игле, им аккуратно расправляли лапки и крылышки.

Это были охотничьи трофеи, аргументы в хвастовстве. А у Володи была и другая причина для коллекционирования этих удивительных существ – чтобы рисовать их. Это чертовски удобно – в любое время иметь в своем распоряжении подлинных натурщиков и натурщиц, пусть и в виде мумий.

Рисовать насекомых было нелегко, особенно трудно давалось Володе изображение крыльев. Однако Осташов умел быть настойчивым, и сейчас, сидя на берегу реки в Красково и глядя сквозь прикрытые ресницы на лучи солнца, Владимир с ностальгией вспоминал, как он шаг за шагом продвигался в своем умении изображать безупречные формы летательных механизмов насекомых. Гораздо позже, впрочем, он понял, что на самом деле главная сложность заключалась не в том, чтобы достоверно нарисовать контуры крылышек и правильно прочертить внутренние прожилки, а чтобы передать заключенную в этих лопастях невесомость, сочетанную с поразительной для столь невеликих размеров силой.

Нельзя сказать наверняка, какое из детских увлечений – рисовать насекомых или ловить их – было в те дни для Володи более захватывающим. Процесс охоты (Осташов это отлично помнил) рождал в его сердце неописуемую по пронзительности гамму чувств.

Владимиру стало любопытно вспомнить какие-нибудь конкретные ситуации ловли насекомых. И первым ему на память пришел эпизод с бабочкой-махаоном. Этот случай сохранился в памяти до мельчайших подробностей.

Вот бабочка неторопливо летает около большого цветущего куста жасмина. Наконец, выбрав цветок, садится на него – словно по заказу всего лишь на расстоянии вытянутой руки от затаившего дыхание Володи. Он смотрит на это чудо и верит и не верит, что сможет поймать красавицу. Насыщенно желтый фон ее наряда весь покрыт ажурными черными кружевами, а каждое из двух нижних, малых крыльев украшено ярко-синей линией, которая скачет острыми волнами и обтекает своим последним, особенно широким всплеском красное пятнышко – красное, будто солнце на рассвете…

Как назло сачка под рукой нет.

Очень медленно, чтобы не спугнуть бабочку, Володя протягивает сложенные лодочками ладони. Вот его руки уже рядом с ней, справа и слева от цветка, и уже остается только схлопнуть их, как вдруг она вспархивает. Сердце мальчишки обрывается вниз, но быстро возвращается на место: бабочка не улетает прочь, а, лишь покружившись рядом, опять садится на тот же цветок. Она сует хоботок в тарелочку цветка. Спокойно сидит. Его руки рядом, наготове. Пора! Раздается хлопок – пальцы лишь задевают бабочку, которая на долю мгновения опережает охотника и взвивается в воздух.

Все, он спугнул ее навсегда. Так с тоской думает Володя. Но бабочка, полетав немного, вновь садится на тот же самый цветок. Такого не бывает, так не может быть, но это так. Вот она, совсем близко – если не сдерживать дыхание, то оно даже может потревожить ее. Ну, теперь он ее не упустит! Руки тянутся вперед. Медленно-медленно. Только не надо спешить! Неожиданно она, пару раз нервно взмахивает крыльями, словно собираясь взлететь. Нет, если действовать такими темпами, ее можно и упустить, мелькает в голове Володи, и он делает резкое движение, и бабочка, почуяв неладное, взметается вверх. Володя замирает как вкопанный и не убирает рук – черт возьми, она должна, должна снова сесть на этот цветок, думает он словно в тумане. И происходит чудо, которое ему чудом уже не кажется, бабочка, не понимая грозящей опасности, действительно садится на прежнее место. Ну, все – ты моя, думает Володя. Он облизывает пересохшие губы. Больше он не оплошает. Сейчас-сейчас. Но в душе проскальзывает сомнение: а если она опять успеет среагировать? В глазах рябит от напряжения. Он хлопает ладонями и сразу же разнимает их, поскольку решает, что она успела вырваться, и вдруг до него доходит, что он напрасно открыл ловушку – бабочка была в руках, она точно была там, она попалась, а он отпустил ее! Бабочка неуверенно машет помятыми крыльями, делает несколько кругов около куста, затем летит выше и дальше, и дальше, и скрывается из виду… Ну и черт с ней, все равно она с такими обтрепанными крыльями в коллекцию не годится, думает Володя, пылая от обиды, задыхаясь от ненависти к себе…

Да с бабочками ему не очень везло. Трудно было добыть также и большую стрекозу. Впрочем, за стрекозами он охотился редко. Высыхая, эти вертолетики теряли свое очарование, потому что мутнели их выпученные глаза. Только у живых стрекоз (особенно у крупных – дозорщиков) можно было наблюдать непередаваемый, переливающийся из синего в зеленый и обратно, глубокий цвет глаз.

Другое дело кузнечики с их мелкими, невыразительными гляделками. Хотя у этих (во всяком случае, у некоторых из них – у красноперок) была своя изюминка – роскошные, малиновым баяном распахивающиеся крылышки. Кстати, вот тоже вроде бы шустрая братия, однако их Володя всегда ловил с легкостью. Причем, обходился без сачка или какого-либо другого снаряжения.

Но кого нельзя было взять голыми руками – это шмелей, пчел и ос. А самым опасным среди летунов считался красноголовый шмель – так мальчишки называли мощное, похожее на шершня насекомое длиной около четырех-пяти сантиметров. Вспомнив о нем, Осташов отчетливо представил себе этого демона, который и в самом деле имел красную либо оранжевую голову, снабженную устрашающими клещами челюстей. Крылья – дымчатые, желто-коричневые, отливали иссиня-вороным, металлическим блеском. На внешней стороне мохнатого черно-коричневого брюшка – четыре крупных желтых пластины, которые блестели, как бы постоянно выдавая (в четырех экземплярах – для дураков) предупреждающий светофорный знак «Движение запрещено». Оканчивалось брюшко пятью жалами – Володя подсчитывал.

Свирепый вид этих истребителей внушал пацанам страх и почтение. Но красноголовых, тем не менее, ловили. И очень просто – надев на руку отцовскую кожаную перчатку. (У самих ребят кожаных перчаток не было: кто ж им купит трепать такие дорогие вещи?) Иногда красноголовых держали на поводке, словно летучих собачек. То есть обвязывали этого шмеля обычной ниткой в том месте, где грудная часть туловища соединялась с брюшной, и нитка (длинной метр-полтора) становилась поводком. «Выгуливать» такого шмеля во дворе было чертовски престижно и приятно. Но и страшно – порой он вдруг направлял свой грозный полет в сторону владельца…

Несколько лет спустя, уже в Москве, старшеклассник Осташов узнал, что насекомое, которое он в Ростове называл красноголовым шмелем, – никакой не шмель. И не оса. И не шершень. А – сколия, паразит личинок жуков-носорогов. Scolia maculata – сколия-гигант. Это выяснилось в Музее зоологии МГУ, куда Володя отправился вместе со всем классом на экскурсию. Там же он окончательно убедился в том, что бабочка, так и не пойманная им у куста жасмина, зовется махаон (это он знал и раньше, но не был уверен). А вот большие кузнечики с красным оперением, как выяснилось, правильно именуются не красноперками, а кобылками розовокрылыми.

…Ощутимый пинок под зад – вот чем закончилось для Осташова рассматривание насекомых в музее зоологии. Сейчас, вспомнив это, Владимир улыбнулся. Но тогда ему было не до смеха. Колесников – одноклассник, который пнул его, – бросился к ближайшей стене и прижался к ней спиной. «Ну, Колёсик, сейчас ты получишь, гадина», – сказал Володя и двинулся к обидчику. «Мне по жопе бить нельзя, – крикнул Колесников. – Я у стенки». Володя совсем забыл, что по дороге в музей они договорились играть в жопки – игру бесхитростную и у школьников необычайно популярную. Все правила ее заключаются в том, чтобы дать пендаля другому игроку, а самому прижаться задом к стене. Насильно отрывать играющего от стенки запрещается. Так что для продолжения эстафеты вам следует поискать задницу другого участника игры – не прислоненную в данный момент к стене. Володя оглядел музейный зал и увидел, что почти все одноклассники носятся меж стеклянных стендов с экспонатами и награждают друг друга пинками. «Кретины! – крикнула сопровождавшая их биологичка, бессильная остановить разбушевавшуюся мальчишескую стихию. – Я никогда больше вас никуда не поведу, дегенераты. Всем – неуд в журнал! Всех родителей – к завучу!»

Владимир теперешний, лежащий на траве у реки, чуть в голос не расхохотался, вспомнив тот поход в научный храм мумифицирования животных. Веселенькое было времечко…

На этом, однако, воспоминания прекратили свое плавное течение. Картинки стали путаться и развеиваться. Осташова неудержимо клонило в сон.

Лежать на солнцепеке становилось в тягость, даже близость реки не спасала от духоты, и Владимир, превозмогая вялость и расслабленность, переполз в тень огромной ивы.

С поляны доносились восклицания и смех сослуживцев.

«Как хорошо! – подумал Владимир. – Только бы никто не трогал». И уснул.

Проснулся он оттого, что поблизости звучали чьи-то голоса.

Осташов отлепил щеку от руки и поднял голову.

Рядом, совсем близко, лежа на животе, загорала с закрытыми глазами Русанова. Она была в голубом купальнике. Вспомнив розовый сарафан, в котором Анна стояла на платформе, Владимир подумал о ней: «Кобылка розовокрылая», – и усмехнулся. Аналогия с насекомым показалась ему забавной. Мысли на эту тему сами собой продолжились, и Осташов, припомнив зловредное поведение Русановой (когда она скорчила ему рожу), подумал, что Анна, скорее, не кобылка-красноперка, а – сколия.

У берега, хохоча, шумно плескались Ия и Григорий. Хлобыстин был почему-то в рубашке.

Увидев, что Осташов проснулся, он крикнул:

– Вов, похож я на авианосец?

– Ты просто вылитый авианосец, – сказал Владимир.

– Ай-ай, – кричала Ия. – Гриша, дурак, перестань брызгаться.

– Гриша, – сказал Осташов. – А чего ты в рубашке?

– Я ее кетчупом заляпал, теперь стираю, – сказал Хлобыстин. Он окунулся с головой и тут же поднялся. Правая рука его была сжата в кулак. Он разжал ладонь, с нее стала стекать жидкая кашка зачерпнутого со дна песка.

– А вот и стиральный порошок, – сказал Григорий и потер песком левый рукав рубашки. – В полевых условиях песок для стирки и мытья – самое оно. Мы в армии так стирались.

– Мы тоже, – сказал Владимир и снова опустил голову.

– Что-то мне надоело плескаться, – сказала Ия. – Гриш, пойдем в картишки перекинемся, или в волейбол сыгранем. Слышь, пойдем, устроил тут прачечную.

– Господи, – сказала Анна, – что за мужчины недотепистые пошли? Женщинам самим себя приходится развлекать.

Осташову показалось, что это камушек, в том числе, и даже в основном – в его огород.

Он посмотрел на ее лицо, шею, руки, и все остальное.

Анна была хороша. Классические формы, подумал он, Венера Милосская. Только пальцы рук, как отметил про себя Владимир, были слегка коротковаты. Впрочем, это отступление от классики было столь незначительным, что его можно было в расчет не принимать. Не говоря уж о том, что сравнивать руки Анны (или чьи-либо еще) с руками каменной красавицы с острова Милос вообще затруднительно – по объективным причинам.

Помедлив, он пододвинулся к Русановой и попытался приобнять ее за плечи, с трудом соображая на ходу, какой бы отпустить комплимент, но за мгновение до того, как он коснулся Анны, она пренебрежительно сказала: «Что это?» – и чуть ли не с брезгливостью покосилась на Владимира. Осташов, так и не тронув ее, убрал руку.

– Это и есть все развлечение, на которое ты способен? – с усмешкой спросила она.

Владимир озадачился. Понять вопрос можно было по-разному. Либо Русанова оскорбилась (из-за того, что ее замечание насчет недотепистости мужчин приняли за приглашение к близости). Либо она и в самом деле откровенно позвала к сближению, и ее рассмешила неуклюжая и медлительная реакция Осташова на этот зов. Так или иначе, но Владимир снова почувствовал себя ужаленным.

Он молча поднялся и с разбега нырнул в воду.

Отплыв подальше, он лег на спину и замер, глядя в небеса. «Черт побери, что за невезуха сегодня с бабцами?!» – подумал он.

– Аньчик, пошли в волейбол играть, – донесся до него голос Ии.

Выходя из реки, Владимир увидел, что Хлобыстин сидит на берегу в одиночестве.

– Меня, вообще-то, этот тимбилдинг уже достал. Может, пойдем отсюда? – сказал Григорий.

– Сейчас. Обсохнут плавки, и двинем. Ты как с Ией-то прогулялся?

– Ну ее к матери!

– Что, не дала?

– Скажешь тоже – не дала!

– А чего?

– Все было ништяк, пока все не началось. Дура неумелая. Бубенть, надо ж до такого возраста дожить и не научиться ртом работать. Все настроение испортила. Клыками своими.

– Зря ты ее напоил.

– Такую напоишь. Хлещет водку, как лошадь, а сама трезвее меня. Ха-ха, слушай, у меня случай однажды был. Бухали как-то у одной знакомой. Ну вот. А у нее квартира – однокомнатная. Ну и там нас несколько человек было. Накачались мы – в дугаря. Хозяйка уже тоже готовая, и я к ней подлез (я вот почему и вспомнил: там – тоже баба пьяная была). В общем, целовались мы с ней в кресле, целовались, надо уже дальше что-то делать, а хата-то однокомнатная. Ну, потащил ее в ванную. Заперлись, все нормально. Поставил я ее в позу, трусняк спустил, сам уже тоже расчехлился, а она вдруг начала мычать, одной рукой за ванну держится, а другую руку наверх подняла и какой-то знак мне делает. А я лица-то ее не вижу. Ну чего тут думать, въезжаю ей сзади… Ха-ха-ха, и так, главное, смешно получилось, знаешь, как будто я ее насквозь проткнул и изо рта пробку вышиб: как она в этот момент блеванет!

– Фу-у.

– Ага. Серый Волк напялил Красную Шапочку по самые уши, ха-ха-ха. Прикинь, так все и продолжалось: она – блюет, а я ее – пялю. Ха-ха-ха, как вспоминаю, всегда ржачка накатывает. Обоссаться, да?

– Да. Это очень смешно. И как-то даже трогательно.

– Ха-ха-ха, это точно, она была тронута до глубины… всего. А ты думал! Я на полдороги не останавливаюсь. Только вот сегодня не получилось. – Григорий потер пах. – Ч-черт, какая ж эта Ия дубина. Овца с клыками.

Глава 14. Половина

Галина приехала домой взвинченной. С одной стороны, она была горда тем, что сумела устроить тим-билдинг, каким он ей виделся по прочтении пары книг на темы управления персоналом. И это преисполняло ее чувством собственного достоинства. Однако в не меньшей степени она была и раздражена: Галину выводила из себя мысль о том, что осуществить эту вылазку на природу пришлось в одиночку, без супруга и даже вопреки его воле.

Господи, ну почему он так по-свински отнесся к ее инициативе? Ведь все, что она хотела, – использовать передовые методы менеджмента. Почему он думает, что она не в состоянии помочь ему в бизнесе? Отчего такая нетерпимость? Неужели приревновал ее к фирме? Или рассуждает, как все мужики: что баба – всегда дура, что ее вмешательство только повредит?

Но ведь я ему жена, я – его половина, думала Галина. Кому же еще доверять, с кем посоветоваться, как не со мной? Почему я должна сидеть дома, как клуша? Чем мне заниматься? Почему я должна только и делать, что готовить завтраки, обеды, ужины, мыть посуду, пылесосить квартиру, стирать пыль с мебели, гладить ему сорочки и брюки, надраивать до блеска его туфли и заниматься прочей ерундой, и главное, ждать его, ждать, ждать? И все это каждый день, до одури, без конца!

Раньше хоть в театры иногда ходили, на концерты какие-нибудь. А теперь – у него, видите ли, работа! У него нет времени! Ну так если нет времени, если столько много работы, тут бы я как раз и помогла. Ведь когда дело только вставало на ноги, сам говорил, что надо приобщаться к бизнесу, что жена предпринимателя должна уметь руководить фирмой, чтобы подменить мужа, если он вдруг заболеет, или если ему понадобится на время скрыться куда-нибудь.

Конечно, она, сама виновата: нужно было сразу же заняться этим. Но тогда ей это было неинтересно, она вообще не хотела об этом думать.

И немудрено. Всю жизнь она трудилась в своем захолустье. То швеей на фабрике мягкой игрушки, то потом контролером ОТК на полусекретном заводе. За унизительно маленькую зарплату, которая не позволяла головы поднять. А в последний год платить и вовсе перестали, но увольняться было страшно, и она продолжала работать, живя надеждой на выплату денег. А вечерами надо было помогать родителям на огороде – картошка-морковка, поливка-прополка. Тягостное, тупое существование. Разумеется, были и развлечения. По выходным она иногда ходила с подружками на дискотеки или в бары, но там были всё одни и те же скучные лица. И когда Костя Букорев предложил ей выйти за него замуж, переехать в Москву и забыть о своем заводе, как о дурном сне, она от счастья вспорхнула на седьмое небо.

Букорев, конечно, не был принцем на белом коне. Но что поделать, не всем же достаются писаные красавцы. Довольно было и того, что человек культурный. И состоятельный. Теперь можно было не ходить на проклятую работу, не думать о завтрашнем дне, о насущной копейке. И она была безмерно рада.

Конечно, поначалу, когда положение стремительно перебравшейся в Москву новой семьи было нестабильным, а перспективы – неясными, она хотела устроиться куда-нибудь. Но пока искала подходящее место, прошло время, а там неожиданно и школьный друг Ребус подвернулся. При его поддержке появилась фирма недвижимости, и жизнь покатилась по накатанной колее. Муж руководил бизнесом, Галина с удовольствием занималась домом, семейным очагом.

Однако все когда-то надоедает, и теперь ситуация изменилась. Точнее, ситуация изо дня в день оставалась прежней, и именно это стало проблемой. Привычный образ жизни мало-помалу превратился в трясину, которая затягивала и душила Галину. А мужа, похоже, это не трогало.

Размышляя об этом после возвращения из Красково, Галина места себе не находила, за что ни бралась, все валилось из ее рук.

Ей нужна была какая-то разрядка. Галина сделала себе кофе и села на кухне за телефон.

Хорошо, что она познакомилась со Светой. Света всегда всё понимает, всегда может дать разумный совет, или по крайней мере просто выслушать.

Светлана оказалась дома. Она довольно долго, почти не прерывая, слушала сбивчивую речь Галины и наконец сказала:

– Ох, Галчонок, вам бы ребенка родить, сразу бы все наладилось.

– Я прошу тебя, только не надо сейчас об этом. Ты же знаешь, что он не хочет.

– Да ладно, я так, к слову пришлось. И вообще, чего ты зациклилась? У тебя же в принципе все нормально. Многие бы бабы дорого дали, чтобы жить, как ты. Муж с деньгами, квартира, обстановка – все есть. Развлекайся сколько душе угодно. Какие, кстати говоря, у тебя планы на вечер?

– Да никаких. Как всегда. Костя сказал, что придет поздно, какие-то переговоры у него. Может, зайдешь ко мне? Поболтаем, винца выпьем.

– А чего, можно. Клади бутылку в холодильник, жарища такая.

* * *

Вернувшись на электричке в Москву, Осташов и Хлобыстин не разъехались по домам, а сели в метро и отправились в центр города – прогуляться по Тверской. Очень уж не хотелось заканчивать вечер, сидя дома.

– У тебя бабы какие-нибудь есть? – сказал Григорий, когда они проходили мимо арки-въезда в Георгиевский переулок.

– Две, – ответил Владимир. – Мы с тобой прямо в унисон думаем. Но проблема в том, что я не взял с собой записную книжку. А на память их телефоны я никак не могу вспомнить.

– Зато у меня все с собой, – сказал Хлобыстин и достал из заднего кармана брюк маленькую, с пол ладони, зеленую книжку. – Главное застать кого-нибудь дома. Хотя сейчас уже, конечно, такое время, что все должны быть на блядках.

Приятели затиснулись под козырек уличного таксофона, и Григорий набрал первый номер.

– Алле, Натэла! Чего поделываешь? Слушай, давай, мы с другом к тебе подъедем сейчас, а ты пока подругу выпиши. Мы с собой все привезем, и вино, и закусь. Ну Натэл! Да хватит тебе, успеешь ты подготовиться к своим экзаменам, надо же когда-то и передышку себе дать. Ну мы едем, да? Что? Кто позвонил? А? Жду.

– Ей в дверь кто-то позвонил, – сказал Владимиру Хлобыстин. – Сейчас откроет – договорим. Она уже почти уломана. Сейчас я ее додавлю.

– Алле-алле, да, я тут, – сказал он в трубку. – Ну что хорошего скажешь? Родители с дачи вернулись? Бал-лин горелый! Вот непруха! А ты сама-то выездная? Дома сидеть будешь? А, ну ладно, в следующий раз. Тысяча поцелуев, ха-ха, в тысячу разных мест.

Несколько последующих звонков результата тоже не принесли. Кто-то из подруг Григория уже имел свои виды на вечер, других не было дома.

– Жопа, – подытожил Хлобыстин, вешая трубку.

Приятели пригорюнились. И тут, закуривая, Осташов заметил на пачке сигарет еле различимые царапины – номер телефона Галины.

Он позвонил ей без особой надежды, но действовал напролом: с места в карьер обрушил на Галину поток комплиментов и без обиняков стал напрашиваться в гости. Она отвечала сдержанно, но, как показалось Владимиру, была недалека от того, чтобы согласиться. Впрочем, развить натиск ему не удалось: в трубке раздался писк, сигнализирующий об иссякшем счете вставленной в таксофон телефонной карты, и через короткое время разговор прервался.

– Черт, придется идти за новой карточкой, – сказал Осташов.

Тем временем Галина, сидя у себя на кухне, положила телефонную трубку и, взяв бокал с вином, сказала сидящей напротив Светлане:

– Давай выпьем, знаешь за что? За то, чтобы перед нами в жизни всегда было несколько дорог. Куда хочешь, туда и сворачивай. А?

Светлана лукаво улыбнулась.

– Ты куда это наметила сворачивать? Налево?

– Да ну! Просто… так все надоело. Хочется чего-то нового. А что может быть нового?

– Га-а-алка! Меня ты не проведешь. Кто он?

– Ты про кого?

– Не притворяйся. Тот, который сейчас звонил.

– А, этот. Да это, господи боже мой, сегодня познакомились, он на фирме у Кости работает, маклер.

– Ну и…

– Ну что «ну и»? Ну, познакомились на тим-билдинге, Володя его зовут. Ну, и все.

– О-о! Тихоня! Два часа мне тут про мужа занудного рассказываешь, и больше ни гу-гу.

– А что больше? Я же тебе все рассказала про тим-билдинг.

– Чего ты мне рассказала? Выпила немного пива и уехала домой. Вот что ты мне рассказала.

Светлана хотела налить в бокалы еще вина, но оказалось, что бутылка уже пуста.

– Откроем вторую?

– Давай, – ответила Галина и зашла за барную стойку в углу кухни, где в навесных шкафчиках под притемненными стеклами угадывались силуэты бутылок.

– Ну, не томи, Галя, рассказывай, рассказывай.

– Чего тут рассказывать, Свет? Я же говорю, сидели у реки. Я и правда немного побыла и собралась уже уезжать, тут он подскакивает. Ну, познакомились, и я сразу уехала. Вот и все.

– Ты скажи: какой он из себя? Заметный мужчинка?

– Да, честно говоря, я его так уж сильно и не разглядела. Конечно, он ничего… Глаза серые, даже с зеленью. Лицо такое умное, благородное лицо. Волосы светлые, густые. Руки красивые, сильные, но не в смысле как у Шварценеггера, а просто сильные. И ноги стройные, длинные. Плечи широкие.

Подруги выпили еще по бокалу.

– Так-так, Галь, ну, рассказывай дальше.

– Да все, вроде.

– А как у этого Володи с тылом?

– В смысле с финансами? Я думаю, не очень. Да и, Свет, ну при чем здесь деньги?

– Вот именно. При чем здесь деньги? Мы же не про банкира говорим, а про муж-чин-ку. И когда я тебя спрашиваю: «Какой у него тыл?» – я имею в виду, какая у него жопа.

Галина в смущении рассмеялась и прикрыла лицо ладонью.

– Ой, ну ты, даешь, Светик.

Но затем Галина подперла голову рукой, возвела глаза к потолку и, посерьезнев, сказала:

– Светик, ты даже представить себе не можешь, какая у него жопа. Даже через джинсы все понятно. Ой, ха-ха-ха, по-моему, я уже пьяная. Мне больше пить не надо, а то я со стула сползу.

На столе зазвонил телефон.

– Это, наверно, опять он, Володя. Первый раз почему-то оборвался разговор. Он говорил, что хочет букет мне принести, прямо сейчас… Даже не знаю, что ему сказать. Зря, наверно, я ему телефон дала. Он уверен, что я новая сотрудница – такая же, как он сам, понимаешь?

– Да ты трубку сначала сними. Может, это не он.

Как выяснилось, это и вправду был не Владимир. Это был Букорев. Он сообщил жене, что деловые переговоры затягиваются, и что домой он сможет вернуться только утром.

– Ну и пусть себе переговаривается, – сказала Светлана, когда встревоженная Галина передала ей разговор с мужем. – Вернется, никуда не денется. И мы с тобой посидим спокойно.

– Мы и так спокойно сидим. Чего нам беспокоиться. Хотя ничего спокойного я тут не вижу. Происходит какая-то… Просто херня какая-то происходит! Я не понимаю, какие могут быть переговоры ночью. Что это за бред? Светик… По-моему, он был поддатый.

– Да, не переживай ты, Галка. Не ты первая, не ты последняя. Мужики все такие.

– О чем это ты?

– Сама знаешь – о чем. И не надо на меня так смотреть, как будто это я с ним сейчас… шурум-бурумничаю.

– Ну, знаешь что.

– Ну что? Что я такого удивительного сказала? Кто мне говорил, что подозревает его в шашнях на стороне? Не ты, что ли?

– Мало ли, что я говорила? Господи. А я-то думаю, чего он со мной сексом уже почти полтора месяца не занимается? То устал, то настроения нет, скотина… Ч-черт! Ну я ему устрою переговоры. Я переговорю с этой сволочью.

– Не будь дурой. Если у него кто-то есть, то ни до чего ты с ним не договоришься. Он будет врать до последнего. Я тебе всегда советовала и буду советовать: не смотри на него. В конце концов, будь хозяйкой своей судьбы.

Галина внимательно посмотрела на подругу и с удивлением огляделась, словно впервые видит и Светлану, и собственную кухню.

– Живи сама по себе, наслаждайся жизнью, – продолжала Светлана. – Вот Володя тебе подвернулся. Ну и пользуйся случаем. Классный мужик, по твоим словам, с красивой, ха-ха-ха, жопой, в конце концов. Хоть будет о чем на пенсии вспомнить. Почему бы и нет? Ему сколько лет?

Ответить Галина не успела, потому что снова зазвонил телефон.

Приложив трубку к уху и послушав, о чем ей говорили в течение десяти-пятнадцати секунд, за которые она успела заметно побледнеть, Галина молча положила трубку на место.

– Что-то случилось? – спросила Светлана. – Кто это был?

– Это была какая-то шлюшка. Она сейчас с моим Костей.

– А что сказала?

– Сказала, что она с моим Костей. Что сейчас она очень хорошо проводит с ним время. А попозже, ночью, ей будет вообще бесподобно. Вот что она сказала. Так и сказала: «Бесподобно».

– Врет. Завистница, наверно, какая-нибудь. Таких стерв сколько хочешь. Им лишь бы чужую жизнь отравить.

– Когда звонил Костя, там слышалась музыка, – вяло и заторможено сказала Галина. – Эта песня, знаешь? «На Вернисаже как-то раз», и там что-то такое, и дальше «Но вы вдвоем, вы не со мной».

– Ну и что?

– Да то, что, когда эта тварь сейчас говорила, та же самая песня была, она как раз заканчивалась – вот эта же самая песня.

Галина залпом выпила бокал красного вина, краска ударила ей в лицо, и одновременно телефон, стоящий на столе, – цветом такой же, как пылающие щеки Галины, – разразился звонком.

Галина машинальным движением подцепила трубку, сказала в нее: «Подождите минуту» – и зажала ее ладонью, чтобы на другом конце не слышали ее слов.

– Радуйся, – шипя, сказала она Светлане. – Ты оказалась права: мой муж действительно изменяет мне.

На глаза Галины навернулись слезы.

– А мне что за радость? – сказала Светлана. – Я же просто просчитывала ситуацию. Просто хотела подготовить тебя к худшему варианту.

Рот Галины скривился, по щекам потекли слезы.

– Ну не надо, Галчонок, – запричитала Светлана. – Да брось ты. Да он мизинца твоего не стоит. Плакать еще из-за него.

Впрочем, в голос расплакаться Галина себе не позволила. Глаза ее слезились и одновременно сверкали яростью.

В этот момент телефонная трубка выскользнула из ее руки, со стуком упала на стол и таким образом напомнила о себе.

– А это-то кто звонит? – шепотом спросила Светлана.

– Володя.

Светлана внимательно посмотрела на Галину и сказала: «Пошлю-ка я его, нам не до гостей сейчас», – и потянулась за телефонной трубкой. Но Галина опередила подругу. Несколько секунд она помахивала трубкой в воздухе, отирая другой рукой слезы, а затем решительно сказала в нее: «Володя?»

…Спустя полчаса хмельные да веселые Осташов и Хлобыстин – «Девчонки! А вот и мы – небось, не ждали?! Давайте знакомиться максимально близко!» – уже входили в дверь Галины с бутылкой шампанского, двумя бутылками водки и двумя скромными букетами тюльпанов.

За столом мужчины пустились с места в карьер. Они непрестанно предлагали тосты, полные двусмысленностей, без умолка балагурили и рассказывали анекдоты. Женщины смеялись и тоже пили, но Владимир видел, что Галина чем-то озабочена. Она то хохотала, запрокинув голову, то вдруг впадала в унылое оцепенение, и в такие моменты тактичный Осташов старался не гнать коней.

Хлобыстин же по своему обыкновению ни в чем удержу не знал. Пытаясь удивить новых подруг, он рассказал, среди прочего, и о том, как давеча они с Осташовым позировали на Красной площади перед фоторепортером знаменитой турецкой газеты. Рассказ был сильно драматизирован. Так что даже Владимир, участник событий, слушал эту историю с изумлением. По версии Григория, закончилось дело тем, что им пришлось спасаться от милиции на автомобиле репортера. Мол, их приняли за каких-то шпионов. И в них стреляли. И от погони удалось оторваться только при выезде за город. Все смеялись, пьяные, от души. «Чего, не верите?» – сказал Хлобыстин и с обиженным видом достал из кармана вырезку из американской газеты.

«Kremlin hawks» – называлась небольшая заметка, проиллюстрированная фотографией бравого российского солдатика на фоне Спасской башни. На руке молодого бойца, которая была защищена особой кожаной перчаткой с красивой бахромой, гордо восседал настоящий ястреб-тетеревятник.

– Вот, пожалуйста! – сказал Григорий. – Видали? Это он фотографию забацал, мой дружбан Вася, про которого я сейчас рассказывал, журналист.

Осташов не понял, каким образом фотография из американской газеты может подтвердить фантастичную историю Хлобыстина про погоню со стрельбой, но, похоже, кроме него, Владимира, никого из присутствующих эта неувязка не смущала. Женщины стали с любопытством рассматривать фото.

– Ого, – сказала Светлана. – Это что, прямо в Кремле у нас, что ли, такие птицы обитают?

– Ну да, – сказал Григорий. – Их там специально держат, чтобы на ворон охотиться.

– Да? – заинтересованно спросил Осташов. – Гриш, а откуда у тебя это?

– Что, газетка? А ты не помнишь? Ну, ты даешь. Нам же с тобой Вася рассказывал про этих ястребов. Когда мы у памятника пили. И заметку мне подарил. Чего, вправду не помнишь?

– Ну ладно, хватит вам разбираться, кто чего помнит, – сказала Галина. – Рассказывай, Гриш, что тут про ястребов-то написано.

– В общем, дело так было, – сказал Хлобыстин. – Еще в замшелые советские времена одна ворона села на березу в Кремле, а под березой как раз какой-то член Политбюро стоял. Вот. И короче, как она дристанет сверху, и точно этому члену на пиджак попала.

– Ха-ха, правильно и сделала, – сказала Светлана. – Этой вороне только лапу пожать за это можно, ха-ха-ха.

– Да. И этот хрен из Политбюро, – продолжал Григорий, – распорядился изничтожить ворон, чтоб духу их в Кремле не было. Ну, гэбэшники – что? Приказ надо исполнять. Стали репу чесать, как ворон перебить. И чего только не делали с этими воронами, все равно хоть сколько-то их оставалось в Кремле. И до сих пор остается.

– Так что, их ястребами теперь гоняют? – спросила Галина.

– Да, ястребы – самое лучшее оказалось. А то ворон поначалу и из ружей мочили. И потом даже какую-то установку у иностранцев купили, которая специальные звуки издает, и птицы от этого сваливают подальше. На аэродромах такие применяются. Но против ворон эта установка не очень фурычила.

– Во, кэлэмэнэ, какие дела в нашем собственном Кремле делаются, – сказала Светлана. – А мы и не знаем ни черта.

– Ну и сколько этих ястребов сейчас там? – спросила Галина.

– Когда два, когда три, а когда всего один. Их приручают и дрессируют, чтоб на ворон охотиться могли. Но птица-то – вольная, вот они иногда и улетают из Кремля совсем. И не возвращаются. Тогда новых завозят.

– Ну да, новых завозят… – зло сказала Галина.

– Володь, ну ты чего заслушался-то? – сказал Хлобыстин. – Ха-ха, один черт, потом опять ничего помнить не будешь. Лучше б рюмахи наполнил. Давай-ка я сам быстрее. Галь, а ты чего сидишь? Поставь какой-нибудь музончик такой, ато у нас тут, бубеныть, весело, как в библиотеке.

Галина ушла в комнату и вернулась лишь через минут десять. С аудиокассетой в руке.

– Это моя любимая, – сказала она. – Еле нашла, я ее уже тысячу лет не слушала.

Небольшой музыкальный центр, помещавшийся на широком подоконнике кухни, выдал песню «Savage silk» в исполнении Suzi Quatro, девицы с инфернальным голосом и личиком ангела.

Все повскакали танцевать, и танец быстро превратился в неистовство.

Хлобыстин обнимал обеих женщин, причем руки его путешествовали по таким местам, куда обычно допускаются только руки любовников. Светлана пребывала в состоянии восторга, Галина же мягко, но настойчиво отстранялась и как бы невзначай попадала в объятия Осташова.

– Кто это лабает? – спросил Григорий.

– Я тоже от этого старья балдею! – ответила Светлана.

Буйство, однако, кончилось очень быстро.

Светлана, пританцовывая, сказала что-то Галине на ухо. После чего произошла сцена, никем не предвиденная.

Галина выключила музыкальный центр и громко сказала:

– Так, всё, поразвлекались – и хватит. Давайте, все по домам.

Взглянув на ее лицо, Владимир понял, что это не шутка. Галина говорила всерьез и была непреклонна. Конечно, ее пытались переубедить, но никакие уговоры и призывы «перестать дурью маяться» не имели ни малейшего результата.

– Ну, что вы спорите? Я же вас не выгоняю. Просто муж сейчас по мобильному звонил – скоро вернется, вы понимаете, черт возьми, или нет? Сами должны соображать, не маленькие, – сказала она наконец, и этот аргумент показался всем резонным.

Гости засобирались уходить. Вид у них был приунывший, один лишь Хлобыстин продолжал хорохориться, впрочем, без особой настойчивости.

– Подумаешь, муж вернется. Нормальные люди из-за этого гостей не вытуривают. Муж. Ну и что? Ты бы нас в шкаф спрятала, ха-ха-ха. Прикинь, картинка: муж притаранился, а из шкафа – песни. Ха-ха-ха, он бы дверцу шкафа открыл, ха-ха-ха, а ему голые, в сисю пьяные мужики стаканы с винищем протягивают.

– Нормальные женщины, – сказала Галина, посмотрев на подругу, – прячут в шкаф только одного мужчину, а не толпу.

– Ладно, пока, Галь. Светик, подтягивайся, мы с Володей пока у лифта покурим, – сказал Григорий и шепотом добавил Светлане: «Может, все-таки уговоришь ее? Еще бы немного посидели…»

Осташов с Хлобыстиным направились к лифту, но долго им ждать не пришлось. На пороге покинутой ими квартиры появилась Светлана. Из-за ее фигуры выглянула Галина и сказала:

– Володь, можно тебя на секунду – ты тут кое-что забыл.

Осташов вернулся, Галина впустила его в квартиру и прикрыла дверь.

– Вот ваша статья из газеты, – сказала она. – Не знаю, твоя или Гришкина. И я хотела еще тебе сказать. Ты уж не обижайся, что все так вышло, но, по-моему, Светик хотела тут групповуху устроить. А я этих вещей не признаю, понимаешь? Может, конечно, мне показалось, что она чего-то такого хотела, не знаю. В общем, дело даже… У меня сегодня был очень неудачный день и… С вами, конечно, весело, но настроение у меня все равно поганое. И вообще я с тобой… не готова к чему-то… Понимаешь? Извини, ладно? Не обижайся.

– Да ладно тебе оправдываться. Я все понимаю. Я и сам заметил, что у тебя какие-то неприятности. Бывает. Ну, пока. Но я изо всех сил надеюсь, что мы еще увидимся.

– Позвони мне завтра, днем, хорошо?

Осташов вышел из квартиры, и дверь за ним почти неслышно закрылась.

Пройдя к лифту, он увидел, что ни Хлобыстина, ни Светланы на лестничной площадке уже нет. Когда Владимир спустился вниз и вышел из подъезда, то стало ясно, что его друг и новая знакомая времени зря не теряли: в палисаднике, за кустами слышались шуршание ветвей, возня и женские вздохи.

Осташов решил не мешать товарищу и побрел, выписывая ногами синусоиду, в сторону станции метро.

Проходя мимо очередного фонаря, посмотрел на заметку про ястребов, которую все еще держал в руке, пьяненько усмехнулся, этак усмехрюкнул, и сунул сложенную вчетверо бумажку в карман.

Глава 15. Гонки с козлами

На руке бравого российского солдата сидит ястреб-тетеревятник, а позади виднеется Спасская башня. Этой фотографией была проиллюстрирована небольшая заметка, которая помещалась на последней странице американской газеты со скромным названием «The Globe of Boston».

Газету читала белокурая женщина преклонных лет, сидевшая за рулем автомобиля. Впрочем, заметку про кремлевских ястребов она не видела. Старушка, похоже, только начала знакомиться с содержанием номера, во всяком случае, в данный момент она рассматривала первую страницу газеты. Ее взгляд был прикован к статье (рубрика «Сегодня»), заголовок которой сообщал о предстоящем прилете президента Америки Билла Клинтона в Бостон для встречи с жителями города. Неожиданно старушка с раздражением смяла своими мозолистыми руками газету и бросила бумажный ком на соседнее сиденье.

Дама выскочила из кабины (это был грузовичок «Форд» оливкового цвета), затем, невзирая на почтенный возраст, проворно влезла в кузов, из кузова – на крышу салона (не помешало ей и голубое платье чуть не до пят, в которое она была одета) и, прикрыв глаза ладонью, посмотрела вперед, потом – назад. В обе стороны шоссе тянулись нескончаемые ряды стоящих в пробке автомашин, отсвечивающих под ярким солнцем.

Старушка нахмурилась. Она спустилась в кузов, осторожно шагнула в сторону правого борта и присела на корточки перед стоявшей здесь объемистой металлической клеткой, которая более чем наполовину была закрыта наброшенной сверху грубой материей. Женщина приподняла край мешковины и заглянула внутрь.

Когда она распрямилась, выражение лица ее стало недобрым.

Старушка переместилась обратно в кабину. Тут она, кое-как расправив газету, опять принялась за чтение, но не прошло и пары минут, как снова отшвырнула «The Globe of Boston», сказав на английском: «Чертово бостонское движение! Для него и целого глобуса мало!» – и решительно повернула ключ зажигания.

Просигналив несколько раз, а затем жестами показав соседям по пробке, чтобы они выпустили ее машину на обочину, старушка выехала из русла заболотившейся автомобильной реки, и припустилась по ровному зеленому полю.

Престарелая гонщица мчалась, до пола вжимая педаль газа.

Грузовичок стремительно двигался в сторону крупного аэропорта, где на размеченном линиями бетоне стояли ряды больших и маленьких самолетов самых разных мастей.

Глаза женщины одержимо блестели. Она смотрела только вперед и не сразу заметила, как с правой стороны поля тронулся и, быстро набрав скорость, понесся наперерез ее «Форду» черный джип устрашающих габаритов.

В какой-то момент увидев все-таки внедорожник, старушка подумала, что это случайность, и решила не обращать на него внимания. Однако когда между автомобилями оставалось несколько десятков метров, и рукою водителя джипа на его крышу был водружен синий маячок, который немедленно стал мигать, и взвыла сирена, то стало ясно, что «воронок» мчится по ее душу.

Женщина нажала на тормоз, грузовичок остановился, и она обреченно уткнулась головой в руль.

Джип встал рядом. Сирена стихла, а маячок продолжал поблескивать.

Задняя дверь внедорожника открылась. Из его темного нутра вылез огромный рыжий детина – черный костюм, черный галстук, темные очки, к уху прикреплено переговорное устройство с микрофончиком на длинной, тянущейся ко рту дужке.

Неотрывно глядя на старушку, мужчина направился к ее «Форду». На ходу он осторожно сунул правую руку под левую полу пиджака, и оттуда, из подмышки, прозвучал щелчок.

Мужчина подошел к водительской двери грузовичка, представился агентом службы охраны президента США Джоном Конгоривером и попросил старушку предъявить водительское удостоверение. Получив требуемое, агент Конгоривер сказал:

– Мэм, сегодня в аэропорте особый режим, и вокруг аэропорта особый режим тоже, и боюсь, я вряд ли смогу пропустить вас дальше.

– Понимаю, – сказала старушка. – Я читала в газете, прилетает мистер президент, да?

Агент Конгоривер сделал шаг назад, бросил косой взгляд в кузов «Форда», попросил женщину выйти из машины и, когда она вылезла, спросил, что у нее находится в большой упаковке.

– Козел, – сказала женщина.

– Мэм, вы можете понести ответственность за оскорбление офицера, – сказал Конгоривер. – Я повторяю свой вопрос: что у вас там, в кузове?

– Козел! Скотина! Животное!

– Я ведь предупредил вас, мэм.

Агент Конгоривер махнул рукой напарнику, негру, сидевшему за рулем джипа, и тот – одетый тоже в темный костюм – подошел к грузовичку.

– Проверь, что там, – сказал Конгоривер, кивнув на кузов.

Афроамериканец («Агент службы охраны президента Майкл Макгрегор, мэм, я должен осмотреть вашу машину») полез в кузов.

– Значит вы – Пикси Рэй, мэм? – сказал между тем агент Конгоривер, рассматривая водительское удостоверение женщины. – Чем вы занимаетесь?

– Я фермер, – ответила Конгориверу женщина. – А кто вы, я уже поняла, вы…

– Козел, – сказал агент Макгрегор из кузова и недоуменно хохотнул. У агента Конгоривера заходили желваки, он шумно выдохнул и, похоже, собрался ответить напарнику грубо, но Макгрегор его опередил:

– Здесь козел, настоящий козел.

Он снял мешковину с клетки, и стало видно, что в ней действительно находится козел. Вернее, козленок, который сидел, подогнув под себя ножки, и тоскливо глядел вокруг, словно хотел найти поблизости хоть одну родную, козлиную морду и никак не мог.

Животинка испустила жалобный не то крик, не то писк, и старушка с сочувствием покачала головой.

Оба агента уставились на нее. И тут женщину словно прорвало. Сбиваясь и поправляясь, старушка скороговоркой стала объяснять, что она на самом деле фермер, а не террористка, как они могли подумать, и что ее действительно зовут Пикси Рэй (это записано в автомобильных правах), что она опаздывает на рейс «Бостон-Москва», то есть не она опаздывает, а козлик опаздывает, потому что лететь в Москву предстоит ему, ведь этого козлика она должна послать в Россию, своему знакомому фермеру Александру Сазонову, поскольку в России сейчас жуткий недостаток в козлах, точнее, козлы-то там есть, но вот породистых животных нет совершенно, и она обязана помочь своему далекому коллеге Сазонову улучшить породу, а агенты ФБР должны помочь ей побыстрее добраться в аэропорт.

– Ребята, вы видите, трафика по всей дороге нет, – сказала Пикси. – Я вас очень прошу, пропустите – уйдет же самолет.

Агенты опустили глаза.

– Ну, я сожалею, но думаю, вряд ли что-то можно сделать, – сказал агент Макгрегор.

– Я понимаю, что должна была ехать по шоссе, а не по полям, как у себя на ферме, – сказала Пикси. – Но, знаете, я уверена, что мистер президент одобрил бы мои действия, если бы узнал, зачем я так спешу. И уверена, он был бы благодарен вам, если бы вы меня пропустили… И кстати! Думаю, с другой стороны, он сильно огорчился бы, если бы до него дошло сообщение, как я, гражданка Соединенных Штатов и его верная избирательница, не получила помощи от его охраны в таком пустяковом деле… Да! Думаю, это очень хорошая идея: когда вернусь на ферму, я обязательно напишу президенту письмо, и подробно опишу ему эту ситуацию.

Агенты переглянулись.

– Мы никак не можем вас пропустить, таковы правила, – сказал агент Конгоривер. – Единственное, что можно сделать, в качестве исключения, – я сейчас свяжусь с начальством и спрошу. Хотя не думаю, что нам разрешат пропустить вас.

Он залез в джип, закрыл дверь (видимо, чтобы его не было слышно) и, отвернувшись от старушки, связался по переговорному устройству с начальником.

Пикси Рэй тоже отвернулась от агентов. Какая-то птичка пролетела тем временем невдалеке от нее и спикировала в траву.

– Похоже, жаворонок, – определила старушка, а затем, успокаивая себя, нараспев продолжила: – Птица сидит в траве. Бог восседает на небесах. Агент торчит в джипе. Каждый знает свое место. И все хорошо в этом мире, – последнее предложение она проговорила, словно заклинание, как бы уговаривая судьбу: после произнесения этой фразы все действительно должно сложиться хорошо. Затем она резко обернулась, и увидела, что Конгоривер спешит к ней с озабоченным видом.

– Мэм, – сказал он, приблизившись, – все хорошо! Мы проводим вас в нужное место, на терминал.

– Благослови вас Бог, – воскликнула старушка. – Спасибо, агент Макгрегор.

– Я – Конгоривер, мэм, – сказал рыжий великан и, показав на напарника-негра, добавил: – Это он – Макгрегор.

– Ну конечно. Как я могла ошибиться?

– Садитесь в свою машину и следуйте за нами.

Пикси впрыгнула в кабину своего «Форда».

– Похоже, ребята, Господь направлял ваших родителей поистине неисповедимыми тропами, – переиначив фразу из Писания, проворчала она, пристегивая ремень безопасности. – Если бы я была агентом какой-нибудь секретной службы, наверно, у меня фамилия была бы Тамагаси, или что-то в этом духе.

Агенты между тем резво заняли места в джипе, и оба автомобиля след в след понеслись по траве в сторону аэропорта.

* * *

Восемь автомобильных протекторов утюжили зеленый ковер. По траве след в след катили белая «Нива» и за ней серебристый джип «Тоета». И трава, по которой они ехали, росла не в чистом поле, а на грунтовой дороге – еле заметной колее, затертой глухим русским лесом, а сверху придавленной низким, быстро мрачнеющим небом.

За рулем «Тоеты» сидел Камиль Петрович. Рядом с ним на пассажирском сиденье зевал и потягивался Осташов.

– Проснулись? – сказал Камиль Петрович. – Вы, наверно, сильно устали: как от фирмы отъехали, так вы почти сразу и заснули. Часа четыре едем – вы все спите.

– Торжок уже проехали?

– Да. Недалеко осталось.

– Что-то мы в какую-то глухомань заехали… А кто это перед нами на «Ниве»?

– Не знаю.

– Надо ж в такой дыре кто-то ездит.

– Да, места тута… Хоть вроде бы Москва-то недалеко… Вообще, можно было бы и по асфальтовой дороге гнать. Но там кругаля получается, а эта дорожка через лес – почти напрямую к деревне. Время – деньги. Да… Деньги-денежки… Здорово вы сделку провели. Большие деньги взяли. Ну и я вас не подвел, правильно? Процент фирмы ваш начальник получил, а что мне выдали семьдесят штук, оттуда я вам десятку не сразу отдал, а в коридоре отдельно, по-тихому. Я все эти вещи понимаю… В нашем бизнесе уговор надо соблюдать. Чтоб спать спокойно… Вы не подумайте, мне не обидно: раз сумел оторвать червонец, значит, сумел. Мы-то с моим Андрюхой-напарником долго возимся за такие деньги. А вы раз – и себе в карман.

– Я не знаю, за какие вы деньги работаете. Думаю, что все-таки за большие, чем десять штук с квартиры. Но это не мое дело. А я все полностью начальнику отдела отдал. Себе ничего не оставил.

– Да ладно… Мне-то что? Ну будем считать, что отдали. Честно говоря, даже не думал, что этот ваш начальник – как его?

– Мухин.

– Я не думал, что он будет заставлять вас ехать сюда, проверять, куда мы нашего Толяна поселим. Я думал, он просто хочет посмотреть, как я отвечу. Если начну упираться, типа не надо сюда таскаться, тогда что-то нечисто, а если соглашусь, тогда все в порядке… Эй, Толян! Ты как?

Камиль Петрович глянул, полуобернувшись на заднее сиденье. Там, развалившись, спал Толян – бывший владелец однокомнатной квартиры в доме на пересечении Малого Трехсвятительского и Хитровского переулков. Камиль Петрович посмотрел ниже, где на коврике за спинкой кресла Владимира, свернувшись калачиком, спала рыжая дворняжка Толяна. Услышав слово «Толян», собака подняла голову, а сам Толян поднялся и сел, словно только и ждал, что к нему обратятся. Он посмотрел мутным взглядом в окно и весело возгласил: «Шла машина темным лесом, за каким-то интересом, ха-ха-ха». Затем со стоном рухнул и захрапел. Собака тоже сунула нос себе в живот и закрыла глаза.

Камиль Петрович опять кинул взгляд назад и сказал:

– Опять уже дрыхнет, пьянь. Э-э-эх… Конченая пьянь.

– А вы, как я понимаю, специализируетесь как раз на таких… вариантах? Вычищаете столицу от алкоголиков? – спросил Осташов.

– Ну да, мы с Андрюхой – санитары леса, то есть это, города.

– Так и самим спиться недолго.

– Не-е-ет, я не пью. Вообще не пью. На мне вся организация дела. Дело перерывов не любит. Ну вот Андрей, он, конечно, в основном близко общается с такими чмырями, ему – да, ему приходится. Но это уж кому что нравится.

В обрюзгшем небе сверкнула ветка молнии, и через несколько мгновений из стороны в сторону по окрестностям зашарахались раскаты грома.

* * *

Букорев отвел взгляд от мрачного неба, задумчиво осмотрел свой кабинет и, словно бы только что заметив минуты две уже молча стоящих перед его столом Мухина и Осташова, сказал:

– Так, гм-гм, о чем вы хотели со мной поговорить?

– Я еще раньше собирался занести вам деньги, – ответил Мухин, – но Оксана сказала, что вы хотели бы, чтобы я зашел через пятнадцать минут. И чтобы вместе с Владимиром Святославовичем.

– А, да, значит, Оксана передала… Кстати, она теперь моя не секретарь, а помощница… гм-гм… помощник генерального директора – вот как называется ее должность, – сказал Константин Иванович. – Гм-гм… Так что у нас со сделкой?

– По нашему обычному прейскуранту покупатель должен был заплатить фирме с этой квартиры три с половиной тысячи, – сказал Мухин. – Но Осташову пришлось пойти на уступку: там сложилась такая ситуация, что иначе сделка бы ушла от нас – я вам уже докладывал. Поэтому под моим руководством удалось получить две с половиной минус пятьсот на оформление, итого – две тысячи долларов.

– Надеюсь… гм-гм… эти ваши уступочки не станут правилом.

– Нет-нет-нет! – горячо заверил директора Мухин. – Это было в качестве исключения. Тут ровно две тысячи. Все новенькие, я сам выбрал из кучи, которую покупатель за квартиру внес.

Александр положил на стол ровную тоненькую стопку сотенных американских купюр.

Рядом шлепнулась и расползлась густым веером целая колода сотен – эту, гораздо более толстую стопку американских банкнот бросил на стол Осташов. Хотел положить, но деньги выскользнули, и получилось, что он их бросил. Владимир застыдился нечаянного пошло-театрального жеста и стал подравнивать деньги.

Букорев и Мухин тупо наблюдали за этими манипуляциями, а по окончании их так же бестолково уставились на Осташова. Обоих явно интересовали не жесты Владимира, а происхождение денег.

– Это десять тысяч, – сказал Осташов и кратко объяснил, откуда они взялись, извинившись в конце, что не предупредил начальника отдела о том, что он (Владимир) изначально завысил для покупателя цену как раз на эти десять тысяч.

Поняв, что речь идет о дополнительной, впечатляющей прибыли с той же самой сделки, гендиректор заметно повеселел. Но как ни удивительно, взгляд его при этом стал мрачным, как небо за окном. Мухин, похоже, также пребывал в двойственном состоянии. Он удало улыбался, глядя на Букорева (дескать, глядите, какие у меня в отделе кадры работают), а выражение его глаз, между тем, выдавало тревогу. И беспокоился он неслучайно. Осташова Константин Иванович похвалил и, немедленно отсчитав ему агентские проценты – тысячу восемьсот долларов, попрощался с ним, а вот начальника отдела попросил задержаться. И голос директора не сулил Мухину ничего приятного.

– Александр Витальевич! – сказал Букорев, как только Владимир закрыл дверь. – Ты что творишь, а? Совсем мышей не ловишь! Как это получается, что твой работник держит в руках десять тысяч, а ты об этом ни сном, ни духом, а? Гм-гм… Десять тысяч! А? Гм-гм… А если бы он не принес сюда эти деньги? И все нормально, да? Все в порядке! Нате вам, Константин Иванович, две тысячи и будьте довольны – так, да?! Гм-гм… Вот скажи мне – эту квартиру Осташов сам на стороне нашел, или она к нам на фирму пришла?

– Квартира от нас, Константин Иванович. Но там, видите, так все покатилось без остановки.

– Да! Квартира, дорогой Александр Витальевич, наша! А дальше мне скажи: покупателя он на стороне нашел? Или покупатель тоже наш?

– Константин Иванович!

– Да! Покупатель тоже наш! Все наше! Кроме денег. Гм-гм… Этот Осташов мог бы, значит, и не приносить деньги. Гм-гм… В общем, еще раз такой бардак повторится – ищи себе работу. Понятно, да? Гм-гм… А почему, кстати, он отдал мне десять тысяч? Ведь мог же не отдавать. А? Нет, взял и отдал. Вот и вопрос: почему? Побоялся? Или не сообразил?

– Ну… Он порядочный человек… Честный…

– Наивный, ты хочешь сказать? То есть дурак, да?

– Вы всегда все правильно оцениваете, Константин Иванович. Дурак, конечно.

– Нет, дорогой Александр Витальевич! Он не дурак. Дураки по двенадцать, нет – по тринадцать, с учетом его первой сделки, да, по тринадцать тысяч долларов дураки за неделю не зарабатывают… Гм-гм… Следи за ним внимательно. Чувствую, принесет он неприятностей. Взял и сам отдал деньги. Почему?

* * *

«Взял и сам отдал деньги, – думал о себе Осташов, глядя в окно „Тоеты“ на мелькающие мимо деревья и кусты. – Зачем? Мог же не отдавать. Для всех же на фирме только одна цифра в сделке была известна – семьдесят тысяч. Никто бы ничего не узнал. Пришел, называется, деньги зарабатывать. Ну вот они, деньги, были в руках… На десять тысяч баксов можно жить целый год, и не ходить на работу, не сидеть каждый день за компьютером в мудацком офисе, никому не звонить, никуда не бегать, не суетиться. Да какой там год! Два! Два года спокойной жизни!.. Молодец я, прям охренеть какой молодец. Камиль-то, кстати, тоже мог бы не отдать мне эти десять тысяч. Не отдал бы да и баста! Он же был уверен, как и до сих пор уверен, что я свою фирму наколол и заграбастал эту разницу в цене себе в карман. Вот и не отдал бы. Он бы мог подумать: раз я скрываю эти бабки от фирмы, то значит, не стану никому на фирме жаловаться на него. Значит, меня можно кинуть – и никаких напрягов по этому поводу не будет… Хотя – нет. Он, наверно, подумал, что у меня, помимо фирмы, есть другое прикрытие – какие-нибудь знакомые бандиты. Да, Камиль просто зассал со мной связываться. Решил, что за мной кто-то стоит, и зассал. Не зря он тут вещал насчет выполнения уговоров в нашем бизнесе и насчет спать спокойно… Блин, да какая вообще разница, почему он отдал мне десять тысяч?! Главное, что эта куча баксов была у меня, и я выложил ее Букеру на стол… Ч-черт!.. Вася бы, фотограф, никогда бы не отдал. И Хлобыстин бы тоже. И кот этот, покупатель – Кукин кот! – он бы уж точно не отдал. А я… – Владимир вздохнул. – А я отдал… И – правильно сделал. Пошли они все!.. Как хотел, так и сделал… Играть надо по правилам. Хотя, конечно, я придурок…»

Лесная колея вывела наконец оба автомобиля – и «Ниву», и следовавшую за ней «Тоету» – на асфальтовую дорогу. Камиль Петрович крутанул руль влево, поддал газу и пошел на обгон. Однако, поравнявшись с «Нивой» и посмотрев на того, кто был за ее рулем, он слегка притормозил и поехал так, чтобы машины двигались вровень.

– Сазонов! Эй! Здорово, Алексан Палыч! – сказал, открыв окно, Камиль Петрович водителю «Нивы».

– Привет, Камиль, – ответил Александр Павлович Сазонов, мужчина лет сорока пяти, загорелый, с цепким и умным взглядом под широким лбом, переходящим в залысину.

– Тачку, смотрю, себе купил, – сказал Камиль Петрович. – А я-то думаю, кто передо мной ползет?

Поскольку «Тоета» была с правым рулем, а «Нива», понятное дело, – с левым, беседовать водителям было вполне удобно.

– Чего пожаловал? – спросил Александр Павлович.

– Провиант для своих говнюков везу. Хотя они теперь твои. Ну и еще одного работничка тебе.

– Да, помогаешь ты мне рабочей силой. Что ни человек, то золотые руки, и ум ясный – горный хрусталь… Значит, еще одного везешь? – Александр Павлович кивком указал на Осташова.

– Это со мной, по делу. А навсегда другого везу, вон сзади, храпака давит – ну, выпивши, конечно, а чего ж?

– Спасибо тебе! Еще один на мою голову.

– Слушай, Палыч, а у тебя кто это взади в клетке?

– Из Америки козлика послали. Особой породы. От него такое потомство пойдет! Всю область молоком залью! В Москву возить буду. По семь литров в день каждая коза даст!

– Ну видишь, не все в жизни хреново… Надо ж, из самой Америки! Слушай, Алексан Палыч, а у меня для тебя сюрприз: я тебе насос везу, который ты просил.

– Да? Не забыл? Ну спасибо. Вот за это спасибо. а то я уж думал, придется из-за него таскаться в Москву. Старый чиню-чиню, все равно разваливается.

– Ну, ладно, Алексан Палыч, я рвану вперед, а то с твоей «Нивой» рядом тащиться – хочется выйти и рядом бежать: и то скорее будет.

– У меня она, между прочим, новая. Не то, что твой рыдван двухсотлетний.

– Вот ты… заноза!.. А давай на спор, кто до твоего Страшново быстрее долетит? А? Кто проиграет, тот это… э-э-э… Да на что хочешь спорим, один черт я первый буду. Можно и без спора. А? Ну?

– Можно.

Оба автомобиля остановились.

– Сейчас я тебе покажу, – сказал Камиль Петрович, – кто тута Шумахер.

– Фамилия для России неподходящая.

– На ста-а-арт!..

Двигатели машин начали попеременно взвывать.

– Внима-а-ание!..

Моторы заревели оголтело, уже не затихая. Осташов окончательно проснулся.

– Хоп!

Молния располосовала небеса. Под грохот грома автомобили устремились вперед, и «Тоета» сразу оторвалась от «Нивы». Осташов с сожалением подумал, что гонки увлекательными не будут: они мчались по прямой, и у Александра Павловича не было ни шанса. Что ж, в любом случае – чем быстрее они доедут, тем быстрее назад, в Москву.

«Тоета» неслась, не подпрыгивая и даже не качаясь. Неширокое сельское шоссе поражало качеством поверхности – ни щербинки, ни трещинки. И в голову приходило лишь одно объяснение: захолустье, глушь – машины почти не ездят, поэтому асфальт как в свое время положили, так он и лежит целехоньким.

Глядя на ленту дороги, стремительно скользящую навстречу, Владимир вспомнил фантазии, посетившие его во время поездки с тем же Камилем Петровичем по диспансерам, и вновь представил себя скифским всадником, скачущим по привольной зеленой степи. Знакомое видение вмиг поглотило его, и Владимир стал на некоторое время диким кочевником. И снова в своем воображении Осташов смотрел на себя, несущегося на взмыленном коне, со стороны, как мог бы наблюдать за ним орел, неотступно парящий по-над лошадью. И снова грива лошади и две тугие темные косы всадника развевались в горячем потоке воздуха.

Неожиданно взгляд Осташова, то есть орел, наблюдающий за всадником, стал отставать, отставать и затем полностью остановился, зависнув около какого-то куста, мимо которого только что проскакал скифский воин. Ветви куста виделись черными, словно находились, в отличие от всадника, в тени. Всадник быстро удалялся. И как уже это было, меж черных ветвей вдруг возник силуэт человека с колчаном за спиной. Человек закинул руку за плечо, вынул из колчана стрелу. Вот он уже натягивает тетиву и целится в спину скачущему скифу. И вновь реальный Осташов неожиданно подумал, что если лучник убьет всадника, то и он, Владимир, тотчас же умрет, прямо здесь, в «Тоете», едущей по сельской дороге. И Осташова охватил ужас. Мистическая связь с судьбой воображаемого скифа снова оказалась более реальной, чем окружающая действительность. Владимир опять был уверен, что гибель всадника в его фантазии будет означать и его собственную реальную смерть.

Владимир попытался вынырнуть из видения, но у него ничего не получилось. А может быть, ему не хотелось выходить из этой игры? Да, несомненно, он понимал краем сознания, что это всего лишь игра, наверняка опасная, но ему хотелось продолжать ее. И видение продолжилось. «Если он умрет, то и я умру, если он умрет, то и я умру…» – вертелось в голове Осташова. Тем временем черный лучник натянул тетиву и уже приготовился выпустить смертоносную стрелу вслед всаднику. Осташов (или тот орел, что наблюдал перед этим за скачущим воином) вдруг словно во мгновение ока переместился вперед, и оказался в непосредственной близости от спины скифа. Четко и крупно были видны загорелые лопатки всадника. Затем еще крупнее – правая лопатка с татуировкой, точь-в-точь как у мумии скифского воина, фотографию которой показывал Наводничий. На лопатке находилась часть татуировки – задние ноги и половина туловища оленя. Голова оленя располагалась на плече и ключице, а передние ноги – на руке скифа. Таким образом, при движении казалось, что изображенный олень скачет вместе с хозяином татуировки. Рисунок жил.

Лучник выпустил стрелу. Внутренний взор Осташова теперь был рядом с ней. Вот стрела со свистом прошивает раскаленный воздух, и мчится явно быстрее всадника. Она вот-вот настигнет его. Еще совсем немного – мгновение, или несколько мгновений, неизвестно, – и наконечник с глухим стуком ударит в спину воина. Похоже, гибель неминуема…

– Стоп! Нам, по-моему, вправо, – сказал Камиль Петрович и резко остановил машину перед съездом на грунтовую дорожку, которая пряталась меж высоких кустов. Осташов от резкого торможения ударился головой о лобовое стекло. Видение со скачущим скифом исчезло. Храпевший до того Толян свалился вниз, где лежал его рыжий пес. Послышался собачий визг. Матерясь и кряхтя, Толян поднялся и занял сидячее положение. Из носу у него вяло потекла струйка крови. Но странно, вид у него был радостный. Похоже, алкоголь надежно отгородил его сознание от действительности, Толян плохо понимал, что происходит, и был совершенно нечувствителен к боли.

Следует, впрочем, заметить, что и Владимир потирал ушибленный лоб, вовсю улыбаясь: он был доволен, что фантазия, которая, казалось, уже становилась в его жизни навязчивой, прекратилась. «Бред какой-то, – подумал он. – Что это опять со мной было? Так и спятить, на хрен, недолго. Надо с этой русской рулеткой больше не баловаться».

Камиль Петрович сдал назад, повернул и углубился в кустарник.

Владимир с облегчением выдохнул, он был рад, что избавился от кошмарного видения, и изо всех сил старался освоиться с реальностью.

Тем временем «Нива», весело просигналив, проехала по асфальту мимо них.

– Куда это он? – сказал Камиль Петрович. – Ох, я дубиноголовый! На этой же тропе завал из деревьев после урагана. – Он включил задний ход. – Как я забыл! Вот что значит, давно сюда не ездил.

– А что это за мужик, с которым мы гоняемся? – спросил Владимир.

– Фермер местный. Он сам-то из Москвы. Лет пять назад переехал сюда с женой, частное хозяйство развернул. Коз держит. А по прошлой-то жизни он, не поверишь, – химик, кандидат наук. Английский и немецкий знает. И она тоже два языка знает. На военном производстве оба работали. А институт их прикрыли.

Выбравшись на асфальт, Камиль Петрович припустил за «Нивой».

– Все равно моя победа будет! – сказал он.

– Я щас бля… – промычал сзади Толян, – бле… блявану. Тормози, Камиль.

– Терпи, а то убью к черту! – проорал Камиль Петрович.

– Как скажешь, командир, – с готовностью отозвался Толян и вытер ладонью кровь из-под носа и с подбородка.

Когда серебристый джип домчался до нужного поворота направо, «Нива» уже не только свернула туда, но и, осторожно преодолев кривобокий, весь в ухабах съезд на земляную дорогу, пошла подниматься по колее в горку среди поля, покрытого ровным бобриком зеленых побегов пшеницы. Вообще, как отметил про себя Осташов, Александр Павлович вел свою машину очень бережно, словно вез ребенка. «Так у него же козленок в салоне», – вспомнил Владимир. Осташов теперь уже думал, что и на старте «Тоета» (на самом деле потрепанная и не настолько быстроходная, как хотелось бы Камилю Петровичу), – «Тоета» сразу вырвалась вперед, наверно, лишь потому, что Александр Павлович не слишком резко надавил на газ.

Пшеничное поле было неровным – дыбилось посредине довольно высоким холмом, и грунтовка вела как раз туда – если так можно выразиться, на вершину поля, за которой виднелась обширная крона дуба.

Странное дело, в густом, тенистом лесу дорога была довольно крепкой, а здесь, на открытом пространстве, автомобильная колея то и дело превращалась в две черные вязкие канавы. Белая «Нива», однако, почти не качаясь, уверенно шла вперед. Было заметно, что тропа известна водителю до мельчайших подробностей. «Тоета» же, хоть и догоняла ее, но двигалась с трудом и рывками, постоянно ныряя в ямы.

– Эх, – сказал Камиль Петрович, когда его джип в очередной раз забуксовал, – жалко у меня сейчас только одна ось ведущая, другая не фурычит.

Неожиданно дорога стала ровнее и крепче, и «Тоета» наконец настигла «Ниву».

Машины набрали приличную скорость и вровень летели прямо навстречу дубу, как бы все более вырастающему из холма. «Интересно, справа или слева она огибает дерево?» – подумал о дороге Владимир.

По капоту и крыше «Тоеты» стали ударять редкие, но крупные капли дождя, и Осташов хотел сказать Камилю Петровичу, что начинается дождь и надо бы поднять стекло на двери, однако, глянув на увлеченного единоборством «санитара города», понял, что сейчас никакие обращения услышаны не будут.

Владимир наклонился чуть вперед и за профилем Камиля Петровича увидел напряженное лицо управлявшего «Нивой» Сазонова, который также был весь во власти стихии борьбы.

Автомобили будто срослись и ноздря в ноздрю, то есть бампер в бампер мчались вперед и вперед, оставляя сзади клубы дорожной пыли.

В этот момент, словно проникшись драматизмом ситуации, в салоне «Нивы», в своей клетке, громко заблеял козленок. И одновременно на заднем сиденье «Тоеты» переселенец Толян сказал: «Э, э, э, Камиль, потише». На что оба водителя ответили так. Будто по команде обернувшись (Александр Павлович через правое плечо, а Камиль Петрович через левое – если бы кто-то наблюдал за ними через задние стекла двух машин, то у наблюдателя возникла бы ассоциация с двуглавым российским орлом), – обернувшись, оба водителя разом крикнули каждый своему попутчику:

– Заткнись, козел!

А в следующую секунду, когда они вновь обратили взоры вперед, все седоки обоих автомобилей (исключая козленка и собаки, хотя нельзя быть полностью уверенным, если говорить о козленке) истошно заорали: «Бля-я-я!!!» – потому что машины как-то уж очень неожиданно выскочили на вершину пригорка, где рос дуб, и всем показалось, что столкновения с мощным деревом не миновать. Впрочем, аварии не произошло: в последнее мгновение машины метнулись в стороны: «Нива» вправо, «Тоета» – влево. После чего стало ясно, что Сазонов выиграл, поскольку именно справа дорога огибала дуб, и «Нива» упылила вперед. А Камилю Петровичу не повезло – его автомобиль, со всего размаху впечатавшись в громадную рытвину, полную жирной грязи, безнадежно забуксовал.

– Эх, твою мать, – обреченно сказал Камиль Петрович, заглушив мотор, и Толян получил наконец возможность выйти и поблевать. Пес тоже выскочил наружу, весело виляя хвостом.

Затем Владимир с Толяном толкали-толкали «Тоету» (Камиль Петрович сидел за рулем) и потихоньку, враскачку выпихнули ее из ямы. До начала настоящего дождя еле управились.

– Сазонов, паршивец, хоть бы вернулся, помог вытащить тачку, – проворчал Камиль Петрович и поднял стекло на двери.

Под оголтелым ливнем «Тоета» рванула дорогой, которая стала раскисать на глазах.

– Только бы снова не застрять, – сказал Камиль Петрович.

Ни Владимир, ни Толян ему не отвечали – выдохлись. Осташов вытирал платком вспотевшее лицо, а Толян гладил по голове свою дворнягу, она была теперь гораздо чище, чем ее хозяин, который при выталкивании машины из грязи вел себя, пожалуй, излишне героически.

До Страшново было рукой подать, с пригорка деревенька перед ними лежала как на ладони. Всего-то восемь изб вдоль дороги да несколько сараев позади – вот и весь населенный пункт. Через минуту, когда подъехали ближе, Осташов заметил, что угол одного из сараев горит (это был еще недостроенный, не покрытый крышей сарай, рядом с которым земля была усыпана стружками и обрезками досок). Собственно, постройка уже почти не горела – дождь хлестал по пожару, выбивая из обугленных досок клубы дыма, и они тут же рассеивались в воздухе. Вокруг сарая бегали трое мужчин. Третьим был фермер Сазонов – он догонял второго, который с топором в руке пытался настичь первого.

– Это мои ребята, я их сюда переселял, – сказал Камиль Петрович, остановив машину. – Надо, наверно, выйти, помочь Сазонычу…

– Чего это они не поделили? – сказал Осташов, наблюдая за беготней сквозь мельтешение дворников на лобовом стекле.

– Поэтому Алексан Палыч за нами и не вернулся, у него здеся вон какие дела… – сказал Камиль Петрович. – Да, надо бы ему помочь утихомирить этих дураков.

Но пока Камиль Петрович и Владимир, а также индифферентно настроенный Толян (его рыжий пес тут же куда-то убежал), поеживаясь, выбирались из автомобиля и без особой решительности подходили к месту событий, фермер сам справился с ситуацией.

Александр Павлович вдруг встал как вкопанный, дождался, когда двое бегунов сделают очередное турне вокруг сарая, пропустил мимо себя первого, а второго остановил точным ударом в челюсть. Обладатель топора наткнулся на фермерский кулак, словно на недвижимую балку. Ноги и тело его по инерции пролетели вперед, а голова осталась на месте, и он всей спиной рухнул на траву. Сазонов взял топор из руки поверженного и отшвырнул подальше. Затем он дождался другого любителя побегать вокруг сарая, ополоумевшего, не видящего никого и ничего, и провел с ним совершенно ту же процедуру остановки, которая уже столь удачно была опробована.

Не ранее чем через минуту крестами брошенные наземь мужики очнулись, собрали раскинутые руки, сели. Отрешенность была на их лицах, обращенных к стоящему перед ними Александру Павловичу. Ни они, ни Сазонов, чьи белая сорочка и черные брюки были уже насквозь мокрыми, не обращали внимания на ливень. Камиль Петрович, Осташов и Толян спрятались под крышей крыльца ближайшей избы и оттуда наблюдали.

– Долго молчать будем? – спросил Сазонов. – Что у вас тут за очередная дурь приключилась? Серега, сукодей проклятый, не можешь жить спокойно?! Что тут? Отвечай!

– Палыч, мы твой сарай уже заканчиваем строить, – заговорил мужик, к которому обратился фермер. – Гля, нормально вроде получается.

Александр Павлович посмотрел на дымящий угол сарая, и мужик, который предложил ему удостовериться в нормальности сарая, тоже уставился на постройку, причем с удивлением.

– Обана! Что это случилось? – сказал мужик и продолжил после паузы: – Палыч, это не я подпалил. Это – вон, Витек.

– А чего он сказал, что я денег за мою хреновую работу не получу? Какая ж она хреновая? Хорошая работа. А он мне денег не хочет давать.

– Каких, сука, денег?! – рявкнул Сазонов.

– Ну Палыч! – ответил Витек. – Ты же сам сказал, что оставляешь Серого за главного. А он сказал, раз он главный, значит, деньги за нашу работу ты ему дашь, а он уже распределит между нами, как хочет. И сказал, что мне не даст ни копейки. Чего?

– Я, может, это, пошутил, – сказал Серега. – Кто виноват, что этот дурак шуток не понимает. Я уж не говорю про руки. Руки-то – из жопы растут!

– Сволочи! – заорал фермер. – Пошли отсюда к едрени матери, пока я вас собаками не затравил! Олигофрены! Оба с глаз моих! Каждый – в свою берлогу! И чтоб я вас больше сегодня не видел!

Сазонов бросил полный ненависти взгляд на Камиля Петровича, сел в «Ниву» и укатил со своим козликом за крайнюю избу деревни.

Серега и Витек поднялись с земли и уковыляли прочь.

Дождь начал утихать. Потом и вовсе закончился. Словно специально был ниспослан на эту часть земли лишь только для того, чтобы погасить фермерский сарай.

– Пойдем, Толян, определю тебя на жительство, – сказал Камиль Петрович и обернулся к Осташову. – А вы, хотите – с нами, а хотите – пока подождите. Я его устрою, а потом еще продукты разгрузить нужно.

Сквозь редеющие тучи стали пробиваться лучи солнца. Владимир медленно пошел вдоль домов. Завернув за крайнюю избу, за которой скрылась «Нива», он увидел небольшой загон, где бродили около двух десятков коз и столько же овец. Там же, внутри загона, под дощатым навесом, с которого еще капали дождевые капли, какая-то женщина средних лет в синем тренировочном костюме, зажав меж ног козочку, склонившись и держа рукой переднюю конечность животного, обстригала края копыта мощными ножницами, похожими на садовые. Коза дергалась и взбрыкивала, и подстрижка шла медленно. Снаружи изгороди на корточках сидел Сазонов. Он гладил по голове козлика – как видно, того, что привез с собой. Глаза фермера излучали радость. Александр Павлович задрал козлику ногу и сказал:

– Тань, ты только посмотри, какие яйца! Как у взрослого козла уже! А что будет, когда вырастет?! Вот это производитель, вот это я понимаю!

– Ты, когда будешь письмо в Америку писать, без меня не отправляй, – ответила Татьяна. – Я тоже черкну Пикси пару слов, от себя ее поблагодарю. Какая женщина добрая, дай ей бог здоровья.

– Ладно, Тань, потом закончишь этот педикюр – надо бы нашего американского козлика в ясли посадить. Чтоб отдохнул с дороги. На-ка, держи красавца.

Александр Павлович переправил козленка поверх изгороди в загон.

Осташов подошел ближе и поздоровался. И с ним поздоровались.

Татьяна нежно подхватила козлика и унесла в небольшое дощатое строение в углу загона, а Сазонов подошел к Осташову с просьбой, не найдется ли огонька, и оба закурили.

– Вы, насколько я могу судить, с Камилем недвижимостью занимаетесь? – учтиво спросил фермер.

– Нет, – ответил Владимир. – То есть да, сейчас занимаюсь, но я работаю не с Камилем, а на одной фирме. Неделю назад начал.

– А до этого кем, если не секрет?

– Я вообще-то художник.

– Понятно. А мы вот фермерствуем с женой, – Сазонов кивнул в ту сторону, куда пошла Татьяна, и затем, словно бы решив, наконец, что с таким человеком, как Осташов, можно иметь дело, протянул руку для рукопожатия, и представился. Собеседники познакомились, и Александр Павлович предложил Владимиру перекусить.

Зашли в избу, помыли руки под рукомойником, Сазонов усадил Осташова за стол у русской печи, а сам скрылся за дверью второй половины избы. Вышел он оттуда уже переодетым в сухую одежду – джинсы и синюю рубашку. Тут и Татьяна появилась, и мгновенно стол наполнился безыскусной, но очень аппетитно пахнущей снедью: вареной картошкой, жареными бараньими ребрышками, соленостями и прочими блюдами, среди которых было и козье масло – красивое, белее белого, но при приближении к нему слегка отдающее псиной. Впрочем, Осташов после уговоров намазал себе его на хлеб, и вкус ему понравился.

Фермер то и дело говорил об американском козленке, нахваливал его, а еще больше – далекую заокеанскую фермершу, приславшую чистопородного производителя.

– Эта Пикси мне – как мать, честное слово, – увлеченно рассказывал Сазонов. – Представь себе, я начал переписываться с международными ассоциациями козоводов, и через одну такую организацию она узнала, что я хочу возродить в России козоводство. У нас ведь коз нормальных по сути и не осталось. До революции в России козы были одни из лучших в Европе. А теперь ничего не осталось. Всю породу извели за советское время. Наши козы – это просто недоразумение, они от силы полтора литра молока в день дают, понимаешь? Так, представь, эта Пикси Рэй узнала обо мне, сразу стала писать, давать советы, справочники всякие прислала, а теперь вот еще козленка. Бесплатно! Знаешь, сколько стоит козла из Америки сюда переслать? Я бы столько свободных денег никогда, наверно, не нашел. Мне только в Шереметьево за него пришлось за растаможку заплатить триста долларов. А если б я еще перелет оплачивал?!

В дверях появился Камиль Петрович со словами:

– О какие приятные запахи у вас! Как я вовремя подоспел!

– Так ты же у нас Шумахер, – сказал Сазонов.

– Ой, да ладно! Если б у меня обе оси были рабочие, ты бы на своей «Ниве» только пыль сзади глотал.

– Конечно. Ось виновата. И колеса какие-то слишком круглые попались. Понятно.

– Ну, все. Ладно. Победил ты, Алексан Палыч, победил, веселись. Скажи лучше, куда сгружать продукты для контингента, на полки, куда обычно?

– Ну а куда? Слушай, а ты козленка моего посмотреть не хочешь?

– А ты насос, какой я тебе привез, посмотреть не хочешь?

– Хочу. Где он?

– Саш, да погодите вы со своими насосами-колесами, – сказала Татьяна. – Камиль, прямо сейчас брось все, и сядь поешь – голодный же, наверно. Потом будете делами заниматься.

О подожженном сарае никто даже не заикался. Александр Павлович, похоже, не мог думать ни о чем, кроме козленка, остальные же обходили горячую тему из вежливости.

– А вы продукты привезли – это для ваших клиентов, которых вы в эту деревню поселили? – спросил Владимир Камиля Петровича.

– Ага.

– А чего, они сами себе еды купить не могут?

– Нет, не могут. Если им дать денег, они могут себе купить только водку. Им, кстати, и продукты тоже в руки нельзя давать. Я первый раз как сделал? Помнишь, Палыч? Сгрузил им крупу гречневую, сгущенку, макароны, короче – целую кучу, и уехал. Так они все в ближнем селе за полцены продали. А деньги пропили.

После сытного обеда все пошли смотреть заморского козленка, затем – новый насос. Затем Камиль Петрович стал разгружать продукты из «Тоеты», а Сазонов пригласил Осташова прокатиться на «Ниве».

– Тут рядом, – сказал он. – Тебе будет интересно.

Пока ехали, Александр Павлович без умолка рассказывал про свои фермерские дела. Про то, как неделю назад в загон для скота пробрался ночью волк и порезал несколько овец и коз. Про то, что сын его, Боря, пытается стать бизнесменом в Москве и ни в какую не хочет приехать помочь отцу. И еще что-то рассказывал, что Владимиру было совсем неинтересно, но длилась поездка недолго. Как и объявил Сазонов, «тут» действительно оказалось рядом – и трех километров не проехали по земляным ухабам, как попали в соседнее село.

«Нива» остановилась у заброшенной каменной церкви без креста.

Александр Павлович сказал: «Пойдем, посмотришь» – и они вылезли из автомобиля.

Все двери и окна в церкви отсутствовали. Причем вместе с рамами. Осташов заглянул в один из оконных проемов и увидел, что пол внутри храма усыпан битым кирпичом, штукатуркой, бутылочными осколками и всякой дрянью, а на стенах не сохранилось ни одной фрески, если они, конечно, здесь когда-нибудь были.

Рядом с церковью росли двумя ровными рядами старые липы, меж которыми торчал постамент высотой с человеческий рост, выкрашенный в ярко синий цвет, а на нем помещался громадный бюст Ленина черного цвета. Ленин, как не трудно догадаться, был установлен к церкви затылком.

«Черт! Зачем меня сюда занесло? – подумал Владимир. – Дернуло же потащиться с этим фермером. Он здесь в глуши одурел, наверно, от своих алкашей и от всей этой жизни. Увидел нового человека, с которым можно цивильно поговорить, теперь затрахает своей болтовней».

– Вот, смотри, какой вид, – сказал Александр Павлович. – Перекресток времен. Вот что нужно сейчас рисовать, если ты художник.

– Почему? – сказал, скрывая досаду, Осташов.

– Потому что сейчас ведь у нас опять все перевернулось. То была партия и Ленин, а теперь – деньги и православие. Этот памятник наверняка снесут, а церковь восстановят. И больше такую картину уже не увидишь и не нарисуешь. Правильно?

– Не знаю. Наверно.

– Я тебе точно говорю.

– Вообще-то мне ваша изба больше понравилась – в смысле если уж тут что-то рисовать.

– Еще бы. Это же не новодел какой-нибудь. Старинная работа. Классическая русская изба, ей лет девяносто. И еще столько же простоит, если следить за ней. Ладно, поехали обратно.

Вернувшись к дому, они сели на лавочку рядом с дощатой дверью, над которой была приколочена подкова, и закурили. Камиль Петрович уже успел разгрузить «Тоету» и ушел посмотреть, как устроился на новом месте Толян.

– Хорошо тут у вас, – сказал Осташов, глядя вдаль.

Александр Павлович тоже задумчиво оглядывал тянущиеся к горизонту поля и перелески, сияющие под ярким солнцем.

– Да… На это можно смотреть бесконечно, как на костер. Или на море.

«Точно! – подумал Владимир. – Поэтому такие пейзажи и подходят для рисования. И так всегда в живописи. За любую картину – хоть за пейзаж, хоть за портрет, или еще что – за любую картину стоит браться, если только понимаешь, что на нее можно будет смотреть без конца. Не отрываясь. Как на костер». Осташов обрадовался этому открытию, как вообще всегда радовался своей или чужой удачной мысли.

– А воздух тут какой! Хоть кружкой черпай и пей, – сказал Сазонов и, помолчав, неожиданно добавил: – Хочешь, оставайся здесь. Будешь помогать мне. Серьезно. Я работой тебя сильно не загружу.

– Не знаю даже. Я же на фирме работаю.

– Да бог с ней, с фирмой.

– Да и в сельском хозяйстве я ничего не понимаю. Я художник.

– Тем более. Приезжай хотя бы на лето. Поживешь, порисуешь, места здесь видишь какие – загляденье. Здоровья наберешься. А насчет сельского хозяйства – тебе ничего понимать и не надо, работа-то самая простая. Построить что-нибудь, или еще что. Я объясню по ходу дела.

Осташов был в растерянности. Он не боялся простого труда, умел работать и пилой, и рубанком, и стамеской – любым инструментом: отец, спасибо, в свое время научил, да и в школе на уроках труда проходил. Но главное заключалось в другом: он был очень рад сделанному минуту назад открытию по поводу того, какие картины должен рисовать настоящий художник, однако очень сомневался, что хочет приехать сюда рисовать местные пейзажи. Почему именно эти? Вообще – почему пейзажи? А не натюрморты, например, которые можно рисовать и дома?

– Неожиданно это как-то, – ответил наконец Владимир. – Не обижайтесь, но я, честно говоря, не уверен, что мне это сейчас нужно.

Сазонов вздохнул.

– А что тебе нужно? – спросил он, не отрывая взгляда от просторов, спросил так, как мог бы спросить отец сына во время задушевной беседы о смысле и целях жизни. – Ну правда, вот говорят, плох тот солдат, который не хочет стать генералом. Ты в чем хочешь стать генералом? Чего ты хочешь?

– Не знаю. Как все, наверно, – денег. Может, я генеральным директором нашей фирмы стану?

– Звучит как-то неубедительно. Ладно, не хочешь правду говорить – не говори.

Владимир вздохнул и в ответ ничего не сказал. И снова стал смотреть на леса и поля, которые, перемежаясь, тянулись из края в край земли.

* * *

Позже, вечером, когда Осташов с Камилем Петровичем отправились на «Тоете» во глубину этих необъятных просторов, Александр Павлович, проводив серебристый джип взглядом из окна своей избы, сел за письменный стол. Он спустил со стола на пол корзинку с мелкими сухими луковицами какого-то растения, пододвинул к себе лист чистой бумаги и начал быстро писать:

«Уважаемый Борис Николаевич! Пишет Вам фермер Тверской области Сазонов А. П. с последней надеждой на справедливость. И сразу перейду к делу. Я развожу породистых коз и уже могу поставлять населению не только крайне полезное для здоровья козье молоко, но и козье масло и сыр (недавно приобрел оборудование). Однако продавать эту продукцию на законных основаниях не имею права. Дело в том, что на продукцию козоводства в нашей стране не существует ГОСТов. Поэтому я не могу сертифицировать ее. А без сертификата качества я не могу наладить серьезные поставки продукции – торговые организации не принимают.

Прошу Вас, уважаемый Борис Николаевич, как Президента России и Главу Правительства! Дайте, пожалуйста, задание Госстандарту на внедрение ГОСТов на козье молоко, масло и т. д. Только очень прошу не передавать это письмо на рассмотрение в сам Госстандарт. Туда я уже много раз писал и они с меня требуют за это несколько тысяч долларов, которых у меня вообще нет. Тем более что мне не понятно, почему я один должен платить за всю Россию? Этими стандартами будут пользоваться все козоводческие хозяйства страны».

Тут Сазонов остановился и задумался. Ему поскорее хотелось разделаться с этим письмом и приступить к другому, благодарственному письму на имя Пикси Рэй, приславшей ему чудо-козлика с яйцами взрослого (по российским меркам) производителя. Но Александр Павлович всегда все делал по порядку, а в письме президенту России еще явно требовалось подпустить жалостливости и просительности, которые всегда давались Сазонову с трудом.

Меж тем, в это время на другом конце Света, в Америке, где еще было утро текущего дня, фермерша Пикси Рэй тоже писала письмо. Своему, американскому президенту.

«Уважаемый мистер президент! Хотела бы выразить вам искреннюю благодарность. Во время вашего визита в Бостон ваша служба безопасности была столь любезна, что помогла мне отправить моему коллеге в России козленка…»

Глава 16. Минуты спокойствия

Кончики пальцев нежно дотрагивались до темной, конусом выгнутой монеты, которая, словно шляпка, венчала собой белый атласный холмик. Говоря точнее, этот конус располагался не на холмике, а, скорее, на очень крупном бильярдном шаре, который почему-то потерял твердость, размяк, и оттого стал походить на примятую, каплей потекшую планету Земля. Да, пожалуй, так: темная шляпка монеты лежала на сплюснутой копии Земли, на маленьком белоснежном глобусе, где не было обозначено ни единого континента, ни океана – полное раздолье для магелланов и колумбов.

Осташов смотрел блаженным, затуманенным взором на налитую грудь Галины, на сосок, до которого он дотрагивался пальцами, и был преисполнен гордости за то, что эта ценность принадлежит сейчас ему.

…Читатель! Жизнерадостный мой читатель! Дружище! Согласись, какое все-таки счастье, что в мире выпущено в обращение так много нерукотворных, конусом выгнутых монет, которые спрятаны под изысканными вечерними платьями и повседневными кофтами, под суровыми деловыми пиджаками и шаловливыми купальниками, под домашними халатами и спортивными куртками!

Что и говорить, одежда, скрывающая женские прелести, тоже важна, она тоже «играет значение и имеет роль». Но далеко, далеко не всегда. И далеко не для всех. Скажем, для собирателя монет, который грезит только тем, как бы пополнить свою коллекцию, и который готов ради нового приобретения на самые безрассудные дерзания, – для такого коллекционера сейф, где хранятся вожделенные кружочки, интересен лишь постольку, поскольку существует необходимость преодолеть его замки. Истинному нумизмату все нипочем – только бы монеты оказались в его личной коллекции. А уж единожды попав в нее, произведения божественной чеканки больше никогда оттуда не исчезнут, ведь эти сокровища хранятся в ларце под названием душа, а душа, говорят, вечна. Так что, когда какой-нибудь умник уверяет вас, будто деньги на тот свет не заберешь, не верьте этому евнуху – заберешь. Еще как заберешь! Возьмешь с собой все до последнего гроша. И не захочешь, а возьмешь.

Впрочем, Осташов по натуре не был коллекционером женщин. Нет, он определенно не был Казановой, хотя при возможности не отказывал себе в удовольствиях.

Итак, Владимир отвел взгляд от Галины и стал блаженно смотреть в потолок.

В изголовье квадратной кровати, на которой они лежали, высилась спинка из резного дерева. Эта в целом бирюзовая спинка была украшена причудливыми завитками серебряного цвета и оттого напоминала морскую волну, застывшую в момент удара о береговые камни. Если вы видели подобный выхлест стихии, если видели, как упругий пласт воды влетает в прибрежные валуны, разрываясь в лоскутья и восхитительно кипя, вы понимаете, о чем речь.

Взмахнув длинными ресницами, Галина посмотрела в зеркало, которое широкой дугой изогнулось на противоположной стене.

В просторном контрастном мире крыльев зеркала была видна вся картина: она – обольстительная спелая брюнетка, поглаживающая рукой пах любовника (накрашенные алым лаком длинные ногти четкими каплями выделялись на фоне поросшего темно-русой кудрявостью заповедного мужского уголка), и он – ладно сложенный парень, мысленно перенесшийся, судя по блаженной улыбке, куда-то туда, куда был обращен его взгляд, – выше резного бирюзово-серебряного кипения.

– Я дрожу, – проговорила Галина голосом, в котором угадывалось удивление и зависть к самой себе. – Какой ты у меня… – она, чуть сощурясь, вгляделась в отражение. – Сладкий, бархатистый, мощный, огонь! – глаза ее полыхнули, она стиснула в порыве чувств то, что нежила ладонью.

– Ох, – Владимир был возвращен этим пожатием из заоблачных высот на землю.

Он приподнялся и оперся на локти. Взглядом, который тут же снова подернулся поволокой истомы, встретился в зеркале с озорным взглядом Галины, выдохнул: «Век бы так лежал» – и вновь откинулся на подушку.

– Хватит валяться, – прошептала Галина. Она осторожно, будто опасаясь спугнуть, поцеловала Владимира в ухо, а затем вдруг энергично, почти делово оттолкнулась губами от его головы, вскочила с постели и выскользнула из комнаты.

Спустя некоторое время из ванной послышался плеск воды.

Владимир повернул блаженное лицо к окну.

Яркое солнце лучилось сквозь тюль занавесок. Из полуоткрытой балконной двери доносились обыденные городские звуки. В этом звуковом фоне были смешаны неясный рокот и гул автомобилей, крики и писк гуляющих во дворе детей, близкий, видимо, происходящий на соседнем дереве воробьиный скандал, неизвестной генеалогии железный стук, какие-то внезапные далекие дребезжания… Все эти обычно пропускаемые мимо ушей шумы и шумчики показались Владимиру невероятно трогательными и родными: он вдруг вспомнил свои детские ощущения, когда его, дошколенка, укладывали после обеда спать и единственным развлечением, пока он не погружался в дрему, служили доносившиеся из открытой форточки городские шумы. Какими новыми, свежими, необычными казались ему эти звуки! Они долетали до его маленькой уютной постельной норки, не давая забыть о существовании громадного и непознанного мира, который простирался за пределами комнаты. Эти звуки казались чем-то гораздо большим, чем просто шум города. Они олицетворяли собой вселенную, они обещали открытия и чудеса!

– Лапуля, если хочешь пописать – унитаз свободен, я уже принимаю душ, – услышал Осташов голос Галины.

Владимир вздохнул. Медленно сел, свесив ноги с кровати. Поднял руки и с удовольствием потянулся. Особо двигаться по-прежнему не хотелось. Бессмысленным взглядом окинул он загроможденную мебелью спальню.

Владимир встал, прошел, как был, голый, меж двух по-барски раскидистых кресел к ажурному журнальному столику. Взял из вазы, полной разных фруктов, крупное яблоко ядовито-зеленого цвета. Со смачным хрустом, словно герой рекламного ролика про зубную пасту, откусил внушительную часть.

На одном из кресел лежала одежда – его и Галины. Видно было, что вещи не побросаны кое-как, впопыхах, а спокойно сняты и аккуратно положены. Не то, чтобы, скажем, его серые брюки свисали со спинки кресла совершенно стрелочка к стрелочке, но и не были скомканы. Рубашка Владимира и ситцевый летний халат Галины также были оставлены явно неторопливой рукой. В общем, все говорило о том, что это уже не первое сближение мужчины и женщины, – обошлось без горячки и суеты.

Владимир жевал яблоко и, глядя на вещи, вяло размышлял: одеться – или потом? Решил, что лучше потом: все равно надо принять душ, вспомнил он. Вновь с аппетитом откусил яблоко и, ворочая набитым ртом, направился к балкону, на свежий воздух.

Минуя небольшой сервант, за стеклянной витриной которого на стеклянных же полках теснилась всевозможных форм праздничная посуда, Владимир боковым зрением увидел сидящую на позолоченной кайме одного из серебряных бокалов осу. Не поворачиваясь к ней, Владимир медленно протискивался между сервантом и спинкой небольшого полукруглого дивана, искоса глядя на осу, которая, как ему показалось, тем временем стала кружиться на краю серебряной емкости.

«Как она попала в шкаф?.. – неспешно размышлял Осташов. – Нужно бы выгнать… Еще укусит, зараза…» С досадой по поводу предстоящего размахивания газетой (он успел уже представить себе, как станет выпроваживать в балконную дверь жужжащую бестию тигриного окраса, как будет дергаться и увертываться от возможных ее атак), Владимир впрямую глянул на бокал за стеклянной дверцей, но осы там не оказалось. Она вмиг пропала.

Странно. Владимир практически не спускал с нее глаз, она не могла незаметно отползти в сторону или улететь.

«Да ну ее», – решил Осташов.

Он вновь повернул голову к балкону и уже было двинулся к нему, как вдруг неожиданно для себя снова искоса глянул в шкаф – насекомое столь же внезапно, как исчезло, опять явилось на инкрустированной позолоченной каемке бокала. Из ниоткуда! Словно во мгновение ока выросло из пылинки. Что за черт? Владимир снова впрямую посмотрел на бокал. И оса вновь пропала. И тогда до него наконец дошло: никакая это была не оса. Луч солнца поигрывал на золотом резном орнаменте – потому и примерещилось. Обман зрения.

Едва возникнув, мелочевка чувств, связанных с несуществующей осой, быстро испарилась. Эта ничтожная душевная сумятица почти не потревожила того полнейшего, однозначного и безоговорочного покоя и, возможно, даже счастья, которое переполняло его и которое он интуитивно пытался не расплескать сколько-нибудь резким душевным движением. Безмятежное состояние не покидало его, и единственным следствием солнечного плутовства стало то, что Владимир отвлекся от своего намерения выйти на балкон. Он развернулся, прошел к одному из двух кресел и удобно расселся, выставив ноги на соседнее – на котором лежала одежда.

Яблоко Осташову вскоре надоело, и он положил оставшуюся половину на журнальный столик, рядом со своими наручными часами.

Глядя на искусанное яблоко, Осташов подумал, что если бы он его рисовал, то, пожалуй, изобразил бы в виде зеленой пиалы, наполненной каким-то белым напитком. Причем содержимое пиалы было бы взбудоражено, в ней зритель бы увидел целую бурю. «Прямо как моя жизнь – буря в стакане и постоянная суета», – подумал Владимир.

Текли редкие минуты, свободные от сутолочного ритма его существования, от разноколесицы столичной жизни.

«Как бы сделать, – размышлял Владимир, – чтобы, когда вдруг появляется такая, как сейчас, потрясающая невесомость вдоль позвоночника, – тут он даже немного поерзал спиной по мягкой ткани кресла, словно желая удостовериться, что эта невесомость действительно в наличии, – чтобы когда вселяется такая беззаботность, такая свобода от проблем, – Владимир попробовал представить, какие, собственно, дела по большому счету волнуют его в данный момент, и подобных дел не отыскалось, – и когда появляется такое, как сейчас, легкое дыхание, – тут он глубоко вдохнул и выдохнул, – как бы сделать, чтобы это ощущение равновесия и покоя сохранялось как можно дольше? Как бы мне сохранять это состояние в любой ситуации, несмотря ни на что, всегда? Наверно только силой воли – больше никак». Владимир попробовал поразмышлять еще и о силе воли как таковой, но не преуспел в этом, споткнувшись о совершенно неожиданное предположение. «А ведь очень может быть, – подумал вдруг Осташов, – что через много лет я вспомню вот эти самые минуты и скажу, что они-то и были мгновениями настоящего счастья». Впрочем, Владимир немедленно отверг такое допущение как унизительное и кощунственное: еще не хватало считать счастьем минуты после обычного траха с обычной женщиной, пусть и очень привлекательной. Нет, счастье – это что-то особенное, необычайное, и у него, Осташова, в этом смысле еще все впереди.

Владимир осмотрел журнальный столик и тоном проснувшегося человека пробормотал:

– Вообще-то пора бы что-нибудь съесть. Что-нибудь существенное, обеденное…

Надо заметить, что Осташов, как и полагается здоровому парню в двадцатитрехлетнем возрасте, во всякий день обладал отменным аппетитом.

Тем временем Галина закончила плескаться, еще раз напоследок подставила улыбающееся лицо под теплые струи душа. Затем краны с горячей и холодной водой обеими руками закрутила, изящно при этом изогнув спину. Изящным же движением выпрямилась, откинув назад мокрые волосы. Она пребывала в отличном настроении, и движения ее были округлы и ловки. Отодвинув полупрозрачную занавеску, она сошла из ванны на махровый коврик и широким жестом, каким, представляя публике, снимают покрывало со скульптуры, сдернула полотенце с хромированной змеевидной трубы полотенцесушителя.

Галина принялась вытирать голову, мурлыкая себе под нос модную песню про любовь. Мельтешенье белого полотенца отражалось в зеркальном подвесном потолке, в большом овальном зеркале, перед которым она стояла, в глянце обложенных черным кафелем стен. После заполошного шелеста водяных струй тишина, воцарившаяся в ванной комнате, была приятна и усиливала ощущение радости и свежести. Галина обтерла тело и соорудила на голове чалму из полотенца.

Нанося на лицо питательный крем, она вспомнила Светлану – свою нынешнюю лучшую подругу. Ближе к вечеру Света наверняка, как обычно, позвонит ей по телефону. Они поболтают о последнем нашумевшем фильме. Не обойдется, разумеется, и без обсуждения салата, общепринятый рецепт которого Галина еще сегодня утром переиначила на свой лад.

Вспомнив об этом кулинарном эксперименте, она отвлеклась от своих мыслей и крикнула через дверь ванной комнаты:

– Володя, лапуль, слышишь?

– А? – отозвался Владимир.

– Вынь из холодильника салатик в красненькой маленькой кастрюльке. Сейчас поедим – обалдеешь какой вкусный!

Владимир решил, что Галина услышала только что вполголоса высказанное им пожелание «съесть что-нибудь существенное», и бодро отправился на кухню.

Галина взяла с полочки другой крем – теперь уже для рук – и продолжила размышления. Конечно, ни модный кинофильм, ни новый рецепт салата в телефонной беседе со Светой главными не будут. До главного дойдет чуть позже, когда Света спросит: «Ну, как там поживает твой молодой друг?» Возможно, вопрос будет построен иначе, но то, что в нем непременно прозвучит «молодой друг», Галина знала точно, ибо в последние два с половиной месяца, в течение которых она встречалась с Осташовым, так бывало всегда. Причем в целом вопрос будет задан тоном притворно безразличным, а на слове «молодой» Света, без сомнений, сделает интонационный упор. Ведь Владимир на восемь лет младше Галины. О, она не дура! Она понимает, что именно скрыто за этим акцентом. А скрыто следующее. Лучшей подруге Свете уже стукнуло сорок три («За срак», – тут же мысленно прокомментировала Галина), и упоминание о чужой молодости воспринимается ею болезненно. Подчеркивая в своем вопросе молодость Владимира, Света исподволь хочет навязать Галине примерно такую мысль: кому он, этот щенок нужен, мы-то, Галя, с тобой давно уже солидные дамы, женщины с прошлым, и мы не можем равняться с подобными молокососами. Ну разве лишь побаловаться с ним, поразвлечься для экзотики…

«Врешь! – мысленно отразила Галина вероломное нападение лучшей подруги. – Не мы, а одна ты – старуха. И Владимир мне очень даже подходящая пара».

И Галина с наслаждением стала обдумывать свой ответ.

Ах, Светочку интересует, «как там молодой друг»? Что ж, Галине есть что рассказать о том, как молодо проводит она время с Владимиром! Как он целует, как нежит – сначала мягко, потом настойчивей, потом неистово, пока не доведет ее и себя до страстного беспамятства. («Он вылизывает меня с ног до головы», – мысленно сформулировала Галина фразу для предстоящего разговора со Светой, хотя надо заметить, «с ног до головы» было явным преувеличением – таковы, возможно, были мечты Галины, но не реальность.) И только затем, скажет в телефонную трубку Галина, только затем, после продолжительных ласк у них с Владимиром начинается основное. И кстати, сегодня они опробовали позу, которую еще не использовали, но которая Галине очень понравилась. Она стояла, опираясь руками о стену, а Владимир, пристроившись сзади, держал ее за бедра (поскольку Галина была несколько ниже Владимира, она надела туфли на высоком каблуке). И это было умопомрачительно!.. А потом они еще раз любили друг друга – уже в постели… И все, все это будет в подробностях доложено лучшей (чтоб она сгорела от зависти!) подруге.

Предвкушая решительный триумф, Галина даже высунула язык, не замечая, что дразнит не Свету, а собственное отражение в зеркале.

Совершенно освежившись, таким образом, Галина хотела снять с вешалки свой невесомый шелковый красный халатик, который всегда надевала после душа, но задумалась, стоит ли его надевать. Ее посетила шальная мысль: а вдруг Владимир сумеет еще раз… Если сейчас выйти к нему голышом, он, возможно, соблазнится. Хотя, кстати, такая символическая одежка, скорее, не помешает, а наоборот, поможет раззадорить его. Решено! Галина надела пылкий халатик, повесила на его место снятое с головы полотенце, повернулась к зеркалу и оправила красный шелк, чтобы он, чего доброго, не прикрыл ее прелести.

Осташов к этому времени уже вернулся из кухни и, вновь вальяжно развалившись в кресле, бестолково глядел в газету и покачивал указательным пальцем лежащее на столике зеленое полушарие яблока.

Крутобокое яблоко покачивалось неохотно.

В коридоре, из-за угла появилась Галина.

Босая, кошачьей походкой, с игривым коварством в глазах надвигалась она на Осташова. Яблоко под пальцем Владимира остановилось. Галина дошла до порога спальни и развела руки в стороны, мол, а вот и я – нравлюсь?

Но дальше дело не пошло.

Ни с того ни с сего в дверь квартиры позвонили.

Осташов машинально перевел взгляд с Галины на соседнее кресло, где лежала его одежда, потом опять – уже вопросительно – взглянул на Галину. На лице ее было недоумение.

– Может, соседка? – шепотом предположила она.

С раздражением, но, впрочем, стараясь ступать тихо, она скрылась за коридорным поворотом.

В груди Осташова скользнул холодок.

Он подобрался в кресле и глянул на настенные часы. Затем посмотрел на свои часы, которые лежали на столике. На обоих циферблатах стрелки торчали пучком, показывая начало двенадцатого. Утро закончилось.

Владимир старался услышать, что происходит в конце коридорного зигзага, у входной двери, но ничего слышно не было. Почти в тот же миг оттуда донеслись приближающиеся торопливые шаги Галины – столь легкие, что их перемещение угадывалось главным образом по скрипу паркета.

Галина шла на цыпочках, скованно балансируя руками и глядя себе под ноги.

Когда она добралась до спальни и встретилась глазами с Владимиром, выражение напряженного прилежания, с которым она старалась бесшумно передвигаться, сменилось на ее лице гримасой, призванной сообщить Осташову беспредельный ужас и страх.

– Му-у-уж! – шепотом сказала она.

Ладони Осташова мгновенно покрылись потом.

В принципе, похаживая в гости к замужней даме, он не исключал возможности такого казуса, однако неизменно думал об этом как о чем-то фантастичном. Он отчего-то полагал и даже был уверен, что с ним, Владимиром Осташовым, подобного никак не могло случиться. Но вот случилось, и он остолбенел, не зная, что предпринять.

Лихорадочно оглядываясь, Владимир понимал лишь одно: в ближайшие минуты, а может, и секунды, здесь появится муж Галины и увидит то, что видит сам Владимир. Глазам мужа, перво-наперво, предстанет Галина – едва одетая. Затем супруг узрит Осташова – совершенно обнаженного. Увидит расстеленную, всю измятую постель. Рядом на полу два использованных оранжевых презерватива. И, наконец, недоеденное яблоко (в растерянности Владимир и невинный фрукт причислил к неопровержимым доказательствам прелюбодеяния).

Очевидность измены была вопиюща.

Без конца приговаривая: «Вот гадство! Вот гадство! Вот гадство!» – Осташов ринулся к одежде и стал нервно надевать брюки. И это было разумно: если ничего изменить нельзя, то судьбу следует встречать хоть мало-мальски достойно – хотя бы в брюках.

– У нас есть несколько минут, – тихо сказала Галина, морща лоб. – Он пока войти не сможет.

– У него нет своих ключей?

– Есть-есть. Но я, как увидела его в «глазок», успела защелкнуть «собачку» на замке. Пока не разблокирую, он ключом не отопрет.

Галина вдруг как будто совладала с волнением, во всяком случае лицо ее стало решительным.

В своем халатике она красной искрой метнулась к кровати. Наспех расправляя одеяло, обнаружила в постели трусы Владимира и бросила их ему – тот слету поймал, стал запихивать в брючный карман.

В дверь позвонили еще раз. Потом еще раз, уже настойчивей.

– Значит, так, – отрывисто говорила Галина. – Волосы у меня мокрые. Я скажу ему, что была в ванной и звонок сразу не услышала. Так? А ты… – тут в ее рассуждениях возникла заминка. – Что сказать про тебя? – Галина почти с ненавистью смотрела на Владимира. – Что здесь делаешь ты?!

– Одеваюсь… – ответил Осташов.

Галина махнула на него рукой.

Набросив на кровать песочно-бежевое покрывало, она принялась расправлять складки.

Осташов схватил с кресла свои носки. Чтобы удобнее было надевать их, он сел на торцевой край журнального столика. Столик от этого немедленно встал на дыбы, и ваза с фруктами санями с горки поехала по столешнице. Владимир изловчился и подхватил ее. При этом он вскочил со столика и тот с громким стуком принял прежнее, горизонтальное положение. Несколько фруктов, стопка газет, еще что-то полетело на пол.

Галина посмотрела на Осташова испепеляющим взглядом.

Поставив вазу на место, он уселся в кресло и продолжил многотрудное надевание носок.

Все это время Владимир безостановочно размышлял лишь об одном: куда бы к черту отсюда деться? Прыгнуть с балкона? Высоко – четвертый этаж. Что же остается? Встретиться с рогоносцем лицом к лицу? Наверняка не обойдется без драки, тоскливо подумал Осташов. Мордобоя Владимир не любил. В особенности, когда считал себя неправым.

– Значит, вот что, – сказала Галина, которая думала о том же. – Ты сейчас спрячешься, понял? Когда он зайдет, я его отвлеку. А ты, как будет момент, тихонько выскочишь из квартиры. Так. Куда б тебе спрятаться? Дай сообразить… Ох, совсем забыла: на кухне же рюмки стоят. Господи, дернуло же нас пить с утра вино, – последние слова она уже договаривала, устремляясь заметать следы застолья.

Осташов завертелся по комнате в поисках верного убежища.

Дверной звонок звонил все чаще и дольше.

Невпопад застегивая пуговицы на рубашке, Владимир прокрался по коридору и собрался уже скользнуть в соседнюю комнату, но тут его догнала Галина.

– Куда ты?! Быстро иди за мной.

Следуя за ней мимо прихожей, Осташов отчетливо услышал донесшийся из-за входной двери голос:

– Гм-гм, Галя, это я, гм-гм, открой.

И после короткой паузы снова раздалось аккуратное покашливание: «гм-гм, гм-гм».

Ужасающая догадка пригвоздила Осташова на месте. Это аккуратное покашливание… Это до тошноты знакомое, проклятое «гм-гм»! Неужели за дверью томится директор фирмы? Букорев? Он и есть муж Галины?!

Сердце Осташова бешено колотилось.

Галина порхнула за поворот коридора. Как флаг на ветру, мелькнул за угол красный халатик, который развевался над ее голыми ягодицами. Именно на них, на белые ягодицы смотрел Владимир за миг до того, как они скрылись за углом. Но он не видел, не давал себе отчета в том, что видит эти округлости. Он думал о Букореве, и перед его глазами явственно маячило лицо директора. Реальность и фантазия в голове Осташова странно смешались, так что в сумме получилась нелепейшая чушь: Галина, вместо своей прелестной попы, уносила за угол мерзкую рожу директора. «Гм-гм», – кашлянула при этом рожа из-под реявшей в воздухе шелковой ткани. Однако Осташову было не до забав. Весь взмокший, он опрометью кинулся догонять Галину. Ему захотелось немедленно выяснить, кто ее муж. Может, все-таки не Букорев, а кто-то другой?

У входа в спальню Галина остановилась и Владимир, с маху налетев на нее, чуть не сбил любовницу с ног, да и сам едва удержался, чтобы не упасть. При этом он нечаянно толкнул полуоткрытую дверь в комнату, и дверь распахнулась и шарахнулась о стену.

– Потише ты, господи! – зло прошептала Галина, отпихнув Владимира от себя.

– Галя, гм-гм, открой. Что там у тебя происходит? Открой, гм-гм, – донесся обеспокоенный голос мужа.

– Прячься за кровать! – теряя самообладание, страшным шепотом приказала она Владимиру.

Но тот стоял как вкопанный.

Показывая пальцем в направлении входной двери, Осташов стоял недвижимый, с бестолковым выражением на лице и, похоже, хотел о чем-то спросить.

– Муж? – наконец выдавил он.

Галина посмотрела на него, как на идиота.

– Да! Муж! Прячься! Быстро!

Сказав: «Ага», – Владимир перескочил через кровать и лег на пол в промежуток между кроватью и стеной.

– Сейчас открою, иду-иду, – крикнула Галина мужу, стараясь, чтобы голос звучал спокойно и любезно (что в определенной степени удалось). Галина наскоро застегнула халатик и поправила волосы и уже хотела выйти из спальни, но над кроватью появилась голова Осташова.

– Твой муж наш гендиректор?

Галина ничего не ответила. Она собралась с силами и поспешила в прихожую.

Когда Галина наконец впустила благоверного, Владимир, лежа за кроватью, глядел в потолок и мысленно клялся начать новую жизнь, то есть никогда больше не иметь амурных дел с замужними женщинами. Никогда! «В их доме», – впрочем, внес он уточнение.

Уходя, Галина затворила за собой дверь спальни, и поэтому Осташов из своего укрытия не мог разобрать, о чем говорят супруги в прихожей. По тону беседы можно было лишь понять, что они препираются. Муж бурчал, не переставая, и его «гм-гм» звучало крайне укоризненно. Однако и Галина, похоже, в долгу не оставалась.

Постепенно они, видимо, стали приближаться к спальне: уже можно было различить отдельные фразы: «Я не обязана караулить у порога, когда ты придешь!» – «А у меня, гм-гм, не было времени по телефону предупреждать».

Осташов прижался к кровати, словно солдат-новобранец к стенке окопа при лобовом обстреле. Владимир был бы рад и вовсе залезть под ложе, но щель под кроватью была слишком узка.

Супруги, казалось, уже стояли у самой спальни. Во всяком случае, Владимир абсолютно четко слышал негромкие слова мужа, который успел несколько смягчиться: «Ну, ладно, у меня мало времени, гм-гм, мне скоро уходить надо. Погоди, что-то я хотел…»

Владимир затаил дыхание. Теперь он почти не сомневался: в нескольких метрах от него находится его директор Букорев!

Однако, подумал Владимир, муж Галины вряд ли вот так, ни с того ни с сего ринется проверять, не спрятался ли в спальне кто-то посторонний. Эта мысль, впрочем, Осташова не успокоила.

Он повернул голову набок, чтобы, если Галина с мужем войдут в комнату, наблюдать из-под кровати за передвижением их ног.

Владимир прижался щекой к выложенному традиционной елочкой паркету и вдруг обомлел.

– Ч-черт! – сдавленно прошептал он.

Тот ряд паркетных шашек, который простирался от его лица вглубь комнаты, был у противоположной стороны кровати украшен двумя оранжевыми презервативами. Владимир оставил их там, потому что сразу после финала любовных игрищ ему было лень тащиться в туалет и спускать их в унитаз, как он это обычно делал. Ну а позже, когда на горизонте, на опасно близком горизонте, замаячил муж, Владимир и Галина в лихорадке то ли просто забыли убрать презервативы, то ли понадеялись друг на друга – сейчас это было неважно. Главное, что предательские средства гигиены и контрацепции остались, где были: как заходишь в комнату – так и вот тебе, на самом заметном месте, рядом с кроватью.

В ушах Осташова бешено застучало. Не помня себя он вскинулся, пересек на четвереньках кровать, схватил оранжевые резинки и, кое-как оправляя за собой складки на покрывале, вернулся в убежище. Ныряя за кровать, он нечаянно ударил локтем по стене. Звук получился глухим, но неслабым.

– Что это там упало? – сказал муж и немедленно открыл дверь, и заглянул в спальню.

Владимир лежал ни жив ни мертв.

– Не что, а кто – любовник, ха-ха! – каменным голосом сказала Галина. И сразу же затараторила:

– Ну, так. Я голодная и собираюсь поесть. Если ты будешь, давай мигом мой руки и присоединяйся. Я как раз накрываю стол.

Муж аккуратно кашлянул.

Несколько секунд он стоял на месте, но Галина от него не отступала, и после ее слов: «Так что, я, значит, на твою долю накрываю?» – он все-таки затопал по коридору в направлении ванной.

– Володя! Живо выметайся! – скомандовала Галина.

Тот не заставил себя ждать. Пулей перемахнул через кровать, выскочил в коридор и на цыпочках понесся мимо закрытой двери ванной. Галина скользила за ним, нервно барабаня кулачками по его спине.

– Вечно здесь темень, – шепотом проворчал Владимир в прихожей, которая действительно была отдалена от всех окон. Не включая свет, он отыскал на ощупь туфли, схватил их и выскочил прочь. Входная дверь за ним моментально закрылась.

Владимир не мог поверить, что все обошлось.

– Ф-ф-у-у-у, – от всей души выдохнул он.

Однако мешкать у порога было незачем.

Ошалевший и радостный, Владимир гарцевал к лифту, заложив правую руку, в которой держал туфли, за спину и вытянув левую – с презервативами – вперед. Он прыгал, вскидывая колени, и напевал: «Красотки, красотки, красотки кабаре, вы созданы лишь для наслажденья…» Презервативы он держал за шкирку и, отягченные содержимым, резиновые мешочки маятником покачивались перед ним. У лифта Осташов сделал последний, особенно эффектный прыжок, обеими ногами приземлился на кафельный пол и туфлями с размаху нажал на кнопку вызова лифта, которая одиноко торчала на голубой стене. Наверху зашумел мотор и через несколько секунд двери лифта открылись, как занавес, – кабинка подана.

Но Владимир не трогался с места. Он вперил взгляд в туфли и некоторое время стоял, не шевелясь.

Изумленно глядя на обувку, Осташов медленно отнял ее от стены. Он смотрел и не верил своим глазам: в его руке были какие-то чужие туфли. Вернее, не какие-то, а черные, с модными бордовыми подпалинами, причем на правой туфле красовалась царапина, очень похожая на запятую.

Презервативы выскользнули из пальцев Осташова и шлепнулись на пол. Владимир был близок к обмороку – вне всяких сомнений туфли принадлежали Букореву. Осташов отлично помнил, как вчера, случайно встретившись в коридоре фирмы с Константином Ивановичем, обратил внимание на эту царапину на туфле гендиректора.

Что же делать?!

За спиной Владимира скрипнула дверь.

Осташов, вздрогнув, обернулся и увидел на лестничной клетке Галину. Глаза ее были безумны, в руках она держала туфли Владимира.

Не говоря ни слова, они произвели обмен и поспешили расстаться.

Выходя из подъезда, уже обутый, Осташов мрачно проговорил: «И свобода вас примет радостно у входа, и тати-мати, мать их так» – концовка цитаты сходу ему не припомнилась, но напрягать память он не стал.

– Братан, время не подскажешь? – услышал вдруг Владимир чей-то невыразительный голос.

К нему ли был обращен вопрос или к кому-то другому, и кто интересовался временем, Осташову было безразлично.

Лишь сделав пару шагов от подъезда, он заметил прямо перед собой низкорослого паренька, который ждал ответа. Парень выглядел безнадежным плебеем и шантрапой – тем разительней был контраст между общим видом подзаборника и наглым, уверенным взглядом его суженных глаз, дерзко смотревших в упор на Осташова.

– Братан, ну че, время не подскажешь? – повторил он.

– Нет, – резко сказал Владимир, даже не собираясь смотреть на циферблат.

Но едва ответив, он внезапно сделал для себя ужасное открытие: смотреть-то было и не на что – наручные часы на руке просто отсутствовали! Он почувствовал пустоту на запястье левой руки, для верности глянул на это запястье, и даже правой рукой еще пощупал его – часов не было.

В голове Владимира вихрем пронеслась вся цепочка его действий около журнального столика, на котором лежали часы, и ему стало ясно, что они улетели куда-то вместе с фруктами, когда он, пытаясь надеть носки, уселся на край столешницы. Несколько апельсинов и яблок, вспомнил Осташов, он с пола подобрал, а вот часы с того момента больше не видел.

Да, все сходилось: вопреки удивительному везению, которое сопровождало его на протяжении всей эпопеи побега, Владимир все-таки оставил в квартире Галины улику. Обычные наручные часы превратились в часовой механизм, подключенный к жизненной бомбе.

С другой стороны, подумал Осташов, часы – это, слава богу, не туфли, и есть крупный шанс, что Букорев их не обнаружит. Ведь часы могли завалиться в какое-нибудь малодоступное место. Тогда их, по его просьбе, найдет Галина. А если они лежат на виду? Что тогда? А ничего, успокаивал себя Владимир, и в этом случае, скорее всего, первой их заметит Галя, а не муженек: ведь он спешил куда-то, с какой стати ему рыскать по спальне? И кроме того, на часах ведь не выгравировано: «Это часы Владимира Осташова, любовника жены гендиректора фирмы «Граунд+«… В общем сейчас надо поскорее найти телефонную будку и позвонить ей, чтобы она поискала часы.

– Может, ты еще скажешь, что и денег у тебя нет? – прервал размышления Осташова все тот же невзрачный тип, суженные глаза которого излучали уже откровенное хамство и какую-то подлую веселость.

– Чего-чего?

– Братан, гони бабки. Тебе сказано. Быстро.

Осташов не успел даже удивиться этой наглости.

– «Братан», – не задумываясь, передразнил он замухрышку, – а не пошел бы ты на хер? Быстро.

Оппонент, казалось, только этого и ждал. Ухмыльнувшись, он сунул правую руку в карман широких брюк и, как-то поскучнев, чуть ли не зевая, вплотную подступил к Осташову. И немедленно Владимир почувствовал удар в живот. Не очень-то сильный, обычный, как ему показалось, удар кулаком, но в животе от него почему-то стало прохладно.

Осташов замахнулся, чтобы ответить наглецу, но тот отпрянул, и в руке его Владимир увидел довольно длинный нож, с которого на асфальт капнули несколько тяжких красных капель.

Осташов обмер. На какой-то миг им овладело недоумение по поводу глупости и несуразности происходящего, но уже в следующую секунду все его мысли и чувства были начисто сметены настоящим, парализующим, животным страхом. Легкая прохлада в животе мгновенно превратилась в ледяную волну, которая прокатилась по всему телу. Неужели это все? Вот так, внезапно и совершенно бестолково умереть? Ни с того ни с сего! Погибнуть от руки какого-то урода?! Как же такое может быть? Он тронул место, куда пришелся удар, и ощутил на ладони липкую влагу.

Паренек, между тем, задвинул выкидное лезвие в ручку ножа, спрятал холодное оружие обратно в карман и, посмеиваясь, стал отступать.

Держась за рану, Осташов отметил про себя, что непосредственно от удара ножом он ничуть не обессилел, что он не чувствует особой боли и что нет никакой нужды с криками и стонами валиться наземь, как это делают при аналогичных обстоятельствах герои кинофильмов. Более того, Владимир ощущал полную уверенность в том, что он в состоянии догнать эту улыбчивую тварь и забить голыми руками до смерти. А его, Осташова, собственная смерть сейчас никак невозможна. Без всяких подкрепляющих причин и доказательств – просто не-воз-мож-на! Владимир почувствовал уверенность в том, что ситуация для него совершенно неопасна. Ну пырнули финкой в живот – надо в больницу, чего тут такого страшного? Осташов вдруг вспомнил свое то ли сновидение, то ли видение со скачущим скифом и летящей ему в спину стрелой, и решил почему-то, что тогда, во время этой фантазии у него даже было больше оснований для беспокойства за свою жизнь, чем при данных обстоятельствах.

Владимир переводил взгляд то на свою окровавленную руку, то на медленно расползавшееся красно-бурое пятно на рубахе, и все еще не до конца верил в случившееся. Когда он наконец поднял взгляд, вопрошавший мир о смысле происходящего, то увидел, как замухрышка достиг поворота и скрылся из виду за кустом с желтой осенней листвой.

Глава 17. Без фигур

Василий Наводничий постучал по закрашенному белой краской стеклу, в котором было прорезано круглое окошко.

В ответ – тишина.

Василий посмотрел на надпись «Справки», бровью покрывавшую окошечко, и громко сказал:

– Алле, мне нужна справка.

– Сейчас-сейчас, – донесся откуда-то из-за стекла старушечий голос. – Чайку не отойдешь попить, все идут и идут.

За окошком показалась пожилая женщина в белом халате.

– Добрый день, мне нужно попасть к Осташову. Имя – Владимир. Он вчера, вроде, к вам в больницу поступил.

Старушка села за стол, стоявший по ту сторону стекла, и надела очки.

– Сейчас посмотрю… Все торопливые такие. Это вам надо сейчас выйти на улицу, потом так вот направо, налево, пройдете так вот корпус, и потом там будет арка такая на проход. И вниз. Пожалуйста.

Последние слова женщина сказала, уже удаляясь за внутреннюю дверь, из-за которой только что и появилась.

Застегнув «молнию» на своей коричневой кожаной куртке, Наводничий вышел из корпуса приемного отделения и уверенной походкой направился по территории больницы, по аллее. Достигнув нужной, как ему казалось, арочной двери, он вошел в нее и стал спускаться по лестнице.

– С каких это пор больничные палаты в подвалах стали размещать? – сказал он вслух. – Дожили. Какой-то песец – пушистый зверь в стране творится.

Подвальный коридор, по которому шел Василий, был мрачен, а закончился и вовсе обитой жестью дверью с табличкой «Морг».

Наводничий в недоумении огляделся.

– Навестил, называется, товарища, – помрачнев и оглянувшись, тихо сказал он в пустоту коридора.

Василий взялся за ручку двери, дернул пару раз, дверь была заперта. Он постучал в нее кулаком – тишина.

– А фоторепортаж из морга я еще никогда не делал… – сказал Наводничий и, сложив ладони пиалой вокруг рта и приложив это приспособление кумулятивного действия к тонкой щели между дверью и косяком, крикнул:

– Эй, в морге, есть кто живой?

Никто не отозвался.

– «Вот так направо, вот так налево и вот так вниз», – голосом старушки из справочного окошка сказал Василий и с чувством добавил: – Старая дура, хоть бы предупредила, что Володька уже… – Наводничий помрачнел. – Черт, жаль.

* * *

Григорий Хлобыстин курил у входа в офис фирмы «Граунд+», когда с тем же намерением покурить из двери вышли Ия и Анна.

– Девчонки, вы, как всегда, вовремя.

– А что такое? – спросила Ия.

– Не видишь, что ли, скоро дождь начнется. Как пойдет – и до вечера, и опять придется в конуре смолить.

– Да, блин, не май уже месяц, – сказала Ия и посмотрела по сторонам на рядом стоящие осины, с которых порыв ветра сорвал стаю засохших листьев. Листья заскакали по асфальту, как воробьи.

– Какой сентябрь прохладный выдался, – сказала Русанова.

– Ничего, со дня на день бабье лето должно начаться, – сказал Хлобыстин.

– Ты прям с такой уверенностью заявляешь, как будто бабье лето по расписанию бывает, – сказала Ия.

– В конце сентября полагается, – ответил Григорий.

– Интересно, какой октябрь будет? – сказала Анна своим обычным тихим голосом, словно говорила сама себе, и, посмотрев на Хлобыстина, спросила:

– Что-то друга твоего Володи уже второй день не видно, заболел, что ли?

– Осташов-то? Ну в принципе да, – ответил Григорий. – Его зарезали.

Анна побледнела и промолчала, а Ия раскудахталась:

– Да ты что?! Ничего себе! А что случилось? Вляпался во что-то с какой-нибудь квартирой? И чего, насмерть?

– Ну то есть его не совсем того, он в больницу загремел. Я в точности сам ни хрена не знаю, – сказал Хлобыстин. – Только полчаса назад только вот это и узнал, что вам сказал. Домой ему просто так позвонил спросить, как дела, а там мать расстроенная, она мне и сказала, что он типа где-то на нож нарвался. А чего к чему, она, похоже, сама не в курсе.

– С ним серьезное что-то? – спросила Ия. – Куда его ранили?

– Я ее спросил, а она ничего толком не говорит. Сказала, бог, типа, даст, все будет в порядке.

– Да… – сказала Ия. – Ну и дела…

– В порядочных фирмах вообще-то принято кого-то от коллектива посылать проведать сотрудника, если он попал в больницу, – сказала Русанова.

– Я тоже как раз подумала, – подхватила Ия. – Ты хоть догадался узнать у матери, где он лежит?

– Ой, бубеныть, ну без вашей подсказки куда нам дуракам до чего-то догадаться? – огрызнулся Григорий. – Ясный пень, спросил. Городская больница номер… номер… Короче, у меня там на бумажке записано, сейчас докурим – скажу. Я завтра к нему схожу, сегодня не могу – у меня смена.

– Бедный Володечка, я прямо сегодня съезжу к нему, – сказала Ия. – От коллектива. Ты как, Аньчик, со мной поедешь, или, ты говорила, у тебя дел полно?

– Да, намечались пара просмотров, но что-то я хозяев квартир никак не могу вызвонить. В принципе можно съездить, – Анна опустила глаза. – Твоя-то четырехкомнатная на Курской как? Тоже срывается?

– Ой, блин, я склеротичная! – Ия шлепнула себя ладонью по лбу. – Точно! Мне же сегодня покупателей туда вести надо. Хоть бы им понравилась хата, нехилый бы навар срубился. Блин, не получится в больницу. А вечером попозже в палату наверно не пустят?

– Смотря, в каком он там состоянии, – сказал Хлобыстин. – Если в тяжелом, могут и днем не пустить – если ты ему не родственник, а так, неизвестно кто, от коллектива.

– Очень смешно, – сказала Ия.

– А я и не шутил… – ответил Григорий. – Короче. Хватит вам тут напрягаться – все у Вовца будет ништяк. Я завтра сгоняю в больничку и вам расскажу, как там и че.

* * *

– Басни дедушки Крылова, – зло сказал коротко постриженный мужчина лет сорока пяти с одутловатым лицом и пронизывающим взглядом. Мужчина был в коричневом костюме, серой сорочке и темно-синем галстуке. Он сидел на стуле и в упор смотрел на Осташова, лежащего на больничной кровати.

– Вы впервые видели молодого человека, который ни с того ни с сего ударил вас ножом. Вот все, что вы мне рассказали уже в третий раз, и теперь, наверно, хотите, чтобы я с этой лапшой на ушах ушел отсюда… («Действительно, шел бы ты отсюда», – подумал в этот момент Владимир.) Я не со вчера работаю в органах, Владимир Святославович! Поэтому не говорите мне, что это все случайность.

Оперуполномоченный откинулся на спинку стула и после паузы продолжил примирительным тоном:

– Я хочу открыть вам один секрет: случайностей в нашей жизни, ну, практически не бывает. Если с вами вдруг, я подчеркиваю, вдруг, или, как вы выражаетесь, случайно стряслась какая-то беда – значит, была причина, которую создали вы сами. Понимаете? Это значит, вам не нужно было находиться в том месте, где эта случайность случилась, и вы не должны были общаться с людьми, с которыми перед этим общались, а должны были находиться в каком-то другом месте и совсем с другими людьми… Понимаете?.. Жизнь устроена просто.

Опер вздохнул и уставился в окно, на увядающие кроны деревьев. Владимир задумался: «А может, это правда не случайность? Нет, не может быть. Кому понадобилась моя кровь? По квартирам у меня все всегда чисто было, ни от кого никаких претензий… Может, меня Букер заказал? Узнал, что я к его жене таскаюсь, и заказал. Нет, это бред. На хрен он тогда приперся к себе домой как раз перед этим. Нет, если бы он меня заказал, он бы в тот момент специально торчал бы где-нибудь в другом конце Москвы, причем, чтобы там была куча свидетелей. Нет, Букер про нас с Галкой ничего не знал. И наверно, до сих не знает».

– Итак, продолжим, – сказал оперативник. – Вот вы сказали, что вышли из подъезда, где смотрели какую-то квартиру, которую кто-то собирался продавать, правильно?

Осташов насторожился.

Опер достал из внутреннего кармана пиджака блокнот и ручку.

– Расскажите, пожалуйста, подробнее, что это была за квартира, и главное, что я хочу знать на данный момент, – номер квартиры, телефон и кто вам ее показывал.

Владимир нахмурился и начал теребить угол пододеяльника. Лишь по истечении доброй минуты тишины он наконец промямлил:

– Вообще-то я перепутал. Я не смотрел квартиру. Я там просто гулял около подъезда.

Опер широко улыбнулся.

– Вот что, – не переставая улыбаться, сказал он. – Я больше ничего слушать не желаю. Как хотите. Просто поймите: ведь очень может быть, что эта история для вас не кончилась. Вы, мне так кажется, то ли чего-то боитесь, то ли не понимаете, и сами для себя ухудшаете положение. А вдруг я вот сейчас уйду, а к вам в палату случайно… Зайдет какой-то молодой человек… Совершенно незнакомый вам, как и в тот раз… А потом тяжкие телесные повреждения придется переквалифицировать в тяжкие со смертельным исходом, то есть в убийство… А вы мне тут про прогулки заливаете.

В этот момент за спиной оперативника открылась дверь, и Осташов с удивлением увидел Василия. «Быстро Вася узнал про меня, – подумал Владимир. – Видимо, матери звонил».

Милиционер, услышав, как сзади открылась дверь, и увидев на лице Осташова выражение, которое можно было принять за признак растерянности, обернулся. И дальше в голове опера что-то произошло. Только что вошедший посетитель (то есть Василий) стоял на месте, но в фантазии милиционера он, Василий, достал сзади из-за пояса пистолет, а из кармана куртки – глушитель, который нереально быстро, будто при ускоренной съемке, навинтил на ствол. Затем уже не в ускоренном темпе, а как в обычной жизни, передернул затвор, взвел курок. Затем опять карикатурно быстро сделал несколько шагов к кровати Осташова (который лежал с закрытыми глазами и храпел) и навел пистолет на голову спящего. Самого себя, по-прежнему сидящего на стуле, милиционер увидел стоящим за киллером (то есть за Василием) и подсказывающим ему, как подсказывает режиссер актеру на репетиции:

– Стоп-стоп-стоп, так не пойдет. А подушку? Подушку надо на лицо. Чтоб мозгами не забрызгаться.

Киллер Василий поднял вверх указательный палец свободной руки (дескать, конечно, как я мог забыть про брызги мозгов?) и вновь с нечеловеческой быстротой обернулся к соседней, пустой койке, взял с нее подушку, и затем, опять замедлив движения, осторожно положил подушку жертве на лицо, и нацелил пистолет…

– Глюк! – сказал реальный, все еще стоящий в дверях Наводничий. – Володь, привет, дорогой, ты представляешь, я уже думал у меня настоящий глюк – смотрю написано: «Морг»! Меня туда бабка со справок отправила, когда я у нее спрашивал, где ты лежишь. Представляешь? В морг! Ха-ха-ха. Вот же дура!

– Я дура?! – крикнула, влетев в палату вслед за Василием и пихнув его в спину, молодая медсестра; в руке ее был шарообразный леденец на пластмассовой палочке. – Хамло! – Медсестра выглянула из-за мощной фигуры фотографа и нашла взглядом милиционера. – Я в другом конце коридора была. Я сказала ему, что сюда нельзя, что тут важная встреча, а он мне ручкой помахал и – видите? – нагло прет, как к себе домой. Еще и дурой обзывается.

Медсестра отправила леденец в рот.

– Да не вас я дурой назвал, девушка! – сказал Наводничий.

– Вы вообще кто? – спросила она, снова вынув леденец.

– Это мой друг, пусть пройдет, а то я без него не поправлюсь, – весело сказал Осташов, радуясь возможности отделаться от расспросов оперативника.

А опер, тряхнув головой, чтобы избавиться от своего видения про киллера, сказал медсестре:

– Ничего-ничего, уже можно, я ухожу.

Он встал и подошел к Василию.

– Еще и в верхней одежде, – не успокаивалась медсестра. – Пациент всего сутки после операции! Снимите куртку хотя бы.

– Радость моя ненаглядная, с вами я с удовольствием даже полностью разденусь, – сказал Наводничий. – Когда мы познакомимся с вами поближе, вы узнаете, как я умею быстро раздеваться.

– Поближе он познакомится, – сказала медсестра уже без ярости в голосе. – Мечтать не вредно.

Милиционер, подошедший тем временем к Василию, сказал:

– Это хорошо, что друг пришел. Вы вот, пожалуйста, чисто как друг, объясните ему, что если уж он попал в переплет, то в его интересах помочь следствию. А к вам, Владимир Святославович, я через пару дней еще наведаюсь, и тогда уж будьте любезны – определитесь: или мы расследуем это дело, или пишите заявление, что сами нечаянно упали и напоролись на какую-то железяку и что ни к кому претензий не имеете. Мне лишний висяк без надобности.

– А что так можно? – сказал Осташов. – Да я прямо сейчас могу написать.

– Не спешите, мой вам совет. Подумайте хорошенько.

Пропуская Василия дальше в палату, опер между делом заглянул фотографу за полы куртки и сказал: «Проходите, пожалуйста», – и при этом еще как бы дружески похлопал его сзади по пояснице – три раза хлопнул (слева, по позвоночнику и справа). Ну, так, для порядка: никогда ведь не мешает проверить, нет ли у человека за ремнем огнестрельного оружия.

Наводничий демонстративно – перед медсестрой – снял куртку, показал ей обутые поверх кроссовок полиэтиленовые пакеты на резинках («Смотрите, какие я бахилы у вас внизу купил, от Кардена») и прошел к Владимиру. Оперативник и медсестра, вздохнув, скрылись за дверью.

– Садись, рассказывай, что там в мире происходит, – сказал Осташов.

– Ха-ха, это ты рассказывай, что с тобой происходит, – ответил Василий. – Я звоню Грише, как дела, то да се, а он мне говорит, что тебя кто-то пырнул. Еще эта бабка-дуболом из справок со своим моргом… Фу, что-то я устал сегодня.

За дверью палаты послышалась возня и спор. Голос медсестры: «А я вам говорю, что нельзя!» – «Чего это нельзя?» (мужской голос) – «Там уже есть один посетитель». – «Да я уже пришел, как это нельзя?» – «А я вам говорю…» – «Вино с нами пить будете?» – «Вы с ума сошли?» – «Я к другу с работы еле вырвался на минутку». – «Я милицию вызову!» – «Ну я прошу тебя, я пошутил про вино, я на ми-нут-ку!» Все это время дверь то приоткрывалась, то закрывалась, но наконец распахнулась полностью, и в палату шагнул Хлобыстин.

– Боже мой, кого я вижу! – обрадовался Владимир.

– Ну и друзья у вас, один наглее другого, – возмущенно сказала Осташову медсестра. Она сунула в рот леденец на палочке (похоже, девушка жить не могла без этих леденцов и вынимала очередную сосалку изо рта только тогда, когда надо было что-то сказать) и вышла, хлопнув дверью.

– Гришаня! – Наводничий встал и обнял Хлобыстина. – Ты как вообще здесь оказался? Ты ж по телефону сказал, что не можешь прийти, у тебя смена.

– А я стоял, курил, смотрю Букер, ну, наш директор, на своем «Опеле» подваливает. Ну я ему сходу прогнал пургу, типа у него там в ходовой что-то стучит, и говорю, у меня тут рядом есть знакомые автомастера, они типа мне за бесплатно посмотрят, что там. Ну этот лох на халяву сразу купился, ха-ха-ха, мудила грешная. Дал мне ключи, типа: хрен с ней, с охраной этого офиса – кому нужно нападать на него? И, оп-па, я прыгнул в тачанку и погнал сюда. Ништяк я придумал?

В палату зашла медсестра, из угла ее рта торчала, словно сигаретка, палочка леденца. Она вручила Григорию и Василию по белому халату.

– Это нужно было надеть еще перед входом в палату! – сказала она, не вынимая на сей раз конфету изо рта.

* * *

Опер шел по аллее больницы.

Под ноги ему слетали желтые листья. Начал накрапывать дождь.

На душе у опытного сыщика было тягостно. Он вспомнил себя, молодого. Вспомнил, как, будучи первокурсником юридического факультета, мечтал стать поэтом и однажды принес свои стихи про весну в редакцию журнала «Юность». А ему там усталый дядя грубо сказал, что абсолютно ни одной удачной строчки в его стихотворениях обнаружить нельзя. Посоветовал учиться стихосложению у классиков, а еще лучше – по возможности скорее забыть про собственное поэтическое творчество, это, дескать, возрастное, пройдет. Годы спустя при сборке вещей для переезда на новую квартиру милиционер наткнулся на позабытые машинописные листки и понял, что строгий редактор (или кем он там был) сказал все правильно: стихи были ерундовые. Наивные, неумелые. Но при воспоминании о том посещении редакции у служителя закона все равно сжались кулаки, потому что поэзию он не бросил, и позже у него стали получаться неплохие стихи…

Вот и этот художник с ножевой раной, подумал опер, – что художник делает в недвижимости, среди маклеров? Почему так получается? «Я у подъезда гулял». Дурачок, корчит из себя крутого, еще пальцы бы веером пустил. Милиционер пнул распальцованный кленовый лист, как раз попавшийся под ногу.

Сыщик очень расчувствовался. И решил постараться помочь Осташову. И шаг его стал энергичным.

* * *

Наводничий и Хлобыстин, проведя с полчаса в палате Осташова, засобирались уходить. Оба пожали Владимиру руку и, все еще разговаривая с ним, начали потихоньку двигаться к выходу.

– Ну ты вообще орел! – сказал Василий. – Пялить жену собственного гендиректора! Ай молодца!

– И главное, молчал, как партизан, – с обидой сказал Григорий. – Мне-то мог бы сказать, бубеныть.

– А теперь как, – сказал Наводничий, – будешь продолжать к ней ходить?

– А пуркуа бы и не па? – ответил Владимир.

– В смысле? – не понял Хлобыстин.

– Это смесь французского с нижегородским, Гриша, – пояснил Василий. – Означает: почему бы и нет.

– А-а, ну да, – сказал Григорий. – По бабам – это дело, конечно, хорошее. С одной стороны.

– Не понял, – сказал Василий. – Почему «с одной стороны»?

– Да жениться ему пора уже. Женись, Вовец, я тебе дело говорю.

– Ой-ей-ей, кто бы рассуждал на эти темы. Нет, Вась, ну ты понял, какой тут у нас учитель жизни выискался? У самого жена, и дочь, а он все по сторонам шарит. А мне, видите ли, советы отвешивает. Ты сам зачем женился-то, если только и делаешь, что по бабам таскаешься?

– Дурик, чего ты на мою жизнь смотришь? – сказал Хлобыстин, приоткрыв дверь, но все еще оставаясь в палате. – Я – это я, а ты – это ты. Вот тебе как раз жениться надо, из тебя нормальный муж получится. Со стороны-то видно.

– Как я могу жениться? – сказал Осташов. – Я же не зарабатываю еще путевых денег, и не знаю, как у меня будет с этим дальше. Это же главное, чтоб жениться. И вообще, что значит «женись»? Вот прям бери и женись! На ком?

– Да на Русановой, – ответил Григорий с глупым выражением лица. – Пурка бы не на ней?

– А почему на ней?.. Мы с Аньчиком общаемся-то так – «привет-пока». Я же ее совсем не знаю. Как я на ней женюсь?

– Ну-у… не знаю, сам смотри, – сказал Хлобыстин, и выражение его лица стало еще более глупым.

– Нет, ну ты предлагаешь мне: женись на Русановой. Ну почему вдруг именно на ней?

– Да откуда я знаю! Чего ты пристал? Я просто для примера сказал.

– Ну харэ спорить, вы меня оба уже утомили, – сказал Наводничий. – Устроили тут философскую дискуссию без повода. Все. Пока, Вованище, мы пошли.

– Будь здоров, – сказал Григорий и открыл дверь полностью, и шагнул за нее.

– О! Анька, легка на помине. Здорово – давно не виделись, – сказал он, уже находясь вне поля видимости Осташова. – Ты к Вовчику?

Сердце Владимира ударило. «Она все про себя слышала».

– А я только что подошла, – донесся до Осташова сконфуженный ответ Русановой. – Ты же говорил, что не сможешь сегодня, вот я и поехала от нашего отдела, проведать.

– Так я и правда не мог, а потом – раз, ха-ха, и смог. Ну пока.

В коридоре послышались удаляющиеся шаги Хлобыстина и Наводничьего.

Анна прошла к кровати Владимира и села на стул. Она быстро справилась со смущением. В то время как Осташов чувствовал себя очень неловко. В голове вертелись слова Григория насчет женитьбы на Русановой. «Какого черта он приплел ее? Редкостный дурак», – злился Осташов. Он не сомневался, что Анна слышала их последние рассуждения – дверь-то была наполовину открыта. «Бляха-муха, а я здесь орал, что не женюсь на ней. Ну а чего, в принципе? Все правильно. Ну, да, я и не хочу на ней жениться. Чего тут обидного? Я же не сказал, что не женюсь, потому что она уродина, или там, какая-то безмозглая. Я просто говорил, что не знаю ее, и про заработки говорил…»

* * *

– Насколько я понял, эта бабец, которая к Володьке пришла, она и есть, кого ты ему в жены подпихивал? Где-то я ее уже видел, – сказал Наводничий, идя по больничному коридору своей давящей походкой – он ступал по линолеуму, словно массажист в бане, разминающий ногами спину клиента.

– Так у нас на фирме и видел, – ответил Хлобыстин. – Где ж еще? Она с Вовцом в одном отделе работает.

– Нет. Где-то еще. У меня фотографическая память на лица. Где-то еще… Где только, не могу вспомнить.

* * *

– А это кто был, вместе с Гришей? Знакомое как будто лицо, – спросила Русанова уже после расспросов о здоровье Владимира и после того, как он вполне правдиво рассказал об инциденте, который привел его на больничную койку (разумеется, заменив историю с Галиной и ее мужем на выдумку про осмотр квартиры).

– Кто с Гришей был? Да это друг мой, Вася. Ты его у нас в конторе, наверно, видела. Он мой первый клиент. Однушку, помнишь, купил? – сказал Осташов.

Сам он в этот момент думал о другом. Он повнимательней рассмотрел, во что одета Анна, и подумал, что одета она явно без расчета произвести на кого-то эффект. На ней были бордовые кроссовки, коричневые вельветовые джинсы и простой серый шерстяной свитер без выреза и узоров, под которым не было никакой блузки или рубашки. Тем прелестнее, впрочем, выглядела ее открытая шея.

– Нет, я этого парня где-то в другом месте видела, – сказала Анна. – Хотя какая разница?

* * *

Оперативник, который расследовал обстоятельства ранения Осташова, действовал стремительно. Приехав в офис фирмы «Граунд плюс», он без лишнего шума (благо в это время охрана в лице доблестного Григория Хлобыстина на входе отсутствовала) прошел в кабинетик сотрудницы, ведавшей кадрами, и, предъявив удостоверение, потребовал сотрудничества. Выслушав довольно туманные пояснения опера о расследуемом происшествии, женщина сказала:

– Вряд ли я смогу вам чем-то помочь.

– Помогать правоохранительным органам – святой долг любой кадровой службы предприятий и учреждений всех форм собственности и…

– Я слушаю вас.

Сыщик, казалось, задумался, как дальше вести разговор. Несколько раз постучал своей зажигалкой по столу, затем спрятал ее в карман.

– Мне немедленно нужно знать, не живет ли кто-то из работников фирмы по данному адресу, – решительно сказал милиционер и, положив на стол перед женщиной блокнот, ткнул пальцем в нужную строку своих записей.

– Все может быть. Если хотите, сами посмотрите, – женщина достала папку с надписью «Анкеты» и шлепнула ее на блокнот опера. – Я вам ничего не говорила.

Сыщик раскрыл папку, и стал изучать первую анкету – где в графе «Должность» значилось: «Генеральный директор».

– Ага!.. – сказал оперативник. – Да, адрес в точности тот. Надо же, сразу в десятку, без пристрелки! Тэк-с, женат, детей нет. Судя по фото, человек он, похоже, уравновешенный. Или нет?

– Да спокойный вроде. Ну может слегка так на кого-то тут пошуметь, но только по делу. Он, кстати, по-моему, в своем кабинете – можете к нему пройти.

– Я к нему обязательно пройду. Но сначала вы мне скажите, какие у них взаимоотношения – у Осташова и у Букорева?

– Никакие. Тот – гендиректор, а этот – просто сотрудник. Володя месяца три-четыре как к нам устроился.

– Букорев – сам реальный владелец фирмы, или кто-то другой?

– Оформлено на него. Насколько мне известно

– А между ними никогда не возникало ссор? Может, Осташов деньги взял в долг у фирмы и не отдал. Знаете, как бывает: берут, например, на что-то, на машину, на квартиру, а потом отдавать не хотят. А?

– Нет, такого я не слышала. Вряд ли. Константин Иванович очень… бережливый, денег не дает никому.

– Может, Осташов как-то иначе у фирмы деньги взял? Ну, зажал, украл?

– Нет, что вы. Наоборот. Однажды он по-честному даже десять тысяч отдал, хотя мог не отдавать, и Константин Иванович на понедельничной планерке перед всеми поставил его в пример. А другого сотрудника, которого только заподозрил, – бывают такие, себе на уме – просто выгнал и все – без всяких скандалов, через начальника отдела, через Мухина, передал тому, что прямо сейчас собирай свои вещи и уходи, и чтоб больше тебя здесь не было…

– Понятно. Скажите, а вот жена тут в анкете… Жена гендиректора на фирме кем-то работает? Или, может, просто появляется иногда?

– Нет. Не заходит она сюда. Я ее только раз и видела – она вместо Константина Ивановича на пикнике была, когда он вывозил на природу всех сотрудников. Когда ж это? В июне. Да, в июне.

– Вместо Константина Ивановича. А сам он почему не поехал?

– Не знаю. Занят был чем-то, не мог. Вот она его вроде как заменяла, в качестве хозяйки, что ли.

– Весело было?

– Да, хорошо посидели.

– И она веселилась?

– Она – нет, она так, немного побыла, для галочки. Ха-ха, для галочки – ее Галиной как раз и зовут.

– Ну и как вообще эта Галина, молодая-красивая?

– Мужчинам она, по-моему, понравилась. Хотя на жен начальства обычно боятся посматривать.

– Какая вы наблюдательная. Гм. Ну и как там все проходило? Выпили? Естественно. И Осташов?

– И он.

– А не заметили, он с ней там… с Галиной… как-то… нет?

– Он к ней подходил, парой слов они обменялись, потом она уехала. А что случилось-то с Володей? Вы и не сказали.

– Да в общем ничего особенного. Подрался просто.

– Ой. С Константином Ивановичем?

– Почему с Константином Ивановичем?

– Так ведь получается, около его дома все произошло.

– Да нет, не с ним драка была. С хулиганом одним. И я этого хулигана сейчас ищу. Осташов квартиру там рядом показывал. Просто случайное совпадение. Жизнь, я вам скажу, полна случайностей. Ну, спасибо вам огромное, извините, что побеспокоил… Жалко, что мало в чем я тут продвинулся, – Опер постарался выглядеть разочарованным. – Ничего не выяснил… Ладно, у меня со временем напряженка. И вот что… Вы о нашей беседе – ни-ко-му ни гу-гу. Ладно? Ну, пойду я. Только еще к Константину Ивановичу загляну на секунду. Как вы говорите – для галочки.

Сыщик едва скрывал радость.

* * *

– Ну рассказывай, как до такой жизни дошел, – сказала Анна, чуть привстав со стула и поправив одеяло, которое наполовину сползло с больничной койки Владимира.

– Даже не знаю, что еще, я вроде бы все уже рассказал, – ответил Осташов. – Живу вот, видишь? И то хорошо.

– Тогда анекдот расскажи.

– Анекдот?.. Э-э… Что-то как назло ничего в голову не приходит… А! Вспомнил один. Хотя нет, он не очень-то приличный.

– Не волнуйся, не растаю.

– Ну… Ха-ха, ладно. В общем… Ха-ха-ха. Ой, черт! – Владимир поморщился от боли и схватился рукой за живот.

– Болит?

– Да. Если смеюсь, о-ой, вообще невозможно… Да, ну анекдот. Приходит десятиклассница на прием к гинекологу. Он ей говорит: «Пожалуйста, проходите, снизу до половины разденьтесь и располагайтесь на смотровом кресле, я пока вашу карту заполню». А сам садится за письменный стол и отворачивается. Десятиклассница говорит: «Ой, доктор, я на таком кресле никогда не сидела, как тут надо?» – «Как? Ты в машине когда-нибудь отдавалась?» – «Да». – «Ну вот так же и устраивайся». Ну та чего-то там пыхтит-старается, а врач заканчивает в карте писать, оборачивается. «Ой, девушка! Это в какой же вы машине отдавались?» – «В «Оке».

Русанова анекдоту не рассмеялась. И даже не улыбнулась. Она вдруг как-то тревожно подобралась.

– Извини, Аньчик, – сказал Владимир. – Ну видишь, я же предупреждал, что анекдот неприличный. Напрасно я его рассказал. Тем более что ты даже не смеешься.

– Да, – сказала Анна.

– Но анекдот все-таки, по-моему, прикольный, да?

– Анекдот как анекдот.

– Теперь ты давай расскажи. Посмотрим, какие анекдоты тебе нравятся.

– Не надо, у тебя живот заболит… А ты здесь хорошо устроился. И так в палате всего три койки, так еще на двух никого нет. Прямо по-княжески.

– Отсюда только сегодня утром мужиков выписали. А завтра уже, наверно, других поселят. Медсестра сказала.

– Ну вот и хорошо. Никто храпеть не будет, поспишь ночью спокойно.

– А может, я не хочу спокойно, – весело сказал Осташов.

Анна улыбнулась.

– Расхрабрился. Отдыхай, набирайся сил.

– Я и так сильный, – беспечно начал развивать тему Владимир. – Вот медсестра вечером лекарства принесет, надо будет попросить ее измерить мне силу. А лучше скажу ей, пусть и вторую какую-нибудь медсестру с собой приведет. Как раз тут две кровати свободны. Для измерений. Сначала с одной измерю, потом – с другой.

Лицо Русановой стало совершенно серьезным.

– Слушай, я тут анекдот вспомнила.

– Нет, лучше не надо, у меня живот…

– Как раз про измерения.

– Ну серьезно, Аньчик, живот же заболит.

– На улице бабушка к парню подходит. «Сынок, не подскажешь, как найти площадь Ленина?» – «Бабка, ты че, в школе не училась? Надо длину Ленина умножить на ширину Ленина».

Осташов, корчась от боли, захохотал. И долго не мог остановиться.

– Прикольный анекдот, правда? – с безжалостностью в голосе сказала между тем Анна.

– Да-а-а… О-о-ой… Я сейчас пополам тресну. О-о-ой, мама, как больно.

– Я знаю, – задумчиво сказала Русанова. – Ну ладно, раненый, я, наверно, на следующей неделе еще зайду. А может, не зайду.

– Да меня, может, на следующей неделе уже выпишут. У меня же ничего важного внутри не задето.

– Вот и веди себя хорошо, ато заденет.

– Ты что, правда уже уходишь?

– Да. Мне пора.

– Ты еще придешь? Приходи, а то здесь скучно.

– Ничего, тебя медсестры развлекут.

– Да причем здесь медсестры? Правда, Аньчик, будет время – заскакивай.

– В следующий раз к тебе, может, кто-то другой от коллектива придет.

– А ты?

– А я зачем?

– Зачем-зачем… Ну… – Владимир подмигнул ей. – В шахматы поиграем.

– А ты в шахматы любишь играть? – спросила Анна с искренней заинтересованностью.

– Да.

– Я раньше тоже любила играть. С отцом.

– Нет. Я пошутил насчет сыграть в шахматы. Просто приходи, поговорим.

– А может, прямо сейчас поиграем? – Анна неожиданно прильнула к Владимиру, прикрыв его одеялом до подбородка и сковав тем самым его руки. Она дерзко глядела ему прямо в глаза.

– Э-э… сейчас? У меня тут нет ни доски, ни фигур… Если бы мы были игроками суперкласса, можно было бы конечно представить себе доску и говорить друг другу ходы. Знаешь, бывают люди, которые умеют играть на слух.

– Лично я предпочитаю на ощупь. Две-то фигуры здесь есть.

Русанова заулыбалась и отстранилась.

– Не хочешь – не надо, – вдруг серьезно добавила она. – Видимо, бывают люди, которым двух фигур мало. – Она встала с кровати.

– Погоди, нет, подожди, – запротестовал Осташов, раздосадованный своим промахом и непонятливостью. – Вот ты всегда так!

– Мне пора.

– Пора?

– Да. Пора.

– Слушай, кстати, я давно хотел попросить у тебя домашний телефон. Можно? Тут на этаже есть телефон-автомат. Я тебе позвоню.

– Хорошо, – Русанова достала из своей сумки листочек бумаги, написала свой номер, положила на кровать, быстро ушла.

* * *

– Вот, смотри, что я сегодня утром нашел, – сказал Букорев и положил на свой рабочий стол наручные часы.

Женская рука с длиннющими накрашенными ногтями взяла со стола часы и уже через секунду брякнула их обратно.

– Барахло, – сказала секретарша Оксана и, откинув назад пряди своих рыжих волос, села на стол гендиректора. – Такую фигню можно было бы и не поднимать с асфальта.

– С какого асфальта? Ты не поняла. Это я нашел у себя дома. В спальне. И это не мои часы.

– А чьи же, Галкины?.. А-а-а!.. Я врубилась!… Господи… Убедился наконец. Я тебе никогда не говорила, жалела тебя, но если по-честному, давно уже надо было тебе сказать: а что ты от нее ожидал?

– А что я должен был ожидать?

– По тому, что ты мне о вас рассказывал, я уже давно поняла: она просто на твоей шее в Москву переехала из вашей дыры. И больше ни-че-го! Что еще можно из такой ситуации ожидать?

– А я ее любил…

– Стерва и шлюха… Господи, Косточка мой, как мне тебя жалко.

Вид у Константина Ивановича в эти минуты действительно был жалкий и раздавленный.

Когда он после долгих, но неудачных ухаживаний за Галиной, отчаянно, «в последний раз» предложил ей выйти за него замуж и переехать с ним в Москву, и услышал от нее сначала: «Я подумаю», а на следующий день при тех же обстоятельствах («в самый последний раз») еще и «Ну, хорошо, Костя, давай попробуем», – у Букорева сквозь туман радости все-таки мелькнула мысль о том, что причиной внезапного согласия могла в большей мере послужить магия слова «Москва», а не магия его личности. Он гнал от себя эту неприятную догадку, но она снова и снова возвращалась, не давая покоя, лишая чувства собственного достоинства.

Однако их жизнь в столице постепенно наладилась, и Константин Иванович стал замечать, что Галина по-настоящему привязалась к нему. И, пожалуй, даже полюбила. Но… Это наблюдение вызвало в нем не ответное, еще большее, чем прежде, чувство, а наоборот – злорадство. На сей раз Галина стала в своих чувствах зависимой от него, и ему захотелось поквитаться за первоначальную униженную беготню за ней, за тогдашнюю просительную позу души. Нет, он не хотел развестись и бросить ее – просто поблудить тихонько. Чтобы хоть так, по-тихому почувствовать себя орлом.

Тем более что, в отличие от его родного городка, где незамеченным за юбками особо не побегаешь, девятимиллионная Москва предоставляла такие возможности сплошь да рядом. Собственно, так оно и вышло, что – рядом. Знакомиться и приударять за женщинами где-то совсем на стороне Букореву мешала его природная неуклюжесть в этих отношениях, умноженная на неискоренимый провинциализм воспитания. Поэтому, когда обнаружилось, что молоденькая секретарша Оксана, такая недосягаемо столичная, вдруг проявила к нему интерес, Константин Иванович воспарил от радости. С ним ей интересно! С ним ей просто хорошо, и ей от него ничего не надо, думал он. Потому что она ему так говорила, когда он время от времени преподносил ей какие-нибудь пустяки в подарок. Поистине тупость мужская в делах любви порой безгранична.

– Интересно, – сказал Букорев, – где эта тварь нашла себе… гм-гм… Вот тварь-то!.. Кого она себе нашла?!

– Бедный мой Косточка!.. – Оксана погладила его по голове, он дернулся, и она пересела в кресло напротив. – Ну чего ты так расстраиваешься? Какая тебе разница – кого она нашла? Скажи спасибо, что случайно узнал наконец правду. Хотя и сам мог бы еще с самого начала догадаться, как у вас все сложится, и не тащить ее за собой в Москву. Чего убиваться-то теперь? Тебе с ней плохо было и без ее измен, поэтому ты меня и соблазнил. Господи, вот теперь осталось только волноваться: где она, с кем, – Оксана сделала паузу и, чуть ли не облизнувшись от предвкушения эффекта, добила «своего Косточку»: – И в каких позах… и как им сладко…

Лицо Константина Ивановича перекосилось.

– Я ей устрою сладкую жизнь!

В дверь постучали.

– Позвольте? – послышалось из-за раскрываемой двери, и в кабинет вошел оперативник.

– Букорев Константин Иванович?

– Да, – дыша паровозом, машинально ответил гендиректор.

– Мне нужно побеседовать с вами.

Сыщик, оценивая обстановку, быстро оглядел помещение, лишь на два мгновения попридержав взгляд на Оксане. В первое из этих двух мгновений он увидел Оксану в целом (ее туфли-лодочки стояли рядом с креслом, а сама она сидела в такой небрежной позе, что из-под юбки виднелись трусики). А во второй миг его выразительный взгляд наткнулся на не менее выразительный взгляд секретарши, и между ними словно бы произошел молниеносный диалог. «Так-так, все ясно», – сказали глаза милиционера, при этом уже получая в тот же момент ответ Оксаны: «Плевать мне на твое „так-так“, ты кто, вообще, такой, чтобы тактакать здесь?!»

– Гендиректор сейчас не может с вами побеседовать, – Оксана оправила юбку, ее ступни юркнули в туфли, она поднялась. – Пойдемте. Пойдемте со мной в приемную, вы мне скажете, по какому вопросу…

– Я из уголовного розыска, – опер, не обращая внимания на Оксану, подошел к столу и показал Букореву удостоверение. – Константин Иванович! Мне с вами нужно поговорить наедине. Сейчас же. Хотя я могу вызвать вас и к себе в кабинет. Но не думаю, что это будет вам на пользу. Дело серьезное.

– Гм-гм… да-да… пожалуйста… – было заметно, что Константин Иванович совершенно выбит из колеи и соображает с трудом. – Садитесь…

– Спасибо, кофе не надо, – мстительно сказал Оксане милиционер и, дождавшись, когда она выйдет, плотно закрыл дверь.

Сыщик не стал садиться в топкое, размягчающее кресло. Он взял стоявший у стены стул и приставил его спинкой вплотную к столу, прямо напротив Букорева. Таким образом, когда оперативник оседлал стул и водрузил руки на стол, позиции собеседников оказались равными. Кто к кому явился для официального разговора, кто в этой ситуации хозяин, а кто гость, было не вполне очевидно – с какой стороны посмотреть.

– Честно говоря, я вам по-мужски сочувствую, – сказал опер. – Живешь-живешь с женой, а потом вдруг узнаешь, что она с кем-то путается.

Сквозь отрешенность на лице Константина Ивановича мелькнуло удивление.

– Кто же стерпит, если жена изменяет, – ринулся в атаку сыщик. – А уж тем более, если она это делает с твоим собственным подчиненным.

Теперь уже Букорев даже не пытался скрыть своего изумления.

– Да, Константин Иванович, мне уже все известно. Я и сам тоже пережил такую ситуацию, и поэтому хорошо понимаю вас. И я пришел сюда, в общем-то, только чтобы уберечь вас от дальнейших ошибок. А то, что вы наняли этого отморозка замочить любовника вашей жены – Осташова, это дело уже, считай, в суде. Там все ясно. Потерпевший опрошен – Осташов, если вы еще не знаете, выжил и находится в больнице под охраной сотрудника милиции. И самого этого сопливого горе-киллера мы быстро вычислили, он тоже все рассказал. И орудие покушения – нож изъят. Короче, без суда уже никак не получится, при всем моем сочувствии. Протоколы и всякие бумаги подготовлены, нож – на экспертизе… Да… Что тут сказать?..

– Гм-гм… гм-гм…

– Нет, вы лучше меня дослушайте. Я в принципе должен был по долгу службы прийти сюда, взять вас в наручники и просто отвезти в СИЗО. Но… как я уже говорил, я по себе знаю, что чувствуешь, когда тебя предает близкий человек, и я решил помочь вам. У вас есть только один шанс как-то подкорректировать дело и свести все к минимальному наказанию – пишите чистосердечное признание в организации покушения.

– Покушения?! – Букорев наконец обрел дар речи. – Я не организа-зова-вывал никакого покушения! Это же просто сумасшествие какое-то. Что за дурдом?

– Понимаю, – сказал милиционер с уважением. – А вы молодец! В такой ситуации не теряетесь, трезво мыслите. Точно! Я бы тоже не признал организацию покушения. Погодите, я соображу, как нам с вами это получше оформить. Все правильно. Напишите, что не хотели покушения на жизнь и здоровье вашего сотрудника Осташова, а просто хотели, чтобы нанятый вами уголовник пуганул его – чтобы Осташов прекратил унизительную для вас интимную связь с вашей женой. А уголовник вас неправильно понял и… Это прекрасная мысль! Так вы можете уже рассчитывать даже на условный срок, – оперативник говорил быстро и четко, не давая Константину Ивановичу вставить ни слова. – Но только имейте в виду: при таком раскладе нанятый вами человек будет нести основную ответственность, а он тоже не дурак. Он будет навешивать на вас организацию преступления. Короче говоря, чтобы суд поверил вам, а не ему, вы должны описать в своем чистосердечном признании все подробности – кого вы наняли, где, при каких обстоятельствах, на каких условиях…

– Гм-гм…

– Константин Иванович. Не надо. Я вижу, что вы хотите спорить со мной. Но спорить не надо. Я своей работой не первый день занимаюсь, и уж поверьте мне на слово, для вас это самый лучший выход. Так что… берите ручку и пишите. Где тут у вас ручка?

Милиционер стал деловито оглядывать почти пустой стол, а Букорев тоже стал оглядывать, но рассеяно и бесцельно, просто повинуясь бодрому призыву сыщика, и их взгляды одномоментно пали на наручные часы, которые Константин Иванович некоторое время назад демонстрировал Оксане. Букорев потянулся за часами и тут же отдернул руку, а затем все-таки схватил их и убрал в ящик стола.

– Новые часы приобрели? – сказал опер. – «Ку энд ку», вроде бы, там был значок? Скромненькая модель, по-моему. С учетом вашей должности.

– Гм-гм… О вкусах не спорят.

– Да, конечно, особенно, если можешь выбирать. А когда выбирать не из чего, а тебе в камеру суют на обед только вонючую баланду с тараканами, вместо супа, а на второе – селедку с черным хлебом, и так каждый день, и у тебя от этого бесконечный понос и трусы запачканы, вот тогда будет самое время поспорить о вкусах. Мно-о-ого будет времени…

– Да подождите же вы! – Букорев вскочил со своего кресла. – Я просто не понимаю! Я правда не понимаю, о чем вы говорите!

– Что вы не понимаете?

– Все, что вы тут наговорили про какого-то уголовника и этого, Осташова. До вашего прихода я и не знал, что это Осташов с моей женой… – Константин Иванович осекся, как человек понявший, что сболтнул лишнего.

– Ну! И что?! Про измены жены-то вы знали – сами сейчас сказали. А чтобы нанять убийцу и зарезать любовника жены, совсем не обязательно знать жертву по фамилии или в лицо.

– Я никого не нанимал!.. Гм-гм… И никого не собирался убивать. Или пугать, как вы тут мне навязываете, гм-гм…

– Ну, смотрите… Я хотел вам помочь… Вот мой телефон, – милиционер достал из кармана визитку. – Я даю вам самый последний шанс. У вас есть только сутки. Доставайте свои новые часы – сверим время.

Букорева передернуло.

– Я пошутил. Насчет «сверим время». А насчет всего остального – время пошло, – сыщик положил на стол визитку и быстро удалился.

Глава 18. Точки зрения

На следующее утро две сотрудницы фирмы «Граунд плюс» Ия Бадякина и Наталья Кузькина посетили Владимира в больнице. При следующих обстоятельствах.

На первом этаже хирургического корпуса Ия зашла в лифт, в большую кабину, в которых обычно возят каталки с лежачими больными, и уже собиралась закрыть раздвигающиеся железные решетки, когда увидела подходящую к дверям Наталью. Поприветствовав ее, Ия сказала:

– И ты сюда же?

– Да. Но я долго быть у Володи не смогу, у меня дела.

– В принципе могла бы и вообще не ходить, я бы и от тебя и от всех приветы передала.

– Если б я знала, что ты пойдешь, не поехала бы. Но Мухин же поручил проведать его.

– Чего это наш начальничек вдруг такой добренький стал?

– Ну, как обычно, сказал, что мы на фирме – одна команда, завелся там про свою любимую теорию менеджмента.

– Ох Мухин, ну до чего хитрожопый. Это я ему еще вчера сказала, что хочу проведать Осташова от лица фирмы. И он сказал, что хорошо. А сегодня утром, значит, он тебя припахал, как будто это его идея и он такой заботливый организатор, блин. Хочешь, угадаю, как это было? Он это тебе поручил громко, чтобы все слышали, да? И скорей всего, когда рядом был Буккер, правильно?

– Да, точно.

– И Букер, небось, его похвалил. А может, не похвалил, ну неважно, короче, Муха в очередной раз засветился перед руководством в лучшем виде.

Лифт прибыл на нужный этаж, Бадякина раздвинула решетки, и девушки пошли по длинному больничному коридору.

В этот же момент в палату Владимира, которая находилась в самом конце г-образного коридора, вошла медсестра – за щекой у нее был леденец на палочке, а в руках – большой пузырек с зеленой жидкостью и еще плоская деревянная палочка с намотанной на конце ватой.

– Везет вам, Володя, – сказала она. – Вам еще и сегодня пока никого не подселят. Только завтра.

– Клево, я люблю быть один, – ответил Осташов.

– Так, сейчас будем смазывать шов зеленкой, оголяйте живот.

Бадякина и Кузькина тем временем шли по коридору и продолжали разговор.

– Вот это, кстати, еще вопрос, – сказала Наталья, – насчет того, в каком виде Мухин засветился перед Константином Ивановичем.

– Почему?

– Не знаю. По крайней мере когда Мухин сказал, что в нашем современном сплоченном коллективе мы должны быть как одна семья и что вот, Осташов стал членом нашей семьи, глава которой наш Константин Иванович – и все в этом духе… Вот. То Константин Иванович вдруг как закричит: «Что вы имеете в виду?» – и покраснел, как рак, и выскочил из отдела. Хотя потом тут же вернулся и сказал, что не имеет ничего против, чтобы навещали больных. Прикол, да? Он вообще какой-то не в себе последние дни, ты обратила внимание?

– На кого внимание, на Букера? Тоже мне мужчина. Крыса в очках – я на таких вообще не смотрю, – сказала Ия.

Девушки посмотрели друг на друга непонимающе.

Между тем, лежа на своей койке, Владимир оголил, как просила его медсестра, живот, а та открыла банку, поставила ее на тумбочку, окунула вату на палочке в зеленку.

– Так, у Володи седьмая палата, – сказала тем временем Ия. – Вон там должна быть дверь, за поворотом, почти дошли. Сейчас мы поглядим, как тут наш орел кукует.

Осташов в эту секунду ойкнул и шумно втянул в себя воздух: медсестра принялась смазывать шов.

– Что, жжется? – спросила медсестра.

– Ничего, нормально, – ответил Владимир.

– Скажешь тоже – орел, – сказала Бадякиной Кузькина, глядя на цифру «7» на двери, до которой уже было несколько шагов.

– Сейчас подую – легче станет, – сказала медсестра и вынула леденец на палочке изо рта, и нагнулась к его животу, и приступила к делу самым старательным образом. Она то, немного разгибаясь, набирала воздух, то, снова приблизив лицо к низу его живота и сложив губы в турбину, выдавала изо рта мощную прохладную струю.

– Он какой-то стеснительный, орел этот, – сказала Наталья. – На девушек не смотрит и…

Тут Кузькина смолкла, потому что, сделав последний шаг к приоткрытой двери палаты №7 и заглянув в широкую щель, увидела сцену, которая ее нельзя сказать, чтобы шокировала, но уж точно смутила. Картина была такая. Осташов лежит на кровати – верхняя часть пижамы задрана на грудь, одеяло откинуто на ноги. Рядом на стуле спиной к двери сидит девушка в белом халате и в белой шапочке, по которым можно без труда определить, что она медсестра, и эта медсестра, низко-низко склонившись к паху Владимира, медленно, но ритмично покачивает головой и всей верхней частью тела вверх-вниз, как нефтяной станок-качалка на каком-нибудь каспийском нефтепромысле. При этом слышалось шумное дыхание медсестры. Словом, насчет рода действий медсестры мнение у Натальи сложилось вполне определенное.

Кузькина сделала Бадякиной знаки, чтобы та тоже остановилась и не шумела.

– Ты че? – шепотом спросила Ия.

– Еще чуть-чуть, – сказала медсестра (теперь ее голос хорошо был слышен стоящим за дверью Бадякиной и Кузькиной) и еще раз смазала зеленкой шов на животе Владимира, и снова принялась дуть на живот.

– Кажется, нам лучше пока не входить, – шепотом сказала Бадякиной Наталья.

– Спасибо, сейчас хорошо, – простонал Владимир.

Ия оттеснила Наталью в сторону и, не трогая дверь, заглянула в щель. И увидела то же, что видела ее коллега – качание медсестры, сопровождаемое сопением.

Кузькина с Бадякиной обменялись многозначительными взглядами.

А тем временем медсестра закончила обезболивающее вентилирование шва на животе пациента, закрыла крышкой банку с зеленкой, сунула шарик леденца в рот, и там во рту этот шарик сразу хрустнул. Медсестра вынула пустую палочку изо рта и облизала губы.

– Вкусно? – спросил Осташов.

Медсестра хотела ответить, но, похоже, поперхнулась. Глаза ее округлились, она судорожно несколько раз сглотнула.

– Ой, я проглотила, – сказала она. – А хотела подольше во рту подержать.

Кузькина за дверью закатила глаза и покрутила головой, мол, вот каковы эти бесстыдницы медсестры. Бадякина солидарно вскинула брови и вздохнула.

Медсестра прошла в угол комнаты, где располагалась раковина с краном, а под раковиной – мусорное ведро с педалью для открывания крышки, выбросила зеленый тампон на палочке и палочку от конфеты, затем стала мыть руки.

Ия решительно постучала в дверь.

– Да-да, – сказал Осташов, и девушки вошли в палату и поздоровались с Владимиром, который уже укрылся одеялом, – Ия поздоровалась осуждающим тоном, а Наталья смущенно.

Медсестра протерла мокрой рукой губы (под соответствующие взгляды девушек из агентства недвижимости), не спеша вынула из кармана халата одноразовую салфетку, тщательно вытерла губы и руки. После чего, так же неспешно посмотревшись в зеркало над умывальником, поправила белую шапочку, и сказала девушкам: «К посетителям просьба: пациента не напрягать – ему сейчас нужен только покой».

– Мы-то его напрягать не собирались, – ехидно ответила Ия.

Медсестра благожелательно сказала: «Вот и хорошо», и вышла из палаты.

Бадякина и Кузькина снова обменялись многозначительными взглядами.

– Бэ ка, – шепнула Ия. – Без комплексов. Ну то есть вообще.

Наталья хихикнула.

– Это ты про что? – спросил у Бадякиной Осташов, глядя на нее ясными глазами.

– Да так, ничего. Мы в принципе на пять минут, нам на работу надо.

* * *

Вечером Осташов позвонил Анне домой, и она сказала, что пакует чемодан: подруга неожиданно предложила ей выгодную «горящую путевку» на две недели в Турцию, так что она улетает рано утром.

– Жалко, – сказал Владимир.

– Почему жалко? Очень даже кстати!

– Я имел в виду не то, что ты поедешь отдыхать, жалко. А жалко, что я тебя не увижу две недели. Меня очень скоро выпишут.

– Я знаю, на тебе там все заживает как на собаке, – сказала Русанова. – Мне Ия все рассказала. А насчет того, что скоро выпишут, ты не расстраивайся. Конечно, это удобно – лежать в больнице: медсестры целый день в твоем распоряжении, но они, я думаю, и после выписки смогут поднимать твой тонус. И проводить процедуры. Полезные для здоровья.

– Погоди, Аньчик. Почему после выписки какие-то медсестры должны за мной ухаживать? А! Ты что, всерьез восприняла то, что я молол вчера про медсестер?! – голос Осташова помимо его воли стал нежным. – Глупенькая Аньчик!

– Собака Вовчик, – ледяным тоном ответила Анна.

– Что?

– Собака, говорю. В смысле здоровье у тебя, и рефлексы, как у здорового животного.

– С тобой что-то не так?

– Да нет, все нормально. Хотя нет, не все, мне тоже нужно здоровье поправить и отвлечься. Я даже знаю как. Ну, пока.

И она повесила трубку.

На следующее утро Осташов проснулся, посмотрел в окно и увидел в нестерпимо ясных небесах серебристый пузатый самолет, который с тихим, торжественным гудением медленно пересекал пространство окна. Как ни тянулся Владимир, чтобы проследить его полет, лайнер скрылся за оконным выступом стены. А по сердцу Осташова полоснула острая тоска: Анна улетела отдыхать на юг, а он остался здесь, в скучной Москве, в осточертевшей больнице.

По-прежнему глядя в окно, Владимир сел в кровати. Теперь ему стали видны деревья. Желтая, а кое-где все еще совершенно зеленая листва была припорошена снегом. Осташов столь раннему первому снегу не удивился, словно был уверен: ничего иного в такое муторное утро ожидать от природы и не приходится. Конечно, снег через пару часов растает, но от этого уже ничего не изменится, потому что первый снег – это всегда символ, всегда рубеж.

Владимир надеялся, что его одолевает лишь легкая меланхолия, которая скоро пройдет. Но уже днем понял, что попался всерьез: что без памяти влюблен в Русанову и что с этим ничего поделать уже невозможно.

После обеда к Осташову наведался оперативник. Было заметно, что этот Шерлок Холмс чем-то расстроен.

– Не клеится дело, – задумчиво начал он. – Не шьется. Была маза крутануть твоего рогатого босса на чистосердечное, но он в отказ ушел. Упертый. Под лоха косит. И ты тут лежишь, тоже строишь из себя.

– Ничего я не строю. Просто это действительно случайность. Я-то знаю.

– Да, конечно. Тебе еще только одеяло на плечо накинуть, как благородному дону, и вякнуть что-нибудь про честь дамы и про чужую тайну, которую ты готов в могилу унести. А ведь на самом деле – чуть не унес. Только будет ли эта дама на твою могилку цветочки приносить? Ну в общем, все, – милиционер заговорил официальным тоном. – Владимир Святославович, не смею больше нарушать ваш покой. Вот форменный бланк, ручка, пишите, – опер положил на тумбочку бумагу и ручку. – Пишите, что случайно споткнулись и напоролись на железяку, торчавшую из земли.

– Постойте, давайте уточним, так вы что, встречались с мужем Галины? С нашим гендиректором?

– Конечно. И сделал все, что мог. Но какие у меня были карты на руках? Никакие. Я блефовал. По твоей милости, между прочим. Потому что ты тут из себя героя корчил и ни хрена мне не рассказал. А твой гендиректор, видишь, взял и не купился, и все, мне дальше крыть-то нечем.

– То есть вы ему все рассказали? Он что, теперь про нас с Галей все знает?

– И раньше знал.

– Он ничего не знал! А вот теперь знает!

– Я думал об этом. Это все фигня. Даже если предположить, что он реально ничего не знал и что это был не его заказ порезать тебя, то все равно тебе беспокоиться не о чем. Он так обосрался, что тронуть тебя не посмеет. И никаких последствий из-за того, что он узнал, все равно тебе не будет. Не волнуйся. Ну, может, конечно, уволит. Это понятно. Но киллера не подошлет.

– А как же его жена? Как же Галя?

– Ну извини. Я должен покушение на убийство расследовать или чьи-то шашни прикрывать? Не маленькая, наверно, знала, что делала. Ты, кстати, за нее тоже не переживай: он и ее трогать не станет. У него так очко игрануло, я-то, слава богу, людей повидал во всяких ситуациях. Он теперь ничего такого с ней не сделает. Ну, может, конечно, разведется. Это понятно.

– О-хре-неть… – задумчиво произнес Владимир.

– В общем, пишите заявление о несчастном случае, и закончим с этим.

Осташов помолчал, уперев отуманенный взгляд в спинку кровати, а потом сказал:

– А знаете, что я вам скажу? Не пойти ли вам с вашим заявлением…

Он умолк, подбирая словцо. Оперативник напрягся.

– Да брось ты, Вованище, чего ты раздухарился?!

Осташов и милиционер с удивлением обернулись на вопрошавшего, коим оказался стоящий у двери Василий Наводничий. Опер начал бурчать что-то насчет того, что у него с Владимиром конфиденциальная беседа, но Василий как ни в чем не бывало продолжил:

– Правильно же тебе человек говорит: пиши заявление и забудь про все, – Наводничий обернулся к блюстителю законности. – Я все равно все слышал, – он снова посмотрел на Владимира. – Тебе же помогли выпутаться из ситуации, ну и радуйся.

– Да в том-то и бред, что до этого всего не было никакой ситуации, – сказал Осташов.

– Не было, так потом была бы. Ты чего, не всасываешь? Бабы, они же такие – им всегда в конечном счете надо навязать мужику серьезные отношения, женитьбу.

– Ну и что? – сказал Осташов. – И где логика? Если уж на то пошло, вот теперь-то она как раз с ним разведется и пристанет ко мне с женитьбой.

– А ты скажи, – парировал Василий, – что ты не виноват, что ее муженек псих ненормальный и что он киллеров подсылает, поэтому тебе жизнь дороже и ты не собираешься целыми днями прятаться от его головорезов.

– Хрень какая-то, – сказал Владимир.

– Да все в нашей жизни хрень. Пошли ее культурно, и песец – полярный зверь. Чего ты усложняешь? Самое главное, что тебя действительно уже могло бы и не быть. А ты жив, почти здоров. Ну и радуйся. И пиши заявление человеку.

Оперативник, сидевший до этого момента выжидающе и тихо, приободрился. Он взял с тумбочки шариковую ручку, попробовал, как она пишет, на краю тут же валявшейся газеты, и протянул Осташову. Владимир взял ручку и, недовольно пыхтя, сел поближе к тумбочке.

– Вы настоящий друг, – сказал милиционер Василию. – Я в смысле – друг Владимира.

– Я разумный человек, – сказал Наводничий и протянул руку для рукопожатия. – Василий. А вас как зовут?

– Дмитрий. А чем вы занимаетесь?

– Да тем же практически, чем вы: ищу информацию – на людей, на ситуации, фиксирую это дело на фотопленку, на аудиопленку, протоколирую, так сказать, а потом получаю за эту инфу деньги. Только деньги называются не зарплата с премией, а гонорар.

– Понятно, журналист. А в какой газете работаете?

– Во всех, где платят. Кстати, это просто классно, что мы так близко познакомились и стали друзьями, которые могут друг другу чем-то помочь, – Наводничий снова и очень горячо затряс руку Дмитрия, а Дмитрий чуть отодвинулся.

– Ну уж прямо сразу друзья, – сказал оперативник и освободил свою ладонь.

– И я тоже говорю – сразу друзья, – сказал Василий. – Послушай, Дим, возьми меня с собой на задержание преступника. Сделаем классный, живой фоторепортаж, договорились?

– Ну вот, готово про железяку, – сказал Осташов и лег.

– Дату и подпись внизу поставили? – Дмитрий быстро прочел написанное. – Очень хорошо.

Оперативник сунул бумагу в свою папку, попрощался и вышел из палаты. Но от Василия ускользнуть было не так-то просто. Репортер увязался за Дмитрием, кинув на ходу Владимиру: «Я сейчас».

Вернулся он минут через десять, сияющий.

– Супер! – сказал он. – Мы с ним созваниваемся и идем брать преступника. Конечно, его еще придется немного дожать, чем-то заинтересовать, но главное – он не против и дал свой телефон. Вованище, все идет как надо!

– У тебя – да. У тебя, я смотрю, вообще неприятностей не бывает, из всего ты умудряешься плюсы вышибать.

– А у тебя что плохо? Ты давай не закисай. Все зависит от точки зрения. Так посмотришь на жизнь – вроде жопа, а с другой стороны глянешь – совсем другая масть.

Глава 19. На круги

Два месяца спустя Галина сидела на кухне у своей подруги Светланы, пили кофе. Но на столе стояла также бутылка красного вина и два узких хрустальных стакана. У Галины стакан был наполовину наполненный, у Светланы пустой, лишь дно было покрыто розовой пленкой, а по окружности дна оставшаяся жидкость как бы лежала жгутиком. Словом, при рассеянном (или пьяненьком) взгляде можно было предположить, что какой-то шутник бросил в ее хрусталь только что распакованный розовый презерватив, который своим калибром точно пришелся по диаметру дна.

Слегка пьяной Светлане, смотревшей на стакан, это сравнение показалось тематически уместным для их разговора. А еще ей в голову пришла другая мысль, и Светлана эту идею немедленно осуществила: налила себе из бутылки и изрядно отпила.

– Как здесь сыро в вашей Москве, слякоть! Не то, что на Кубе. Фу, ну почему путевки такие маленькие, всего две недельки?! Как там здорово! Господи, бывает же у людей погода. Галюш, это что-то невероятное. Как я отдохнула! Там в отеле такой кубинец в баре работал – Хосе. Не очень-то молодой, но – стройный, кожа шоколадная. Как мы с ним ночами на пляже трахались! А рядом – пальмы. На небе – звезды. Песочек – бархатный. А у Хосе прибор… о-ой!

– Тоже бархатный? – спросила Галина, знавшая о предпочтениях подруги.

– Да!

– Ну ты в своем амплуа, Светик. Постой, а ты же туда собиралась с этим своим – как его?

– Ну. Со Стасиком. Иномарками торгует. Я с ним и ездила. Но ты же знаешь наших мужиков. Только и делал что напивался каждый вечер и падал спать. Ни на дискотеку нормально не сходить, ну вообще – ничего. А я что, по-твоему, должна была протухнуть с тоски?! Я себе сама счастье могу устроить.

– Я в последнее время тоже такая довольная. Спокойная.

– Давай, рассказывай, мы же столько не виделись. Значит, я так поняла, после той поножовщины (бедный Володька) и когда следователь твоему Косте все рассказал, он тебя простил?

– Да. Так, кстати, и сказал: я все прощаю. Костя повел себя очень благородно.

– А ты сама-то ему призналась? Мало ли что там ему какой-то следователь намолол, он ведь наверняка тебя расспрашивал.

– Да, спрашивал, и я сказала, что было один раз.

– Дурра. Ни-ког-да. Ну сколько тебе говорить? Даже если тебя из постели, из-под любовника муж вытаскивает, никогда нельзя признаваться. Не было – и не было.

– Да ладно. Было же, – Галина подняла стаканчик, и Светлана тут же последовала ее примеру, и они выпили. – А Костик все понял. Это моя, говорит, вина, что так произошло – потому что я тебе мало внимания уделял. И предложил начать сначала. Как будто ничего не было.

– Вообще-то, удивительно.

– Представляешь? И предложил, чтобы ничего не напоминало об этом нашем плохом периоде, поменять квартиру. Уже сам выписался и меня выписал. На днях пропишет на новой квартире. На мое имя, между прочим, купил.

– Надо же. И как квартира, большая? Где?

– Я пока не видела. Он не рассказывает, где и что. Говорит только – хорошая. Хочет сюрприз сделать. Взял у меня доверенность на все эти дела и сам все оформляет.

– А он про свою шлюху тебе рассказал? Кто она была?

– Сказал, что случайно познакомился на какой-то деловой встрече. Но между ними ничего не было. Просто встречались изредка.

– И ты поверила. Глупенькая ты, Галька. Господи, учить тебя и учить. А твой Володька – ты с ним больше не встречаешься?

– Нет.

– Ну я так в целом знаю, что ты его отшила. Мне… э… Гришка говорил, Хлобыстин.

– А он-то откуда знает?

– Ну, он Володю как-то расспрашивал про его дела, и тот ему немного рассказал.

– Рассказал про меня Грише?

– Ато Гриша про вас не знал. Ты же при нем и познакомилась, и начала крутить с Володей.

– Ну да, ладно, какая разница теперь. Да, короче говоря, Вову я, можно сказать, что отшила. Он мне, еще когда в больнице лежал, позвонил. И я ему сказала, что надо нам все это прекратить, потому что у нас с мужем все наладилось. В общем, как есть, так и сказала.

– А он чего?

– Да ничего. Я все понимаю, говорит.

– И не стал протестовать?

– Нет.

– Ты из-за этого расстроилась?

– А чего мне расстраиваться? Наоборот, очень даже хорошо, что он все понял, как надо.

– Ну это понятно. Хотя… Не знаю… Мне было бы все-таки обидно.

– Ну что… Мог бы, конечно, не соглашаться со мной так уж быстро… Тут ты права… Хотя… Так все равно лучше, чем если бы он начал доставать меня и закатывать скандалы. Знаешь, муж есть муж. Костя, видишь, какой хороший оказался. И надежный. Я правда рада.

– И Володька тебе больше совсем не нужен?

– Нет. Побаловались – и хватит.

– Мне Гришаня говорил, Володя все так же работает, на фирме у Кости.

– Ну да. Костя сказал, что раз ничего серьезного не было, значит, ничего не было. Он никого трогать не собирается, и Володя может продолжать работать. Костя сказал, что передаст через сотрудников фирмы, которые его навещают в больнице (ну, на тот момент навещали), что Володю ждут после выздоровления и что пусть свободно возвращается и приступает к обязанностям, что он ценный сотрудник. На фирме-то никто ничего про нашу ситуацию не знает. Кроме Гриши. Надеюсь, он там не болтает с кем не надо, как с тобой. Короче, я тогда же еще, когда Вова мне из больницы звонил и когда я ему сказала, что между нами все кончается, я ему тогда же и сказала, что он может спокойно работать на фирме, если хочет. Он мне потом еще один раз звонил, когда уже вышел на работу. Мы с ним не говорили, так только – «Как дела?», и он сказал, что вышел на работу, и все нормально.

– Да-а-а… Ну, твой Костя действительно удивительный. Это ж кому рассказать – никто не поверит. Чудеса. И как у Володи сейчас на работе, получается? Ты раньше, помнится, все нахваливала его, какой он крутой риелтер оказался – прирожденный продавец недвижимости.

– Не знаю, честно говоря. Вроде бы все нормально. Я с ним не хочу общаться, ато вдруг опять пристанет…

– А ты и отказать не сможешь, ха-ха-ха, да?

– Ну нет! Да ну тебя, я про другое.

– Ой, господи, да понятно. Но все равно интересно же, как Володя теперь работает.

* * *

А Владимир Осташов, между прочим, работал вполне успешно. В тот момент, когда Светлана интересовалась состоянием его дел на фирме, он вышел из офиса «Граунд плюс» покурить и как раз думал об этом. О том, что за полтора месяца напряженной работы после больницы он реализовал три сделки – небольшие, но все же. Кстати, процентов за них ему пока не выдали.

Осташов вспомнил, как не хотел выходить на эту работу, когда почувствовал себя достаточно здоровым, ведь понятно, что здесь ему придется периодически нос к носу сталкиваться с шефом, у которого по милости Владимира на голове произрастали ветвистые рога. Осташов вообще воспринял приглашение вернуться как странную шутку Букорева. В этом несомненно был какой-то подвох. Даже после того, как начальник отдела Мухин позвонил ему домой и, справившись о здоровье, официально передал слова Константина Ивановича насчет продолжения работы, Осташов не изменил своего мнения. Несмотря на то, что именно в «Граунд плюсе» он впервые в жизни стал зарабатывать неплохие деньги, ничто не смогло бы заставить его остаться тут. Вся эта история с Галиной и ее мужем… И теперь вдруг делать вид, будто ничего не произошло… Нет, это было действительно странно и глупо.

Безусловно, это было и странно, и глупо. Но Анна… Анна Русанова! Владимир позвонил ей домой в первый же день после ее возвращения из отпуска. И сказал все: что любит ее, как никого никогда не любил, что не мыслит себя без нее и хочет быть с ней вечно. В ответ, впрочем, услышал скептичное предположение о том, что он, видимо, уже многим женщинам говорил то же самое. Владимир пламенно заверил ее, что никому никогда не говорил слов любви (и это была чистая правда), хотя он, разумеется, до нее жил не в безвоздушном пространстве и действительно влюблялся.

Анна отнеслась к его признанию даже не с недоверием, а просто невнимательно, словно бы речь шла о какой-то маловажной детали человеческих взаимоотношений, и предложила быть ближе к делу. Осташов попросил ее о встрече – не откладывая в дальний ящик, вечером. И к его радости Русанова без обиняков согласилась.

Владимир предложил на выбор: пойти в кино, кафе или просто прогуляться где-нибудь в центре. И немедленно был поднят на смех: взрослый мужчина приглашает девушку на такие детские забавы! И как же они будут проводить свидание? «В кафе, прямо на столике?» – спросила она. Или будут, как школьники, только лишь целоваться в кинозале на последнем ряду? Или в тихом переулке, где-то в темном углу, в кустах? В темных кустах – это, пожалуй, вариант, но вариант летний, а сейчас ведь уже холодно, на улице дождь и ветер. Что, Осташов у нас такой закаленный? Не боится там себе что-то мужское застудить?

Владимир опешил. Но, справившись с собой, предложил встретиться где-либо на квартире: устроить вечеринку у друга или подруги – он пока не знает, где это можно устроить, у кого нет дома родителей, но он сейчас узнает и перезвонит. И единственной возможностью оказалась квартира подруги Галины – одинокой Светланы: Григорий Хлобыстин, которому он позвонил по поводу куда бы завалиться на вечерок, заявил, что как раз сегодня собирался взять вина и «погужбанить» у Светланы и что она наверняка согласится, чтобы компания была расширена Владимиром и его подругой. Светлана, по словам Хлобыстина, уже не раз говорила, что была бы не прочь, чтобы они веселились и расслаблялись не вдвоем – это как-то скучновато, – а чтобы Григорий пригласил именно Владимира (можно и с подругой).

Так и вышло. Расположившись на просторной кухне у Светланы, они вчетвером пили вино, водку и коньяк, хохотали, танцевали, потом Светлана увела Хлобыстина в комнату, а Владимир с Анной остались у стола.

Русанова выключила верхний свет, и кухню стала освещать только небольшая настольная лампа под красным абажуром. Осташов решил, что пора действовать, и снова, на сей раз гораздо более цветисто признался ей в любви и желании связать с ней всю оставшуюся жизнь. Что вновь был принято с кривой ухмылкой и вопросом: «И это все, зачем ты меня сюда пригласил?» Было видно, что она нервничает. Разгоряченный Владимир почти сорвал с себя сорочку, скинул также майку, хотел и полностью раздеться, но что-то его остановило, а именно – соображение, что Русанова может, вместо того, чтобы отдаться, снова высмеять его. С Анны, пожалуй, станется. Поэтому Осташов, не вполне раздетый, подошел к Анне, и попытался ее поцеловать. Но она не позволила – к чему эта спешка?

Осташов снова уселся за стол. Не зная, что делать, налил себе и ей вина. Чокнулись. Он выпил. Она пригубила. И спросила: «Ну так что, это вся программа вечера, на которую способен современный мужчина?» Владимир опять подступил к Русановой, но она ускользнула со своего места и присела на небольшую тахту, находившуюся рядом, в углу кухни. И сказала задушевным тоном: «Ну зачем ты так? У нас ничего не получится. Наверно, не судьба. Володь, ну что ты тут затеваешь?» Чем снова ошарашила Осташова, поскольку это он как раз не мог понять, что за игру она затеяла. К чему это упорное отстранение? При том, что Анна явно провоцирует его на это, и при том, что он хочет ее не «просто так», а уже совершенно определенно изъявил свои чувства и желание сделать их отношения долгосрочными и серьезными. Все как девушки предпочитают.

Владимир налил себе полный фужер коньяка (Русанова пить отказалась) и жадно опустошил его. Но пьянее от этого не стал. Его била нервная дрожь. Он решил предпринять еще одну попытку и с отчаянно бьющимся сердцем подсел к Анне на тахту, обнял ее. Она, как бы вновь отстраняясь от него («Ой, не надо, ну что ты, Володя?»), легла. Владимир попытался обнять ее, погладить грудь, но Русанова, согнув руки в локтях, прикрылась ими, твердя свое: «Не надо, Володя…» Осташов убирал ее руки, она снова ими закрывалась и отталкивала его, не давая себя даже поцеловать. И так они некоторое время боролись, пока она вдруг не вскочила с тахты. Подошла к окну и, глядя в темному, задумчиво, словно сама себе, сказала: «Видно, все-таки не судьба». Владимир был готов убить ее на месте. Но господи, как же она была прелестна – беззащитная, печальная, вот так стоящая с опущенными плечами у темного окна, по которому стекали капли дождя!

Пребывая в последней степени замешательства, Осташов надел майку и сорочку. Выпил еще фужер коньяка. Выкурил сигарету.

Анна молча стояла у окна. Владимир выпил еще фужер. А Русанова, наконец подошла к столу, включила люстру и сказала, что уже поздно и ей пора домой. И тут на глазах Осташова с Анной произошла мгновенная метаморфоза. Это уже была совсем не та Русанова, что минуту назад – не томно-печальная девушка, а злая на весь мир, полностью замкнувшаяся в себе фурия. Она вышла в прихожую, оделась, и, наотрез отказавшись от его предложения проводить ее («Время-то детское», – с ненавистью в голосе присовокупила она), и ушла.

Затем из комнаты в кухню вернулись Светлана и Григорий. Он – одетый, с почти пустой бутылкой шампанского в руке, пьяный. А вот полуобнаженная Светлана выглядела очень трезвой и недовольной (кстати, несмотря на возраст, она была отменно стройна и свежа). Из легкой перепалки Светланы и Григория Осташову стало понятно, что его приятель оказался как мужчина не на высоте. Хотя, похоже, самому Хлобыстину было наплевать. Он был пьян и этим вполне счастлив.

Через некоторое время Григорий, помутнев рассудком, заявил, глядя на стоящие на шкафчике две бутылки вина и бутылку водки, что пить ничего не осталось и надо «сгонять», и, как его ни отговаривали, ушел. За ним ушел и Осташов, а утром он обнаружил себя в собственной кровати дома.

Через день, придя в себя, Владимир позвонил Русановой, чтобы договориться о свидании, но та ответила, что свидание у них уже было, и ей не понравилось. Конечно, встретиться они еще могут. Как-нибудь. Потом. А пока Владимиру следует потренироваться. Осташов пропустил издевки мимо ушей, настаивая на свидании в ближайшее время. Анна парировала тем, что если ему действительно дорого общение с ней, можно говорить и по телефону. Владимир не сдавался: ему очень важно видеть ее, он жить без нее не может. Русанова, однако, и тут нашлась: Владимир ведь скоро опять выйдет на работу – разве не так? – там он ее и будет видеть.

И Осташов вернулся в «Граунд плюс».

Коллеги приняли его сочувственно и радушно. К тому же в первый же день выяснилось, что гендиректор Букорев теперь в офисе вообще не появляется. Несколько дней Владимир проскакивал от входной двери до своего отдела быстро и глядя в пол: он не мог даже представить себе, как будет держаться, если на его пути возникнет фигура Константина Ивановича. Но мало-помалу успокоился, решил, что при встрече с мужем Галины он просто поздоровается и тут же отвернется. Неприятно жить с мыслью, что ты в любой момент можешь оказаться в щекотливой ситуации. Но, в конце концов, если рогатого мужа подобное положение вещей не смущает, то почему любовник его жены (бывший!) должен бесконечно переживать по этому поводу?

Постепенно Осташов перестал думать о Букореве и полностью погрузился в работу с недвижимостью. И надо заметить, работа спорилась. Владимир прекрасно ладил с клиентами. Достаточно быстро оброс множеством знакомств в этой сфере. А с десяток частных маклеров и сотрудников других фирм стали его довольно близкими соратниками. С ними он поддерживал постоянное деловое общение, через них и для них лучше всего получалось искать нужные варианты купли-продажи – по сути это была стихийно сложившаяся команда единомышленников, которая действовала четко и слаженно, словно самостоятельное агентство. Интересно, что у себя в отделе Владимир таких сподвижников не нашел. Здесь воздух был пронизан духом конкуренции, обособленности и зависти, хотя некоторые из сотрудников держались группами.

Итак, дела Осташова на работе шли отменно. И все это, несмотря на вечно подавленное состояние духа, в котором он пребывал из-за запутанных, невообразимых отношений с Анной. Он видел ее в будни на работе, но здесь они почти не общались – не было ни времени, ни условий. А общались они, когда не виделись, то есть когда Владимир (а это происходило чуть ли не каждый вечер) звонил ей домой. Вот тут уж Осташов давал себе волю: он, кажется, уже успел рассказать Анне всю свою жизнь, они беседовали обо всем на свете, хотя говорил – так у них сложилось – в основном он, а она слушала. Владимир чувствовал, что нравится ей. Пару раз она даже намекала, что любит его. Однако встречаться с ним по-прежнему не желала. И тем держала его в хроническом тягостном напряжении.

Всякий раз, как он заводил речь о свидании, Русанова искусно переводила разговор на другую тему, а если он раздражался и припирал ее к стенке, просто отказывалась встречаться. Почему? В ответ он слышал, на его взгляд, вздорное, не поддающееся логике объяснение – не судьба. В чем состоит этот феномен под названием «Не судьба» Анна никак не раскрывала. Однажды он все-таки весьма настойчиво потребовал растолковать: почему же, черт возьми, не судьба?! Она ответила буквально следующее: «Я – плохая, а ты – хороший, ты найдешь себе другую, подходящую девушку, и у тебя с ней все будет хорошо».

С тем же непостижимым для Осташова постоянством Анна во время их телефонных разговоров иногда вдруг начинала намеренно неправильно истолковывать его слова, чтобы выходило, будто он ее не любит и готов променять на любую другую женщину. Он с жаром принимался доказывать обратное, она стояла на своем, и тогда он в запальчивости срывался и говорил грубости, а она, словно только этого и ожидая, обижалась и бросала трубку телефона. Владимир после таких ссор погружался в еще большее уныние. Русанова же на следующий день на работе здоровалась с ним сладким голосом и напоминала, чтобы он обязательно позвонил вечером, и вечером, когда он звонил, говорила с ним очень нежно, очень ласково – чуть ли не мурлыкала, как кошка после сытного обеда.

Есть ли у нее кто-то, другой мужчина? Этот вопрос оставался для Владимира без ответа – Анна на эту тему вообще ни разу ни слова не проронила, даже если он ее спрашивал, а сам Осташов сделать какой-либо однозначный вывод, исходя из поведения любимой, не мог.

Глава 20. В смятении

– А может, Аньчик – девственница?

С этим вопросом Осташов обратился к другу Хлобыстину, вышедшему на скрипучий снег из дверей агентства недвижимости с сигаретой наготове.

Как уже было сказано, в тот момент, когда в другой части Москвы, на своей кухне, пьяненькая Светлана интересовалась у Галины состоянием дел Владимира, Осташов курил на крылечке офиса. Он размышлял о том, что за полтора месяца напряженной работы после больницы он реализовал три сделки – небольшие, но все же, – хотя процентов за них пока не получил.

На первый взгляд, это странно – человек думает о работе и деньгах и одновременно спрашивает мнения приятеля о своей девушке. Однако ничего противоречивого тут нет. Потому что на самом деле, о чем бы ни думал в последнее время Владимир, его мысли параллельно всегда были заняты еще и Анной. Он просыпался утром и засыпал в ночь с думами о своей возлюбленной.

Не в силах разобраться в своих отношениях с ней, не зная, что предпринять, чтобы прояснить наконец ее чувства по отношению к себе, Осташов посвятил в эту ситуацию друзей Григория и Василия. Помочь ему советом они не могли, но теперь не удивлялись, видя его в постоянной задумчивости. И не удивлялись разговорам о ней, которые он взял за привычку заводить ни с того ни с сего, без всякой связи с текущими обстоятельствами.

Вот и сейчас Григорий, выйдя покурить и увидев на крыльце Владимира, отнесся к тому, что Осташов без предисловий завел речь о Русановой, как к должному. Впрочем, сам вопрос все-таки изумил его. Предположение о девственности Русановой, по мнению Григория, было в высшей степени абсурдным.

– Бубенть, Вовец, у тебя совсем башню переклинило! – ответил Хлобыстин, справившись с оторопью. – Ты хочешь сказать, что Аньчик до сих пор целка? Ей же двадцать три, да? Да, по-моему, не меньше. Вовец! Ты чего и правда думаешь, что если она тебе не дает, то она ни с кем другим не пыряется?

– Что это еще за «пыряется»? Ты слова выбирай.

– Ну извини, – Григорий закурил. – Это ж я просто говорю, что думаю. Ты спросил – я ответил… Ты не расстраивайся так сразу. Я же свои эти… догадки строю. Чего ты?

– Я – ничего!

– Ну, серьезно, Вовец, брось. А может, ты и прав: может, у нее и нет никакого хахаля…

– Ну все, хватит.

– Ну хватит – так хватит.

Они помолчали. Затем Осташов сказал:

– Букер пропал куда-то наглухо. Интересно, когда он деньги за сделки начнет давать? Надо будет у Мухина спросить: кроме самого-то генерального, у нас никто денег не выдает?

– Я такого никогда не слышал, всегда только Букер. Это он специально же делает, не догоняешь? Чтобы народ помнил, с чьей руки кормится. Но он как раз сегодня должен показаться, с утра ходит такой слух. Вроде бы и денег людям даст. И тебя вызовет в кабинет. Чего, Вовец – меньжуешься?

– Ну вот еще! Чего мне бояться? Я честно работаю и хочу получить свои бабки. А личные дела к бизнесу не относятся.

– Да хрен его знает, что куда относится. Вот меня он, я думаю, сегодня выпрет из фирмы.

– За что?

– А, ну да, я же тебе не рассказывал. Я пару дней назад учудил, ха-ха-ха. Он меня вызвал тут неподалеку, я к нему подъехал, а он сказал, чтоб я его «Опель» показал своим слесарям на сервисе. Он заднее крыло немного помял, в гараж-«ракушку», чайник, не вписался. Ну и хотел, чтоб я узнал у пацанов, за сколько они возьмутся выправить и покрасить. На фирменном-то опелевском сервисе цены за ремонт – сам понимаешь. Короче, пожадничал наш Букер. Ну я чего? Давай, говорю, «Опель» до вечера и с работы отпускай – объеду еще несколько знакомых точек по Москве, везде цены проясню и весь расклад выдам.

* * *

Да, так все и было, как рассказывал Хлобыстин.

У кинотеатра «Родина» Константин Иванович сказал Григорию:

– В баке бензин есть, но если не хватит, вот тебе еще деньги, заправишься.

И Букорев дал Хлобыстину несколько купюр. Которые позже, минут через пятнадцать, перекочевали из руки Григория в руку кассирши винного отдела продмага «Будемте друзьями», находившегося неподалеку, по левую сторону метростанции «Семеновская», – в итоге три бутылки вина и две водки улеглись на заднее сиденье «Опеля».

А еще Константин Иванович сказал:

– И чтоб никаких поездок по своим делам. Никаких гонок, ездить осторожно.

И дал Хлобыстину связку ключей от машины с брелком сигнализации. Который позже, уже вечером, вися на ключе зажигания под рулем мчащейся машины, сильно болтался из стороны в сторону.

Если бы в тот момент кто-то протянул взгляд от замка зажигания вверх, вдоль рулевой колонки, то стало бы видно, – что рука Григория постоянно крутила руль то влево, то вправо. Что, в свою очередь, происходило оттого, что пьянющий Хлобыстин, сидя за рулем летящего по загородной трассе «Опеля», глядел не перед собой, на дорогу, а назад, на задние сиденья, где хохотали две столь же пьянющие девушки, с одной из которых он пытался соединить губы в поцелуе. И это было нелегко, потому что Хлобыстину надо было хоть как-то держать руль, а девушка, тянущая к нему губы, периодически начинала хохотать и таким образом отвлекалась от намеченной цели. Дополнительным затруднением служила и поза девушки – она полулежала, высунув ноги в лакированных белых туфлях в открытое окно.

И, кстати уж, если бы кто-то протянул взгляд от торчащих из окна туфлей девушки поверх крыши, наискосок, то стало бы видно, что из противоположного окна, со стороны переднего пассажирского сиденья, тоже торчит человеческая конечность (на этот раз мужская и передняя), которая сжимает за горлышко открытую бутылку шампанского.

Ну и продолжив путешествие взгляда неизвестного наблюдателя дальше, загнув этот взгляд с крыши вниз, в окно, можно было бы увидеть, что рука с шампанским принадлежит курчавому упитанному парню, который был тоже весел. Очень весел. А потом вмиг стал очень серьезен. Эта стремительная перемена в лице толстяка произошла, когда впереди показался «МАЗ», с ревом несущийся по встречной полосе, по которой, собственно, и выписывал кренделя на дикой скорости «Опель» Константина Ивановича.

Курчавый парень резко переместился влево и дернул руль левой, то есть свободной рукой. А из бутылки, которую он по-прежнему крепко сжимал правой рукой, выплеснулось шампанское на Григория.

Парень дернул руль не вправо, на себя, поскольку вправо уйти от столкновения уже не получалось, а дернул руль влево. И «Опель» улетел с шоссе под истошный сигнал благополучно пролетевшего мимо трейлера. В эту секунду, кстати, лобзание Григория и девушки в лакированных туфлях наконец состоялось.

Между тем, улетев за кювет, «Опель» ни во что не врезался, а попал прямо на заснеженную грунтовую дорогу, которая круто вниз спускалась с пригорка. Такое везение.

Дальше «Опель» пронесся по инерции метров пятьдесят и остановился только тогда, когда на капот, под самое лобовое стекло нахлынула волна – машина влетела в озеро.

В неожиданно возникшей тишине пьяный Хлобыстин, глядя на колыхание воды на капоте, сказал: «Всё, девчонки, дорога кончилась».

* * *

– Я тебе, кстати, звонил, чтоб ты подскочил, но тебя не было, – оправдывающимся тоном завершил свой рассказ Григорий. – И Васе звонил, он тоже где-то шарился. Поэтому я с бухлом к соседу попер. Ну, сели с ним, накатили, ну и понеслась мездра по кочкам.

– А что за телки с вами были? – спросил Осташов.

– Сосед выписал. У него их полная телефонная книжка. Вот уж кто по бабам ходок!

– Так ты не говоришь – а зачем вас черт понес за город?

– Думаешь, я помню?

– Может, на дачу к кому?

– Может. Что ты докопался – куда да зачем? Отзынь – не помню.

– Я еще одно не пойму, – сказал Владимир. – Как тебя Букер послал ездить? У тебя же тогда должна быть доверенность на тачку.

– Так он мне ее оформил. Он решил, что стал уже крутым и что ему западло самому рулить. Ну и хотел, чтоб я стал его водилой. У меня ведь стаж, я с семнадцати лет за рулем. А теперь… Бубеныть, я же ни вечером, ни на следующее утро, и ни днем ему «Опель» не пригнал, а только аж на следующий вечер. И не звонил. Тачку-то мы из озера на канате вытащили – нашли там в деревне трактор. Тракторист, ясен хер, был бухой в умат, ну и… короче, это отдельная песня, как мы «Опель» на берег вытягивали. В общем, тачанка внутри вся была мокрая насквозь, и я хотел, чтоб она просохла. Ну и самому надо было мальца поправить здоровье и просохнуть, вот я и не появлялся… Выгонит меня, конечно, Букер. Хотя нет, вряд ли. Он же такая гадюка, он что-нибудь получше придумает. Вот ты бы на его месте выгнал меня?

– А ты ему рассказал, как ты на его тачке летал?

– Я ему пургу прогнал, что меня мент остановил и хотел на бабки поднять, потому что я доверенность дома забыл – ну я типа домой пожрать заезжал и забыл бумажку. И вот я начал с ментом права качать, и он придрался, типа тачка может быть в угоне, ее надо проверить, и угнал ее на штрафную стоянку. И мне пришлось там находиться, на стоянке, чтобы с нее менты детали не поснимали, а позвонить оттуда было неоткуда.

– В принципе правдоподобно.

– Нет, фигня это все. И Букер, конечно, не поверил. Он увидел, что передний бампер треснул и на капоте вмятина. Наверно, мы какое-то маленькое деревце все-таки срубили, когда с шоссе вылетели. И короче, он сказал, что я должен за это ответить по-любому. Вот такая хрень.

– А что ты ему про вмятину сказал?

– Сказал, что на штрафной стоянке отходил от машины поссать, а менты, наверно, за то, что не хочу денег дать, своими резиновыми дубинками отфигачили «Опель». По вредности. Ну, так чего, ты бы на его месте попер меня с работы?

– Да. Попер бы.

– А вот он не попрет. Можем даже замазать спор на пузырь водки, что он хитрее что-нибудь придумает. А?

– Что «а»?

– Спорим на флакон, что так и будет, как я сказал?

– Нет, не хочу я спорить, – ответил Осташов и, бросив окурок, вернулся за свой стол, и с головой окунулся в работу. Русанова в это время была на просмотре квартиры, и ничто не отвлекало Владимира от дел.

Однако не прошло и получаса, как Осташова от работы все-таки оторвали: начальник отдела вызвал его в свой кабинет.

– Значит, так, Владимир, – деловито сказал Мухин, когда вошел Осташов. – Приехал Константин Иванович. Времени у него, как всегда, мало. Кому успеет, даст денег. Значит, давай сверим, сколько тебе причитается, чтобы ты там не устраивал долгих подсчетов и споров. Чтобы все было четко – зашел в кабинет, получил проценты – и на выход, чтобы следующий заходил. Так, ты у нас самый результативный негр за последнее время, ты нарубил тростника… Значит, с первой сделки фирма получила три тысячи сто долларов. И твои десять процентов отсюда составят…

– Почему десять? Пятнадцать же полагается.

– Ты что забыл? Это раньше полагалось, а теперь у нас прогрессивная шкала – мое изобретение.

– А, ну да.

– Так, напоминаю: теперь у нас за расчетный период принимается календарный месяц. Если за этот месяц человек прокручивает сделки, то с первой сделки имеет десять процентов, со второй – пятнадцать, с третьей – двадцать, и тэ дэ.

– У меня три сделки.

– Да, три. Но распределяются они по периодам так: у тебя две сделки за прошлый месяц, и одна – за этот. За первую квартиру ты должен получить десять процентов, за вторую – пятнадцать, за третью – опять десять, потому что… вот так…

– Хорошо вы придумали.

– Ха-ха-ха, конечно. Я же должен свой хлеб отрабатывать. Мне, между прочим, Константин Иванович за тебя, за то, что ты тогда десять тысяч втихаря заработал…

– Я их для фирмы заработал и по-честному сам отдал.

– Да-да. Но так нельзя. Надо чтобы начальство было в курсе. Поэтому после того случая мне пришлось что-то придумывать. Ты, чем тут кипятиться, лучше бы поучился. Вот я получил за тебя от гендиректора по одному месту, и сразу придумал что-то такое, чтобы оптимизировать работу фирмы. Начальство – оно же, как ребенок, ему нужно что-то в руки положить, что-то дать, какую-то бумажку, и тогда оно радуется, – было видно, что Мухин очень доволен собой. – Вот я положил в руки Константину Ивановичу новую систему оплаты сотрудников, и он теперь насчет меня радуется. А ты и все остальные сотрудники должны давать ему в руки – через мои руки! – денежки клиентов. И вам он тоже будет радоваться.

– Ну да. Тут практически у всех в месяц больше одной сделки никак не выходит. И по вашей системе нам теперь, вместо пятнадцати, только десять процентов полагается.

– Ну, Володь, что я могу сказать? Надо стараться. Все ведь справедливо, можно ведь и на двадцать процентов выйти, а если больше сделок, то и на тридцать, и на больше процентов. Возможности неограниченны. Все честно.

В этот момент дверь кабинетика Мухина открылась, и в ней показалась голова секретарши отдела Кати.

– Осташов здесь? Вов, давай к Букеру, зовет.

* * *

В комнате, предшествующей кабинету Букорева, Владимир столкнулся с Григорием.

– Я уже все, – весело сказал Хлобыстин.

– Ну и как? – спросил Осташов.

– Да… – Григорий покосился на секретаршу Оксану. – В общем, я пошел вещи собирать. Но я тебя дождусь.

Хлобыстин вышел.

– Можно? – спросил Владимир у Оксаны.

– Можно, – презрительным тоном ответила рыжая секретарша. Она, поморщившись, брезгливо посмотрела на него (причем удостоила взглядом лишь его ноги, выше своих глаз и не подняла) и так и проводила взглядом обутые в потрепанные кроссовки стопы Осташова, которые он направил в кабинет гендиректора.

Константин Иванович сидел в своем кресле, сложив руки на пустом рабочем столе, рассматривая свои пальцы. Когда Владимир вошел, он поднял лицо, спокойно глянул ему прямо в глаза и сказал:

– Проходите.

Следует заметить, что Осташов с волнением ожидал этого момента – момента, когда они впервые после знаменательных событий встретятся глазами.

Сам Владимир пребывал в смятении. До этой минуты он был уверен, что и Букорев будет испытывать неловкость. Однако признаков беспокойства ни на лице, ни в поведении руководителя фирмы не наблюдалось. Никакого напряжения, никаких эмоций. Словно это была обыденная встреча начальника и подчиненного, к которой не примешивались иные обстоятельства. Препикантные обстоятельства.

Что ж, тем лучше, подумал Осташов и тоже постарался расслабиться.

– Так, гм-гм, что у вас? – Букорев начал разговор в своей обычной манере. Трудно сказать отчего, но Константин Иванович предпочитал обставлять дело именно так – будто сотрудник явился сюда не по его вызову, а по собственной инициативе.

– Мухин сказал, что сегодня день расплаты… то есть оплаты… – Владимир запнулся, но быстро взял себя в руки и продолжил. – Сказал, что вы сегодня будете давать проценты за сделки.

– Гм-гм, ясно. А больше, гм-гм, он вам ничего не говорил?

– Нет. Он хотел сказать, сколько у меня вышло процентов, но не успел, и Катя меня вызвала сюда.

– Ну, в общем, правильно сказал вам Мухин. Сам того не зная, очень правильно сказал – день расплаты. Гм-гм, гм-гм.

Букорев выдвинул ящик боковой тумбочки, взял из него что-то и аккуратно положил на стол перед Владимиром. Осташов посмотрел и увидел свои собственные наручные часы. Те самые.

– Вы не заработали деньги, гм-гм, вы потеряли время.

Похоже, гендиректор выдал заготовленную фразу. И затем эффектно замолчал, сложив руки на груди и тем самым показывая: разговор окончен.

Подобного поворота событий Владимир не ждал и ничего не ответил. Чуть помедлив, так и не сообразив, как ответить, да и стоит ли отвечать, он взял часы и сделал шаг к выходу. Но тут Константин Иванович, не удержавшись, все же продолжил:

– А вы думали, будет иначе?.. Я всегда видел, как вы относитесь ко мне – свысока. Гм-гм. Вы, наверно, считаете меня глупым, а себя очень умным. Думаете, что вы благородный, а я – подлый… Гм-гм… Это, по-вашему, очень благородно продолжать зарабатывать деньги у человека, которого вы так… Вы, наверно, считаете меня скупым, потому что сами относитесь к деньгам несерьезно. А деньги – это самый лучший измеритель, гм-гм, и благородства, и ума. И самая лучшая проверка. Вы серьезно думали, что я забыл эту историю и спустил вам с рук? Ну и кто из нас теперь, гм-гм, умный? И, кстати, еще о благородстве, гм-гм… хочу спросить. Если я разведусь с Галиной, вы на ней женитесь?

– Это вообще-то мое дело, – промямлил Осташов.

– Конечно, гм-гм. Но вопрос от этого никуда не девается. Ну, что скажете? Чем же вы лучше меня?.. Гм-гм… Идите, я вас больше не задерживаю.

Осташов, взмокший и красный, вышел из кабинета.

– У меня ваша трудовая книжка, – остановила его Оксана, когда он, закрыв за собой дверь кабинета, собрался покинуть приемную. – И еще… по приказу Константина Ивановича я вчера отправила данные на вас в московскую гильдию риэлтеров. О том, что вы не… не… – Оксана глянула в бумагу на столе, как в шпаргалку, и продолжила: – Неблагонадежный сотрудник. И они разошлют вашу фамилию по всем агентствам недвижимости. А может, уже разослали, – рыжая чертовка протянула Осташову трудовую книжку. – Всего вам хорошего, до свиданья.

Часть II

Глава 21. Коварство

Если вы, проснувшись рано утром, с изумлением обнаруживаете себя не дома, не на родимой кровати, если это пронзительное открытие добирается до вашего сознания сквозь ощущение непостижимой тошнотворности в организме, то… То эта непостижимая тошнотворность, мерзостность, гадостность очень скоро становится вполне определенна и понятна.

И именно вот какова.

Во рту – вкус. Вкус… Вы вчера на сон падучий не жевали свои носки? Нет, говорите? А может, было? Ну, так, знаете ли, маленькая постирушка? Чего стесняться-то? Ладно, на нет – и суда нет.

Вернемся к настоящему моменту.

В носу отсутствует малейшая вентиляция, зато, наоборот, густо гнездится запах тех же носков, которые вы вчера, как пытаетесь уверять, со стиральным порошком на ночь не жевали.

В голове, в этой чужой квартире, можно сказать, в чужом недвижимом имуществе, какие-то мерзавцы медленно, со скрежетом передвигают шкаф из одного помещения (в смысле – полушария) в другое. И там, в углу второй комнаты (около виска), шкаф неловко наклоняют, и он, громадный трехстворчатый платяной шкаф, кренится, кренится и – ба-бах! – шарахается навзничь.

Но это не все. Ваши руки… Ноги… Тело… Их вместе наскоро не собрать. По ним наверняка проехалось нечто особенное, крупное и важное. Вроде Колеса Судьбы.

Значит, утро. Дела у вас обстоят превосходно. Чарующе. Полнейший ажур! Я утверждаю это серьезно. Я не шучу, ибо никогда не шучу столь безжалостно. Несмотря ни на что, у вас действительно фарфоровое с позолотой утро. А иначе зачем было накануне так напиваться? Именно с целью ощутить, назло всему, чарующе полный ажур.

И чтобы не разбить этот ажурный фарфор утра, главное – не надо, во-первых, немедленно обеспокоиваться вопросом: «Где я?» Во-вторых, вряд ли нужно иступлено обещать себе: «Больше – никогда!» И в-третьих, совсем не обязательно очертя голову решать проблему «Что делать?»

Сейчас я хотел бы в тактичной форме подсказать это одному герою книги. И даже не только подсказать, но и приказать по-отечески. Но увы! Писателю не докричаться до своих словесных питомцев. Ему не дано помочь любимцам, населяющим его собственные книги. Так же, как не способен он помешать дрянным их обитателям. Нет, он не в силах изменить ход своих историй.

Подозреваю, кстати, что подобное банальное признание можно было бы услышать и от нашего Создателя по поводу всех нас. Глядя по сторонам, убеждаешься: его одолевают аналогичные трудности. Хотя, с другой стороны, всякая душа имеет право на потемки. Просто родителям невыносимо сложно признать это право за душами собственных чад. Что же касается Создателя и его взаимоотношений с нами, то он, быть может, как раз и не пытается стучаться ни в чьи души. Из соображений тактичности и невмешательства в чужие потемки. В конце концов, кому надо, тот, даже сидя на трибуне во время финального матча Кубка УЕФА, различит беззвучный глас, к нему обращенный свыше.

Итак, герой, которому автор не в состоянии помочь, – Осташов проснулся в чужой квартире, в чужой (двуспальной) кровати, и первое, что попалось ему на глаза, были ноги в темных носках, лежащие на соседней подушке.

Пройдя все вышеописанные этапы первых мгновений похмельного утра, Владимир сообразил, что находится в гостях у Хлобыстина и что ноги на соседней подушке, стало быть, Гришины. «Больше никогда не буду так напиваться!» – дал себе слово Осташов. После чего вспомнил, что вчера вечером не позвонил матери и не предупредил ее, что заночует у друга. Теперь она, конечно, жутко волнуется. Надо ей позвонить. Она, естественно, начнет упрекать. А еще нужно ей сказать о том, что его уволили… Где же телефон? Телефона рядом нигде не видно.

Владимир хотел встать и поискать телефон по квартире, но услышал за закрытой дверью комнаты голоса – родня Хлобыстина уже не спала. Одному выходить к почти незнакомым людям было неудобно, и Осташов попытался разбудить Григория. Однако сколько он ни дергал его за ноги, никаких признаков активности, кроме матерного ругательства, не добился.

«Что же делать с Аньчиком?» – привычно перескочил на своего конька Владимир и снова уткнулся в подушку. И мучился этим вопросом, пока не уснул.

Через какое-то – неизвестно, долгое ли – время Осташов снова проснулся. Он чувствовал себя лучше, но решил, что будет правильнее, если он еще немного вздремнет. Закрыв глаза, он попытался подавить угрызения совести и забыть о предстоящем объяснении с матерью. И у него это уже начало получаться, когда вдруг сзади послышался звук открывшейся двери и быстрые приближающиеся шажки, после чего Владимир ощутил, как чья-то маленькая ладошка хлопает его по плечу.

– Папа, папа! Дорибута!

Осташов медленно обернулся на веселый детский голос и увидел маленькую девочку, с лица которой на его глазах пропала улыбка.

– Ты кто? – спросила девчушка.

– Я? – прохрипел Владимир и стал прокашливаться.

– Где мой папа?

– Наверно, вон он, – Осташов кивнул на ноги в носках на соседней подушке.

– А где папина говада?

– Голова? Где-нибудь там. Поищи.

Девочка обежала кровать и, подняв край одеяла, радостно воскликнула:

– Вот мой папа! Ура! Ха-ха-ха! Дорибута, папулечка!

На другой стороне кровати раздался стон, и после паузы Владимир услышал голос Хлобыстина:

– И тебе доброе утро, Котик.

– Я тебя нашла!

– Ага, – ответил Григорий. – Молодец. Нашла.

– Теперь ты водишь.

Девочка подбежала к окну, спряталась за штору и крикнула:

– Ну давай, ищи меня!

Снова издав стон, Хлобыстин, не поднимая головы, сказал:

– Но только один раз. Потому что папа устал.

Затем в комнате воцарилась тишина.

Владимир сел, свесив ноги с кровати, и ударился обо что-то жесткое. Посмотрел на пол, там лежал его переносной мольберт. «Ну да, я же его с собой взял с работы, – подумал он. – Черт! Вася – дятел, заставил притащить этот ящик на фирму, а сам так и не стал снимать меня с мольбертом на фоне улицы».

Осташов услышал шорох у окна, медленно перевел взгляд туда, и увидел, как из-за шторы выглянула девочка, и тут же услышал храп Хлобыстина.

– Ну! – возмутилась девочка. – Так не честно! Папа! Ищи меня! Па-па!

Григорий вновь проснулся. Затем, двигаясь по-пластунски, развернулся так, чтобы голова оказалась там, где полагается, в изголовье кровати. Было видно, что движения даются ему нелегко. Девочка вновь скрылась за штору.

– Раз, два, три, четыре, пять, – Хлобыстин поднял подушку повыше. – Я иду искать. – Он тяжко откинулся, облокотившись на подушку спиной, и нашарил на тумбочке сигареты. – Кого найду, – Григорий закурил, – того убью.

За занавеской послышалось довольное хихиканье.

– Та-а-ак, где моя доченька? Ну-ка, посмотрим под кроватью, – Хлобыстин и не собирался никуда смотреть. – Так, под кроватью Котика нет. Где же она? Дядя Вова, куда спряталась моя Катенька, ты не видел?

– Нет, – ответил Осташов. – Она такая быстрая, что я не заметил – куда.

– А может, она за шкафом? Сейчас поглядим, – не двигаясь с места проговорил Григорий.

– Гриш, а какого черта ты куришь? – сказал Владимир. – Здесь же ребенок.

– Бубенть, ты прям как моя жена.

В дверь вошла молодая женщина. Улыбнувшись, она поздоровалась с Осташовым, а потом, с укоризной посмотрев на Хлобыстина, сказала:

– Вот! Тебе нормальный человек говорит: какого… ты тут смолишь, не успел глаза продрать?

За неимением под рукой пепельницы Григорий открыл сигаретную пачку, вынул из нее пару остававшихся там сигарет и вдавил окурок в пустую коробку.

– А вот и мама наша пришла, – сказал он. – Наташенька! Мамочка наша ненаглядная! Ты не видела, куда спряталась Катенька?

– Нет, папаня ты наш пропащий, не видела. Быстрее ищи ее, и идите завтракать.

Наталья вышла из комнаты, перед этим еще раз вежливо улыбнувшись Владимиру. Из чего он заключил, что вчера вечером, когда они с Хлобыстиным отмечали свое бесславное увольнение, пьяный Григорий был прав, настоятельно приглашая его к себе домой в качестве громоотвода от гнева жены. Как объяснил Григорий, он рассказывал Наталье про Осташова, и она составила о Владимире самое лучшее мнение. А потому, рассуждал вчера Хлобыстин, не будет ругать мужа за пьянство в присутствии столь достойного человека, который, вот ведь, тоже иногда дает слабинку. Если бы я, мол, просто выпил, аргументировал Хлобыстин, было бы еще так сяк. Но перед этим же еще и дома не ночевал (это когда занимался «Опелем» Букорева) и после этого обещал жене не пить целый месяц.

Погромыхивание расставляемой на столе посуды, шлепанье дверцы холодильника и прочие приятные звуки, доносившиеся с кухни, подвигли приятелей к подъему. Не потому что их мучил голод – аппетита после вчерашнего, разумеется, не было, – просто эта кухонная возня настраивала на нормальное течение жизни, в котором, как известно, всегда есть место завтраку в кругу семьи, другим мирным занятиям.

– Дядя Вова, я понял, где может быть моя Катюша, – сказал Григорий.

– Очень интересно: где она может быть? – сказал Осташов.

– Она, наверно, за занавеской прячется.

– Нет, ну что ты, она, наверно, не там.

– А я вот сейчас посмотрю.

Хлобыстин наконец поднялся, в трусах, майке и носках, и подошел к шторе.

– Сейчас-сейчас, – сказал он и осторожно заглянул в дочкино убежище. – Ага! Вот она где!

Катенька с радостным визгом выскочила на середину комнаты и захлопала в ладоши.

Владимир встал, оделся, и только теперь увидел, что телефон, который он безуспешно искал во время первого пробуждения, находится совсем близко, на комоде. Осташов позвонил матери, сообщил, что у него все нормально, и, тяжко вздыхая, выслушал то, что обычно выслушивают загулявшие сыновья от своих родителей, с которыми еще живут.

Позавтракали не спеша.

Наталья держалась приветливо и добродушно, хотя на вопрос расхрабрившегося Григория: «А где тут было, у нас вчера с собой оставалось – сухенькое?» – ответила безапелляционно:

– Было, да сплыло. Никаких опохмелок не жди.

– У нас с Вовой неприятность произошла, – сказал Хлобыстин. – А тебе хоть бы хны.

– Какая такая неприятность?

– Уволили нас. Сокращение штатов.

– Черт! Как чувствовала. На днях сон плохой приснился, а я себе думаю: «Да ничего, обойдется, все будет хорошо». И вот здрасьте – уволили! Точно сокращение штатов? Или опять что-нибудь натворил?

– Ничего я не творил. Дела у фирмы, наверно, хреново пошли, вот нас и это… да, Володь? – Хлобыстин пихнул под столом ногу Осташова.

Владимир промычал что-то утвердительное.

Наталья принялась молча убирать со стола.

– Вовец, у тебя как с деньгами? – спросил Григорий.

И тут Наталью вдруг прорвало.

– С какими еще деньгами?! Тебе все мало? Неприятность у него – уволили! Ну и что? Ты теперь неделю горевать мне тут собрался?

Она метнулась из кухни, но очень быстро вернулась и бросила на стол городской телефонный справочник. Звук получился на славу. Страдающие от похмелья друзья поморщились.

– Вот телефоны города Москвы, все какие есть! Звони куда хочешь, мне все равно куда, но пока не найдешь себе работу, из кухни ты, Гришенька мой разлюбезный, никуда не выйдешь!

Наталья вышла и с грохотом закрыла за собой дверь.

Хлобыстин и Осташов закурили.

– Херня все это, Вовец, не обращай внимания. Сейчас курнем и потащимся опохмеляться.

– Я похмеляться не люблю.

– Да ладно, немного-то надо, для здоровья.

– Ну пива можно бутылку.

– Пива, конечно.

– Но вообще она права. Давай-ка полистаем, вдруг что-то сообразим.

– Баля, зануды! Ну давай. Давай так: три раза книженцию как придется открываем и, если чего-то найдем интересное, тогда звоним туда и спрашиваем, а если нет, то – в жопу, идем пить. Договорились?

– О кей, открывай.

Хлобыстин раскрыл справочник посредине. Посмотрев на левую страницу, он сказал:

– Так, читаем: «Полиграфия – услуги». Ты в полиграфии что-нибудь шаришь?

– Нет. Хотя как художник я мог бы попробовать оформлять какие-нибудь буклеты или книги. Не знаю. Вообще-то это особая художественная специализация.

– Все с вами ясно, господин художник. Мне это тоже как-то не нравится. Хотя охранником или водилой я где угодно могу работать.

– А ты в принципе кто по профессии-то?

– Столяр. Серьезно – чего ты ржешь?

– А почему не столярничаешь?

– Сам паши за две копейки. Я вон дачу теще поставил – с меня хватит.

Григорий перевел взгляд на правую страницу справочника и прочел:

– Поликлиники административных округов, для взрослых.

– Больница и поликлиника у меня уже недавно были. Давай дальше.

Григорий закрыл книгу и снова открыл, но на этот раз ближе к началу.

– Банки Российской Федерации.

Он пролистнул несколько страниц.

– Ты долбанись – сколько у нас банков!

– Ну и черт с ними, дальше ищи.

– Так, последний раз открываю – мы договорились. Что тут у нас? Вот. Химическая чистка, на хер бы она упала. А тут? Хладокомбинаты, холодильники. Все, приплыли. Пошли бухать.

– Ничего не бухать. На хладокомбинатах всегда грузчиков не хватает. У меня знакомый так подрабатывал. Говорил, там очень нехило платят.

– Да? Ну потом позвоним.

– Гриша, ну что ты за лентяй такой? Ну набери хоть один номер ради интереса.

– У тебя деньги есть?

– Нет, с собой мало совсем, только на метро.

Хлобыстин перенес телефон с настенной полки на стол, набрал номер и, когда соединение состоялось, сказал в трубку:

– Здорово, Вась. Как дела?.. Рад за тебя. А у нас с Вовцом плохо. Нас с работы обоих погнали… Ну, увидимся – расскажем за что. Мы тут вместе, у меня дома. Слушай, старый, выручай. Ты сейчас свободен?.. Врешь… А я чувствую, что врешь. Давай подъезжай ко мне, мы тебе навстречу выйдем… Зачем-зачем? Твои друзья от похмелья подыхают, а денег нет. Понимаешь? Нету денег… Да знаю я, какое продолжение у пословицы. Нету денег – привяжи к жопе веник, правильно?.. А какое там еще дальше продолжение, ты знаешь? Ну-ну-ну… Хрен с два ты знаешь! А я знаю: по дороге пойдешь – монетку наметешь… Ну харэ трындеть, Вась, приезжай. Мы тебя, знаешь, где будем ждать? Тут, недалеко от моего дома, на лавочке, где, помнишь, с тобой пиво пили. Где еще парикмахерская… Ну давай.

Григорий положил трубку и пододвинул телефон Владимиру.

– На, теперь звони на хладокомбинаты. Полчаса-час у нас есть.

* * *

– Полчаса-час у меня есть, а потом надо на вокзал, – сказала Галина, открыв дверь Светлане, и пригласила ее жестом проходить в квартиру. – Извини, я думала, что уеду позже, поэтому и сказала, чтобы ты приехала. Я тут маме когда позвонила и сказала, что срочно к ней приезжаю, она разволновалась. – Галина вытерла платком опухшие красные глаза. – Я ей ничего про наши с Костей дела не рассказывала. Но она почувствовала, что что-то случилось. У нее давление поднялось, и она сказала, что ей так плохо стало, что она, наверно, вызовет неотложку. В общем, я хочу побыстрее к ней попасть.

Пока Галина тараторила, ее подруга миновала коридор и вошла в комнату.

По мере продвижения Светланы от входной двери вглубь квартиры (всего несколько шагов), ее глаза все более округлялись от изумления. И было чему удивляться. Это была не та просторная, превосходно обставленная квартира, в которой жила Галина и которую Светлана хорошо знала. Нет, это была другая, однокомнатная квартирка. Настоящая клетушка, конура. И ремонт в ней был сделан под стать размерам – самый примитивный. На полу везде – дешевенький линолеум, на стенах – безвкусные и тоже копеечные обои. Из мебели в комнате находился маленький стол, два стула и застеленная раскладушка.

– Вот, – шмыгая носом, сказала Галина и обвела вокруг рукой. – Теперь это мое жилище. А на этом я сегодня спала, – она показала на раскладушку.

– Это вот и есть сюрприз, который тебе твой Костик обещал? – сказала Светлана, принимая в объятия Галину, которая начала рыдать. – Вот же скотина!

– Господи… Светик… как хорошо, что ты приехала. Ты меня всегда так поддерживаешь…

– Ну ладно-ладно, успокойся. Как-нибудь все устроится. Ну и тварь… А с той вашей квартирой что?

– Ничего. Он ее, оказывается, еще месяц назад продал – с отсрочкой заселения покупателей. Он когда меня сюда привез, дал ключи и высадил из такси, – Галина говорила, постоянно всхлипывая. – И сказал: «Поднимайся на второй этаж, квартира номер пять». «Ты, – говорит, – обалдеешь». Я поднялась, а тут – вот это вот… Я – вниз, а там такси уже нет, он на нем уехал…

– Гадина!

– Я думала, может, ошибка какая-то. Назад поехала, а в нашей квартире уже бабища какая-то. Выходит – «Вам чего?» Я говорю: «Я живу здесь». А она говорит: «Иди отсюда, аферистка, пока я милицию не вызвала». В общем, я сюда вернулась, а вечером он мне звонит… И говорит, мол, это тебе за верность и преданность… Скажи спасибо, что хоть это тебе дал. А у меня, говорит, теперь начнется новая жизнь, на новом месте и с новой женой.

– Ну-ну-ну, ну ладно, Галюш! Не плачь. Ничего. В жизни всякое случается. А кто эта прошмандовка, на которой он собрался жениться? Он сказал тебе?

– Сказал, – по щекам Галины текли слезы. – Я, как дура, спросила, а он сказал. Зачем я спросила? Зачем мне это знать?

– Врага надо знать! Вот зачем. Ну и кто?

– Секретарша его.

– Фу! Как это… Господи! Эти мужики – ну, все, как один. Как же они друг на друга похожи. Ты ее знаешь?

Галина кивнула.

– И какая она из себя?

– Ры-рыжая, – Галина уже и не пыталась сдерживать потоки слез. – И тощая.

– Молодая? Ну конечно! Секретутка!

– Я к маме поеду… Я здесь быть не могу…

– Конечно. Поезжай, Галюш. Поезжай, залижешь раны, а потом возвращайся – подумаем, как тебе отсюда перебраться в другой район, – Светлана подошла к окну, из которого были видны промышленные постройки и громадные металлические емкости, между которыми тянулись замысловато перекрученные, скрещивающиеся трубы, испускающие в некоторых местах клубы дыма. – Это бензиновый завод, да?

– Нефте… перерабатывающий…

– Ну да, я знала, что он в Капотне, но никогда здесь раньше не была. Да-а-а, Костик! А какого благородного из себя строил, сука. Я одурела, пока к тебе сюда на автобусе ехала, такая вонища от этого завода.

* * *

Владимир и Григорий стояли у лавочки, на месте назначенной встречи с Василием, и от нечего делать глядели, как напротив работали отделочники, ремонтировавшие фасад какого-то учреждения. Собственно, ремонт был почти завершен. Свежевыкрашенная розовая стена, укрытая внизу коричневыми мраморными плитами, фигурные окна с позолоченной окантовкой, крылечко с витыми чугунными перилами – все сияло новизной и смотрелось сквозь негустую пелену тихо падавшего снега как-то особенно изящно. Картину портили только примерно две дюжины металлических пластин, которые двумя горизонтальными пунктирными линиями тянулись по верху фасада. На них, похоже, предполагалось крепить вывеску.

– Здесь раньше парикмахерская была, – сказал Хлобыстин.

– А теперь что будет? – спросил Осташов.

– Хэ-зэ. Вон на тротуаре какие-то буквы навалены. Когда пришпилят, тогда и увидим.

Григорий поежился. Было прохладно, а на нем была не очень плотная куртка. Владимир был одет теплее, в пальто, но ботинки у него были осенние, и он почувствовал, что ноги начинают подмерзать. Впрочем, долго ждать Василия не пришлось, через четверть часа он подкатил на своих белых «Жигулях», и на душе у ожидавших его приятелей сразу стало веселей.

– Ты чего на тачке? – спросил Хлобыстин, встав ему навстречу. – А пить как будешь?

– А я тебе и не говорил, что буду пить, – сказал Наводничий. – Так, немного посижу с вами и поеду, у меня дела. Меня, в отличие от вас, дураков, выгнать с работы невозможно, ха-ха-ха, я сам себе начальник.

– Вот за что ты мне нравишься, Вася – никто так не умеет посочувствовать, как ты, – сказал Осташов.

– Не нравится – могу уехать.

– Ну-ну! – шутовски переполошился Хлобыстин. – Он же как раз и сказал, что ты нам нравится. Нам в тебе все очень нравится, Вася. Особенно уши. Давай, бабки скорее, я сбегаю, ато уже сил никаких нет.

– А при чем здесь уши? – зевнув, спросил Наводничий.

– Да не при чем. Ты на хрена приехал, души из нас вынимать?

– То уши, то души какие-то…

– Вася! – сказал Григорий. – Я тебя сейчас убью.

Взяв наконец у Василия деньги, Хлобыстин энергичной, если не сказать крылатой походкой ушел за пивом.

– Пошли в тачке посидим, – предложил Наводничий Осташову.

– Черт! Я мольберт у Гриши дома забыл. Ладно, попрошу, чтобы потом как-нибудь привез.

Они устроились в машине, Василий включил двигатель и печку, и Владимир в общих чертах поведал, как и почему произошло увольнение – его и Григория.

Тем временем ко входу в ремонтируемое учреждение резво подкатил небольшой черный «Мерседес», из которого выскочил молодой мужчина с усами, сразу принявшийся кричать на рабочих.

Переулок был тихим, автомобили по нему почти не ездили, а «Жигули» Василия с приоткрытым окном, в которое куривший Владимир выпускал дым, стояли метрах в тридцати от крыльца с чугунными перилами, где происходила эта сцена, поэтому друзья хорошо слышали, что кричит владелец «Мерседеса»:

– Чего вы еле шевелитесь? Давайте быстро буквы привешивайте! Скоро Михаил Алексеевич приедет работу смотреть, а вы тут еще ни черта не сделали.

Рабочие стали вяло огрызаться и ворчать, но задвигались быстрее.

– Не надо эти буквы хорошо крепить, – объяснял усатый рабочим. – Пока просто наживите слегка, лишь бы как-нибудь держались. Может, Алексеич и не утвердит надпись, тогда совсем другую будем делать. Давайте-давайте, шевелите поршнями! Что вы разбираете эти буквы?! Берите и вешайте их подряд, какие под руку попадутся. Все подряд, главное – быстро!

– Ух ты! – сказал Осташов, приглядевшись к кричавшему человеку. – Старый знакомый. Ну точно говорят: Москва – большая деревня. Куда ни попади, везде чью-то знакомую морду увидишь.

– Это ты про этого крикуна? – спросил Наводничий.

Дверца «Жигулей» открылась, и в салон ввалился Хлобыстин.

– Вовец! Сейчас мы с тобой оживем, – сказал он, вынимая из пакета зеленые бутылки.

– Шустро ты смотался, – отозвался Владимир.

Василий достал из бардачка открывалку и протянул назад, Григорию.

Держа на колене две бутылки, Хлобыстин во мгновение ока сорвал с них крышки, и страждущие, сделав по нескольку глотков, возблагодарили своего друга, который безостановочно нажимал кнопки магнитолы в поисках радиоволны с музыкой, которая была бы по сердцу.

– Да ладно вам, отдадите с процентами, – чуть смутившись, ответил Наводничий.

Так и не найдя подходящую музыку, он выключил магнитолу и спросил Осташова:

– Вованище, так откуда, ты говоришь, знаешь этого кекса?

– Какого кекса? – спросил Григорий.

– Да вон стоит, руками машет, – сказал Владимир. – Он мой покупатель. Я ему квартиру впарил в центре. Как же его зовут? Иван вроде. Да, вспомнил – Иван Кукин. Это моя вторая сделка была.

– А первая была со мной, – сказал Наводничий. – Помнишь?

– Еще бы. Я, наверно, таким лохом выглядел, да?

– В принципе, да. Но не слишком. Ты в основном помалкивал. Поэтому не сильно в глаза бросалось, что ты лошина. Я имею в виду, что ты полный ноль.

– Вась, я уже понял твою мысль, – попытался остановить его Осташов.

– Что ты вообще ни в зуб ногой.

– Да ясно, ясно, – сказал Владимир.

– Что ты такое дерево, во, – Василий постучал костяшками пальцев по рулю. – Дубина из дубин. Ну то есть, наверно, можно где-то найти второго такого барана…

Владимир поставил бутылку на коврик между ног и с выкликом: «Придушу гадину!» – схватил Василия за горло.

Началась возня, которую остановил невозмутимый голос Хлобыстина:

– Вов, тебе вторую-то открывать?

– Ну давай, – Осташов одернул на себе пальто, поднял с пола первую бутылку, допил и взял у Григория вторую.

– Слышь, Вась, – сказал Хлобыстин, – а мы уже нашли работу – тебе Вовец еще не говорил? – на хладокомбинате грузчиками, мясо таскать. Там, я думаю, и подворовать можно будет.

– А чего ты не хочешь частным маклером начать работать, раз уж тебе в агентства путь заказан? – спросил Наводничий у Владимира.

– Да, не знаю. Что-то меня тошнит от всего, что связано с недвижимостью… Пока поработаю грузчиком. Дебильная, конечно, работенка.

– А чего ты хочешь? Я – в смысле какую бы ты работу в идеале себе хотел? – спросил Василий.

– Не знаю, – сказал Осташов. – Посмотрим. А ты как? Так и будешь до пенсии бегать между редакциями?

– Нет. Зачем же? Я вот накоплю денег, куплю себе супераппаратуру для студийной съемки. И буду делать только элитные карточки на обложки.

– Телок снимать будешь? – сказал Хлобыстин.

– Да, Гришаня, обзавидуйся – буду телок снимать. И голых – тоже.

– И работу будешь на дом брать? – сказал Владимир.

– Да я прямо дома себе фотостудию и запипеню. А ты, Гриш, что делать в жизни хочешь?

– Да какая разница – лишь бы денег рубить. Вот сказали бы мне: «Копай здесь яму, кубометр – двадцать баксов», – я бы, знаешь, какой котлованище отрыл? Мама дорогая!..

– О, как раз в тему, Гриш, – сказал Осташов. – Пошли?

– Куда?

– В «Союзпечать», говно качать. Ты – носом, я – насосом. Ты – качать, а я – деньги получать.

– Ха-ха, это из кино, что ли, какого-то?

– Не из какого не из кино. Детская считалка. Вы в детстве так не говорили?

– Не-а, – Хлобыстин закурил. – А вообще, я вам скажу, лучше всего – это, конечно, ограбить банк … Ничего, ребя, и по нашей улице проедет инкассатор.

– Обана, – сказал Наводничий.

Восклицание, впрочем, касалось не Хлобыстина, которого Василий уже не слушал. Наводничий смотрел в окно, в ту сторону, где шел ремонт фасада. И где теперь было припарковано уже два автомобиля – вторым был тоже «Мерседес», тоже черный, но совершенно новый и гораздо более величественный, чем первый, а именно шестисотый. Рядом стоял седоватый господин, очень импозантный, подтянутый, в длинном стильном пальто. За спиной господина высился массивный детина, как видно, его телохранитель.

– Это же Михаил Ярычев. Собственной персоной, – сказал Наводничий.

– Это… который в верхах крутится? – сказал Хлобыстин.

– Он сам и есть верхи. Любопытно, что здесь может делать депутат госдумы? – сказал Василий и немедленно взял с заднего сиденья свой кофр, и достал из него фотоаппарат.

Депутат, между тем, молча сверху вниз смотрел на бывшего осташовского клиента, Ивана Кукина, который, попеременно глядел то на уже прикрепленную вывеску учреждения, то на депутата Ярычева – в ожидании его вердикта.

«САКИРМАХРЕПЯКА» – гласила надпись.

– Что за хренотень они прилепили? – спросил Хлобыстин.

Этот же вопрос интересовал и его друзей, сидящих в «Жигулях», а также, похоже, и Ярычева, который в полной тишине негромко, но грозно сказал Ивану:

– Вань, прочти, пожалуйста, это вслух.

– Михаил Алексеевич! Это неважно, как буквы идут, мы просто их побыстрее хотели привесить, чтобы успеть к вашему приез…

– Ва-ня, – твердо остановил его Ярычев. – Я сказал – прочти.

– Сакир, махрепяка, – в два этапа прочитал Иван, поскольку за раз прочитать эту абракадабру было сложно. – Но это все нормально. Если по уму повесить, получится «парикмахерская», мы буквы потом перевесим. Просто торопились, и я думал, вы, самое главное, в целом оформление посмотрите, как тут все…

Ярычев захохотал.

Он согнулся и хохотал не в силах остановиться.

– О-о-ой, – Михаил Алексеевич наконец перевел дух. – Ну, зятек! Я тебя так и буду теперь звать – Махре, ха-ха-ха, Махрепяка. Вот ты и есть Махрепяка!

Кукин улыбался, как видно, радуясь тому, что туча миновала. Смеялись и рабочие.

Осташов с Хлобыстиным тоже смеялись в машине. И только Наводничий даже не улыбался. Не теряя времени даром, он снимал происходящее на фотокамеру через полуоткрытое заднее окно. Причем действовал осторожно, прячась от взглядов ярычевского телохранителя за фигуру Григория.

– А почему «парикмахерская», а не «салон красоты»? – весело спросил Ярычев у Кукина.

– Народ не пойдет, – ответил Иван. – Подумают, что здесь дорого, и даже не зайдут.

– Да? – Михаил Алексеевич потер затылок. – Ладно, подумаем еще. А в целом я доволен. Молодец. Ну все, я поехал. Пока, Махрепяка, ха-ха-ха!

Депутат уселся в машину (телохранитель предупредительно открыл ему заднюю дверцу шестисотого, затем аккуратно закрыл ее и занял свое место впереди).

– Как вам депутат? – спросил друзей Наводничий.

– Крутой, – сказал Григорий.

– Я был как-то на его встрече с избирателями – фоторепортаж делал, – сказал Василий. – Туда он приехал на старой раздолбанной «Волге», ха-ха-ха. А вдали от избирателей, видали, на чем катается?

– Это шестисотый мерин? – сказал Осташов. – Я их, честно говоря, не различаю.

– Ясный пень, шестисотый. Только номер у него какой-то говеный, – сказал Хлобыстин. – У нормальных крутых, там, ноль-ноль-один, или сто один, или еще как-то так. А у него – семь-шесть-два. Как у лоха.

– Не семь-шесть-два, а семь – шестьдесят два, – сказал Владимир. – Врубаешься?

– А! Точно, – сказал Василий. – Это у него калибр «Калашника».

– О, бля, какой ты у нас, Вовец, оказывается, догадливый, – сказал Хлобыстин.

Осташов не хотел развеивать это лестное мнение о себе, и поэтому несколько секунд сомневался, стоит ли говорить, что он не сам догадался про номер машины, а узнал это от Кукина, который не в меру разоткровенничался во время покупки квартиры. Но, посомневавшись, Владимир все-таки рассказал друзьям – в том числе, и о том, что Иван побаивается тестя. Побаивается, но все равно изменяет его приемной дочери. Причем, водит своих любовниц как раз в ту квартиру, которую тайно купил на деньги Ярычева при его, Осташова, посредничестве.

– Хорошая история, – сказал Наводничий. – Можно было бы ее продать.

– Да? – Григорий очень оживился. – Давай продадим. А кому?

– В том и дело, что сейчас некому. Выборы только прошли. Если б немножко раньше это узнать, тогда бы конкуренты Ярычева купили бы такой материал.

– А хрена ты молчал? – Хлобыстин пихнул в плечо Осташова.

– Да откуда я знал, что это кому-то интересно? – сказал Осташов. – Да и вообще, по-моему, бред все это.

– Желательно, конечно, было бы на видео снять, как этот Махрепяка пялит телок, – размышлял вслух Наводничий. – Вованище, ты помнишь, где эта хата?

– Помню. Да и в бумажках у меня где-то адрес должен был остаться.

– Ну вот, – сказал Василий. – Залезли бы туда, поставили бы скрытую камеру, сняли бы. Хотя… прав ты, Володь, это все – бред. Гораздо лучше было бы, если бы заснять самого Ярычева с проститутками, в бане – ну, как обычно. А так это не очень хороший товар под выборы. Нет. Говно это. Потому что в это говно только самого Махрепяку можно носом тыкать. А сколько с него возьмешь?

В этот момент Наводничий встретился взглядом с Хлобыстиным, и взгляд Хлобыстина при этом стал значительным.

– Ты серьезно? – спросил Василий.

– А почему нет? Интересно, сколько бабла может дать за такую пленку Махрепяка? – спросил Григорий. – Хотя бы штук шесть баксов даст? Чтоб по паре штук на брата.

– Чтобы эта порнуха не попала к его тестю, – уточнил Василий, словно видеопленка уже лежала в бардачке его «Жигулей», и остается только хорошо продать ее.

Оба вопрошающе посмотрели на Осташова.

– Вы чего? – сказал Владимир. – Это же чистая уголовщина – лезть в чужую хату. А если соседи ментов вызовут?

Григорий и Василий продолжали молча смотреть на него.

– Да и нет у него столько денег, он же обычный человек, – сказал Осташов. – Это у тестя деньги.

– Вот пусть у тестя и занимает – не колышет, – сказал Хлобыстин.

Все посмотрели в ту сторону, где находился Иван.

– Нам теперь лучше перед ним не светиться, – сказал Григорий.

В эту секунду Кукин, стоявший к ним спиной, стал медленно поворачиваться.

Все трое, как по команде, отвернулись, и Хлобыстин сказал:

– Вася, уходим.

Наводничий, быстро включив сцепление, плавно тронулся и поехал. И по мере того как Иван понемногу поворачивался к «Жигулям», машина Василия так же потихоньку от его взгляда ускользала, ускользала, ускользала, и затем Наводничий резко завернул за ближайший дом, так что лиц троицы Кукин так и не увидел. Затем Василий сделал еще один поворот и остановился.

– Ну ладно, потом еще поговорим насчет Махрепяки, – сказал он. – Мне пора на съемку. А вы куда? Пить?

– А чего пить-то? Все уже выпили, – сказал Григорий. – Вась, дай еще денег, а?

– Больше нет.

– Жмот.

– Не ля-ля ни грамма ваша телеграмма.

– Слышь, Вовец, поехали к Светику, – сказал Хлобыстин. – У нее всегда есть что выпить.

– К какому Светику?

– К подруге твоей Гальки – к какой еще?

– Она уже не моя. И пить я больше не хочу, точно тебе говорю. Вась, докинь меня до какого-нибудь метро.

– Ну и хрен с вами, зануды, а я поеду к ней. Зайду только домой, душ приму. Ну пока.

– Пока.

– Стоп, – сказал сам себе Григорий, едва открыл дверцу. – Вов, а этот твой ящик-то у меня остался.

– Мольберт? Черт, да, у тебя.

– А ты чего с мольбертом таскался? – спросил Наводничий. – Рисовал что-нибудь, ха-ха-ха, по пьяни?

– Да это все из-за тебя, между прочим, – ответил Осташов. – Уговорил меня тогда еще, давно – помнишь? – что тебе надо снимать старую Москву, и что надо, чтоб в кадре был художник с мольбертом. Вот с тех пор он на работе и валялся. А вчера уволили – пришлось, хочешь – не хочешь, забирать его оттуда.

– Ну, кстати, про старую Москву заказ никто не отменял, – сказал Василий. – Просто там, где мне съемку заказали, их шеф московского бюро надолго уезжал домой. Хорошо, что ты мне напомнил, надо ему звякнуть – может быть, им еще и нужна эта съемка.

– Ну, все, я ушел, – сказал, вылезая из машины, Хлобыстин.

Дверь за ним захлопнулась, Наводничий завел мотор и тронулся дальше.

Глава 22. Запланированные свершения

– Ну чего, Вованище, ты домой? – сказал Наводничий, когда Хлобыстин вышел из машины. – Мне на Преображенку надо. Это же где-то в твоих краях.

– Да на тачке от Преображенки до меня езды всего ничего.

– Не, я уже отвезти тебя не смогу: опаздываю – просто песец.

– Ну черт с ним, мне оттуда на автобусе до синей ветки метро, а там десять минут до «Семеновской». А чего за дело-то у тебя?

– Помнишь того следака, то есть опера, который к тебе в больницу притаскивался? Вот я его наконец уломал, чтоб он меня на задержание преступника взял. Такая живая съемка всегда продастся. Я ему за это, между прочим, пристроил его стихи в газету. Вон сзади в кипе посмотри, где-то на поверхности должна быть.

Владимир взял из кучки журналов, лежавших на заднем сиденье, газету. Это были «Экспресс-новости». На первой странице, под названием газеты, значилось: «Первый российский таблоид» – а чуть пониже была помещена фотография женщины с огромной обнаженной грудью, которую она поддерживала руками, прикрытыми полотенцем. Края полотенца, расшитые национальными русскими узорами, свисали с боков. Сжимая свои груди, женщина держала между ними высокий тонкий стакан, доверху наполненный пенистым пивом. В подвале страницы аршинными буквами пояснялось: «Мисс титя» – и уже в самом низу шрифтом помельче: «Итоги конкурса фотографий наших читательниц».

– Он для этой газеты стихи написал? – спросил заинтригованный Осташов. – Интересно, про что?

– Ха-ха, не для этой. У него просто стихи были, ну и он попросил помочь их где-нибудь тиснуть. Ну вот я сюда смог запендюрить. Правда, к этим стихам такую историю про автора сочинили – полный привет. Ну а что сделаешь? По-другому никак не хотели печатать. И так-то еле уломал – пообещал им эксклюзив в ближайшее время.

Пока Наводничий говорил, Владимир уже начал листать газету и обнаружил два стихотворения. Они находились где-то посредине номера, внизу страницы. Один стих был довольно длинным, а второй, который назывался «Обратный путь», был коротким. После пива, залитого на старые дрожжи, Осташов был совершенно не настроен воспринимать пространные тексты и поэтому прочел именно второе стихотворение.

«Веет прохладой печальных истин,

И цепенеет усталый лес.

Всё забывая, падают листья,

Лету оставив свой радостный плеск.

Сумрак сгустился. Ветер забвенья

Между деревьев тропу метёт —

В ночь с понедельника на воскресенье

Кто-то обратной дорогой пойдёт.

Листья – как лица, в шелесте – фразы,

Канут во мгле, и уже не вернуть.

Все, кто ни есть, все исчезнем мы сразу

В миг, когда кто-то отправится в путь».

– А ничего в принципе, стихи-то.

– Может быть, не знаю. Ты верхнюю статью посмотри и на рубрику всей страницы обрати внимание.

Осташов поднял взгляд и удивился. Страницу, на которой были напечатаны стихи, венчала рубрика «Каннибализм».

– Нет, ну эта рубрика только к верхней статье относится, я так понимаю, – сказал Владимир.

– И к верхней, и к стихам. Ты почитай-почитай.

Заголовок был следующий: «Мой дед съел Ленина». Под ним шел так называемый врез – выделенное жирным шрифтом вступление к материалу:

«Редакция «Экспресс-новостей» обычно не предоставляет свои страницы для стихов, но Михаилу Гусеву – автору поэтических строк, которые помещены ниже, мы отказать не смогли. Дело в том, что Михаил только для нашей газеты рассказал историю своего деда – Михаила Афанасьевича Гусева, который в годы Великой Отечественной был сотрудником НКВД, служил в Кремле.

В конце 1941 года, когда возникла реальная угроза захвата немцами столицы, тело В. И. Ленина было решено эвакуировать в Казахстан, и Михаил Афанасьевич сопровождал спецгроб в составе охраны спецэшелона. В одну из январских ночей в степях Казахстана немецкая авиация разбомбила эшелон. Выжил только Михаил Афанасьевич. Части НКВД обнаружили разбитый состав только через неделю.

Даже раненный, Михаил Афанасьевич оставался в лютый мороз на посту, рядом с телом вождя. Трупы его товарищей съели волки. И Михаилу Афанасьевичу, чтобы не умереть с голоду, пришлось съесть тело Ленина. Он оставил нетронутыми лишь голову и руки Владимира Ильича. Теперь становится понятно, почему только эти части забальзамированного трупа демонстрируют сейчас открытыми в мавзолее на Красной площади, ведь под костюмом вождя – пластмассовый муляж. Но, впрочем, обо всем по порядку – в эксклюзивном интервью нашего корреспондента Равиля Галеева с внуком Михаила Афанасьевича».

– Да-а-а… – сказал Осташов. – А мент знает, под каким соусом его подали?

– Пока нет, – беспечным тоном отозвался Наводничий.

– Я думаю, он слегка прибалдеет.

– Да и не слегка. Но это будет потом, он же сразу не станет читать, ха-ха-ха. А я уже успею отснять задержание бандитов.

Когда белые «Жигули» достигли станции метро «Преображенская площадь», оперуполномоченный уже ждал Василия.

– Времени у нас мало, – сказал он Василию, едва тот открыл дверь. – Давай за нашей «девяткой», здесь близко.

Оперативник сел в милицейские «Жигули» 9-й модели, которые тут же сорвались с места. Наводничий с Осташовым, который еще в пути напросился посмотреть, как будет проходить съемка, двинулись за ним.

Попетляв немного по прилегающим улицам, они остановились у одного из подъездов ничем не примечательной пятиэтажки.

Из милицейской машины, кроме самого опера, который был в штатском, вышли два молоденьких милиционера в форме, в бронежилетах и с автоматами.

– Старый знакомый, – негромко сказал оперативник, увидев Владимира. – Ты что, тоже журналистом заделался?

– Да я так просто.

– Тогда здесь подожди. И ты, Вась, вообще-то тоже лучше побудь у машины, а я потом тебя позову, и ты там все, что хочешь, зафиксируешь.

– Нет уж, я с вами. А кого брать будем?

– Честно говоря, так получилось, что никого брать-то пока не будем. А может, и будем – как получится. Сейчас проведем типа плановой проверки паспортного режима на одной квартире – там кто-нибудь из криминального мира вроде должен быть. Проверим документы, побеседуем.

– Ну-у, – Василий был разочарован.

– Ну так получилось. Но я в случае чего за тебя отвечать по-любому не собираюсь, – сказал оперативник. – Давай, или жди здесь – или вообще никак.

– Ладно, договорились, – с неожиданной готовностью согласился Наводничий.

– Ты это… – опер замялся и заговорил еще тише. – Как там с газетой, еще не получилось?

– Да все окей, стихи опубликованы – я же обещал. В машине свежий номер.

– Ну, потом дашь, – сказал блюститель закона, глянув на стоявших в стороне милиционеров. Похоже, он предпочитал не раскрывать перед коллегами тайну своего хобби.

Оперативник кивнул автоматчикам, чтобы шли в подъезд, и сам направился за ними.

Василий посмотрел на Владимира, цокнул языком и сказал:

– Что я тебе говорил? У меня всегда все по плану. По моему плану.

Как только трое блюстителей закона скрылись в дверях подъезда, Наводничий вынул фотоаппарат из кофра и решительно отправился за ними.

Осташов поплелся следом. Он разволновался, поскольку впервые участвовал в чем-то подобном.

Кодового замка на двери не было, и, выждав несколько секунд, Василий тихонько открыл ее.

В подъезде Наводничий, как кошка, крался за милиционерами, держа между ними и собой дистанцию в один лестничный пролет. Владимир поднимался, чуть отстав от друга.

На четвертом этаже шаги милиционеров стихли. Наводничий и Осташов тоже остановились. Сверху до них донеслась тихая трель дверного звонка.

– Открывайте, проверка паспортного режима, – послышался голос оперативника.

Дверь немедленно открылась, и около нее, похоже, началась какая-то возня.

Василий ринулся вперед. Владимир тоже стал понемногу подниматься, и тут от дверей раздался чей-то истошный крик:

– Зачем открыл, урод?!

Опять возня, и тот же молодой мужской голос:

– Стойте, где стоите, суки!

– Брось ствол, – сказал опер. – Нас трое, всех не завалишь. Да еще дом окружен.

Преодолевая страх, Осташов поднялся еще немного и остановился за несколько ступеней до площадки четвертого этажа. Теперь он видел почти всех участников сцены: оперативника с пистолетом перед дверью и по обе стороны от нее двух милиционеров с автоматами наготове, а также Василия с фотоаппаратом, стоящего за спиной опера. Фотоаппарат и все милицейское оружие были нацелены на открытую дверь квартиры в левом углу площадки.

– Только дернитесь – шмалять начну! – крикнул кто-то из квартиры.

– Ладно, никто не дергается, – сказал опер, – давай поговорим.

Милиционер, который прятался от хозяина квартиры за косяком слева от двери, поймал взгляд оперативника, поднял ствол укороченного автомата вверх, убрал левую руку с цевья, показал ею на себя, потом на того, кто стоял в прихожей квартиры, а после, чуть нагнувшись, провел ребром ладони по своим коленам, словно отрезает их. Опер слегка кивнул, и милиционер низко присел и направил автомат на дверной проем. Владимир сообразил, что происходит. Видимо, этот милиционер собирается неожиданно полоснуть очередью снизу по ногам преступника. Оперативник, тем временем, сказал стоявшему в дверях:

– Так, давай обойдемся без стрельбы. Я медленно уйду на этаж вниз, и мы поговорим, чтоб не целиться друг в друга. Договорились?

Но тут все милицейские приготовления к атаке пошли прахом. Наводничий нажал на пуск, сверкнула вспышка фотоаппарата, и немедленно раздалось два выстрела – один из квартиры, второй сделал опер. Василий напропалую продолжал снимать. Под щелканье затвора фотоаппарата послышался звук упавшего в прихожей тела.

Оперативник оглядел себя. Он был до некоторой степени в шоке.

– Вроде цел, – сказал он. – Рикошетом никого не цепануло? – Он посмотрел на милиционеров и, обернувшись, по-видимому, только сейчас заметил Василия у себя за спиной.

– Я – нормально, – ответил один милиционер.

– И я в порядке, – сказал второй.

– А я тем более, – сказал Наводничий.

Оперативник хотел что-то сказать фотографу, но сдержался – не до того было. Он снова сосредоточился и сделал милиционерам знак, чтобы шли за ним в квартиру. А Василию махнул рукой, мол, проваливай.

Наводничий, который остался ждать перед дверью, еще пару раз снял труп убитого.

– Карточки будут – ну, просто супер, – сказал он. – Только вот бы он еще не лицом вниз валялся.

Осташов подошел к Василию. Перед друзьями лежал щуплый парень с большой выходной раной в спине, рубаха в этом месте была буро-черной. По полу, на уровне груди, медленно растекалась черная лужа крови. Покрытие в прихожей было дощатым, и три-четыре ручейка из этой лужи двигались к плинтусу по руслам, образованным продольными стыками досок.

Дальнейший осмотр квартиры милиционеры закончили быстро, обошлось без приключений. Внутри обнаружился только совершенно безобидный старик-алкаш, который лыка не вязал, его вывел в наручниках один из молодых милиционеров.

– Можно зайти-то? – громко спросил Наводничий.

– Нечего тут ходить, – ответил откуда-то из комнаты не видимый Владимиру опер. – Концерт по заявкам окончен. Иди вниз, я сейчас тоже спущусь.

– Окей, все, только последний кадр сделаю.

Василий наклонился к мертвецу, аккуратно просунул руку под его голову и повернул ее набок, держа двумя пальцами за нос.

– Ну вот, – сказал он. – Так хотя бы в профиль видно.

Наводничий успел сделать пару снимков, когда в коридор из комнаты шагнул оперуполномоченный.

– Вася, это место происшествия… твою мать. Какого ты здесь что-то трогаешь?! Сначала огонь спровоцировал, а теперь… С тобой и не захочешь – начнешь материться.

– Ну он же таблом вниз лежал – как его снимать? Я ему только башку повернул.

– Забирай своего друга, и валите отсюда, – заорал выведенный из себя опер.

Когда Наводничий и Осташов вышли из подъезда, на Владимире лица не было.

– Ты чего такой бледный, перенервничал? – спросил Василий.

– Знаешь, кто это был, кого сейчас убили? Тот самый – это он меня ножом пырнул.

– Серьезно? Охренеть. А чего ты ментам не сказал? Хотя – правильно, что не сказал. Стал бы свидетелем, писанина, протоколы. Как в анекдоте про тещу: на хрен, на хрен – умерла, так умерла.

Владимир закурил.

– Ну и денек сегодня, – сказал он, выпустив дым. – День старых знакомых. То Ивана ни с того ни с сего встретил, то теперь этого…

– Ивана, это какого, Махрепяку?

Осташов кивнул.

– Слушай, ты, кстати, дай мне адрес, где этот Махрепяка квартиру купил, – сказал Наводничий. – Тебе там светиться не надо, потому что тебя он, скорей всего, хорошо запомнил. А мы с Гришаней как-нибудь вечерком туда подскочим, осмотримся.

– Ты все-таки вцепился в это дело, да?

– Ну, не знаю. Посмотреть, просчитать надо – стоит ли? Я вообще-то компрой никогда не промышлял. Но почему не рискнуть? Ты адресок давай.

– Домой мне позвони сегодня, скажу, так я номер дома и тем более квартиры не помню.

* * *

Поздно вечером Наводничий позвонил Осташову. Владимир давно уже спал, и звонок разбудил его.

Кое-как отыскав в ящике письменного стола нужную бумажку, он продиктовал адрес квартиры Ивана Кукина и быстро закончил разговор.

Затем умылся и снова лег. Но сразу заснуть не удалось.

В памяти всплыла картинка с трупом застреленного опером замухрышки. Это было сильное впечатление. Владимир вспомнил, как показался ощеренный рот убитого, когда Наводничий повернул его голову. И это напомнило Осташову мерзкую улыбочку, появившуюся на лице замухрышки тогда, летом, у дома Галины, после того, как Владимир схватился за рану.

Лежа потом в больнице, да и позже Осташов с особой ненавистью вспоминал именно эту надменную, хамскую ухмылку. Владимира бесило это воспоминание. Он жалел, что не догнал тогда мерзавца и не избил его, хотя силы позволяли. Короткое время, которое у него было для расправы, он упустил, подонок просто ушел, скрылся не спеша за поворотом, и Осташова терзало сознание невозможности мести. Отчего-то именно этой улыбки, а даже не самого факта ранения ножом он ни за что не мог бы простить молодому, чуть ли не малолетнему замухрышке. Владимир не раз желал ему смерти, и представлял его мертвым, в гробу. И вот сегодня эта воля совершенно неожиданным образом осуществилась.

Осташов ощутил удовлетворение от свершенной, пускай и чужими руками, мести. И одновременно – стыд: его стала мучить совесть за то, что он – все-таки он! – убил человека. Но главное, что поразило Владимира, заключалось в самой его убежденности, что он (так уж выходило) может одним своим желанием, своей фантазией причинить кому-то реальный вред. Осташов решил, что сегодняшняя смерть замухрышки была совсем не случайной. Несмотря на свое всегдашнее пренебрежение к мистике, Владимир вдруг с уверенностью подумал, что между видениями, в которых его обидчик представал лежащим в гробу, и гибелью этого обидчика была вполне прочная связь.

Владимир ощутил гордость за себя, за свои загадочные духовные возможности. И тут же затем испытал страх. Он испугался этой таинственной силы, она была слишком опасной. Осташов помнил, что почти так же желал несколько раз смерти, например, как это ни кощунственно, и матери, и отцу (разве что, не представляя их в гробу). Это случалось, когда родители слишком подавляли его, мешали ему жить так, как он считал нужным. Слава богу, с ними ничего до сих пор не случилось. Наверно, потому что он желал им смерти не по-настоящему, предположил Владимир.

Осташов встал, надел домашние тренировочные штаны, накинул рубаху и вышел на балкон покурить.

Это немного отвлекло его от мрачных размышлений.

Затем он вспомнил, как, стоя несколько месяцев назад здесь же, на балконе, думал о смерти, как боялся ее. Теперь былого ужаса в его душе не было и в помине. О возможности своей смерти он больше не задумывался, ее для Владимира уже просто не существовало. Он не мог умереть – он любил! И его страстная любовь к Анне перекрывала все. И в мире не было преград, которые он не мог бы преодолеть благодаря этому чувству, не существовало целей, которых бы он не мог достичь. Лишь одна была закавыка – любовь все еще не завоевала для него саму Русанову. С чем Осташов смиряться не хотел.

«Утром позвоню ей и договорюсь о свидании, – решил он. – Она не отвертится!»

Глава 23. Ничего лишнего

На следующее утро Владимир позвонил Русановой домой, трубку взял ее дед.

Как ни была Анна немногословна в разговорах с Осташовым, он к этому времени уже знал, что она живет с мамой, которая работает врачом в детской поликлинике, и дедом – ученым-химиком. Впрочем, о том, что дед занимается сохранением тела Ленина, Анна Владимиру не говорила. Другого деда и бабушек у Русановой не было. Что же касается ее отца, то он, как и в случае с Осташовым, ушел от них и завел себе другую семью.

Итак, телефонную трубку взял дед и сказал, что Анны нет, она на работе, и попрощался. Владимир ему не ответил, а вместо этого, сказал:

– Э-э-э…

– Вы что-то еще хотели спросить? – вежливо поинтересовался старик.

– Вообще-то да. Меня Владимир зовут.

– Я догадался. Я узнал ваш голос – вы ведь часто сюда звоните, да?

– Ну… да. А вы ее дедушка?

– Да. Алексей Алексеевич.

– Очень приятно.

– Мне Анечка рассказывала о вас и… Что вы хотели спросить?

– Понимаете, я люблю вашу внучку. Вот.

– Гм, понятно.

– Ну вот. И я хотел спросить, потому что Аньчик, то есть Аня, она мне очень мало про себя рассказывает. А я чувствую, что у нее как будто что-то такое было в жизни – она часто бывает такая печальная… И я вот хотел узнать… Я думаю, может, я чем-то мог бы ей помочь?

– Что вам сказать, Володя? Да. Была у нее история. Но вряд ли вы в этом поможете. Что было, то прошло.

– Расскажите, пожалуйста, мне это очень важно.

Старик Русанов вздохнул.

– Ну, знаете, это вам лучше у нее самой спросить. Это ваши взаимоотношения, и будет правильно, если вы и Анна сами будете их строить.

– Я вас очень прошу, расскажите. В двух словах.

– Ну… в общем, был у нее один знакомый, они с детства дружили. И собирались после десятого класса пожениться. Но перед свадьбой выяснилось, что у молодого человека есть еще другая девушка, причем уже на восьмом месяце беременности… Только вы не говорите, ради бога, Анечке, что я вам рассказал. Я, честно говоря, вам симпатизирую. Но вы же знаете ее характер. Если она узнает, что я это рассказал вам… шума будет много.

– Ну… да, конечно. Обещаю. И еще вот что… Хотя это, нет… Но может все-таки… Э-э, а сейчас у нее… ну, я имею в виду… я хотел спросить… – Осташов сгорал от стыда, но был не состоянии не спросить и спросил: – У нее кто-то есть? Не я – кто-то другой?

– Ну, по поводу того, считает ли она, что у нее кто-то есть, или как – насчет этого вы, Володя, уже точно с ней как-то сами разбирайтесь. Я полагаю, это совершенно не мое дело – вмешиваться в такие сферы.

На том и распрощались.

После этого разговора Владимир набрал номер агентства «Граунд+», но сразу, даже не дождавшись гудка, повесил трубку. Он был слишком взволнован, чтобы говорить с Анной. Надо было хоть немного успокоиться.

Осташов пошел на балкон, покурил. Кое-как придя в себя, вновь позвонил в агентство. Секретарь Катя узнала его. Многозначительно переспросив, с кем он хочет поговорить, она переключила линию на аппарат Русановой.

– О! Привет. Я слушаю, – послышался в трубке голос, от которого Владимира всякий раз охватывала дрожь.

– Привет, Аньчик. У меня свежая новость – я тебя очень сильно люблю.

– Так-так. Я тебя слушаю.

– И вот, что я решил.

– Да. Я тебя слушаю.

– Давай где-нибудь встретимся?

– Зачем?

– Ну, поговорим.

– Поговорим и все? – голос Русановой стал несколько ироничным.

– Нет. Поговорим и… и… ну, встретимся как мужчина с женщиной.

– Что-то мне подсказывает, что замах у тебя на рубль, а удар будет на копейку.

– Почему на копейку. Я-то чего? Это уж как ты там… захочешь.

– А чего я?

Владимир почувствовал, что разговор, как это у них постоянно случалось, вот-вот может свернуть на дорогу взаимных колкостей и насмешек, а там уж будет недалеко и до ссоры. Между тем, растроганный рассказом деда Анны, проникшись к ней жалостью и еще большей, чем обычно, нежностью, Осташов решил, что постарается быть с Русановой максимально тактичным.

– Ладно, Аньчик, – ласково сказал он, – давай просто договоримся и встретимся. Да, моя хорошая?

– Давай. Когда?

Осташов несколько растерялся, он не ожидал столь быстрого согласия.

– А когда ты закончишь работать?

– В шесть-семь.

– Ну вот – после этого.

– И где?

– Где? – Осташов только сейчас задумался о предметной стороне дела. И правда, где устроить свидание?

– У меня вечером мать дома будет, – сказал он.

– И мои будут дома – ну и что? Ты маму боишься, да?

– Нет. Причем тут «боишься»? Просто лучше же, когда никого рядом нет. Разве не так? В общем, давай я сейчас что-нибудь придумаю и тебе перезвоню, хорошо?

– Хорошо.

* * *

Идея сделать тайную съемку свидания Ивана Кукина с любовницей и, шантажируя его разоблачением перед всемогущим тестем, заработать на этом уже настолько овладела друзьями Владимира, что они готовы были начать действовать. Наводничий и Хлобыстин позвонили Осташову и попросили его встретиться с ними. Зачем? Так, обсудить кое-что. Это не телефонный разговор.

Через пару часов Владимир, Василий и Григорий входили в магазин, торгующий средствами защиты.

Небольшой зал магазина был пуст. Увидев посетителей, продавец – упитанный дядя, до этого читавший газету, задрав ноги на прилавок, встрепенулся и встал. Подойдя ближе, Осташов увидел, что продавец читал страницу «Криминальные новости».

– Могу чем-то помочь, молодые люди?

Друзья молча стали осматривать выставленный в витрине и на полках товар. Тут было все – от сейфов до газовых баллончиков.

– Вам что-то для защиты офиса? – спросил продавец, когда все трое сгрудились у витрины с видеокамерами.

– Для защиты? – переспросил Хлобыстин.

– А! Извините, как я мог подумать, что таким серьезным молодым людям нужна защита? Это другие, наверно, должны держать ухо востро, когда имеют дело с вами. Правильно я рассуждаю?

Наводничий испытующе посмотрел на продавца. Было непонятно, всерьез он говорит или подтрунивает над ними.

– Ну типа того, братан, – ответил Григорий без улыбки.

Продавец, видимо, решил не рисковать и тоже стал весьма серьезен.

– Нам надо это… такая специальная вещь, – сказал Хлобыстин, который не очень ясно представлял себе, что им нужно. – Наверно, с дистанционным управлением… Чтобы с какого-то расстояния… кого-то… это…

– Понятно, – деловито ответил продавец. – Можете не продолжать. Предлагаю обратить внимание сюда, – он покопался за стеллажами. – Вот. Запчасть от мобильного телефона.

Продавец положил на прилавок некое устройство, а сам достал из кармана очень крупный (в те времена других и не было) мобильный телефон, вытянул из него антенну и набрал номер.

Устройство на столе стало через равные промежутки времени с гудением вибрировать.

– Некоторые, – сказал продавец, в упор глядя на озадаченных покупателей, – считают, что это идеальный детонатор. Для подрыва. Хотя я так не считаю. Но это мог бы быть идеальный детонатор, если бы кому-то это понадобилось. Потому что запчасти от мобильников иметь в кармане закон не запрещает.

– Не хотелось бы выглядеть несолидными клиентами, – сказал Наводничий, – но взрывать мы никого не хотим.

– А разве я говорил, что кто-то кого-то хочет взорвать? – ответил продавец.

– Мы подумаем, – сказал Василий. – А тут у вас почему-то ценников нет. Сколько стоит вон та камера?

– Восемьсот убитых ежей. В смысле – уе, в смысле – условных единиц. То есть долларов. Но она не такая качественная. Я бы рекомендовал ту, которая там рядом, справа. Полторы тысячи убитых ежей. Это если свой дом или офис охранять. А если надо у других что-то подсмотреть, вон еще за три с половиной тысячи – она без проводов передает картинку на расстояние, поэтому записывающее устройство можно установить где-то в соседнем помещении, или в автомобиле, под окном. Очень удобно.

– Нам надо подумать, – сказал Наводничий. – Мы, наверно, зайдем позже.

Когда друзья вышли на улицу, Григорий сказал:

– Ну цены вообще. Вась, у тебя есть три с половиной штуки?

– Может и есть, но я столько выложить не готов. Даже если мы на равных скинемся, все равно дорого. Мне ремонт в моей квартире надо делать, там такая разруха.

– Да, – сказал Хлобыстин. – Как-то в лом такие бабки давать, даже если бы были, потому что хэ-зэ, что из этого всего еще получится.

– Надо подумать, как по-другому этого Махрепяку подловить, – сказал Василий.

– Да, надо репу почесать хорошенько, – сказал Григорий.

– Значит, давайте, сейчас расходимся по своим делам и чешем до завтра-послезавтра, – предложил Наводничий.

– А чего, квартира у тебя до сих пор совсем убитая? – спросил у него Владимир.

– Ну не совсем, но жить там напряг.

– Черт, а я хотел попросить у тебя привести туда кое-кого.

– Нет, женщину туда лучше не приводить. Порядочная девушка от этой квартиры охренеет.

* * *

Встретились Владимир с Анной, в конечном итоге, в квартире Осташова: его мать, словно по заказу, отправилась этим вечером к своей давней подруге на другой конец Москвы. Владимир знал, что раньше полуночи от этой любительницы перемыть чужие косточки она не вернется, поэтому времени для свидания было вполне достаточно.

Едва они вошли в прихожую, Осташов попытался поцеловать Анну, но она уклонилась.

– Погоди. Ты чего? Показал бы сначала, как живешь.

– Чего тут показывать? Живу, как все.

– Я ко всем в гости не хожу, я к тебе пришла.

– Ну, проходи.

– Можно руки помыть? – спросила Русанова, когда сняла пальто и туфли.

– Вот там, – Владимир указал дверь ванной.

Сам Осташов, приходя домой, тоже всегда первым делом мыл руки и умывался. И следует отметить, что он вообще был очень чистоплотен – порой до брезгливости. В частности, старался не держаться за поручни в метро, троллейбусах и другом транспорте, не здороваться с людьми за руку, если этого можно было избежать, а когда мыл руки в каком-нибудь общественном туалете, то, вытерев их одноразовой салфеткой, применял ее потом, чтобы закрыть кран, не касаясь его пальцами. Поскольку в описываемые времена салфетки водились далеко не во всех московских туалетах (что, впрочем, и поныне не редкость), то Владимир вытирал лицо и руки своим носовым платком, а краны так и оставлял незакрытыми.

Двухкомнатную квартиру под руководством гида Владимира Анна осмотрела быстро, задержалась она, лишь в комнате Осташова, когда осматривала развешанные на стенах картины.

– Ну, чем будешь угощать? – спросила она.

– Я вино купил сухое. Только оно белое – наверно, кислятина. Красного в той палатке не было, а искать уже времени не хватило.

– Чем же ты занимался весь день, что времени не хватило?

– Да ничем особо, честно говоря. Не знаю, как-то так вышло, – рассказывать Русановой о встрече с друзьями в магазине охранных принадлежностей Владимир, естественно, не собирался.

Белое, которое они сели пить на кухне, действительно оказалось чертовски кислым. Анна отпивала маленькими глоточками, а Осташов все равно на него налегал – он был крайне напряжен, и ему никак не удавалось расслабиться.

Посидев на кухне и поболтав о том о сем, они перебрались в его комнату.

Русанова принялась подробно расспрашивать его о картинах: как он их рисовал, почему так, а не иначе… И Владимир стал рассказывать ей – о соответствии цветовой гаммы настроению картин, об искусстве композиции, вообще о живописи, гармонии и так далее. Лишь в редкие минуты он вспоминал о цели свидания – как раз в те моменты, когда ему казалось, что Анна каким-то образом подает знак: наступило время для сближения. Но когда он пытался сблизиться – обнять, поцеловать ее, – она отчего-то сжималась и отодвигалась. Это вгоняло Осташова в ступор непонимания, вслед за чем он раздражался. И тогда Русанова, желая сгладить эту шероховатость, вновь спрашивала о первой попавшейся на глаза картине, и он опять погружался в мысли и разговоры об искусстве. Эта странная игра продолжалась бесконечно, так что оба игрока потеряли счет времени. Они балансировали на грани: она – не решаясь открыто отдаться ему, он – не осмеливаясь на радикальные действия из-за боязни обидеть ее.

Когда уже часы показывали одиннадцать, Анна сказала:

– Володь, а ты костюмы вообще носишь? Никогда не видела тебя в костюме.

– Да, есть у меня один, со школы еще, я его только один раз на выпускной вечер одевал. Я пиджаки как-то не люблю.

– Покажи.

– Зачем?

– Не хочешь, значит, как хочешь, – Русанова помрачнела, как всегда, неожиданно.

Владимир открыл шкаф, снял с вешалки пиджак. Анна улыбнулась и кивнула, мол, надень. Осташов со вздохом повиновался.

– Тебе идут пиджаки, зря ты их не носишь. Только этот уже не очень-то модный, тебе надо новый костюм купить, будешь неотразим. Ну снимай.

Он снял пиджак, бросил его на стул, а сам подошел к окну и уставился невидящим взглядом во тьму. Владимир был уверен, что Русанова твердо настроена и сегодня не сдаться. Он задумался. Что за бред сейчас происходит? Мужчина пригласил женщину домой. Он ей сказал, что любит ее и хочет ее. Она приходит. И делает вид, будто не поняла, зачем он ее пригласил! Какого черта, думал Осташов, она показывает свой характер? Что она этим хочет доказать? У него, между прочим, тоже есть характер.

– Скоро мать вернется, – не оборачиваясь, зло сказал он. – Через час, наверно. А может, раньше. Так что…

– А ты книги читать любишь? – глаза Русановой блеснули озорством.

– В принципе, да, естественно. Смотря – какие.

– Я сейчас один роман читаю. Погоди, сейчас покажу – я взяла его, чтобы в метро не скучно было.

Русанова быстро вышла в прихожую, вынула из своей сумки роман и сказала:

– Пойдем на кухню, еще вина выпьем?

Когда они расположились за столом на кухне, Анна протянула Осташову книгу. Это была потрепанная книжица в мягком переплете. Автор, из разряда третьесортных, был Владимиру незнаком. Обложка сообщала, что это дамский роман.

– Я, когда в педагогическом институте училась, литературоведение проходила. И наш доцент, который лекции читал, говорил, что хорошую книгу отличить от плохой очень просто. Нужно открыть ее на любой странице, хоть посередине, и если начинаешь читать, и тебе хочется продолжать, и трудно остановиться, то значит, это – на самом деле хорошая литература. А если нет, то соответственно – наоборот.

– Да. Я замечал. Классика вся такая, иногда случайно перебираешь книги, откроешь какого-нибудь Достоевского и – все, уже не оторвешься.

Анна взяла у него книгу, полистала – похоже, она искала какой-то отрывок, наконец, открыла на нужной странице и со словами: «Вот, почитай вот отсюда, мне интересно, как ты это оценишь» – вернула роман Владимиру.

– А я пока пойду к зеркалу причешусь, хорошо? – сказала Русанова.

– Иди, конечно – зачем спрашивать?

Анна ушла в прихожую, где на стене висело большое зеркало.

Осташов начал читать: «Джонни стоял у окна и пил из бокала шампанское. Он думал о своей Николь, которая была так близко, в соседней комнате, но одновременно – так далеко, потому что он все еще не мог сказать ей, как восхищен ею и как был бы счастлив, если бы она согласилась навеки стать его.

Неожиданно вошла Николь. Она была в купальнике и в его пиджаке. «Господи, как она прелестна!» – подумал Джонни. Он подошел и, ни слова не говоря, подхватил ее на руки и понес в спальню».

«Что я делаю?! – угрюмо подумал Владимир. – Вместо того, чтобы давно уже трахаться, я сижу и читаю какой-то кретинский дамский роман! Конечно, Аньчик пережила такое – ее обманул этот ее одноклассник. Но почему за него я должен расплачиваться? Она же как будто мне мстит за него! Ну вот что она сейчас делает? Просто издевается, стерва! А я все это глотаю, как последний идиот».

Осташов услышал приближающиеся шаги и, зло сказав: «Дрянь твой роман», – поднял голову и с ненавистью посмотрел на Русанову. Она была по-прежнему в желтой кофте и джинсах, но поверх кофты на ней был накинут его пиджак.

– Это пиджак твой дрянь, – отрезала она и, подойдя к Владимиру забрала у него книгу. – Ладно, мне пора домой.

– Конечно. Детишкам пора баиньки.

Анна вернулась в прихожую и, повесив пиджак на вешалку, стала быстро обуваться.

Тут только до Владимира дошло, ради чего она затеяла всю эту катавасию сначала с его пиджаком, а затем с дамским чтивом. В книге счастливчик Джонни, узрев свою Николь в пиджаке, самым романтичным образом транспортировал ее на ложе любви. В реальности же получился сбой, и Осташов остался ни с чем. «Господи, она же хотела меня, а я опять все испортил», – с тоской подумал Осташов, понимая, что благоприятный момент, которого он так ждал, был упущен, и в супермаркете жизни он (Владимир) снова оказался на полке уцененных товаров под табличкой «Неудачники. Распродажа». Впрочем, одновременно Владимир внутренне возмутился: почему, собственно, она заставляет его ловить какие-то дурацкие благоприятные моменты? Если оба все понимают, то к чему такие замысловатые кренделя? Это какое-то лукавство, ханжество! Скорее всего, думал он, за всем этим что-то кроется. Но что?! Простое соображение, что Русанова действительно может считать не его, а кого-то другого более подходящей партией для себя, Владимир даже не рассматривал.

– Может, еще задержишься? – холодно спросил Осташов.

– Нет, мне пора. Все, на что ты способен, ты мне уже показал. Я картины имею в виду. Можешь теперь спокойно ложиться в постель и спать.

Русанова уже была готова выйти. Владимиру хотелось ответить резкостью и захлопнуть за ней дверь, но он стерпел: долг джентльмена обязывал проводить женщину в столь поздний час до дома. «Погоди, я тебя провожу». Анна не возражала.

Он быстро оделся.

Всю дорогу, пока ехали на метро от «Семеновской» до «Арбатской» и далее на троллейбусе №2 по Новому Арбату и Кутузовскому проспекту, они молчали и старались не встречаться взглядами. Анна была очень сердита. Осташов чувствовал себя виноватым, и это ему не нравилось, поскольку он не считал, что в чем-то виноват – словом, Владимир тоже был в негодовании, внутри него все кипело.

На остановке у дома №26 вышли. Русанова сразу стала прощаться.

– Я провожу тебя до подъезда? – чуть не скрипя зубами, сказал он.

– Я сама дойду.

– Ты в этом доме живешь?

– Да. Ты дальше не ходи. Пока.

– Спокойной ночи.

– Нет, это тебе спокойной ночи. А мне нравятся ночи неспокойные, – ядовитым голосом ответила Русанова. – Нормальные мужчинки это приветствуют, уж поверь мне.

– Поверь мне, нормальные женщинки – тоже. Особенно медсестры.

Владимир со злорадством отметил, что неожиданно для себя попал в точку. Анна сжала рот, а крылья ее носа поднялись, придав ей схожесть с хищной птицей. Взгляды несостоявшихся любовников горели настоящей ненавистью. Никаких примесей – одна только стопроцентно чистая, испепеляющая ненависть! Ничего лишнего – только личное. Казалось, еще миг – и они вцепятся друг в друга.

Словно по уговору, однако, они одновременно сделали молча по шагу назад, как СССР и США во время Карибского кризиса, и затем развернулись и пошли в противоположных направлениях. Но тут Владимир получил кинжал в спину.

– Володь, всего тебе хорошего. Никогда больше не звони мне.

* * *

Наутро Осташов проснулся с твердым намерением круто изменить свою жизнь и вытравить Анну из сердца. Он решил уехать из Москвы – куда-нибудь. Желательно в незнакомое место. И вспомнил, как его приглашал к себе фермер, к которому он ездил вместе с маклером Камилем Петровичем. Покопавшись в своих деловых бумагах, привезенных домой из агентства недвижимости, Владимир нашел номер телефона Камиля Петровича. Разузнал у него (потому что сам не помнил), как зовут фермера, как называется деревня и как до нее добраться. Быстро собрал в сумку вещи – только необходимое. Позвонил матери на работу, предупредил ее, что срочно уезжает к другу в Торжок. Надолго ли? Пока на несколько дней, а там видно будет. При этом твердо остановил ее расспросы – сказал, что дела у него в порядке, просто все надоело, ему надо развеяться. И поехал.

До Твери Осташов добрался на электричке, оттуда на автобусе – до Торжка. Однако в сторону деревни Страшново местный автобус, как оказалось, ходил лишь по утрам. Стало понятно, что заночевать придется в Торжке.

Порасспросив прохожих, Владимир выяснил: ночлег задешево можно найти в общежитии бездействующего сельхозтехникума. И там ему действительно за очень скромную плату предоставили отдельную комнату. Впрочем, выспаться не удалось: всю ночь в соседнем номере, через тонкую стенку, какие-то офицеры пили, играли в карты и матерились. Вполне возможно, однако, что Осташов не сомкнул бы глаз и в тишине: он всю ночь с переменным успехом боролся с воспоминаниями об Анне, изо всех сил стараясь избавиться от ее образа, то и дело возникавшего перед его внутренним взглядом.

Спозаранку Владимир отправился на автобусную станцию и через три часа уже подходил к избе фермера Сазонова. Окрестности, утопавшие в снегу, выглядели совсем не так привлекательно, как это было летом, в первый приезд Осташова. На душе у Владимира стало тоскливо.

На стук в дверь вышла жена фермера Татьяна. Которая, однако, Осташова не узнала. Тем не менее, выслушав сбивчивые объяснения Владимира о том, что он решил, наконец, откликнуться на предложение ее мужа – Александра Павловича и вот приехал пожить и потрудиться, женщина пригласила его в избу.

– А Саши нет, – сказала Татьяна. – Он поехал в Тверь судиться с председателем колхоза, то есть не колхоза, а – как он теперь называется, я все время забываю, – в общем, колхоза. Ты садись вот сюда, я как раз обедать собралась, поедим.

Осташов занял предложенное место на лавке. Татьяна стала собирать на стол.

– Представляешь, какие паразиты. Они нам предложили коровник отремонтировать и взять в аренду. Коровник-то – одно название, развалился весь. Мы его собрали из руин, коров в кредит купили, и все вроде нормально было. А этот председатель нам теперь говорит, что с нового года аренда новая будет – в десять раз плату поднял. Ну не сволочь?!

Владимир взялся за ложку и пододвинул к себе тарелку супа.

– А как поживает козлик, которого вам из Америки прислали?

– Ой, отлично! Мы за ним ходим, как за ребенком. Здоровый стал. Спасибо фермерше американской. Эта Пикси Рэй, которая его прислала, она просто золото. Мы с ней переписываемся. И она всегда спрашивает, как дела у козлика, и радуется за нас. Бывают же нормальные люди на свете! Не то что этот урод председатель, сам ничего делать не умеет и другим не дает. Там вон на холодильнике возьми письмо от Пикси, если хочешь, почитай.

Владимир приподнялся и взял с холодильника лист бумаги с пришпиленным к нему конвертом. Начал читать: «Уважаемый Александр Павлович! По существу вашего письма на имя Президента Российской Федерации, поступившего для ответа в Госстандарт РФ, сообщаем, что в ближайшее время из-за нехватки средств разработать стандарты на молоко козье и продукцию, вырабатываемую из него, не представляется возможным. Однако напоминаем вам, что подобные работы могут быть проведены при условии оплаты их стоимости вами, либо иными юридическими лицами».

– Это не американское письмо, – сказал Осташов. – Это… что-то про президента и какие-то стандарты. А, вот нашел иностранный конверт. Здесь на английском. Я, честно говоря, английский плохо знаю.

– Ой, извини, я и не спросила, можешь ты английские тексты читать. Мы-то с мужем – свободно. А насчет стандарта и президента, это – так, ты в это не вникай, это ерунда. Пикси, между прочим, тоже своему президенту письмо писала. И представь себе, ответ от самого Клинтона получила. Прямо с его подписью. Когда она козлика нашего из Бостона посылала, как раз Клинтон в аэропорт должен был приехать, ну и там все охранники оцепили. А Пикси опаздывала, и охрана ее пропустила. И она поблагодарила президента за чуткость подчиненных. А он ей, значит, ответил – спасибо вам, уважаемая миссис Рэй, за помощь России. В таком духе, в общем. Она нам даже ксерокс письма прислала. Вот какой у нас козлик знаменитый! О нем президент США знает!

– А, может, за Клинтона его помощники ответили? И факсимиле вместо подписи вниз шлепнули.

– Ну, понятно, что не сам он на письма граждан отвечает. Но ему же, я думаю, доложили, поэтому… ну, не знаю, все равно приятно!

Осташов под говор Татьяны, который он слушал вполуха, с удовольствием доел суп и вплотную занялся котлетами с пюре.

– А как дела у этого мужика, ну, которого Камиль Петрович сюда переселил, когда мы с ним приезжали?

– У Толика-то? У него ничего. Прижился. Раз в месяц позволяем ему напиться – деньги даем в руки. Три дня пьет без остановки, потом – опять человек. Хороший работник, когда трезвый, пашет, как трактор.

Когда закончили обедать, Татьяна села за швейную машинку – занавески на окнах решила обновить.

– Может, пока жду Александра Павловича, что-нибудь сделать? – спросил Владимир. – Дров наколоть, или что-то еще?

– Да нет, не надо. Зимой вообще тут работы немного. Несравнимо меньше, чем в сезон. Ребята справляются.

– Да? Не вовремя, значит, я приехал?

– Ну подожди Сашу. Он завтра или послезавтра вернется, поговорите. А пожить можешь у Толика в избе, у него там есть топчан свободный.

Осташов сильно призадумался. Какова обстановка в избе Толика, он себе мог представить, благо видел квартиру, из которой того переселили. Жить в таком свинарнике? Все существо чистоплотного Владимира восстало против этой затеи.

– Черт! Жалко, что у вас нет телефона, – сказал Осташов. – Так бы я мог хоть позвонить сначала, все выяснить, а потом ехать.

– Да ты не переживай. Вот Саша вернется, и все образуется, он тебе, наверно, найдет работу.

Владимир помолчал, а потом соврал:

– Я вообще-то на один день и приехал, чтобы все разузнать, а оставаться сразу и не собирался. Поэтому я уж поеду, а через какое-то время еще приеду.

В автобусе на пути в Торжок Осташов не переставал удивляться себе. «Нет, ну я точно дебил, – думал он. – Поссорился с Аньчиком и из-за этого решил похоронить себя в какой-то богом забытой дырище. „Пожить можешь у Толика“. Спасибо, конечно. Со всякими алкашами я еще не жил!.. Господи, зачем я сюда поперся?!»

На рейсовый автобус до Твери Владимир снова опоздал. И ему опять пришлось отправиться в студенческое общежитие.

На сей раз за стеной никто не шумел, но Осташов и в эту ночь почти не спал – все размышлял о Русановой, то проклиная ее, то умиляясь всплывающим в памяти ее словечкам, жестам, взглядам, улыбке…

Забылся он только под утро. А уже через час в дверь постучала дежурная, которую он попросил разбудить его к утреннему автобусу.

В Москву Осташов вернулся совершенно разбитым. И дома сразу лег спать, и проспал почти сутки.

Глава 24. Здравствуйте, я вас не понимаю

С высоты птичьего полета был виден всадник, мчащийся на темной лошади по приволью зеленой степи. Рядом неслась тень большой ширококрылой птицы. В том, как эта тень скользила по траве, было что-то от движений ската, стремительно плывущего вдоль морского дна.

Полы длинного синего халата наездника, подкидывались и опускались в такт движениям лошади, и можно было подумать, что он скачет на крылатом коне, который, взмахивая крыльями, разгоняется, собираясь оторваться от земли и взмыть в поднебесье.

Всадник глянул вбок, заметил сопровождающую его тень, поднял свое плоское загорелое лицо с щелками глаз и увидел, что в небе парит орел. Человек не удивился. Во всяком случае, на его суровом монгольском лице не отразилось никаких чувств, и он отвернулся.

Если бы он был столь же зорким, как орел, он бы заметил, что в этот момент грозная птица тоже посмотрела на него – тоже безучастно – и затем снова устремила свой взгляд вперед. И увидела в степи то, что скрывалось от взора всадника за двумя сопками: большую пеструю толпу, дюжину юрт, множество пасущихся поблизости стреноженных лошадей, а также с десяток машин – автобусы и военные джипы УАЗы. Всадник свернул направо и погнал коня в обход ближайшей сопки, а орел продолжал лететь вперед.

– Пап, смотри, орел! – крикнул маленький Володя Осташов.

– О! Точно! – ответил отец; он был в парадной офицерской форме. – Хе, надо же – орел, как по заказу, ешкин кот: сейчас как раз вон тот здоровяк будет танцевать танец орла.

– А зачем?

– Танец орла – это у монголов танец победы. Победитель будет танцевать и радоваться. А его родня и друзья-товарищи будут им гордиться. Понятно?

Володя кивнул. Они с отцом находились в первом ряду обширного плотного людского кольца, внутри которого только что завершилась схватка двух монгольских борцов. Победитель стоял спиной к Володе; кроме мощной, мясистой спины борца Володю чрезвычайно впечатлили и тумбы его ног – ляжки монгола в самом деле были просто-таки лошадиными. Впрочем, второй борец, который стоял лицом в Володе, тоже смотрелся очень внушительно. Фигуры силачей были видны во всей их страшной красе, благо борцовские костюмы состояли только из узких треугольных трусов и открытых курток оригинального кроя: крепкие длинные (по запястья) рукава соединялись на спине лишь полоской материи, грудь и живот были совсем голые.

Из задних рядов к отцу пробился его приятель, тоже офицер.

– Слав, а что, борьба уже кончилась?

– Ну, – ответил отец.

– Эх, япона мать! А я так спешил!

– Нет, ты уже – все, опоздал. А жалко! Как они тут друг друга таскали! Почти полчаса! Вот этот ближний выиграл. А тот, дальний, продул, ему техники не хватило.

– И как проиграл – коленом или рукой до земли дотронулся?

– Дотронулся – это слабо сказано. Что ты! Этот трактор ухватил его за руку и за жопу, ха-ха, в смысле за трусы, потом резко подсел, и на плечах – опа! – поднял его на второй этаж, и оттуда сверху ка-а-ак е… – отец, который по случаю местного праздника Наадом был уже подшофе, посмотрел на Володю и поправился: – Как кинет его вниз – и на все четыре точки его поставил! Чистейшая победа. Редкий случай.

Тем временем откуда-то с противоположной стороны круга послышалась мелодия – заиграли монгольские народные двухструнные скрипочки. Победитель раскинул руки в стороны, а второй борец подошел к нему и в знак признания своего поражения, пригнувшись, прошел под его правой рукой, после чего выигравший схватку начал танец орла. Танец был столь же незамысловат, как и сопровождавшая его мелодия, и заключался в том, что богатырь с раскинутыми руками маленькими шагами-прыжками двинулся в такт музыке вдоль рядов зрителей. При этом он так тяжко топал, что всякий раз, когда его красивые расшитые сапоги с выгнутыми кверху носами выколачивали пыль из утрамбованной, крепкой почвы, Володе казалось, что земля проминается под силачом, как болотный травяной настил. Описав пару кругов, борец остановился, и его обступили с поздравлениями.

Отец тоже подошел к победителю и, улыбаясь, с чувством пожал монголу руку. Борец, заметив Володю, выглядывающего из-за спины отца, чуть наклонился и протянул руку и ему. Ладошка мальчугана утонула в пятерне великана.

– Сайн байна уу, – поприветствовал его монгол.

– Самбайну, – ответил Володя.

Во взгляде борца читалось нерушимое миролюбие и безмятежность, словно не в этих же глазах десять минут назад, во время схватки, сверкали молнии свирепости.

Подергав за руку отца, Володя сказал:

– Папа, я хочу побыстрее вырасти. Чтобы стать победителем.

– Каши надо больше есть, – рассмеялся отец на это, а оказавшийся рядом приятель отца (Володя знал, что он военный переводчик) сказал что-то силачу на монгольском языке и показал рукой на Володю. Борец серьезно посмотрел на мальчика, а затем тихо ответил – на монгольском же.

– Митикуй, – сказал Володя.

По-монгольски он знал лишь две фразы: «самбайну» (здравствуйте) и «митикуй» (не понимаю) – да и то не был уверен в правильности своего произношения.

– Он говорит, – пояснил приятель отца, – не торопись – замерзнешь. Это у них пословица такая.

Володя поднял взгляд выше головы борца и увидел в небе орла. Монгола отвлекли, и он отошел в сторону, а Володя так и продолжал стоять на месте.

Отец отхлебнул из фляжки и, морщась, передал баклажку переводчику.

– Все у них, у монголов, так – не торопясь да вразвалочку, – проворчал отец. – А еще кто-то говорит, что русские – по**исты. Да эти ребята кому хочешь по раздолбайству фору дадут. Ни о чем ни с кем не договоришься: скажет, приду в пять – значит, в лучшем случае жди его в десять.

Володя все следил и следил взглядом за парящей в небе птицей, пока орел не попал в ту часть неба, откуда ярко светило солнце. Лучи ослепили Володю, он зажмурился, и кругом воцарилась тьма.

* * *

Осташов лежал на своей кровати в сумраке. За окном, сквозь тюль, виднелось множество светящихся окон соседнего дома.

Темно, подумал Владимир – значит, вечер. Народ не дрыхнет – значит, еще ранний вечер.

Он был раздосадован тем, что воспоминание о Монголии, нахлынувшее на него сразу после того, как он проснулся, прервалось. Осташов попробовал вспомнить что-нибудь еще из детских дней – что-нибудь такое же безоблачное и милое, но тщетно. Им очень быстро овладевали совсем другие воспоминания. В памяти сами по себе всплывали неприятные моменты недавнего прошлого, которые требовали осмысления.

А что, подумал он, действительно самое время подвести промежуточные итоги жизни. Тошнотворные итоги.

Итак, первое: его уволили.

Вышвырнули с места, где он впервые в жизни мог так хорошо зарабатывать. Выперли, не заплатив за последние сделки, да еще и направив в гильдию риелтеров навет, в котором его представили неблагонадежным.

Обиднее всего было то, что это он сам повел себя настолько тупо, что его обманули с деньгами и оклеветали на весь риелтерский свет. Это – первое.

Второе: Анна.

Аня! Любимая Аньчик! Стерва чертова!

В памяти Осташова всплыла картинка: Русанова стоит у перил железнодорожной платформы. Это было в июне, когда они ездили всей фирмой на пикник. То есть на тим-билдинг, как это называл Мухин. Как же называлась та станция? «Красная»? Что-то, связанное с рисованием, с краской. «Красково»? Ну да. Аньчик стоит на платформе «Красково». Мона Лиза на фоне яркого подмосковного пейзажа.

Неожиданно Владимир совершенно отчетливо услышал нестерпимо унылое гудение самолета – точно такое же, какое он слышал, когда лежал на больничной кровати, зная, что Анна улетает из Москвы. Вот и сейчас за окном, где-то в высоком небе, в дальние дали, печально гудя, улетал самолет. Говоря объективно, с таким же звуковым эффектом самолет мог бы, наоборот, прилетать из дальних далей в Москву. Но Владимиру такое предположение в голову не пришло. Нет, для него было неоспоримо: самолет улетает. И под его заунывное, разрывающее сердце гудение картинка под условным названием «Красково», которая все еще висела перед внутренним взглядом Осташова, вдруг изменилась – с нее исчезла Русанова. Все было на месте – и платформа, и лес, и река, – и только Анна не смотрела больше вдоль станции с таинственной, блаженной уверенностью в чем-то, неизвестно в чем, и ветер не шевелил ее легкого сарафана. Анны не было.

Да, на сей раз они с ней не просто поссорились. Она, так сказать, официально дала ему от ворот поворот, на что, как казалось Осташову, она была не способна, чего он никогда и в мыслях не допускал. Тоже вариант увольнения. И что самое отвратительное, он проморгал момент, когда Анна оказалась менее привязанной к нему, чем он к ней, оказалась менее чем он, зависимой от общения и чувств, которые связывали их. И – послала его.

Как же он мог довести ситуацию до этого? Что произошло? Ведь по всему было видно (ну или, во всяком случае, отчетливо ощущалось), что она тоже любит его, что их любовь взаимна. Что же дало ей силу отказаться от него? Как у нее язык мог повернуться сказать такое: «Не звони мне»?!

Владимир давно уже не чувствовал себя настолько униженным. Конечно, перед самим собой он пытался представить дело в ином свете. Ну какая разница, кто кому отказал? Какая разница, кто произнес слова с этим смыслом? Главное же в другом: просто они надоели друг другу, их отношения зашли в тупик, они устали от бесконечных ссор. Да и сами эти частые ссоры разве не показатель того, что данным двум людям в жизни не по пути? Просто они не подходят друг другу, и нет тут никакой трагедии. Не хочет девушка, и черт с ней! Нет – и не надо, другую найдем. Так что по крайней мере с одним из двух увольнений все проясняется. Этого увольнения вообще не существует в природе. И стало быть, все в порядке.

В порядке?

Нет. Ни черта не в порядке!

Правда заключается в том, что он застрял в чувстве, как муха в паутине, а его любимая выпуталась и улетела.

Только сейчас Осташов вдруг смог сформулировать для себя главное противоречие, которое он не знал, как разрешить, и которое терзало ему сердце. Он относился к Анне как к любимой и считал, что интимные отношения с ней должны стать венцом их взаимоотношений, а она – словно бы наоборот. Она вела себя с ним, словно циничный опытный мужчина, решивший соблазнить девушку, причем соблазнить так, чтобы «после всего» и речи не могло возникнуть о каких-либо обязательствах. Поэтому Владимир и терялся всякий раз, когда они были наедине и дело двигалось к близости. Он не мог, не хотел допустить, чтобы это сближение произошло иначе, чем сближение двух по-настоящему любящих людей. Всем своим существом он был против того, чтобы это выглядело обычным сексом. Но почему она так ведет себя?! Ведь она видит, она точно знает и чувствует, что он любит ее. Это очевидно. Да и сама она вроде любит его – это Осташов тоже очень отчетливо ощущал. Казалось бы, женщина в ее возрасте должна только радоваться тому, что нашла свою судьбу. Что же ей мешает?! Какая тайна скрыта за этим? Отчего она с такой беспощадностью, с такой мукой для обоих старается противиться своей и его любви? Как будто она разведчица во вражеской стране, случайно влюбившаяся в «объект», у которого по заданию надо выманить государственные секреты, – и вот она мается и мается: врага любить нельзя (долг перед родиной не позволяет), а очень хочется.

В конечном счете, решил Осташов, получается, что он оказался слабаком.

И что из всего этого выходит? Выходит, что он все-таки получил не одно позорное увольнение, а два подряд: и на работе, и в любви. Две весомых, смачных пощечины от жизни. На тебе – раз, и на тебе, если уж ты сам подставляешь вторую щеку, – на тебе – два. Учись, осел!

От подведения таких итогов Осташова бросило в жар.

На письменном столе зазвонил телефон.

Владимир не хотел ни с кем разговаривать, но состояние его было таково, что ему позарез нужно было чем-то заняться, что-то сделать, неважно что, и он подошел в полумраке к столу, и взял трубку.

– Ну ты куда пропал-то, бубенть? – голос Хлобыстина был, как всегда, бесшабашен и бодр. – Мать сказала, что куда-то в Торжок, а куда точно, и сама не знает. Мы с Васей подумали, ты во что-то вляпался и сбежал от кого-то.

– Вы примерно правильно подумали, – ответил Осташов, стараясь, чтобы его голос звучал менее затравленно. – Только проблема в том, что от себя не сбежишь.

– От себя? А зачем от себя бегать? Ты, Вовец, запомни – есть такая песня: моя страна растет бамбук, я сам на сам ездатый друг! Больше слов нет, но этого хватит. Песня старого корейца, которому все по барабану. Понял?

– Какого корейца? Что за тупизм ты несешь? И что деревенские обороты? Не «сам на сам», а «сам себе» надо говорить.

– Это ты тупизмом страдаешь. А песня старого корейского барабанщика, которому все по барабану – это моя песня, я ее вчера придумал. И теперь пою. И ты теперь тоже можешь петь. Я даже разрешаю тебе петь «сам себе», вместо «сам на сам», раз уж тебе так больше нравится.

– Спасибо.

– Пользуйся. Ну ладно. Слушай, Вовец, пока ты там где-то под Тверью партизанил, мы с Васей уже все придумали насчет Махрепяки. Как сказал Вася, все гениальное… э-э… как там?

– Просто?

– Нет. Все гениальное – даром. Вот как. Короче, давай, часов в девять подсасывайся на тот адрес, где квартира Махрепяки, на Хитровский переулок. Там прям напротив этого дома стоит маленькая такая церковка. Вот у ее входа встречаемся – ты сам все увидишь.

– Сам на сам?

– Ха-ха, уразумел? Нет, Вовец, но у нас это правда гениально получилось!

– А сколько время-то сейчас?

– Семь уже. Ну, пока, увидимся.

* * *

К точке, где Хитровский переулок, взлетев на горку, утыкается в Малый Трехсвятительский, Осташов подходил в полдесятого. Он опаздывал, но ему было все равно, он был сильно подавлен и шел не спеша.

Дошмякав по водянистой снежной каше до церкви, Владимир никого у входа не обнаружил.

Он немного отошел и огляделся. Храм до самой маковки был одет в строительные леса. Впрочем, леса стояли только с задней стороны и по бокам здания, а обшарпанный фасад, который, похоже, предполагалось ремонтировать позже, был полностью открыт. Словом, будь Осташов сказочным Иванушкой, собирающимся нанести визит Бабе Яге, а церковь – ее избушкой на курьих ножках, ему не пришлось бы требовать у сруба встать к лесу задом, а к нему передом.

Осташов постоял на месте, закурил. Непонятно было, то ли друзья не дождались его и ушли совсем, то ли они просто отлучились куда-то на время (например, за выпивкой) и еще вернутся. Он подумал, что, скорее, второе, и снова подошел к двери.

Ранее не замеченная им табличка на стене сообщала: «Церковь Трех Святителей на Кулишках, XVIII век. Охраняется государством». Судя по нижним ярусам строительных лесов, которые были покрыты ровным, непуганым слоем снега без единого следа ремонтной деятельности, государство охраняло здание, как обычно, без особого рвения.

По другую сторону дверей висела еще одна табличка – уведомлявшая о том, что здесь располагается студия анимации «Взлет». Чему Владимир, естественно, не удивился – мало ли какая организация может находиться в храме?

Как-то, еще в советские времена, гуляя с одноклассниками по центру Москвы, Осташов заглянул в церковь Большого Вознесения на Никитских воротах, где венчался Пушкин (Володя из озорства прошмыгнул мимо зазевавшегося охранника, который дежурил на входе). Там он увидел большое количество оборудования, среди которого выделялись крупные, с футбольный мяч, блестящие металлические шары на стойках, навевавшие мысли о лабораторных уроках физики. А пару лет назад, в начале 90-х, он прочел в какой-то газете, что в постройке, до того как ее вернули православной церкви, действительно была секретная лаборатория по изучению электромагнитных полей.

Словом, ничего странного в том, что в церкви на Кулишках не молятся, а рисуют мультики, не было, и Осташова сейчас гораздо больше интересовало другое: куда, черт возьми, запропастились его друзья? Владимир, однако, тут же признал, что тот, кто сам опоздал, не имеет морального права на подобные вопросы. Он решил набраться терпения и подождать еще полчаса, а затем уж думать, что делать дальше.

На всякий случай он дернул за дверную ручку, хотя было ясно, что Григорий с Василием едва ли находятся внутри. Да и вообще в студии никого быть не могло. Кто станет сидеть на работе в позднее время? Создатели мультиков – тоже люди, они уже наверняка разошлись по домам. Дверь не поддалась. Все правильно. Между тем, сверху донесся какой-то щелкающий стук и, задрав голову, Осташов увидел, что в окне на втором этаже церковной пристройки горит свет. Похоже, в храме все-таки кто-то был. «Что-то я совсем рассеянный с улицы Бассейной, то эти леса на церкви только со второго взгляда рассмотрел, то теперь это окно горящее сейчас только заметил», – подумал Владимир.

– Христопродавцы, – услышал Осташов за спиной скрипучий голос.

Обернувшись, он увидел престарелую женщину с исполненным ненавистью взором.

– Здравствуйте, – сказал Владимир.

– Устроили в храме вертеп.

В этот момент Осташов вдруг засомневался, в нужном ли месте он дожидается друзей.

– А скажите, пожалуйста, здесь одна церковь или, может, поблизости еще одна есть? Я договорился встретиться…

– Испохабили все, – не унималась бабушка. – Ну ничего, недолго вам осталось, скоро вас отсюдова выставят, и, Бог даст, опять здесь будет «Прозрение очес», как полагается.

– Как-как, прозрение очей?

– «Как-как», – передразнила старуха. – Икона Богоматери, которую такие, как ты, антихристы умыкнули.

– Я вас не понимаю, – мрачно сказал Осташов и демонстративно отвернулся. Он и без того был не в настроении. Вдобавок Владимир и в самом деле не понял, о чем она толкует. Он не знал, что означает прозрение очес. Как не знал и того, кто такие три святителя, в честь которых названы храм и переулок. Ему вообще неведомо было, кого принято называть святителями, сколько их вообще – трое или больше? – и чем они, святители, скажем, отличаются от святых. Подобно большинству его сверстников, Осташов не был посвящен в историю русской церкви, не понимал ни истинной сути обрядов, ни терминов православия. Да и не желал ничего этого знать. Что же касается стоящей рядом женщины, следует добавить еще, что он не переносил тот особый род ядовитых старух, которых неизменно встречал, когда случайно забредал в действующие церкви, – на любого входящего в храм такие бабки всегда смотрят как на незваного татарина. Во всяком случае, так казалось Владимиру, и именно такие их взгляды он ловил на себе. Эта женщина была явно из их числа – возможно, жила поблизости и выжидала, когда церковь передадут Церкви, чтобы топтаться там день-деньской, впадая по временам в приступы ненависти к случайным посетителям. «Если еще что-нибудь вякнет, пошлю подальше дуру старую», – подумал Осташов, но женщина больше ничего не сказала. Затем послышалось удаляющееся хлюпанье мокрого снега под ее ногами.

Владимир посмотрел ей вслед и увидел на противоположной стороне Малого Трехсвятительского переулка белые «Жигули», которые до этого не замечал. Уж не Васина ли это колымага?

«Сидят, небось, там и не видят меня», – подумал он и двинулся к машине. Подойдя ближе, он с удовлетворением признал в ней «семерку» Василия – Осташов не помнил ее номер, но помнил специальный автомобильный блокнотик, при помощи присоски прикрепленный изнутри к лобовому стеклу, да в прибавку еще эта вечная куча газет и журналов на заднем сиденье. «Это точно Васькина тачка».

Однако в салоне никого не было.

Ладно, зато теперь ясно: они где-то здесь, надо ждать.

Владимир вернулся к церковной двери, и тут над его головой с характерным деревянным скрипом-скрежетом распахнулось окно. И когда Владимир глянул наверх, в окне уже торчала вихрастая голова навалившегося на подоконник Хлобыстина. До чего же родной была сейчас эта башка непутевого друга!

– Приперся наконец, – сказал Григорий, но не Осташову, а – полуобернувшись – кому-то внутри. Потом опять посмотрел на Владимира и со своим вечным задором поздоровался с ним.

– Ты там с Васей? – спросил Осташов.

– Да. Сейчас спущусь, открою.

Через минуту Хлобыстин с видом хозяина сопровождал Владимира по помещениям церкви.

На первом этаже располагался большой зал. Григорий включил свет, и на стенах зажглись лампы дневного света. Потолок в помещении оказался высоченным и куполообразным. Зал был уставлен длинными, от стены до стены, столами, заваленными красками, кистями, другими рисовальными принадлежностями, а также эскизами и готовыми рисунками с мультяшными персонажами – утятами, собачками и прочей живностью. Над каждым рабочим местом нависала на крупном кронштейне настольная лампа, а некоторые столы имели даже по две лампы. Стены сплошь были выкрашены в казенный грязно-желтый цвет – никаких фресок, орнаментов, или чего-то иного церковного не сохранилось.

С краю за перегородками располагались два кабинетика, похоже, начальственных. Как у нас на фирме, подумал Осташов и вспомнил, что уже не «у нас», и вздохнул.

– Здесь нечего смотреть, – сказал Григорий, – пойдем наверх.

Они поднялись по широкой винтовой лестнице, сколоченной из не оструганных досок.

– Здесь вот туалет – не хочешь? – показывал Хлобыстин, – а вот – кухня, а вот – самый главный зал.

В «главном зале» Осташов, прежде всего, увидел стоящий в центре бильярдный стол. Настоящий, большой бильярдный стол на резных ножках, над которым, чин по чину, нависала люстра с прямоугольным зеленым абажуром. На столе сидел, качая ногами, Наводничий с кием в руке. Теперь Владимир понял, какой звук доносился из окна – это был стук шаров.

– Прикольно, да? – сказал Василий. И он, и Григорий глядели на Владимира, в удивлении застывшего на пороге, и наслаждались его реакцией.

– Мы тоже обалдели, когда в первый раз увидели, – заверил Хлобыстин. – А еще поглянь-ка сюда, – он подошел к столу и указал пальцем на край стола.

На указанном месте деревянного борта был вырезан вензель из двух крупных букв «Ф» и «Ш», под которыми в две строки значилось: «Федоръ Шубинъ», и все это было заключено в подковообразную строку: «Поставщикъ двора Его Императорскаго Величества».

– Раритет, между прочим, – сказал Наводничий, поглаживая потертое зеленое сукно. – Настоящая русская классика. Видишь, какие узкие лузы? Тут бортовой шар в лоб не загонишь в угол, это тебе не какой-нибудь американский стол, где лузы, как это…

– Как ведра, – помог с подбором сравнения Григорий.

Осташов пожал руку Василию.

– Привет. Зашибись, ничего не скажешь! – сказал Владимир, оглядывая остальное убранство большой комнаты: шкаф, стулья, пару кресел, кривоватую тумбочку, небольшой столик, на котором стояла батарея пивных бутылок, большая часть которых была еще не откупорена. – Ну теперь колитесь, как вы сюда залезли? Ключ подобрали? Нас тут менты не повяжут?

– Вяжу здесь только я, – сказал Хлобыстин, давая Владимиру бутылку. – Я сюда охранником устроился – а?!

– Да ладно.

– А ты думал, бубеныть! Мы когда без тебя тут окрестности осматривали, зашли сюда, и сразу на их начальника наткнулись. Вася ему и ляпнул, что я охранник, ищу работу. Видел бы ты, как он обрадовался! Отлично, говорит, наш алкаш-охранник прошлой ночью заснул с сигаретой и чуть не спалил студию, поэтому я его выгнал. Меня спрашивает: не пьешь? Я говорю: нет, конечно! И он сразу же взял меня. Долбанись? Короче, я теперь тут ночной сторож. С восьми вечера до восьми утра. И все это, – Григорий повел рукой, – теперь наше. Гоняй шары, пей, даже баб можно привести.

– Гришань, – сказал Наводничий, – вообще-то мы тут по другому делу, ты забыл, наверно. Это – разведбаза, чтобы Махрепяку отследить.

– Одно другому не мешает, – отмахнулся Хлобыстин и сказал Владимиру:

– Ну чего паришься? Скидывай пальто, сегодня здесь тепло.

– А как следить-то за Махрепякой? – спросил Осташов. – По очереди будем на улице дежурить?

– Нет, все проще, – сказал Василий. – Хотя в то же время все сложней. Мы уже с Гришей просчитали его. Он появляется тут по будням каждый вечер где-то в начале – в половине одиннадцатого. И в принципе можно было бы его сфотографировать с его бабёхой, но… – Наводничий посмотрел на наручные часы. – Скоро они, кстати, должны появиться. Но время еще есть. Гришаня, давай доиграем партию по-быстрому.

Хлобыстин взял кий и приблизился к столу, а Владимир сел в кресло.

– Так, сейчас мой удар, – сказал Наводничий. – Короче, Вованище, никуда далеко ходить не надо, потому что снять Махрепяку у подъезда не получается: во дворе нигде в засаду не спрячешься, а самое главное – темень, без вспышки там ловить нечего.

– Н-да?

– Н-да! – сказал Василий и ударил по шару. В лузу он не попал, и Хлобыстин обрадовался:

– Мой ход!

– И как же его сфотать? – спросил Осташов.

– Сфакать? А очень просто – в окно.

– Бубенть, здесь работают профессионалы! – сказал Григорий, кивнув на Василия.

– Спасибо, Гришаня, – с гордым кивком принял комплимент Наводничий и стал прицеливаться кием в шар, потому что Хлобыстин уже успел тоже промазать.

– В окно, – задумчиво сказал Владимир после того, как с бульканьем выпил из горлышка больше половины бутылки пива.

В уютной обстановке этой странной церковно-студийной бильярдной Осташов впервые за последние дни расслабился. Мысли об утраченной Анне и потерянной работе как-то сами собой отошли на задний план, и ничто из текущей действительности его не раздражало. В частности, нисколько не тяготила медлительность, с которой друзья излагали существо предстоящего дела. Он не собирался поторапливать их с объяснениями. И даже, наоборот, подумал, что лучше было бы, чтобы они пока помолчали. Ему захотелось самому догадаться, как можно сфотографировать сладкую парочку через окно, которое находится на третьем этаже.

Наводничий и Хлобыстин, словно приняв во внимание невысказанное пожелание товарища, на некоторое время забыли о нем, и молча, с сосредоточенным видом стали перемещаться вокруг стола, отыскивая наиболее выигрышные траектории для ударов. Григорий при этом закурил и принялся выпускать дым под зеленый абажур, освещавший суконное поле битвы. Дым скапливался в четырехгранном зонте абажура и медленно клубился в нем, точно бы опасаясь выбраться из-под его защиты в открытое пространство комнаты.

«Как же снять Махрепяку в окно? – размышлял Владимир. – Там есть деревья рядом с домом – на дерево залезть? Карабкаться на такую верхотуру, да еще и с фотоаппаратом?»

Василий с эффектным стуком вогнал шар в лузу.

– Красиво, – сказал Хлобыстин.

– Со съемкой через окно, Вованище, только одна проблема, – задумчиво сказал Наводничий, – окно у них практически постоянно зашторено.

«Значит, получается, надо по очереди залезать на дерево, – думал Осташов, – и ждать, пока кто-нибудь, Махрепяка там, или его мадам, случайно откроет штору?»

Василий ударил еще раз, но неудачно.

«Торчать там на ветке неизвестно по сколько времени на виду у всей улицы?»

– Да на тебе! – сказал Григорий и сделал удар, после которого сгрудившиеся в одной части стола шары разбежались в разные стороны, и один из них покатился в ближайший к Осташову угол и, грузно свалившись в сетку лузы, раза три качнулся в ней и замер.

– Получил, Василиск?! – воскликнул Хлобыстин.

«Как классно, что есть дружбаны! – думал между тем Владимир. – И как классно, что нашлось такое место, чтобы мы вместе могли собираться! По идее это мы студии платить должны, а не то что они Грише зарплату будут давать».

– Да-а, кто бы мог мечтать о такой разведбазе! – сказал он.

Наводничий бросил взгляд на часы и решительно положил кий на стол.

– Так, пора, – сказал он и снял со спинки стула теплую куртку с капюшоном и достал из кофра фотоаппарат с весьма внушительным объективом. – Вованище, одевайся, выдвигаемся на позицию, сейчас я тебе все покажу.

– Я с вами, – сказал Григорий и набросил куртку.

Василий подошел к боковому окну и стал его открывать.

– Открой пошире, ато мы так накурили, хоть святых выноси, – сказал Осташов, а сам поставил на пол опорожненную бутылку, надел пальто и направился к двери.

– Э, ты куда? – окликнул его Наводничий. – Давай за нами.

Владимир обернулся.

Хлобыстин уже стоял за окном (на настиле строительных лесов, догадался Осташов) – глядя на Григория из комнаты, можно было бы подумать, что он висит в воздухе.

– О! А я думал ты открываешь, чтобы просто проветрить тут, – сказал Владимир.

Наводничий влез на подоконник и тоже спрыгнул на настил. Осташов, не задавая вопросов, последовал за друзьями.

Втроем стали подниматься по металлическим лестницам лесов. Третий от окна ярус был самым верхним. По этой верхней палубе они направились к единственному куполу храма. Только сейчас Осташов обратил внимание на ржавый крест, который не возвышался над куполом, как полагается, а свисал вниз, едва держась на какой-то последней связи. Да и сам купол оказался нецелым. Когда подошли к нему вплотную, Наводничий приостановил следовавшего за ним Хлобыстина:

– Гришань, пропусти-ка Вову.

Владимир приблизился к куполу.

– Смотри, Вовец, какую мы тут огневую точку оборудовали, – сказал Григорий.

Владимир увидел большое отверстие в боку купола, а затем, заглянув в это дупло, обнаружил внутри фотоаппарат, который успел положить туда Василий. С противоположной стороны купола был второй пролом. Пробоины были соединены между собой мостиком из обрезка толстенной доски, на которой лежал обыкновенный кирпич. Вот на нем-то, на кирпиче, и базировался фотоаппарат, нацеленный объективом на стоящий напротив дом. Кирпич, как сообразил Осташов, понадобился в качестве подставки, чтобы стеклянное око фотоаппарата было четко направлено в нужную точку.

– Камера механическая – не замерзает, – сказал Наводничий Владимиру тоном экскурсовода в музее. – И здесь она, как в палатке, снег не попадает. Ну, теперь понял всю глубину нашего разума? – Наводничий просунул руку к объективу и снял с него крышку. – Давай, загляни в видоискатель.

Осташов прильнул к фотоаппарату и увидел в кадре темное окно. Объектив обладал большой увеличительной силой, и окно было таким близким, будто Владимир сидел напротив него на дереве – буквально в паре метров.

– Вы специально купол пробили, чтоб аппарат туда сунуть? – спросил Осташов. – Клево придумали.

– Да нет, тут дырки уже были, – сказал Хлобыстин. – Ну, мы так, чуток еще жесть отогнули и расширили.

– Супер! Ну вы даете, – сказал Владимир и, повернувшись к друзьям, с восхищением посмотрел на них.

– Да, вот такие мы шпионы, – сказал Хлобыстин, – ГРУ Минобороны без нас много теряет.

– А там, внизу, что? – спросил Владимир, сунув голову в пролом и посмотрев в колодец башенки, на которой покоился купол. – Темно. Сквозная дыра в этот их зал, где мультики рисуют? Что-то я, когда в студии был, ничего такого на потолке не заметил.

– По-моему, была раньше сквозная, – ответил Хлобыстин. – Но они там, – Григорий показал вниз, – заделали не знаю чем, под побелкой не видно. Если б дырка была, ты прикинь, как бы сейчас тепло вытягивало! Как в русской печке с открытой трубой – не натопишься.

Хлобыстин, похоже, готов был сколь угодно долго обсуждать любые детали, связанные с наблюдательным пунктом. Василий тоже лучился гордостью и благодушием. Ситуация как бы требовала от Осташова, чтобы он спросил еще что-нибудь, но он не знал что: все было ясно.

– Ну вот так, Вованище, – сказал после паузы Наводничий. – В общем, ты на новенького – заступай на дежурство. Минут на двадцать – полчаса. Дальше – следующий.

– Можно и по часу, – предложил Осташов, – сегодня вон оттепель, не холодно.

– Смысла нет, – сказал Хлобыстин. – Они всего-то там торчат где-то до полдвенадцатого, может, до двенадцати, а потом сваливают. По разу по полчаса каждый подежурит – и хватит, больше не надо.

– Вась, а где тут на спуск нажимать? – спросил Владимир и снова посмотрел в видоискатель и тут же воскликнул:

– О, Вась, у них там свет зажегся! И окно не зашторено!

Наводничий среагировал мгновенно – сунул руку над головой Осташова в пролом купола и на ощупь нашел пальцем спусковую кнопку затвора.

– Иди на мое место, – сказал Владимир, собираясь сделать шаг назад, но Василий его остановил:

– Не шевелись, блин, смотри в камеру! – скомандовал он. – Как появятся оба в комнате, скажешь. Это может быть одна секунда, нет времени меняться местами. Мне за куполом ни черта не видно, ты будешь смотреть, а я нажму.

– Вот Махрепяку вижу. Он пока один, – сказал Осташов.

– Я тоже его засек, – сказал Григорий, который и невооруженным глазом видел, что происходит в освещенной комнате Ивана Кукина.

– Вот сука! – прокомментировал он наблюдаемое через несколько секунд.

– Ты про кого? – спросил Наводничий.

– Задернул шторы! – сказал Владимир.

– Ничего, – сказал Хлобыстин. – Он всегда так делает.

– Да? Ну тогда мы его до второго пришествия не поймаем, – сказал Владимир.

– Что предлагаешь? – спросил Наводничий тоном, который означал, что ничего лучшего предложить невозможно.

– А «мерседес», между прочим, Махрепякин не подъезжал, – сказал Осташов. – Откуда они взялись?

– А в этот дворик два въезда, – ответил Василий. – Один вон там, за углом, со стороны Трехсвятительского, отсюда не видать.

– Ладно, идите, я побуду, – сказал Владимир.

Наводничий отстранил его от фотоаппарата и надел на объектив крышечку.

– Ты вот на ведре рядом с куполом просто сиди и смотри, – сказал он, пододвигая ногой стоявшее в стороне заляпанное, с мятыми боками ведро накрытое картонкой. – Если в квартире занавес откроется, тогда уж ныряй в купол и снимай. А просто так держать объектив открытым не надо, запылится.

– Не ссы, Вовец, – сказал Григорий, – мы их щелкнем, вот увидишь.

– Я тоже так думаю, – согласился Наводничий. – Все когда-нибудь киксуют, и Махрепяка киксанёт. Ну, Гриша, пошли, доиграем партию, сейчас я тебя сделаю лузером, ха-ха, от слова «луза».

– Да конечно! У тебя кий еще для этого не вырос.

– Не нравится быть лузером, будешь аутсайдером, От слов «аут» (вне) и «сайд» (сторона), короче, будешь это… человек за бортом. Аутсайдер – это человек за бортом, которому никто не бросает спасательный круг. Потому что круг жалко. Аутсайдер все равно утонет и круг умудрится с собой на дно утащить.

Они направились по настилу к лестнице, а Осташов уселся на перевернутое ведро и закурил.

– Насчет бортов и забортов уж кто бы трындел! – парировал выпад Василия Григорий. – У тебя за эту партию уже два раза шар со стола вылетал. Это тебе фамилию надо переделать, вместо «Наводничий» – «Аутсайдер». Таки да, пожалуйте за бортешник, господин Аутсайдэр!

– Нет уж, за борт только после вас, уважаемый, – говорил Василий, уже находясь на каком-то из нижних ярусов строительных лесов. – Это вы самый настоящий, самый лузерный аутсайдер. И самый аутсайдерный лузер.

Глядя вслед друзьям, Владимир подумал, что еще неизвестно, что больше увлекает их в этой церкви-студии: бильярд или охота на Махрепяку. Во всяком случае, сам Осташов, когда его сменил на посту Хлобыстин, сразился с Василием в удовольствие, хотя и проиграл партию.

Затем дежурить наверх отправился Наводничий, и Владимир с таким же самозабвением сыграл с Григорием. А затем Василий вернулся с фотоаппаратом (потому что Кукин с любовницей уехал), и друзья втроем бились в бильярд по очереди до шести утра.

Бильярд – это, прежде всего, хорошая компания. Владимиру эта компания нравилась. И плевать ему было на то, что Ивана Кукина с любовницей сфотографировать в тот вечер так и не удалось.

Единственное, что подпортило Владимиру впечатление от ночи, это унылое гудение самолета в небе, которое он услышал утром, уже возвращаясь домой. Под это тягостное гудение в его сознании снова возникла картинка под условным названием «Красково», где на бетонной платформе на фоне зеленого леса и синей реки то стояла в своем легком сарафане Русанова, то исчезала.

Глава 25. Туш!

Военная ушанка без кокарды, лоснящаяся во многих местах телогрейка, джинсы, заправленные в зимние сапоги, поверх которых – обрезанные по щиколотку валенки (нечто вроде теплых галош), – в таком виде Осташов стоял на припорошенном снегом краю бетонной платформы. Над платформой, во всю ее длину, нависал мощный козырек, тоже бетонный, с редкими, но яркими лампами, свет которых выхватывал из окружающего ночного мрака бриллиантовую игру снежинок, медленно планирующих и падающих за платформу, туда вниз, где блистали рельсы, по которым приближался товарный вагон. Когда вагон поравнялся с Владимиром, за ним показался второй вагон и далее – толкающий их электровоз.

Платформа и козырек являлись составными частями (вставными челюстями) четырехэтажного здания, фасадную стену которого венчала скверно подсвеченная простыми лампами вывеска «Хладокомбинат».

Слева до Владимира донеслось нарастающее жужжание и погромыхивание – из недр здания, из широкого проема с раскрытыми настежь воротами на платформу выехал электрокар под водительством молодого мужчины внушительной комплекции. На железные бивни электрокара был насажен пустой деревянный поддон-ящик с довольно высокими бортами. Длинный ряд таких же пустых ящиков тянулся вдоль стены, беря начало от ворот и теряясь во мраке в неосвещенном конце платформы.

– Паша! Большой! Что там пришло? – послышался женский голос из двери, соседствующей с воротами.

– Говядину должны были подогнать – нашу и «Францию». Иди распечатывать. Или мы сами?

– Я вам дам – сами, – из двери выдвинулась женщина в годах. – За вами глаз да глаз, дай волю – вагонами станете воровать.

– Баба Тань, обижаешь! Мы же не начальство – вагонами переть.

Состав (если можно назвать составом пару вагонов) остановился, и уже через пару минут отцепленный кем-то локомотив убрался обратно, за угол здания.

Выходя из-за спины Владимира, вдоль вагонов пошли несколько грузчиков в телогрейках – здесь, на комбинате, телогрейки вообще были бессменным хитом. Один из них, мужчина малорослый, но при этом фундаментального телосложения, задел Осташова плечом и, сделав еще пару шагов, остановился и обернулся:

– Володь, а знаешь, в чем разница между русскими телками и французскими?

– Я, Паш, в Париже пока не был.

– Ну так а никто нигде не был. Но я – знаю.

– Ну и в чем разница? Те дают, а эти только дразнятся?

– Сейчас разгружать начнем – увидишь.

Баба Таня подошла к середине первого вагона, осмотрела пломбу на замке двери, достала из кармана ручку и блокнотик, что-то пометила в нем. Затем с помощью кусачек, извлеченных из другого кармана, перекусила кольцо проволоки, на которой висела пломба, прошаркала ко второму вагону, где проделала те же манипуляции, и отошла в сторону.

– Ну, мальчики, поехали, – сказала баба Таня. – Так, новенькие – кто тут у нас? – она поглядела на Осташова, – Володя и… – она выделила взглядом тощенького парня, – и Миша-студент. Значит, кладем все на весы и не трогаем, пока я не взвешу и не запишу, понятненько, да? Только потом можете переносить в ящики.

– А дальше куда? – спросил Паша-большой. – Как обычно, в морозилку?

– Нет, Степан Алексеевич сейчас позвонит и скажет, куда дальше. Может, машины подойдут, и сразу по магазинам отправим. Пока вот в ящики складывайте.

– Мужики, делимся, кто с каким бригадиром: трое – со мной, «Францию» носить, и трое – с Пашей-маленьким, наше, совхозное мясо таскать, – сказал Паша-большой, слезая с сиденья электрокара.

– Давай-ка лучше я с ребятами французскую говядину разгружу, – вкрадчиво сказал Паша-маленький (тот квадратный малый, что допытывался у Владимира, известно ли ему, чем отличаются телки России от телок Франции).

– Ага, разбежался, – весело ответил Паша-большой. – Очень ты умный.

– А че?

– Ты уже прошлый раз «Францию» тягал, так что теперь моя очередь, а ты иди нашу хреначить.

– Ой, ну и захреначу!

– Ну вот и захреначь!

– Да и захреначу!

– Ну вот и давай!

– Че «давай»?

– Хреначь – вот чего.

– Да захреначу, че ты.

По завершении этой содержательной дискуссии оба Павла подошли к вагонам. Паша-большой отпер засов раздвижной двери белого длинного изящного вагона, а Паша-маленький – замок двери вагона ржаво-бурого цвета, и они одновременно откатили дверные створы.

Осташов заглянул в ближайший, бурый, вагон, там висели подвешенные на крючьях четвертины коровьих туш. Владимир не без любопытства рассмотрел ярко красные кусищи с фиолетовыми печатями и сообразил, каким именно образом действовала разделочная пила мясника на бойне. Очевидно, она проходилась по обезглавленным и освежеванным тушам крестом. Сначала продольно – от форштевня до кормы прямо по килевой балке (по позвоночнику, стало быть). Осташов представил себе, как туша при такой операции раскрывается на манер раковины мидии и принимает вид бабочки с безмятежно расправленными крыльями. Далее разделочная пила разрезает образовавшиеся половины еще раз пополам, но уже поперек. Куски, таким образом, получаются двух типов: либо предплечье с примыкающими ребрами – штука, отдаленно напоминающая огромный аккордеон без одной клавиатурной боковины, либо бедро с частью таза – этакая бейсбольная бита циклопа.

Затем Владимир отправился на экскурсию к белому вагону. В нем Владимир увидел все те же четвертушки, или лучше бы сказать, четвертуши мяса. Правда, здесь они не висели, как в буром вагоне, а громоздились торосами на полу. Глядя на это мясо, Осташов понял, что имел в виду Паша-маленький, когда говорил о национальных особенностях пришедшей на разгрузку продукции. Французские куски на самом деле сильно отличались от российских. Прежде всего, размерами. Они были просто-таки чудовищными, исполинскими. Осташов, как неоднократно убеждался читатель, никогда не испытывал проблем с фантазией, но даже ему, легкокрыло передвигавшемуся в нереальных мирах, трудно было представить себе, какого роста могли достигать при жизни те заграничные быки или коровы, чьи части сейчас беспорядочно грудились перед ним.

Кроме того, французская говядина отличалась цветом. Точнее, мясо наверняка имело, как положено, здоровый цвет кумача, однако утверждать это с уверенностью было невозможно. Потому что все куски были тщательно запеленаты белой материей. Так, пожалуй, могла бы быть закутана древнеегипетская скотина (многотучная, не преминул бы подчеркнуть Гомер), забитая по случаю кончины фараона и замурованная вместе с его мумией в пирамиде, чтобы правитель, вздумай он закатить банкет в загробном мире, не испытывал недостатка в провизии.

Видимо, рассудил Осташов, французы оборачивают мясо материалом ради лучшей сохранности и чтобы соблюдались санитарные нормы.

– Ну, чего, Володь, увидал, в чем разница? – спросил, подходя, Паша-маленький.

– Да-а, вот это телки у них, – ответил Осташов. – Ну и ноги! Наверно, как у фотомоделей, от ушей растут.

– Ага, от рогов, ха-ха. И глянь – культурно, в чулках, как это тебе?

– Франция есть Франция.

– Ну и что, Володь, какое хочешь мясо таскать, наше маленькое, или французских монстров? – спросил Паша-большой, до этого стоявший рядом в молчании, и обменялся многозначительным взглядом с Пашей-маленьким, и хитро посмотрел на Осташова.

Владимир хотел без заминки ответить, мол, ему все равно, но в следующую секунду решил, что лица двух Павлов приняли лукаво-испытующее выражение неслучайно. Похоже, они считают, что ему, новичку, слабо носить крупногабаритные иностранные куски. Как бы не так!

– Я займусь «Францией», – небрежно сказал он, надевая рабочие перчатки. Да, черт возьми, его можно называть художником, а в последнее время – риелтером, и да, черт возьми, работать грузчиком ему еще не доводилось, но сейчас он всем тут покажет, что не относится к тем офисным хлюпикам, которые ничего тяжелее карандаша поднять не способны. Владимир чувствовал возбуждение, предстояло хорошенько физически потрудиться.

– Молодец, сообразил, где полегче, – сказал Паша-маленький, фыркнул и пошел к бурому вагону, так что Осташову пришлось лишь кинуть ему в спину: «Ничего себе – полегче! Да тут же не говядина, а бронтозятина какая-то!»

– Ладно, поперли, – сказал Паша-большой.

Он взялся за огромное бедро. Владимир вклинился рядом и ухватил такой же кусок. Замороженное до каменного состояния мясо тотчас стало студить руки. Паша-большой стащил свой оковалок с горы и понес, а Осташов задержался – поднять-то «Францию» он поднял, взял наперевес, вытащил из вагона, но вот нести ее оказалось не так-то просто. Тяжеленная мясная балка то клевала вперед, то, когда Владимир перехватывался, заваливалась назад, словом, вела себя, как бревно-качалка на детской площадке.

– Володь, ты, наверно, эквилибрист, – сказал Паша-большой, идя уже за следующим кусищем.

Осташов остановился и посмотрел, куда тот положил первое бедро – оно лежало на могучих напольных весах, что были установлены у стены. Владимир двинулся со своим бременем туда, но сделал лишь пять шагов и уронил ношу на пол. Павел за это время успел уже взять из вагона следующий груз, с которым и приблизился к стоящему в растерянности Осташову. И только сейчас Владимир обратил внимание на то, каким образом бригадир держал мясо. Пашин способ переноски длинномерных тяжестей в корне отличался от стиля, избранного Осташовым. Бывалый грузчик держал окорок, как знамя – вертикально, слегка облокотив о плечо, поддерживая «древко» на полочках ладоней.

«Здоровяк этот Пашка, – подумал, несколько приуныв, Владимир. – У меня кусман даже из-под мышки выскальзывает, а он его столбом несет и хоть бы хны – идет себе, улыбается». Меж тем, Паша-большой освободил одну руку и так, поддерживая бедро снизу лишь правой ладонью, достал из кармана платок, обстоятельно подтер нос и неторопливо убрал платок обратно в карман. Все было проделано, как мог заметить Осташов, явно напоказ – чтобы подразнить новобранца Владимира, глянь, мол, для меня это все равно что легонькая реечка. Ну ни дать ни взять гвардеец, который, как пушинку, держит коровью ногу, то есть нет – конечно, не коровью ногу, а винтовку, да – гвардеец, который держит винтовку «на караул», стоя в парадной шеренге на аэродроме во время торжественной встречи высокого иностранного гостя! «Издевается, – мысленно прокомментировал поведение бригадира Владимир. – Жопа! Еще и культурного из себя строит». Последнее замечание касалось эпизода получасовой давности: Осташов видел, как сморкался Паша-большой, стоя в отдалении, на асфальтовой площадке за рельсами. В тот раз бригадир при опорожнении носа если и рассчитывал на какой-либо резонанс, то, скорее, на воздушный, чем на общественный, и обошелся, как, собственно, и следовало бы ожидать от человека его специальности, без помощи платка. Используя пальцы, Павел от души, чуть ли не ревя авиалайнером, продул свои носовые турбины, после чего с восклицанием «Э-э-эх!» махнул рукой вниз, звучно ударив соплей о лед замерзшей лужи.

Однако, так или иначе, преимущество Павла, проходившее по графе «грузоподъемность механизма», было очевидно.

Тем временем двое других грузчиков Пашиной бригады, которые трудились на хладокомбинате, как и Осташов, по временному контракту, пронесли мимо свои доли «Франции». Они тоже успешно перемещали мясо по методу профессора Паши-большого – свечкой.

Владимир скис. Показательное выступление Павла с удержанием мясной кегли одной рукой произвело на него тягостное впечатление, но это бы ладно, Павел все-таки профессионал, он натренирован и умудрен. А вот легкая походка двух загруженных по ватерлинию своих же братьев-контрактников просто добила Осташова. Эти ребята, будучи с виду ничем не крепче Владимира, показывали себя настоящими молодцами. Их превосходство столь щедро подлило масла в огонь самоуничижения Осташова, что недалеко уже было до полного аутодафе. Единственное, что облегчило терзания Владимира – в этот момент на его глазах тщедушный Миша-студент, попавший в бригаду Паши-маленького, едва отчалив от бурого вагона, уронил кусок российского мяса и, раздосадованный, стал озираться по сторонам, как бы спрашивая: «Господи, и как же это мясо проклятое тащить?!» Теперь Осташов был не один такой неумеха – все лучше.

Ну а разрешил ситуацию Паша-большой, который великодушно пришел на выручку Владимиру. Советом.

– Я, когда первый раз мясо грузил, тоже офигевал тут на мужиков, как они эту байду ловко таскали, – доверительно сказал он. – А потом мне рассказали, как правильно надо делать и – амба, я скорей них стал бегать. Во – видал, как я держу? – Паша поглядел на Мишу-студента и махнул ему рукой. – Слышь, ты, студент, ты тоже посмотри, как надо браться. Вот глядите, главная фишка в чем? Чтобы центр тяжести этой хрени контролировать. А для этого надо ее торчком держать, просекаете? Чтоб вся тяжесть ложилась на одну точку, на руки, ну, и немножко на плечо. И руки не сгибайте, держите их вытянутыми. Давайте, попробуйте, как я – сами зацените, я гарантирую.

Осташов взялся правой рукой за узкую часть оковалка и приподнял ее, а левой рукой поддел говяжью шпалу ближе к середине. Затем рывком вскинул кусок и, резко подсев, взял вес на грудь в точности как Павел, и выпрямил ноги.

– Ну? – спросил Паша-большой.

Держать мясо и в самом деле было существенно легче, чем раньше, и Осташов сообщил об этом своему учителю.

– Ну во, – одобрил Паша. – Ништяк же, правда?

– Я балдею, надо ж, как легко, оказывается, – искренне ответил Владимир.

– И то же самое – с другими кусками, которые с ребрами. Вопрос технологии. Ты меня слушай – я херню не сморожу.

В этот момент Миша-студент наконец собрался с духом и тоже попытался взять коровье бедро так, как показал бригадир, но мясо у него снова выскользнуло и упало. Паша-большой со вздохом презрения отвернулся и сказал себе под нос:

– Студент.

Осташову на память пришел эпизод из детства, как он бегал с пацанами наперегонки на самодельных ходулях и почти всегда приходил к финишу последним, пока однажды случайно не сделал открытие, потрясшее его до глубины мальчишеской души. Он вдруг обратил внимание вот на что. Оказывается, чтобы быстро передвигаться на этих деревяшках, надо не просто держаться за них, а все время подтягивать их руками вверх, обеспечивая плотное прилегание боковых подпорок к ногам. Специально прибитые к ходулям подпорки, таким образом, почти срастаются с ботинками и становятся как бы вторыми подошвами, в целом же ходули обретают совершенно новое качество – они превращаются в почти естественное продолжение ног, и перемещение на них становится не тяжким испытанием с намозоливанием ладоней, а легкой прогулкой. Открытие сразу вывело Володю в безусловные фавориты всех дворовых гонок. А всего-то и надо было – знать, как правильно действовать на ходульной высоте. Вопрос технологии, это Паша точно подметил.

Дальше работа пошла спорей. Грузчики укладывали по три-четыре куска на весы, баба Таня, двигая цилиндры-гири на мерной планке, определяла вес, записывала его, затем мясо перемещалось в ящики. При этом баба Таня постоянно отходила в сторону – она одновременно обслуживала и вторые весы, куда приземлялась перед отправкой в ящики отечественная говядина, которую носила бригада Паши-маленького.

Трудились безостановочно. Шутки-прибаутки, которыми поначалу то и дело обменивались грузчики, стали потихоньку сходить на нет, и вскоре уже мужчины балагурить перестали вовсе. Только изредка матерились. Причем Осташов слышал, что в соседней бригаде ругаются чаще. Они там все, включая даже бригадира Пашу-маленького, почему-то беспрестанно роняли мясо и, соответственно, отпускали приличествующие случаю краткие комментарии.

Через некоторое время Осташов притомился и, оглядевшись, увидел, что и остальные члены бригады тоже устали. Однако темпа никто не сбавлял. Вагон требовалось очистить быстро, поскольку, как объяснил Паша-большой, он, вагон, еще до разгрузки где-то задержался, и теперь, если они проволынят и задержат транспорт, хладокомбинату придется выплачивать железной дороге неустойку.

К этому времени Осташов заметил краем глаза, что соседняя бригада испарилась в неизвестном направлении. Куда они делись? Отдыхать, что ли, свалили? Вот так – одни прохлаждаются, а другие пашут и пашут. Впрочем, намекать Паше-большому насчет перекура Владимир не стал, а сам бригадир бегал, как заводной, и знай себе остальных членов бригады подгонял.

Уровень белых глыб в вагоне заметно упал, а вскоре мясо вообще осталось лишь на дне, и поднимать куски стало невмоготу. Тогда грузчики по команде Паши принялись действовать иначе. То есть носили-то «Францию» по-прежнему в одиночку, но прежде чем взяться за свой кусок, каждый помогал приподнять и вскинуть ношу на грудь товарищу.

Причина исчезновения бригады Паши-маленького выяснилась сразу после того, как было покончено с французской говядиной.

– Мужики, никуда не отходим, перекуриваем и вперед – разгружать Россию, – сказал Паша-большой.

– А те-то ребята почему не доработали? – спросил Осташов.

– Их угнали мороженое в машину закидать. Баба Таня команду передала, ты не слышал, что ли? Ты, наверно, в это время в вагоне колупался. Не переживай, Володь, они на нашу долю мороженое тоже притащат.

– Вообще-то я про это и не думал, – сказал Владимир.

– А тут и думать нечего – стырят как миленькие, – сказал бригадир. – Пусть только попробует Паша-маленький порожняком здесь появиться – мы его моментом в морозильную камеру на ночь оформим.

Докурив, бригада отправилась ко второму вагону. Вот когда Осташов наконец понял, почему Паша-маленький с такой неохотой шел на разгрузку российской продукции и почему похвалил его за сообразительность, когда он вызвался носить «Францию». Все было просто. Несмотря на меньшие габариты, мясо из бурого вагона гораздо труднее поддавалось переноске, оттого что было не мороженным, а свежим, то есть охлажденным: мягкие куски так и выскальзывали из рук – успевай только отскакивать, чтобы ноги не отшибло.

Конечно, дело до некоторой степени облегчалось тем, что мясо в этом вагоне не приходилось поднимать с пола: оно висело на крючьях – как раз на уровне груди. И, более того, крючья крепились на роликах, которые катались на рельсах, протянутых под потолком вагона, а потому куски можно было, еще не сняв с крюка, подтягивать прямо к двери. Но все равно скользкость мяса напрочь затмевала и обесценивала это удобство.

Через полчаса-час, намучившись и наматерившись, окончательно взмокнув изнутри от напряжения и заляпавшись снаружи сочившейся из мяса кровью, бригада рухнула курить на перевернутый ящик-поддон.

– Нормально-нормально, мужики, – хрипло подбодрил коллег Паша-большой. – Скоро пойдем в раздевалку, в тепле отдыхать.

– Ну что, Паша, закончили уже? – спросила баба Таня, стоявшая в стороне, у весов.

– Да кажись, немножко осталось, – ответил бригадир. – Дух переведем и докидаем.

Тем временем в конце платформы показались силуэты, в которых Осташов, при их приближении, распознал Пашу-маленького со товарищи. Они действительно принесли целый ящик мороженого и предложили угощаться.

Никто из сидящих не шелохнулся, есть не хотелось.

Осташов уставился себе под ноги, в бетон платформы.

Перед внутренним взором Владимира все еще шла разгрузка. Многие ящики у стены были уже полны российской говядины, а сверху на мясо грузчики продолжали кидать все новые куски. Красное с кровью мясо шмякалось на мясо. Мясо – на мясо, мясо – на мясо, с характерным тяжким шлепком.

Осташову в этом виделось и слышалось что-то телесно-чувственное, почти эротичное. Окровавленная плоть исполняла гимн жизни, будто музыкальный ансамбль, состоящий из одних только глухих ударных инструментов.

Это могло бы показаться странным, но ощущения Владимира были именно таковы: мертвечина ударялась о мертвечину, играя туш во славу бытия.

Интересно, подумал Осташов, какая связь между этим мертвым мясом в крови и любовью? Между смертью и любовью какая-то связь точно есть, смерть и любовь определенно ходят в этом мире одной тропой.

Затем он без всякого перехода вспомнил улыбку Русановой.

И подумал: может, хватит уже злиться на Аньчика? Может, позвонить ей? Просто спросить, как дела?

Нет уж, перебьется. Пусть сама первая звонит, раз сказала: «Не звони».

– Там в вагоне еще одна нога висеть осталась, – устало сказал один из грузчиков-контрактников Павлу и кивнул на вагон.

– Знаю. Ты тут… это… рот закрой, ха-ха, береги силы, нам еще сегодня таскать и таскать до утра.

– Слышь, баба Тань, – обратился Паша-большой к учетчице. – Мороженого хочешь? Нет? Ну, смотри. Слушай, ты бы позвонила уже Степан Алексеичу, спросила, что дальше-то – в морозилку это все пихать или как? Нам немного доразгрузить вагон осталось.

Баба Таня зевнула и пошла в свою каморку.

Паша-большой быстро зашел в вагон.

– Ну чего ты встал, как пень? – сказал он из вагонного мрака Паше-маленькому. – Отдай ребятам мороженое и – шустро сюда, помоги мне с мясом.

– Блин, да сам, что ли, не справишься? – ответил тот, не двигаясь.

Паша-большой сделал удивленное лицо и по кругу оглядел сидящих контрактников, словно бы призывая их в свидетели неслыханной наглости второго бригадира. Осташов, памятуя о том, что Паша-большой в трудную минуту выручил его дельным советом, посчитал себя обязанным подсобить наставнику и направился в вагон.

– Ты чего? – удивленно спросил его Паша-большой.

– Давай я помогу, тут же всего-то одна нога осталась.

– Да ничего, мы сами справимся, – ответил, слегка смутившись, Паша-большой и яростно прошипел Паше-маленькому:

– Шевелись, твою мать, бабка Танька сейчас вернется.

– А-а, ты в смысле…

– Х.. на коромысле!

Долее Паша-маленький ждать себя не заставил. Он прошагал в вагон, и Осташов увидел, как бригадиры, не снимая говядину с крюка, вдвоем взялись за нее снизу и, словно чемодан на верхнюю полку в купе, закинули бедро под самый потолок – на металлические балки, по которым катались ролики с крючьями. Их движения при проведении этой странной операции были слаженными и отработанными. Оба тут же покинули вагон, причем Паша-большой, проходя мимо Владимира, спросил его утвердительным тоном:

– Ты же ничего не видел?

– Не видел, – ответил, проявив сообразительность, Осташов.

В дверях каморки показалась баба Таня.

– Степан Алексеич говорит, ничего пока трогать не надо, – сказала она, обращаясь к бригадирам. – Так что отдыхайте мальчики.

– Ну мы пошли в раздевалку, – сказал Паша-маленький.

Он скрылся в воротах, из которых выезжал на электрокаре Паша-большой, и все остальные грузчики потянулись вслед за ним. Только Паша-большой остался и закурил еще одну сигарету, и его примеру последовал Осташов.

– Ой, Паш, а куда ж ваши соколики-то уходят? – спросила баба Таня. – Ты ж говорил, там еще доразгрузить что-то надо. Или вы с Володей управитесь?

– Нет там больше ничего, это я ошибся. Звони, пусть забирают вагоны.

– Как же так? У меня тогда недостача получается по накладной.

– Ну недостача – значит, пиши, что недостача. При тебе же все кидали. Не веришь – иди и сама посмотри.

Баба Таня, недовольно бубня что-то себе под нос, зашаркала к бурому вагону. Заглянула в него, повернула голову налево, затем – направо.

– Да, все чисто… Ну ладно, что ж поделать? – сказала она и ушла к себе, закрыв дверь.

– Я тут крысу видел, вон там по платформе пробегала, – сказал Осташов Паше-большому.

– Здесь этих тварей полно.

– Мне одна крыса нужна.

– Живьем?

– Ну да. Надо поймать. У меня друг – фотограф, журналист. Ему для съемки крыса нужна, и он так и думал, что на комбинате они должны быть, ну и попросил меня, если получится, принести ему.

– Во, блин, дает. Ну пусть сюда приходит и снимает.

– Нет. Ему надо снять, чтоб она по улице бежала.

– А-а-а, понятно. Ну поймай, если сможешь. Как ты ее – не знаю даже…

– Я знаю как. Мы в детстве мышей ловили банкой. Но здесь нужных банок нет. Мне, вместо банки, небольшой такой ящик подойдет, деревянный. Нигде тут не видел?

– Ящик?

– Ну, потому что картонную коробку она же быстро может прогрызть. А деревянный ящичек – нет. А лучше всего, конечно – большая консервная банка, из-под сельди такие здоровые бывают, знаешь?

– Ну-ну, знаю. Я такую как раз видел. Где только? А! Вон туда иди, – Паша-большой показал пальцем на угол стоящего рядом двухэтажного здания. – За этот склад зайдешь, увидишь: хлам всякий валяется. Я там проходил сегодня мимо, и встал поссать, и увидел. Точно – валялась там банка. Ржавая только, но для твоего дела подойдет.

Осташов зашел за вагон, спрыгнул с платформы и двинулся в указанном направлении.

Зайдя за угол склада, он остановился. Место было неосвещенным. Вернее, оно освещалось, но только отчасти – косыми лучами прожекторов, установленных на крыше промышленного здания, которое находилось за пределами хладокомбината, за бетонным забором. Немного постояв в полумраке, пообвыкнув, Владимир стал искать банку и довольно скоро нашел. Он поднял ее, придирчиво осмотрел – банка была что надо – и положил на землю. Потом отыскал там же кусок алюминиевой проволоки и принялся изготавливать рычаг для крысоловки. Сначала Осташов распрямил проволоку, присел к банке, отмерил по ней нужную длину – примерно полтора баночного радиуса – и, сгибая и разгибая в намеченном месте, отломал излишек. Затем дважды под прямым углом загнул проволоку: сантиметра два с одного края и сантиметров десять – с другого. Получилось что-то вроде скобы с неравными по длине концами.

Пока Владимир делал рычаг, он увидел, как в отдалении открылись всаженные в бетонный забор железные ворота. В эти ворота змеились рельсы, по которым электровоз вернулся за порожними вагонами. Когда Владимир собирался идти с готовым рычагом и банкой назад, электровоз уже подцепил вагоны и медленно отъехал от корпуса хладокомбината, и перед неспешно возвращающимся Осташовым полностью открылась платформа, на которой стоял в одиночестве Паша-большой. Бригадир лихо дважды свистнул, и откуда-то из-за ворот, в которые локомотив увлекал вагоны, раздался ответный свист, тоже дуплетный. Зная, куда делся последний кус охлажденной говядины при разгрузке, нетрудно было догадаться, что кроется за этим в меру художественным пересвистом: Паша-большой давал знать кому-то за пределами хладокомбината, что можно принимать запрятанный под потолком бурого вагона гостинец, и этот кто-то, несомненно, находившийся в сговоре с Павлом, рапортовал, что сигнал принят.

Паша-большой тут же развернулся и потопал в раздевалку.

Осташов, взобравшись на безлюдную платформу, прошелся вдоль ряда ящиков с охлажденной говядиной, остановился и уставился на мясо.

Он снова представил себе, как грузчики кидают одни туши на другие. Мясо – на мясо, мясо – на мясо. Шлеп, шлеп, шлеп. Сочно, с оттяжкой. Шлеп, шлеп.

Смерть и любовь. Чем же они связаны? Неужели все объясняется примитивно: смерть отбирает жизнь, а любовь дает ее. Это как-то слишком просто. Это объяснение подходит для какого-нибудь научно-популярного фильма Би-Би-Си о дикой природе. На экране кабан трахает свинью, потом показывают свинячью семейку через несколько месяцев: тот же боров с той же хрюшкой, а рядом пасутся их поросята. Потом демонстрируется, как обоих взрослых задирает тигр. Ну а после на экране – выводок поросят, которые остались жить. Бодрый диктор за кадром рассказывает о том, что смерть одного существа ничего не меняет для популяции диких свиней, поскольку перед тем как погибнуть, особи уже успели дать жизнь новому поколению. И талдычит зрителям о том, что смерть этих бедняг имеет практически тот же смысл, что и их любовь, поскольку дает жизнь другому зверю – тигру…

Ну разве можно вот так, тупо, толковать о том, в чем состоит связь между такими неуловимыми, таинственными явлениями, как смерть и любовь? Разве в этом разгадка двух мировых загадок? Бред, так не может быть.

Ладно, согласился сам с собой Осташов, это бред. Но тогда в чем разгадка?

Владимир вспомнил Анну и подумал, что нечто, мешавшее ему добиться ее, нечто важное, но по какой-то причине недоступное его пониманию, вот-вот прояснится… Мясо – на мясо, мясо – на мясо, мясо – на мясо… Что же он не понимает? Нет, мысль ускользает, как охлажденная коровья нога из рук… Нет… Ничего не получается. Черт, ничего не понятно в этом мире.

Владимир шагнул к ближайшему ящику с говядиной, оторвал от разлохмаченной кромки одного из оковалков кусочек мяса, отошел подальше, в мало освещенное место платформы. Здесь он увидел кучку непонятного назначения металлических деталей, обрезков труб и чего-то еще в этом духе.

За кучей, в темном уголке, Осташов и установил на бетонном полу свою ловушку.

Конструкция была простой и эффективной: край перевернутой вверх дном жестянки опирался на длинный конец алюминиевой скобы, а короткий конец этой скобы с насаженным на него кусочком мяса находился глубоко под банкой. Итак, стоит крысе залезть под жестяные своды, приветливо приподнятые с одной стороны, и дернуть за кусок мяса, как алюминиевая подпорка сдвинется и банка прихлопнет ворюгу.

Смущал Владимира только малый вес банки. Какой-нибудь малохольной мышке, конечно, из-под нее не выбраться, а крыса, если проявит свои лучшие прыжковые и силовые качества, пожалуй, перевернет банку и освободится.

Осташов огляделся, и взгляд его наткнулся на валявшийся неподалеку старый рыжий кирпич. Общеизвестно, что старый, с отбитыми углами кирпич можно обнаружить где угодно – столько к сегодняшнему дню человечество напродуцировало этих параллелепипедов. Владимир сказал: «О! Класс!» – и аккуратно, чтобы не свалить алюминиевый рычаг, поставленный на боевой взвод, положил кирпич на банку. Ну вот, теперь можно быть уверенным, что, когда перед крысой опустится железный занавес, она не улизнет.

«Нет, смерть тут ни при чем, наверно, – подумал Осташов, вспомнив свои размышления о взаимосвязи между любовью и смертью. – Любовь – это никак не смерть, скорей всего. Может, любовь – это воровство? А человек же – не кусок говядины, чтобы его закинуть на карниз под потолок вагона и украсть, поэтому все так и сложно».

Глава 26. Старая, проверенная, очень хорошая камера

Милицейский фургончик с маленьким зарешеченным окошком на задней двери свернул с Садового кольца направо, на Цветной бульвар, затем, не доезжая до цирка, повернул еще раз направо, в короткий переулок, проскрипел шинами по снегу и разбросанному мусору мимо помойных баков и остановился в тупике у старого трехэтажного кирпичного здания.

Со стороны переднего пассажирского сиденья из автомобиля вылез милиционер со щеками, в которых тонули уши, и с шеей, которая своей державностью даже затмевала внушительность щек. Впрочем, фигуру его нельзя было назвать рыхлой, в страже порядка угадывался бывший спортсмен, скорее всего, тяжелоатлет. Зажмурившись и открыв рот в протяжном, все набирающем широту зевке, медленно вынимая на ходу связку ключей из кармана, он дотащился до заднего торца автомобиля, завершил колоссальный зевок львиным ревом и таращеньем глаз и отпер тюрьму на колесах. Как только рот милиционера захлопнулся, дверца камеры распахнулась, и на землю спрыгнул – руки в наручниках за спиной – Григорий Хлобыстин. За ним выскочил второй конвоир – неброской наружности, но подтянутый, справный, словом – идеальный милиционер.

Они прибыли к учреждению, от которого за километр веяло тоской и жизненными тяготами. Во всяком случае, стоявшие у входа несколько посетителей разного возраста и пола хранили на лицах выражение, не оставлявшее сомнений – дискотеки здесь не предвидится. Кто-то угрюмо курил, кто-то, держа в подрагивающих руках официального вида бумаги, с печалью глядел себе под ноги, кто-то тихо переговаривался, бросая по сторонам затравленные взгляды.

Хлобыстин, однако, держался совершенно иначе. В сопровождении двух вышеописанных милиционеров он прошел мимо висевшей на стене таблички «Тверской районный суд г. Москвы» и водвинулся внутрь, как завсегдатай, ступающий за порог родного пивного бара. Словно он в предвкушении приятного вечера и лишь несколько удивлен новым дизайном входа в любезное сердцу заведение, да вот еще руки отчего-то за спиной свело. В этом был весь Григорий, неунывающая натура: на его лице при любых ситуациях, как правило, читалось одно – уверенность, что его ожидает что-то приятное, вроде вечера в пивной. Конечно, обстоятельства могли добавить к этой доминанте чуточку той или иной краски, какой-то оттенок настроения. Но не более.

* * *

На зеленом поле бильярда лежали рядом два шара песочного цвета и морская раковина, примерно тех же размеров и наружной окраски, что и шары. Ракушка выполняла функцию пепельницы – из ее красно-оранжевого нутра, от тлеющего края сунутой туда сигареты, вверх скользила сизая ленточка дыма, которая теряла на определенной высоте строгость и прямоту и завихрялась кудреватым барокко.

Осташов стоял спиной к бильярдному столу, опершись подмышкой о посох-кий, и глядел в темное окно. На улице было холодно, старые окна закрывались плохо, и стекла наружных рам заиндевели настолько, что их нижние углы заросли веточками ледяных узоров.

Владимир был один на втором этаже бывшей (и будущей) церкви, а ныне пока еще мультипликационной студии. Через некоторое время он вышел из оцепенения, обернулся к столу, взял сигарету, пустил дым под зеленый абажур и положил кий на сукно, а сигарету – назад в пепельницу. Затем, обогнув бильярдный стол, подошел к журнальному столику, взял с него бутылку минеральной воды, отпил, но не поставил ее на место, а вернулся с ней к окну. Здесь он еще раз отпил минералки и вспомнил, как однажды в детстве, в суровые монгольские морозы, увидев на стекле такие же перистые побеги, решил усилить эту красоту, придать ей роста и масштабности.

Долго маленький Володя не размышлял, понятно было, что если перед тобой лед, то нарастить его просто – надо добавить холодной водички. Чтобы узоры не растаяли от излишков воды, действовал он осмотрительно, по чуть-чуть: изо дня в день приносил на подоконник кружку с водой, смачивал в ней пальцы и стряхивал капли на оконную морозь. И его настойчивость была вознаграждена, к Новому году на стеклах уже кустились мощные, чуть не в пол-окна пампасы. Попытки родителей вернуть окну статус-кво были нейтрализованы мелкой ложью о том, что-де это в школе задали такое домашнее задание – вырастить и зарисовать в альбом природное явление «Мороз», и, мол, он, Володя, хочет, чтобы у него был самый лучший рисунок.

Боже, как играли эти узоры на утреннем солнце! А как стали искриться и переливаться ледяные грани по вечерам, когда рядом с окном отец установил елку с электрическими гирляндами! Лампочки на елке были мелкие и разноцветные, как леденцы «Монпасье» в жестяной коробочке (военторговский магазин, прилавок справа). Лампочки мигали, и ледяные узоры на окне жили своей жизнью. Сложнейшие всполохи, беспрерывное перетекание света, разбегание и скрещивание цветных лучиков – завораживающее зрелище! Альбом Володи, в итоге, пополнился не одним, а целой серией рисунков, посвященных ледяным папоротникам. Правда, это был альбом не для школы. Это был секретный альбом для души, который он, стыдясь неумелости своих художественных опытов, прятал даже от родителей. Тот самый альбом, где после похода на монгольское кладбище появился рисунок, изображающий череп с фиолетовыми ирисами в глазницах.

Странное дело, подумал, отпивая еще минералки, Осташов, в Монголии он прожил всего два-три года, а затем, как и до этого, жизнь семьи протекала (вслед за службой отца) в других местах – Ташкенте, Курске, Ростове-на-Дону и так далее. Почему же сейчас, когда он вырос, из всего длиннющего кочевого детства, в котором было как минимум пять длительных стоянок, чаще всего вспоминаются случаи именно «монгольского периода»? Непонятно. Возможно, необозримые степи Монголии были воплощением скитаний, к которым он так привык? Собственно, он и сейчас не раз ловил себя на мысли, что не понимает, что такого особенного находят люди в том, чтобы иметь родной очаг, дом. Ему были чужды эти чувства. Наоборот, его постоянно куда-то тянуло, иногда он почти физически ощущал некий ветер воли и странствий, толкавший в спину и продувавший его насквозь – даже грудь холодило от этого волшебного сквозняка, свистящего в дыру на месте сердца.

Осташов оглядел подоконник. В правом углу особняком лежали молоток, пассатижи, отвертка и моток синей изоленты. Дежурный набор завхоза, подумал Владимир. Все остальное пространство подоконника было усеяно всякой ерундой – бумажками, старыми журналами и газетами, огрызками карандашей, частями сломанной авторучки… Среди прочего тут была также истрепанная рисовальная кисточка, из которой торчало не больше половины первоначально имевшихся волосинок. Осташов взял ее, открыл внутренние рамы окна и, как бармены при составлении коктейля льют напитки по лезвию ножа на стенку бокала, так и он, используя кисточку, стал из бутылки по капле пускать минералку на стекло внешней рамы, чуть выше ледяных узоров. Капли потекли по стеклу медленными слезами, оставляя по себе хрустально-прозрачные стылые следы, которые чем-то напоминали свежие мазки красок на картине. Дело шло потихоньку, и это было залогом успеха в создании ледяной композиции.

Осташов обратил внимание на то, что картинка растет по своим законам: где-то, куда он направлял капли, водица скользила и скатывалась до оконной рамы, почти ничего не добавляя к узору, а где-то мгновенно давала всходы изморози. И это никак невозможно было изменить. Казалось, Владимир со своим поливом был всего лишь ассистентом, подмастерьем какого-то неведомого художника – кого-то, кто и являлся настоящим творцом рисунка.

Интересно, подумал Осташов, а ведь так и в моей жизни все происходит. Как я ни трепыхаюсь по поводу решения каких-то проблем, они решаются не всегда в то время, когда я изо всех сил стараюсь решить их, а решаются как бы сами и в свое время, когда им приходит время решаться. Владимир вспомнил, что и его наиболее удачные картины, которые висят дома на стенах, тоже рождались как бы сами собой. Он мог долго и безуспешно биться над каким-то фрагментом композиции, а потом вдруг приходило решение, как бы подсказанное самой картиной и – сразу все вставало на свои места, и становилось ясно, что только такое (и никакое иное!) решение и требовалось.

Может, подумал Осташов, и насчет Аньчика суетиться не стоит – придет момент, и она станет моей? А что, если – наоборот? Может, сейчас как раз идет время, после которого придет момент, и она окончательно отвернется от меня? Это предположение Владимиру очень не понравилось, но он не мог не признать, что логика в нем присутствовала: если допустить, что рисунок жизни растет, как ледяной узор на стекле – по своим законам и по замыслу кого-то еще, то… Какого черта?! Осташов рассердился на себя. Так дойдет и до того, что начну рассусоливать тут про замысел и, блин, промысел божий. Бред!

Он отложил кисть и принялся понемногу орошать стекло, приставив к нему горлышко бутылки. Осташов понимал, что, пожалуй, напрасно так поступает, но все равно продолжал и, в конце концов, переборщил с наливом воды: теперь она уже не успевала студенеть и сворачиваться и, вместо того чтобы наращивать, стала размывать и истончать стрельчатый орнамент льда. На планке оконной рамы и даже на подоконнике сгруппировались лужицы.

Владимир отставил бутылку и вздохнул. Снова взял кисть и стал рассматривать ее. Затем обмакнул кисточку в лужице на раме и начал водить ею по стеклу. Почему такое долгое, долгое время совершенно не хочется рисовать? Рука не тянется к кистям, а те – к холстине. Ни малейшего желания. Как не было, так и нет. Чертова Аньчик! Душит, будто анаконда, вместо того, чтобы вдохновлять. Хотя при чем тут Аньчик? Рисование было заброшено еще до знакомства с ней. Почему?

Причина была на поверхности: полная потеря ориентиров и ценностей в жизни. Он вырос в одной стране – СССР, а теперь внезапно, никуда не эмигрируя, стал жить в другой – РФ. Сократилось не только количество букв в аббревиатуре и земель в государстве. Принципиально изменилось качество пространства, в котором оказались все его жители, и он, Владимир, в том числе. Он присягал на верность делу строительства коммунизма, когда вступал в октябрята, и затем, когда вступал в комсомол, и позже, когда принимал присягу защитника социалистического Отечества в армии. Клялся защищать Родину от мира капитала. И хотя накануне развала Союза всем уже было очевидно, что страна зашла в тупик, сама идея создать рай на земле, желанность справедливости, равенства и братства от этого не потускнели. Ибо как могут потускнеть эти ценности? Кто вменяемый скажет, что он против справедливости? Против равенства всех людей?

Владимир остро ощущал, что стал отступником. Предателем. Его мучила совесть, при том что одновременно Владимир не считал, что лично он кого-то или что-то предал. Он ведь ничего не делал такого, что могло бы повлиять на развитие эпических событий в стране. Он всего лишь жил. Как все вокруг.

Любил ли Осташов свою Родину? Да. Безусловно. Всегда так было. Но теперь любить ее становилось все труднее. И за ее прошлое, и за настоящее. Да и будущее виделось не очень-то лучезарным. Не очень-то заслуживающим любви.

«Спокойная совесть, любовь – это такие же ресурсы человеческой жизни, как время, деньги, физическая сила, острота ума», – подумал Осташов. При определенных обстоятельствах дефицит каждого из этих ресурсов может привести к тому, что человек становится беспомощным, не может с толком распорядиться остальными своими возможностями, он начинает совершать глупости или просто застывает, перестает двигаться вперед. «Вот и я застыл, – решил Владимир. – Это чувство вины непонятно перед кем и перед чем парализует мои мысли. В точности как в случае с Анчиком. Я дал ей все, какие только можно, клятвы. Потому что был уверен, что это правильно. И это дей ствительно правильно. Я же люблю ее. Какой вменяемый может не любить ее? Но что теперь со всем этим делать?»

От окна веяло таким холодом, что у Осташова начали стыть руки.

– Здоровеньки булы. Ты что это там высматриваешь? – послышался не очень бодрый голос Василия.

Владимир бросил кисть, прикрыл внутренние рамы окна и, обернувшись, увидел друга. Наводничий уже не только вошел, но и поставил на пол кофр с фототехникой, и теперь снимал куртку.

– Здорово-здорово, – поприветствовал его Осташов и тут же обратил внимание на букет цветов в целлофановой обертке, который откуда ни возьмись появился на тумбочке, что стояла близ двери – точнее, не на тумбочке, а на старом кожаном сиденье с пружинами внутри, что шапкой лежало на тумбочке Букет был скромный – три тюльпана. Василий перехватил вопросительный взгляд Владимира, и едва тот собрался спросить, кому предназначены цветы, опередил друга:

– Ну, что ты тут делаешь?

– Да… ничего.

Наводничий взял букет в руки, уселся на сиденье, и сиденье под ним со скрипом спружинило.

– Интересно, откуда здесь эта фигня? – спросил Василий, похлопав рукой по сиденью и начал качаться на нем вверх-вниз. – Может, из метро, там в вагонах такие же. Балдежное креслице, да? Как на лошади едешь.

– Ну-с, партеечку, сэр? – предложил Осташов. Он не стал озвучивать свой вопрос: было понятно, что давать пояснения насчет букета Наводничий не расположен.

– А завсегда, – ответил Василий и, положив букет на сиденье, принялся вынимать шары из бильярдных луз.

Однако минуту спустя, когда Владимир снова бросил невольный взгляд на цветы, Василий, заметив это, сказал:

– Эх, хотел, понимаешь, подарить девушке букет, но на месте ее не оказалось. Да и наплевать. Кто первый разбивает? Ну я, так я, раз тебе все равно.

– Мне не все равно, я тоже первым хо…

Наводничий сделал удар.

– Чу, – закончил фразу Осташов.

Василий чертыхнулся – ни одна луза не отяготилась. Впрочем, шары после удара расположились на столе таким образом, что и для Осташова легких вариантов не обозначилось.

– Ну хоть тебе ничем не помог, – почти зло сказал Василий. – Это тоже приятно. Даже не менее приятно, чем самому закатить.

Владимир окинул взглядом стол. Логика игры подсказывала, что, если уж не получается попасть в лузу наверняка, то следует отыграть осторожно, чтобы, по крайней мере, не предоставить хороших шансов противнику. Однако Осташов без раздумий сделал широкий жест – сильно разбил наиболее кучное скопление шаров, ни один из которых в лузу не пал, а вот у Василия глаза стали разбегаться от обилия возможностей.

– Ты очень расстроился из-за девушки, да? – сочувственно спросил Владимир.

– Еще чего, из-за телки расстраиваться, – сказал Наводничий, безуспешно пытаясь скрыть, что на самом деле уязвлен. – Не везет в любви – повезет в игре.

Он ударил по шару, который находился почти в объятиях одной из угловых луз, да так, что в нее закатился не только этот шар, но и «свояк». Наводничий улыбнулся, что порадовало Осташова, который уже давно сделал вывод: в случае с Василием никакое лекарство не помогает справиться со скверным расположением духа быстрее и лучше, чем удачная игра на бильярде.

Наводничий вынул шары из лузы и положил их на специальную полочку, прикрепленную к стене. Было видно, что он доволен и преисполнен гордости. Затем он обратился с кием к столу, забил еще один шар, присовокупил его к первым двум, и, сделав шаг назад, стал любоваться полочкой. Лицо его сияло детским счастьем.

– А что за девушка-то, если это, конечно, не тайна? – спросил Владимир.

– Да-а… нет, какие тайны от своих? Здесь, в студии, работает одна. Монтажершей. Алена ее зовут.

– Это какая?

– Светленькая такая, фигурка резная, шахматная. Ну, которая часто задерживается тут до вечера.

– А-а, ну-ну, я понял, о ком ты. Да, ничего так девушка. Очень приятная.

Память Осташова в момент предоставила его внутреннему взору портрет Алены. Девица была действительно мила, гибка, короткая стрижка подчеркивала стройность ее фигуры, а глазки всегда играли озорным блеском. Разве что губы тонковаты, да и то – если судить о них в отдельности. В целом же следовало признать, что именно такие губы на этом лице уместны и придают всему облику дополнительное очарование. Словом, было неудивительно, что друг поддался шарму этой девушки.

– Ты на нее запал, что ли? – спросил Владимир.

– Ну, как тебе сказать? Во всяком случае, хочу ее подснять. Но она что-то не снимается. Хотя я-то бабцов различаю, и я, например, четко знаю, что она телка съемная. Я ее, голубу, насквозь вижу. Но вот что-то как-то… Динамит меня, короче.

– Ну раз съемная, то снимется. Просто ты пока не под тот настрой ей попадаешься. Не переживай.

– Да я и не переживаю. Потому что у меня есть отличное средство от переживаний. Я сегодня себе на квартиру выпишу Алину. Помнишь ее, она проявщица в «Кодаке», который в Ветошном переулке?

Осташов вспомнил и эту девушку. Алина – широкая, крепкая спина, при которой, как ни странно, ее фигура оставалась очень женственной и притягательной.

– Это где мы с тобой первый раз встретились? Когда ты мумию скифа снял, а потом там пленку проявлял?

– Она самая. Приглашу к себе Алину. Какая разница – что Алина, что Алена. Туалет и ванная у меня уже отремонтированы и оборудованы, все там новенькое, импортное. И я тебе, кстати, не говорил – позавчера я себе нормальную кровать наконец купил. Так что надо будет ее обновить. Во-от… Алина, она – простая, спокойная, и вообще как друг. Она для меня самое классное средство от негатива. Любой негатив и проявит, и промоет, и закрепит, ха-ха. А Алена… Нет, я, естественно, еще наверно попытаюсь, но… думаю: а не пошла она уже к черту?

– Быстро ты решил сдаться. Даже не похоже на тебя.

– Я не быстро сдаюсь, я быстро соображаю. Вон видал, букет ей купил?

– Ну?

– Причем я днем ей сюда звонил, и сказал ей, что приду с букетом, и она вроде бы так согласилась дождаться меня.

– Ну и что?

– А то, что я потратился впустую. А это – самый главный показатель в отношениях людей. Деньги – все, остальное – слова. Ну, или время – все, остальное – слова. Если ты тратишь деньги или время впустую, значит – в жопу такие дела. Но в основном, конечно, деньги. Деньги никогда не врут.

– Ну, в общем, логично. Говорят же, что время – деньги, – сказал Владимир и подумал: «Вася ударился в философию – пришел в норму».

– Нет, я бы все-таки между ними знак равенства не ставил. Если их взять отдельно от всего – деньги и время, то тогда так: деньги – все, время – ничто.

Наводничий, между тем, забил еще один шар (это был уже пятый по счету), и очевидно, желая переменить тему, спросил:

– Слушай-ка, Вованище, а Гриша, я смотрю, так и не проявился?

– Нет. Я сегодня уже звонил ему домой, – ответил Владимир, вынимая шар из лузы и отправляя его к Васиным трофеям на полку. – Жена – как и раньше: говорит, что не знает, куда он делся. Темнит. Как выражается Гришка, ушла в несознанку.

– Сколько его уже нет, почти две недели, по-моему?

Наводничий ударил, но промахнулся.

– Ага, – Осташов стал внимательно изучать сложившуюся на сукне обстановку. – Новый год скоро, а он – это…

– Рановато начал отмечать, ха-ха-ха.

– Зря ты ржешь. С ним же случилось, наверно, что-то.

– Да брось ты! Ничего с ним не случилось, объявится наш Гришаня. Самое главное, мы его по работе прикрыли.

– Да, – Владимир забил шар в лузу и, таким образом, размочил наконец счет. – Это супер, что удалось договориться, что мы тут пока за него поохраняем.

– Ну а кто это устроил? – сказал Василий. – Я. Как всегда, я.

– Ой-ой, а я-то думаю: скажет – не скажет про свои заслуги? Сказал-таки.

* * *

– Ну, я же следователю уже все сказал, – сказал Хлобыстин. – У вас там все написано.

Григорий стоял в зале заседаний Тверского районного суда г. Москвы пред светлыми рентгеновскими очами судьи Матросовой, женщины мудрых лет.

Она подняла руки над своим столом и подвернула рукава черной мантии, как закатывает рукава плотник перед тем, как взяться за рубанок и снять добрую стружку с деревяшки. Затем она медленно и с подчеркнутой отчетливостью сказала:

– Гражданин Хлобыстин. Если судья говорит вам, чтобы вы рассказали, как было дело, значит, надо рассказать.

Мужчина, сидевший в первом ряду зала (перед ним, мужчиной, на маленьком столике были разложены папки и бумаги), повернулся к Григорию, постучал костяшками пальцев по своей голове, потом погрозил ему кулаком, а потом указательным пальцем повелительно ткнул в воздухе в сторону судьи.

– Я попрошу защиту проявлять сдержанность, – обратилась судья к мужчине. – Подсудимый у нас вполне дееспособный, не глухой и не нуждается в сурдопереводе.

– Конечно, ваша честь, – с улыбочкой прошипел адвокат, оправляя вздыбившийся от жестикуляции пиджак, такой же мятый, как и его физиономия. – Извините, ашшчесть.

Хлобыстин откашлялся и начал свой рассказ.

– Ну, как все было? Утром. Гм. Утром я встретил школьного друга на Пушке, около «Пушкинской» метро. Вот его, – Григорий кивнул на сидящего рядом на скамье подсудимых молодого щуплого мужчину, по виду конченого уголовника с лицом Бабы Яги. – Ну, Генку, значит, Урфина, э-э, то есть Марфина я встретил и… это…

Тут Хлобыстин задумался.

* * *

– Ну чего ты, обоссался? Э, слышь? Никто на нары не загремит! – сказал Геннадий Марфин, приближая свой лоб и рогатый взгляд почти в упор ко вспотевшему лбу и бестолковому взгляду Хлобыстина.

Они сидели напротив друг друга за столиком дешевой забегаловки. За окном была темень зимнего вечера. Перед Григорием стояли три бутылки пива, а перед Марфиным – чашка чая.

– Я тебе говорю: наводка – верняк, – продолжал Марфин. – В квартире никого не будет. Завтра с утра грохнем хату, сразу скинем барахло – я знаю кому, – и все бабки пополам. Если ссышь, так и скажи. Но я те говорю: все пройдет, как по маслу. Э, слышь? Все, короче, договорились. И завязывай ныть, что у тебя дочь, что тебе садиться нельзя. Никто не сядет. Э, слышь? Сегодня больше пива не пей, и ничего больше не пей.

– В каком смысле?

– И завтра с утра чтоб как стекло был у меня. Наденешь костюм, галстук, и – на вот тебе денег – купишь букет, ну, там, типа гвоздичек несколько штук.

– На хрена костюм с букетом, если мы воровать идем? – спросил Хлобыстин. – У тебя, Урфин, крыша отъезжает, а ведь вроде чай пьешь – не водку.

– Завязывай меня Урфином называть.

– А чего? Тебя же в классе всегда так звали – Урфин Джус.

– Мы не в классе уже давно.

– Ну хорошо. Надо ж, обидчивый какой стал. Всю жизнь на Урфина отзывался, а теперь…

– Бля, Гриша, тебе же сказано было.

– Хо-ро-шо. Замяли. Про что мы говорили-то?

– Про зачем цветы и костюм. Это для маскировки. Если люди – соседи! – увидят людей в костюмах и с цветами, подумают, что это просто нормальные люди идут в гости. И ничего не будут подозревать.

– Ты, блин, прям как Винни Пух – за медом собрался. Может, мы еще, ха-ха-ха, воздушные шарики возьмем?

– Гринь, ты можешь хоть раз в жизни не дурить? Мы же с тобой серьезное дело перетираем.

– Ха-ха-ха, шарики! Даже интересно стало.

Геннадий промолчал.

Хлобыстин утихомирился, попил в задумчивости пива и сказал:

– Бубенть, Урф… тьфу, Ген, мне же холодно будет в костюме.

– Ну, сверху пальто, конечно, напяль. А когда подходить ближе будем, расстегнешь его, чтобы по-праздничному глядеться. Какой же ты тупой! Ну, чего так смотришь? Если не пойдешь со мной на дело, лучше сейчас скажи. Ну, пойдешь?

* * *

– Как думаешь, пойдет? – спросил Наводничий, склонившись над полем бильярдной битвы и взглядом прочерчивая линию от одного шара к другому и затем – к лузе.

– Чего тут думать? – ответил Осташов. – Понятно же, что пойдет.

Василий примерился кием и ударил. Шар влетел в лузу.

– Хотя мог и не пойти, – сказал Владимир.

* * *

– Вот, – сказал Хлобыстин судье. – Встретил я Марфина Гену… Утром. Случайно.

Адвокат одобрительно улыбнулся и кивнул Григорию.

– Случайно утром… – сказала судья Матросова. – А накануне у вас случайно не было преднамеренного сговора о встрече?

– Нет, – ответил Григорий, пряча взгляд. – Мы с ним давно не виделись, и поэтому обрадовались, когда встретились.

* * *

– Чтоб ты, гад, на зоне сдох! – были первые слова Геннадия Марфина при встрече с Григорием утром.

Под пальто нараспашку у Хлобыстина был, как условились, костюм с галстуком, а в руке он держал несколько красных гвоздик (правда, один цветок висел на сломанной ножке). В другой руке Григорий держал за нитку белый шарик в надутом виде.

– Ты чего? – спросил Григорий, расточив вокруг запах спиртного и слегка качнувшись.

– Просили же, как человека, – не пей. Профессионалы на дело бухими не ходят.

– Ой, бубенть, профессионал! Профессионалов не ловят на первом же деле после каждой отсидки.

– Да вот из-за таких, как ты, всегда и влетаю. Чего, перепугался хату брать? Нажрался, чтоб смелости набраться?

– Хва мозги парить.

– А шарик на хрена? Шарик на хрена?!

– Для вида. Ты же сам говорил – на дело надо идти, как на день рожденья.

– Бля, мне плохо. А почему белый? «Не стреляйте, мы сдаемся»? Нас что, немцы окружили, а мы без патронов? Почему белый?! Его же еще найти такой надо было где-то! Шарики всегда цветные бывают!

– Да я дочке вчера по пути домой целую упаковку разных купил. А сегодня с утра ем, она на кухню приходит и говорит, все шарики хорошие, только белый не нравится. Ну я его и взял.

– Мама дорогая, с кем я связался.

– Ну, ладно, все! Разорался. Показывай, куда нам, – сказал Хлобыстин и громко икнул, и чуть качнулся.

– Ну как с таким на дело идти?

* * *

– А этот пойдет? – спросил Осташов.

Он расставил ноги, опер левую руку о борт бильярдного стола и приготовился закатить «свояка».

– Может и не пойти, – ответил Наводничий.

Владимир аккуратным ударом, что называется, положил шар в лузу и сказал:

– Пошел.

* * *

Марфин с белым шариком в руке и ковыляющий за ним Хлобыстин с цветами шли по правой стороне Тверской улицы в сторону Кремля.

– Слышь, Урфин, – сказал Григорий, – этот шарик у тебя, знаешь, на что похож? На гандон, ха-ха-ха.

Геннадий продолжал идти, не оборачиваясь и не отвечая.

– Помнишь, – продолжал Хлобыстин, – как ты в седьмом классе у папаши своего презерватив спер и в школу принес? Помнишь? На кулак надел и воздуха в него поддул – как боксерская перчатка получилась, ха-ха.

Марфин свернул в просторную арку, Хлобыстин – за ним.

– Ты еще стал этим гандоном кого-то по башке бить, а тут училка в класс заходит, ха-ха-ха! Прикол.

Григорий ускорил шаг, догнал Геннадия и спросил:

– Ну чего, далеко нам еще?

– Почти на месте уже.

Они попали во двор, свернули налево и вошли в подъезд.

* * *

– Ну, когда мы с Геной встретились, то стали разговаривать – как дела, там, кто как поживает, – продолжал свое повествование в зале суда Хлобыстин. – А было холодно. И мы зашли в подъезд, погреться. Поднялись на второй этаж. Смотрим, а там дверь открыта, ну, немножко так открыта.

– Любопытно, – сказала судья. – А вот соседка пострадавшей, свидетельница Людмила Федоровна Гнатюкова, которая вызвала милицию, утверждает, что вы эту дверь выломали.

– Да врет она все! – рявкнул, вскакивая с места, Геннадий Марфин. – Чего она могла видеть? Там на всех дверях глазок был жевачкой замазан. – Марфин смешался, замолк, сел, но тут же вскочил и пояснил: – Эту жевачку, наверно, какие-нибудь пацаны прилепили, малолетние хулиганы, наверно.

И снова сел.

– Еще раз, гражданин Марфин, без моего разрешения рот откроете, – сказала судья Матросова твердо-доброжелательным тоном дантиста, – удалю.

Геннадий сжал губы, словно перед его носом сверкнула хирургическая сталь зубодерных щипцов.

* * *

– Вованище! – сказал Василий, собирая бильярдные шары в треугольную рамку для новой партии. – А что, крыса-то у тебя на мясокомбинате так и не ловится, или ты уже и не ставишь ловушку?

– Ставлю. Не ловятся, твари. Один раз, вообще-то, банка упавшая была, я уж подумал, что попалась наконец крысяра. Подошел, пошевелил ее, и мне показалось, что там кто-то шебуршится, а поднял – пусто… Ничего, рано или поздно попадется какая-нибудь.

– Мне какая-нибудь не нужна, – Наводничий разбил построенные треугольником шары. – Мне нужна здоровенная, жирная фотомодель.

– Они там все как на подбор, откормленные морды.

– Может, они шибко хитрые, крысы эти комбинатовские, поэтому не попадаются? Или может, не хитрые, а ленивые. Там же столько жратвы для них кругом, наверно, а? На хрен им из-за кусочка мяса под банку впираться?

– Я думаю, все-таки вопрутся.

* * *

Используя на манер стенобитного орудия правое плечо, Марфин и Хлобыстин вломились в квартиру. В основном это, конечно, была заслуга здоровяка Григория, вернее, это была полностью заслуга Григория, который при ударе даже оттолкнул Геннадия, так что тот попал плечом главным образом не в дверь, а в дверной косяк.

Если бы Хлобыстин не был с сильного похмелья, то сообразил бы, что субтильный Геннадий ради этого, собственно, и привлек его к делу – чтобы не тратить время на возню с отмычками.

Один единственный накладной замок, на который запиралась деревянная дверь (в середине 90-х деревянные входные двери все еще были не редкостью даже у небедных москвичей), – замок вывернулся и повис, едва держась на шурупах. Взломщики оказались в тесноватой прихожей, и Марфин тут же толкнул задом дверь обратно.

Несколько секунд они стояли, не двигаясь. И в квартире, и за дверью, на лестничной клетке, было тихо. Марфин нащупал на стене выключатель, включил свет. В этот момент белый надувной шарик, задев за торчащий из замка шуруп, лопнул, причем лопнул довольно громко, так что оба налетчика вздрогнули, а по выражению лица Марфина можно было заключить, что он на пару секунд потерял ориентацию в пространстве.

Когда к Геннадию вернулась способность осознавать себя в этом мире, он, вслед за нерастерявшимся Хлобыстиным, увидел прямо перед собой прикрытую выкрашенную желтой краской внутреннюю дверь в комнату. Марфин матернулся в адрес Григория и бросил резиновый лоскут, оставшийся от надувного шарика, на пол. Задержав взгляд на этом белом ошметке, Геннадий шепотом сказал:

– Чувствую, не к добру эта белая тряпка. Как бы и правда сдаваться не пришлось, тьфу-тьфу-тьфу.

Спохватившись, он тут же подобрал резиновый клочок и сунул в карман, пояснив:

– Пальчики ментам останутся.

Справа, за встроенным древним одежным шкафом с занавеской, вместо дверцы, была еще одна, тоже прикрытая, желтая дверь, которая, очевидно, вела во вторую комнату. Налево ответвлялся кривой коридорчик. Немного пройдя по нему и сразу вернувшись, Геннадий тихо сообщил:

– Там сортир и ванная, а потом кухня.

Хлобыстин воспринял информацию с воодушевлением.

– О! Зашибись! Надо поссать, – сказал он и зашагал по коридору. – И попить бы чего-нибудь.

Марфин схватил его за пальто и затащил обратно в прихожую.

– Э, слышь, ты совсем охренел? – сказал он. – Никаких ссать и пить! Быстро шмонаем хату и валим. Очень быстро и очень тихо. Ты – туда, я – сюда, – он подтолкнул Хлобыстина, направляя его к правой внутренней двери, а сам шмыгнул в комнату, которая располагалась прямо как войдешь (вломишься) в квартиру.

Чуть Геннадий скрылся за дверью комнаты, Григорий на цыпочках двинулся из прихожей в направлении, противоположном предписанному. Он справил малую нужду в туалете, потом зашел на кухню и открыл холодильник. Его добычей стала початая литровая банка с консервированным абрикосовым компотом. То, что компот именно абрикосовый, было видно по половинкам абрикосов, которые призывно закачались в емкости, когда Хлобыстин взял ее с полки.

Григорий сделал три больших глотка прямо из банки и поставил ее на кухонный столик. На него же он положил букет, который до этого момента все еще носил с собой. Затем снял пальто, бросил его на табурет, отыскал в одном из выдвижных ящиков вилку и стал вылавливать из компота аппетитную желтую мякоть. Тут, впрочем, он вспомнил о цели визита, и как был, с банкой и вилкой в руках, отправился, наконец, в ту комнату, куда его командировал вдохновитель и организатор преступления Геннадий Марфин.

* * *

– А включи-ка, Вованище, музон, тебе там ближе, – сказал, намеливая кий, Наводничий.

Осташов сделал шаг к журнальному столику и включил стоявший на нем радиоприемник.

«А сейчас, – возгласил из радиоприемника развязный баритон с хрипотцой, – на нашей волне – одесский прибой! Простите, гы-гы-гы, за каламбурец, тык скыть».

* * *

– Надежда Викторовна, – обратилась судья Матросова к пожилой женщине в инвалидной коляске, – давайте уточним. Итак, подсудимый Хлобыстин угрожал вам словами или как-то иначе?

– Нет, ну что вы. Очень добрый молодой человек. Что вы! Я его за приятеля Артемкиного, внука моего, сначала приняла. Ведь как было? Я спала. Потом проснулась – шум был какой-то в коридоре, как будто что-то тяжелое упало. Или хлопнуло что-то – ну, неважно. Потом слышу, кто-то ходит там. Я решила, внук мой, Артем, с работы вдруг вернулся. Может, забыл что, думаю. Потом этот вот, Гриша, заходит ко мне. «Здравствуйте», – говорит. Я ему тоже: «Здравствуйте». Я ему: «Ты с Артемом пришел?» Он стоит и молчит – глаза круглые. Я ему: «А Артем где, в своей комнате, что ли?» Он говорит: «Ага». И сразу хотел уйти. «Ой, – говорит. – Нам, наверно, уже пора». А я его остановила. «Давай, – говорю, – хоть поговорим, а Артем за тобой зайдет, когда уходить соберется». Я хотела поговорить с кем-нибудь. Ато ведь лежишь-лежишь одна целый день. Телевизор надоел уже – сил нет. «Тебя как зовут?» – спрашиваю. Он говорит: «Гриша». Ну поговорили с ним про погоду, про Чубайса проклятого…

– Так, секунду. А после того, как гражданин Хлобыстин остался в вашей комнате, он как-то вел себя угрожающе? – спросила судья.

– Нет. Я бы рада была, если бы внук мой, обормот, был такой же. Ато живет с этой своей Валькой, а она спит и видит, как бы я поскорее померла, чтоб в моей квартире прописаться. Я вам про Вальку такое могу нарассказать, что…

– Извините, я прерву вас, Надежда Викторовна, – сказала судья, – мы сейчас говорим о гражданине Хлобыстине, а не о вашем внуке и невестке. Поэтому. Все-таки. Ответьте мне еще раз, – тут Матросова подняла вверх указательный палец. – Надежда Викторовна, гражданин Хлобыстин жестами или словесно давал понять, что вы можете как-то пострадать? Вы понимаете, о чем я? Гм. Он вас каким-то образом пугал?

– Нет, не пугал. Он меня в туалет отнес – и все. А потом уже скоро милиция влетела.

– Погодите, погодите. То есть, как это – в туалет? В материалах дела ничего об этом не сказано. Он вас запер в туалете, чтобы беспрепятственно вынести вещи?

– Да нет! Я его попросила отнести меня в туалет. Мне надо было. Ну, приспичило, по-большому.

– Вы раньше ничего об этом не рассказывали.

– Да стыдно было как-то рассказывать. А все почему? Все из-за Вальки, из-за паршивки этой! Ведь специально, когда уходит, всегда горшок подальше от кровати оставляет, стервоза, чтобы я с трудом дотягивалась. А на позатой неделе, нет, даже еще раньше, мы с ней разругались в пух и прах, так она иной раз стала «забывать» горшок из туалета ко мне принести и оставить. Забывчивая! А в тот день, когда этот грабеж приключился, вообще горшок спрятала куда-то. Я попросила Гришу поискать, он поискал-поискал – нету нигде, ну он и отнес меня в туалет, а потом – обратно в постель. Вот кого судить надо, так это Вальку!

* * *

Василий и Владимир танцевали у бильярдного стола под песню из радиоприемника.

Пел мужчина, в чьем голосе звучала бесшабашность и разухабистость: «Раз пошли на дело я и Рабинович, Рабинович выпить захотел. Ну как же тут не выпить бедному еврею, ежли нету слишком срочных дел?»

Друзья, держа большие пальцы рук под мышками, то сближались, высоко закидывая ноги назад, то прыжками удалялись друг от друга, выкидывая ноги вперед.

* * *

– Надежда Викторовна, с момента преступления уже прошло некоторое время, – сказала судья Матросова, ведя корабль судебного заседания по четкому фарватеру, – и вы, наверно, с вашими родственниками успели спокойно осмотреть квартиру. Скажите, кроме видеомагнитофона и аудиоплеера, которые были изъяты у гражданина Марфина, еще что-то ценное пропало?

– Да нет. Если бы пропало, милиционеры бы отобрали у них, – бабушка в инвалидной коляске сделала удивленное лицо, как это уже было неоднократно за время расспросов судьи. – Вы, знаете, странные, извините, вы какие-то вопросы задаете.

– Я задаю вопросы, которые должны полностью прояснить картину преступления, – вежливо сказала Матросова. – Значит, больше ничего не пропало?

– Нет.

– А как же банка компота и… – судья глянула в лежащие перед ней бумаги, – и вилка алюминиевая? Вот, их изъяли у гражданина Хлобыстина и приобщили к вещественным доказательствам, – она наклонилась и достала откуда-то из-под стола два прозрачных полиэтиленовых пакета, в одном из которых в самом деле была дешевая вилка, а в другом – стеклянная литровая банка. Банка была пуста (компот Григорий прикончил с милостивого разрешения группы захвата еще в милицейской машине на пути из квартиры Надежды Викторовны в отделение).

– Господи, банка с вилкой! Да что же их считать? – сказала Надежда Викторовна. – Тем более что Гриша мне цветы подарил. Я это тоже не рассказывала, потому что как-то речь не заходила.

– Какие цветы?

– Гвоздики, – сказала Надежда Викторовна и обернулась к скамье подсудимых. – Ты, Гриша, не смей больше в такие дела влезать! Это я тебе как если бы родная бабушка говорю. Не умеешь ты и не для тебя это – воровать.

* * *

Осташов и Наводничий, сцепившись правыми руками под локти, кружили вприскочку, а радио надрывалось уже другой песней из того же, впрочем, репертуара: «Эх, бабка-бабка! Що ж ты будешь делать, когда наступят зимы-холода? У тебя же ж нету теплого платочка, у тебя же ж нету теплого пальта!»

* * *

– …Сроком на один год… – сказала судья Матросова и посмотрела на Хлобыстина, – условно.

На лице Григория отразилось усиленное предвкушение приятного вечера в пивной.

* * *

Владимир, присвистывая, пустился вприсядку, а Василий скакал, и оба подпевали хору веселых мужчин из радио: «Опсь-топсь, перебирь-топсь, бабушка здорова, опсь-топсь, перебирь-топсь, кушает компот. Опсь-топсь, перебирь-топсь, и мечтает снова, опсь-топсь, перебирь-топсь, пережить налет!»

Закончилась песня под звуки милицейского свистка, в который, раздув щеки, свистнул собственной персоной Хлобыстин, входя в бильярдную.

Увидев его, Наводничий и Осташов радостно взревели: «О-о-о!» – и кинулись к нему с дружескими объятиями и пиханиями.

Когда страсти поулеглись и Григорий снял куртку, Осташов встал на стул и достал со шкафа бутылку водки.

– Кричите «ура»! – сказал он. – Специально припрятал для этого случая.

Василий похлопал глазами, а потом, вздыхая, достал из своего кофра компактный пластмассовый контейнер, открыл его и с видом человека, жертвующего ближним своим нечто-то бесценное, положил тару на столик. В контейнере обнаружилось нарезанное дольками сало и несколько кусочков хлеба.

– Эх, мужики, что бы я без вас делал? – сказал Григорий. – Вот это, я понимаю, встреча. И водочка – вот она! И у Васи, как всегда, шматок сальца заныкан.

– Да, заныкан. А что, я должен дяде все отдать, а самому голодным бегать? Я, между прочим, целыми днями ношусь по делам. Мне нужен автономный и независимый источник питания.

– Ха-ха-ха, ишь ты, развыступался, – сказал Хлобыстин. – За живое Васеньку задели?

– Не за живое, а за жадное, – поправил Осташов.

Наводничий обреченно махнул рукой.

– Два ленивых, два наглых маргинала. Вам не понять, что кто-то должен сам заботиться о себе, чтобы всегда быть в рабочем состоянии, – сказал он. – Один – при жене, другой – при маме. А я, видите ли, жмот!

Тут оказалось, что водка уже разлита по стаканчикам, и добродушная пикировка мгновенно закончилась.

После первой рюмки Хлобыстин вкратце поведал друзьям, где и почему пропадал.

– Меня еще вчера выпустили, – завершил он рассказ. – Как вышел, сначала-то я – домой, конечно. Помыться-побриться. А теперь – к вам. Еле сбежал от жены.

– А она по телефону про тебя ничего не говорила, – сказал Василий.

– Ну! – ответил Григорий. – Она у меня настоящая боевая подруга. Лишнего другим не болтает. Ха-ха, всю мозготерку для меня бережет.

В этот момент Осташов почувствовал острую тоску. Вот живет же Гришка, подумал Владимир, ведет себя, как хочет, шляется туда-сюда, как холостяк, иной раз по несколько дней домой не появляется, а при этом жена его любит. Любит и ждет его даже из тюрьмы. И вот он, Осташов – тоже вроде бы любим женщиной, но она его не ждет. Ниоткуда. А может быть, ждет? В ушах зазвучало гудение самолета, а перед глазами возникла картина с Анной на железнодорожной платформе «Красково», где Русанова немедленно стала то пропадать, то появляться. Ну надо же быть таким дураком, подумал о себе Владимир. Конечно, она ждет звонка! Как она может не ждать? Подумаешь, поссорились! Но ведь они любят друг друга! Естественно, Аньчик очень хочет, чтобы он позвонил. А сама позвонить не может, потому что она – женщина, слабому полу брать на себя инициативу не полагается, это же всем известно.

– Вы давайте тут пока без меня, мне позвонить надо, – сказал Владимир и чуть ли не побежал по лестнице вниз, в рабочий зал студии. Там он непослушными от волнения пальцами набрал по памяти телефон Русановой.

Она взяла трубку почти сразу. И Осташова словно прорвало. Он извинился за свое поведение. Объяснил, что никаких медсестер у него нет. Что говорил про медсестру только потому, что разозлился и хотел позлить ее, Анну. Что единственная его любимая – только она, ненаглядная Аньчик.

Все это он выпалил на едином дыхании.

Русанова слушала молча.

Потом нежным голоском спросила, отчего он так долго не звонил. Владимир сказал то, что и было на самом деле: он просто очень сердился на нее. А теперь? А теперь – нет. Теперь он считает, что все это глупости, что надо уметь переступать через дурацкие, никому не нужные амбиции, надо забыть все ссоры, забыть грубости, которые они наговорили друг другу за время их знакомства, и начать все сначала.

– Ну, что ты думаешь? – спросил Осташов.

– Не знаю, – был ответ.

– Аньчик! Да что же тут не знать? Я люблю тебя! Я тебя обожаю! Я хочу, чтобы мы поженились и всю жизнь были вместе.

В ответ – молчание.

– Ань, ты слышишь меня?

– Да, – со вздохом ответила Русанова.

– А почему молчишь?

В ответ опять молчание.

– Аньчик, возлюбленная моя, ты меня любишь?

После паузы, Анна произнесла:

– Скажи еще что-нибудь.

– У тебя невероятные голубые глаза!

– Нет, не голубые. Ну вот, ты даже не помнишь, какие у меня глаза.

– Я знаю, что не голубые. Серо-зеленые, но впечатление, будто голубые.

– Да, правильно.

– В твоих голубых глазах, в глубине… в море твоих глаз плавают изумрудные рыбки!

Анна засмеялась счастливым колокольчиком. А Владимир подумал, что это, пожалуй, идея – нарисовать картину: одни огромные глаза, голубые, глубокие-глубокие, словно море, и чтобы эту морскую толщу прорезали лучи солнца (тут Осташов вспомнил, что зрачки Русановой, у самой кромки, окружены не голубым цветом, а темно-желтыми всполохами). А в глубине этого моря должны угадываться гибкие зеленоватые силуэты рыб. Нет-нет, не зеленоватые, а именно изумрудные, яркие и даже с искорками серебра, чтобы казалось, что рыбки ходят где-то в толще воды и одновременно плещутся на поверхности. Да! Мазки серебряного и зеленого масла надо класть под разными углами. Тогда можно добиться такого эффекта, что зритель будет с разных ракурсов видеть в этих глазах разные нюансы: справа смотришь на картину – рыбки на волнах играют, как солнечные зайчики, а слева глянешь – рыбки в глубину нырнули.

Русанова молчала.

Да, и еще на картине должно быть два черных диска – два зрачка, отметил еще Владимир, лихорадочно обдумывая будущую картину, – эти два солнца, значит – в затмении, такие жутко черные зрачки… Да! Во всю картину – синь, в сини – рыбки и серебряные блики, а посредине два черных диска, горящие во все стороны желтым пламенем. И так и назвать картину – «Два солнца в море». И пусть народ гадает, что это за море и почему это в нем распластались черные солнца. Осташов представил себе, как могла бы смотреться эта картина в богатой золоченой раме, и ему понравилось.

– Аньчик! – ласково сказал Владимир. – Ты меня любишь?

Русанова молчала.

– Ты хороший, – наконец ответила она.

Осташов несколько оторопел. Кажется, что-то похожее, а возможно, и точно то же самое он от нее уже слышал.

– Так ты любишь меня? – переспросил он.

– Мне кажется, – сказала она очень ласково, – ты просто придумал меня, и не знаешь, какая я на самом деле.

Да, Русанова осталась Русановой. Снова – уклончивость, снова округлые фразы, уводящие от сути дела, и все это голосом, обещающим райскую будущность.

– Ты не ответила на мой вопрос.

– Володь, понимаешь, ты хороший, а я… Ты меня не знаешь. И я думаю, я для тебя плохая. Понимаешь?

Владимир с удивлением обнаружил, что, несмотря на его усилия, их отношения снова в тупике. И даже не в тупике, а у обрыва.

– Ну, может, я хотя бы буду тебе звонить? – сорвалось с губ Осташова.

– Ну… если хочешь, звони, – томно сказала Русанова.

– Хочу! – молодецки сказал Владимир. – Вот сейчас трубки положим, и я сразу позвоню!

– Нет, сегодня уже поздно, сегодня больше не звони.

Осташов поднял левую руку и посмотрел на часы, было без четверти десять.

– Я же тебе, по-моему, уже говорила, что после десяти мне трезвонить не нужно, – услышал он, между тем, в трубке. – Маме рано с утра вставать на работу, ей надо высыпаться.

– Ну да… – Владимир был в замешательстве. – Извини, я забыл, ты уже говорила. Ну тогда я это… завтра?

– Да, если хочешь позвонить, то позвони лучше завтра, хорошо?

– Хорошо, – упавшим голосом отозвался Осташов. Только в этот момент до него начало по-настоящему доходить, что его уже обыграли в игру, в которую он играть не намеревался.

– Ну чего ты? Расстроился? – голос Анны был исполнен почти интимной нежности. – Ну перестань, слышишь? Володь.

– Угу.

– Ну ладно, у меня тут еще дела есть. До завтра, хорошо?

Осташов молчал, его начала накрывать волна возмущения.

– Э-эй, Володь! Хорошо? Ты мне завтра позвонишь?

– Хорошо, – после долгого молчания ответил Владимир, и они попрощались, он – обиженно, она – деловито, явно думая уже о чем-то другом.

Осташову стало нестерпимо тошно. «Господи, с чего я начал разговор и к чему все скатилось?!» – мелькнуло в его голове. Действительно, он с таким пылом набирал ее номер, он так хотел быть великодушным, хотел, образно выражаясь, протянуть сильную руку, чтобы вытащить и любимую, и себя из болота запутанностей и неразберихи чувств, а в результате беседа двух равных почему-то плавно перетекла в общение просителя и благодетельницы. Это, во-первых. А во-вторых – с нулевым эффектом. Вместо того чтобы достигнуть по-настоящему нового уровня взаимоотношений, высокие переговаривающиеся стороны всего лишь вернулись к последнему, довоенному состоянию – состоянию полной неопределенности и туманности. Две державы не слились в единую федерацию, но и не провели демаркацию совместных границ.

Это ведь все уже было, подумал Осташов, и вот теперь – опять! Когда же будет конец этому бедламу? Просто даже уже скучно становится. Идиотизм какой-то. «Да что я, по-твоему, мазохист какой-то, что ли, чтобы меня так полоскать? – мысленно обратился он к Русановой. – Дура чертова».

Когда задумчивый и озадаченный Осташов поднялся на второй этаж, Наводничий и Хлобыстин увлеченно резались в бильярд.

– Вовец, хлопни водки, – сказал Григорий. – Мы тебя не дождались и уже по две порцухи залудили.

Владимир решил выбросить из головы разговор с Русановой и с удовольствием последовал совету друга. Водка была необыкновенно кстати. А после рюмки также кстати оказалось сало с хлебом.

Тем временем Василий разделал Григория под орех, и Осташов взял кий из руки побежденного.

– Конечно, набили здесь руку без меня, – ворчал Хлобыстин. – Друзья, между прочим (если они, конечно, всамделишные друзья), должны давать фору тому, кто пропускал тренировки и соревнования, и причем не по своей вине.

– Нет, как это тебе нравится, Вованище? – сказал Наводничий. – Он, видите ли, не по своей вине за решетку попал, а? Поневоле в неволе.

– А что, не так, что ли? – сказал Григорий.

– Залез в чужую квартиру, стырил у бедной бабушки компот – и как будто так и нужно! Ты иногда даже наглее меня бываешь, ей богу, – сказал Василий с некоторой долей уважения.

– Я в тюрьму не собирался, меня туда менты законопатили. Зато я вот у них свисток стырил, – Хлобыстин достал из кармана металлический милицейский свисток, в который он уже свистел (когда вошел в бильярдную) и выдал трель.

– Когда это ты успел его спереть?

– А когда меня еще в отделение везли. Сижу на заднем сиденье компот доедаю и чувствую – что-то твердое под задницей. Достал, смотрю – свисток. Ну я его и взял. А когда в камеру оформляли и вещи отбирали, сказал, что это мой. Менты мне потом сами же его и вернули, козлы.

– А ты, оказывается, Гришаня, убежденный ментофоб.

– Это мое дело, кто я.

Наводничий и Хлобыстин стали подначивать друг друга, дурачиться и нести всякую чушь, и Осташов мало-помалу втянулся в их веселый разговор.

Партия Владимира и Василия оказалась увлекательной, они шли на равных, но в конце концов победил Осташов.

Между тем, наступил момент, когда кому-то из друзей следовало отправляться наверх, на пост наблюдения за окнами Кукина.

– Кто первым пойдет Махрепяку выслеживать? – спросил Наводничий. – Разыграем на спичках?

– Да какая разница? Я пошел, – ответил Владимир и за себя, и за Хлобыстина, который при возникновении вопроса об очередности дежурств с тревогой покосился на остатки водки в бутылке.

– Не волнуйся, мы тебе оставим, – сказал он Осташову, – мы – не сволочи.

– Я и не сомневался, – сказал Владимир, открывая окно (не то окно, где он растил узоры, а второе, выходившее на противоположную сторону от дома, за которым следили друзья). Осташов одним махом вскочил на подоконник, собираясь выбраться на строительные леса.

– Эй, камеру-то не забудь, – сказал Василий. Он достал из кофра фотоаппарат и принес его Осташову. Владимир заметил, что в другой руке Наводничий держит довольно крупный шпингалет.

– А это зачем? – спросил Осташов.

– Это?.. Да, не знаю. Достал заодно из кофра, чтоб не забыть выгрузить: у меня там этих шпингалетов целая куча, а дома они мне не нужны, я себе уже другие купил, стильные. Может, кому из вас пригодятся? Тебе не надо?

– Нет.

– А тебе, Гриш?

– А мне – тем более.

– Ну и ладно, пусть пока здесь хранятся, – сказал Наводничий. – Это, слушай, Вованище. Ты там поосторожней с камерой.

– Да знаю я, – сказал Владимир, вставая на деревянный настил лесов. – Блин, каждый раз одно и то же. Сам же говорил, что камера – старье, а трясешься над ней, как будто она золотая.

– Старая, проверенная, очень хорошая камера, – сказал Василий. – Нет на свете камеры лучше, чем старая, проверенная, очень хорошая камера.

– Нас вас поняло, – сказал Осташов. – Давай свою старую, блин, проверенную, блин, очень хорошую камеру.

– Нет, погоди, я с тобой пойду, – Наводничий положил шпингалет на подоконник. – Раз уже хоть по чуть-чуть выпили, то лучше давай я сам установлю камеру, а ты потом будешь дежурить, – Василий, кряхтя, полез на подоконник. – Потому что… э-э…

– Вась, дорогой, – проникновенно сказал Владимир, – я понял почему. Потому что ты боишься за старую, проверенную, очень хорошую камеру. Правильно?

– Совершенно верно.

– Мне тоже с камерой повезло, – вставил в их диалог свое замечание Хлобыстин. – Нормальные пацаны подобрались, кому что из передач родня приносила, все между всеми делили.

Василий, собиравшийся уже соскочить с подоконника на деревянный настил лесов, переглянулся с Осташовым и задержался в проеме окна.

– Гришанище, ты, кстати, где сидел-то?

– В Бутырке.

– И тебе, значит, очень там понравилось?

– Да нет. Я просто хочу сказать, что мне там камера попалась…

– Знаем-знаем, – перебил его Владимир, – это мы уже где-то слышали. Вась, как ты говоришь? Старая, проверенная, очень хорошая камера, так, да?

– Ну да. Если бы ты только знал, как сильно Гришаня расстроился, когда его пинками выгоняли на свободу из старой, проверенной, очень хорошей Бутырки!

– Еще бы! – сказал Осташов. – Любой расстроится. Шутка ли – старая, проверенная, очень хорошая, ха-ха, однушка-коммуналка, набитая под самый потолок старыми, проверенными братанами.

Владимир и Василий стали хихикать.

Хлобыстин с обиженным видом направился к ним.

– Долбарики! Стужи тут напустили, – сказал он и стал закрывать окно, выталкивая таким образом Василия наружу. – Давайте, валите, устанавливайте там свою старую…

– Проверенную! – подхватил Владимир.

– Очень хорошую камеру! – уже вдвоем, хохоча, крикнули Осташов и Наводничий в сужающуюся щель между створок окна.

Наверху выяснилось, что ситуация с окном Ивана Кукина остается прежней: свет в нем горит, но оно плотно запахнуто бордовыми шторами. Сюрпризов, в общем-то, никто и не ожидал.

Василий сдул тонкий слой снега с кирпича, установленного в церковном куполе, обмахнул его перчаткой, положил фотоаппарат, нацелил на объект съемки и ушел.

Осташов сел на перевернутое вверх дном ведро, также очистив его от снега, и закурил. Но вскоре встал и начал прохаживаться по настилу, ударяя ботинок о ботинок, чтобы ноги не мерзли.

Ему хотелось спокойно подумать и попытаться разобраться, по какой причине его благородный порыв не встретил со стороны Анны такой же возвышенной реакции, но мысли его разбредались. Размышлять о Русановой было невмоготу. Потому что уже надоело. Собственно, только это слово, вместо сколько-нибудь связных мыслей, и вертелось в голове у Владимира – надоело!

Впрочем, неожиданно у него мелькнула одна определенная мысль на сей счет (и он отметил, что думает так впервые): а что бы изменилось, если бы Аньчик вдруг всем сердцем откликнулась? Ведь тогда начались бы хлопоты, связанные со свадьбой? Наряды, ресторан, кольца, родня понаедет… С ума же сойти можно!.. Вот если бы этого как-нибудь избежать… Но как? Нет! От всей этой мещанской суматохи никак не отбояришься… А потом, значит, они с Аньчиком начнут вместе жить, видимо, у него дома, с его матерью, потом родится ребенок… Осташов вспомнил, как однажды зашел к Хлобыстину домой. Вид у бедного Гришани был совершенно ошалевший – в него вцепилась дочка, которая монотонно выла: «Папа, ну давай еще иглать в Балби, ну давай иглать, давай иглать, давай иглать!»

Владимир ужаснулся. И этой перспективы он добивается с маниакальной настойчивостью! Нет уж! Кажется, он пока не вполне готов завести семью. Чуточку позже. Ну в самом деле, зачем так торопиться?! Они с Аньчиком не старичье какое-нибудь, и времени впереди навалом. Нет никакого резона суетиться. Тем более, если учесть характер Аньчика. Была б еще девушка покладистой, но она же просто неуправляемая, сатанеет с пол-оборота. А сам Владимир, хоть и очень отходчив, но тоже может вспылить. Как ни крути, наверно, лучше им пока пообтереться друг с другом, пообтесаться. Так что даже возможно, оно и к лучшему, что они пока не находят общего языка… Хотя, с другой стороны, гораздо лучше было бы, если бы они пообтирались друг с другом в мире, согласии и любви. А не так, как сейчас, черт возьми эти идиотские, бредовые отношения! Он чувствовал себя, как… Сравнение пришло на ум само собой – как будто в старой, проверенной тюремной камере. Может, испробовать Васино средство – завести себе какую-нибудь дежурную Алину? И просветлять с ней негатив?

…Осташов глянул на часы, время его получасовой смены закончилось еще десять минут назад. Он бросил последний взгляд на зашторенное окно в доме напротив и затопал по настилу к металлической лестнице.

Когда Владимир спустился к окну бильярдной, он обнаружил, что друзья стоят у подоконника и увлеченно что-то делают с оконными рамами. Василий, похоже, что-то придерживал, а Григорий орудовал отверткой.

– Вованище, погоди там чуть-чуть, сейчас заканчиваем, – громко, чтобы было слышно сквозь стекла, сказал Наводничий.

Через минуту он открыл окно, и Осташов попал наконец в тепло.

Сняв перчатки и дыша на замерзшие пальцы, он с любопытством посмотрел на раму, которую уже успел закрыть Хлобыстин. На ней, взамен старого, появился новый шпингалет. Тот самый, что принес с собой Василий.

– Ну, как? – с гордостью сказал Григорий. – Видал, как мы тут поработали, пока ты там прохлаждался?

Владимир при слове «прохлаждался» поежился.

– Да уж морозец сегодня, – сказал он. – Хорошо, что водка есть.

– Теперь, Вованище, все нормально запирается, до упора. Теперь здесь будут Сочи, – сказал Наводничий и взял в руки валявшийся на подоконнике демонтированный старый шпингалет, весь разболтанный и выгнутый. – Погляди, какая рухлядь. А вот мы пришпандорили шпингалеты – эти уж не погнутся. Они, знаешь, откуда? Из Кремля. Помнишь, я говорил, мне замкоменданта обещал фурнитуру с окон этой надстройки в Кремле, ну, веранды, где Ленин воздухом свежим дышал? Ее же недавно разломали к чертям, совсем. Вот оттуда эти шпингалеты и есть. Замкоменданта специально для меня их придержал. Крепкие. Сто лет еще послужат.

– Глянь, Вовец, – сказал Хлобыстин, который уже стоял у второго окна. – Мы и здесь их присобачили. Встали как родные, – он провел ладонью в воздухе снизу вверх вдоль щелей между рамами. – Вообще теперь не дует. Иди, глянь.

Осташов подошел и увидел, что действительно и внутренняя, и наружная рамы окна снабжены кремлевскими шпингалетами.

– Черт! – вырвалось у него: ледяной узор на стекле скукожился, и было ясно, что очень скоро от него останутся одни воспоминания. Как от детства. И как от желания рисовать (намерение нарисовать картину «Два солнца в море» уже напрочь выветрилось из головы Владимира).

– А я хотел… – Осташов осекся.

– Чего? – спросил Григорий.

– Да так, ничего, – ответил Владимир, у него не было настроения делиться с друзьями рассказом о ледяном волшебстве на окне его детства. – Молодцы, мужики!

– Но обратите внимание, какова ирония судьбы, – сказал Василий. – Ирония истории! Раньше эти шпингалеты закрывали окна Ленина, а теперь они будут здесь, на окнах церкви.

– Ну а чего – правильно, – сказал Хлобыстин. – Не пропадать же добру.

– Да это-то понятно. Ты не въехал, Гриш, – сказал Наводничий. – Это символично, понимаешь? Ленин уничтожал религию, попов расстреливал тысячами и при этом насаждал фактически новую религию. Рай на земле для всех, коммунизм. И его же самого сделали главным святым этой веры, даже тело его вон, в Мавзолее выставили, как мощи какого-нибудь Сергия Радонежского. А сейчас православная религия назад возвращается. Князь Владимир Россию крестил, Ленин ее раскрестил, а теперь она как бы…

Глаза рассуждающего Василия горели.

Владимир и Григорий молчали. Первый был занят наливанием себе водки и укладыванием ломтика сала на хлеб, а второй одевался, собираясь идти на дежурство к фотоаппарату.

– Ну что вы за люди, а? – сказал Василий. – С вами тут о судьбах России говорят, а вы, как жлобы, даже не слушаете. Один за водку скорей хватается, а второй… а второму вообще всегда все до фонаря.

Хлобыстин вынул из кармана свисток и кратко свистнул.

– Вот был свисток ментовской, – сказал он, – а теперь мой. Это, знаешь, тоже. Символично.

Наводничий посмотрел на Осташова и фыркнул, кивнув на Григория – дескать, видал умника?

– Ну и сравнил! – сказал Василий.

Но Владимир в ответ поднял брови, как бы говоря: «А почему бы и нет?» – и сказал:

– Кстати, я тоже вот могу привести один случай. Пошли мы как-то с одним кентом в баню…

– Господи, в каких кругах я вращаюсь? – перебил Василий. – Что один, что второй – мыслители! Песец, полярный зверь. Ну скажи мне, Гриша, причем здесь свисток?

– Пора уже, мыслитель, – ответил Хлобыстин и трижды свистнул в свисток.

– Что пора?

– Бубенть, знаешь, как в армии говорят? Сигнал к атаке – три зеленых свистка. Мы ж с тобой монетку кидали, моя очередь выпала. Пора наверх. Нет, ну если хочешь, ты вали туда Махрепяку караулить, а я здесь буду трындеть. О судьбах России.

В отличие от Григория, Осташов сначала оставил укол Василия (впрочем, скорее, шуточный, чем серьезный) без ответа. Он выпил и откусил кусок от бутерброда с салом, и лишь после этой приятной церемонии, жуя, сказал:

– И между прочим, Вась, никакая это не церковь, а студия.

– Ну так ее же скоро обратно в подчинение церкви передадут, – ответил Наводничий. – Это же как пить дать. Это просто вопрос времени, короткого времени… В общем, с тобой тоже все понятно, пей свою водку и молчи.

Григорий обмотал шею поверх куртки шарфом и стал открывать окно.

– Не, Вась, а ты правда зашибенно придумал с этими шпингалетами, – сказал он Василию, как бы возмещая тому моральный урон за невнимание к его рассуждениям о религии и России. – Молодца! Теперь здесь будет благодать, как в Самарканде.

– Нет, не как в Самарканде, – сказал Владимир, – а как в старой, проверенной…

И все трое, смеясь, хором закончили:

– Очень хорошей камере!

Глава 27. О том, как милиционеру, который нес службу на Красной площади, в брюки залезла крыса, и он, ошеломленный, нашел укромный уголок, где снял брюки и спас себя от крысы, а также о прочем, о чем говорится в самой главе, и в частности, о том, почему репортера ноги кормят

Выпуклая, мощеная булыжником Красная площадь, если смотреть с определенной высоты, похожа на сильно увеличенный глаз стрекозы, или жука, или другого насекомого – неважно. Ведь глаз многих насекомых, как известно, состоит из множества ячеек, наподобие жидкокристаллического экрана.

Как бы то ни было, в связи с этим, наверно, можно было бы поразглагольствовать об исторических (а также и ничем не примечательных) событиях, которые видело это ячеистое око Москвы. Наверное, речь могла бы идти о концертах, кормлении голубей туристами, демонстрациях, военных парадах, а если обратиться к более давним временам, то на память пришли бы и казни, и крестные ходы – словом, все, что происходило на площади за время ее существования в булыжном исполнении.

Однако вряд ли орган зрения города страдает столь чудовищной близорукостью, чтобы фиксировать происходящее прямо на его поверхности. Что значат для ока древней столицы людишки, топчущиеся, марширующие, бегающие по брусчатке? Так, пыль, мгновенно сметаемая ветрами времен. Думается, окаменевшим взглядом город смотрит выше. Гораздо выше. В небеса. Да и то не в прямом смысле слова, не на пролетающие меж облаками самолеты, а в небеса… ну, вы понимаете – обитель вечности, место сосредоточия высшего смысла существования и проч.

Итак, по краю глаза столицы, по добросовестно очищенному от снега тротуару вдоль ГУМа, перемещались три пылинки – шли три друга: Василий со своим всегдашним кофром, набитым фотоаппаратурой, Владимир, который нес черный полиэтиленовый пакет с неким объемистым содержимым, и пустопорожний Григорий.

Идущий впереди Наводничий шагал молча. Он был собран и серьезен. То оценивающе смотрел направо, где за площадью виднелся бункер Мавзолея, то переводил внимательный взгляд чуть левее, на безупречно официальную Спасскую башню, то еще далее, на лубочно-скомороший Казанский собор. Наводничий искал нужный фон и ракурс для съемки.

– Гриш, так скажи, откуда у тебя фингал-то под глазом? – спросил Осташов, глядя себе под ноги. – Снова в ментовку залетел?

– Бубенть, умеешь ты достать людей, – ответил Хлобыстин. – Дался тебе этот бланш. Ну батя мне засветил – вот и все, доволен?

– Еще не совсем. А за что засветил? – сказал Владимир и переложил черный пакет из одной руки в другую – подальше от Григория с его эмоциональной жестикуляцией.

– За что, за что – за то. Что воровать с другом Урфином поперся и чуть на зону не загромыхал… Сидели с ним на кухне, тихо-мирно пили водку, он вдруг начал мне мозги парить про тот случай. Читает и читает мораль, завелся, блин, не остановится. Ну я ему что-то там ответил, что он тоже не ангел. Он еще больше на меня попер. Я ему опять что-то вякнул. Ну и короче…

– Понятно.

– У батяни моего рука тяжелая. Но ничего. Я ему тоже вмазал. Так что он теперь тоже ходит – улицы фонарем освещает.

– Ты что, отца ударил?

– А чего, ему можно, а мне нельзя?

Осташов не знал, что ответить. Сам он не представлял себе, как это можно поднять руку на родного отца, хотя и ему в детстве и отрочестве, бывало, так влетало от родителя, что в глазах темнело от страха и боли. В юности, правда, подобного уже не происходило, но костерить за проступки папаша всегда умел (особенно когда был под градусом) такими словами, что ответить ему чесался не только язык. Однако Владимир никогда себе и помыслить не позволял ударить отца. Как, впрочем, и обругать.

Осташов, и без того хмурый, еще более помрачнел. И надо заметить, на то были причины, не связанные непосредственно с рассказом Хлобыстина.

Владимир в последние дни был особенно сильно подавлен безвыходной ситуацией с любимой Анной. Он все больше проникался убеждением, что у Русановой кто-то есть – кто-то, кому отдается предпочтение, в то время как Осташову она, в этом уже почти не было сомнений, умышленно отводила роль запасного игрока.

Владимир верил и не верил, что на его глазах любовь всей его жизни оборачивается столь пошлой, мещанской историей. Какая-то заурядная телка планирует бытовое устройство своего мещанского существования, и он при этом – лишь пешка (возможно, кстати, не единственная) в ее низменной, дешевой, но очень расчетливой и хладнокровной игре.

А мерзостнее всего в этой истории было то, что, похоже, эту унизительную роль второго плана режиссер Аньчик заставила его сыграть до позорного конца. То есть до того момента, когда у нее, видимо, все благополучно сложилось с неведомым ему претендентом №1, и необходимость в дублере отпала.

Дело в том, что, вопреки данному себе слову не звонить больше Русановой, Владимир не выдержал и все-таки позвонил ей. И она с ним была не ласкова. И не ядовита. И даже не ледовита. Анна говорила с ним просто безразлично. Осташов по этому поводу с ностальгией вспомнил про времена, когда паузы в общении заметно отрезвляли в очередной раз зарвавшуюся Русанову. Раньше, если он неделю не звонил ей, она начинала явно беспокоиться и становилась шелковой. На некоторый период.

Чтобы проверить, не следствие ли это лишь минутного настроения, Осташов позвонил ей и во второй раз после того как дал зарок не звонить, на следующий день. Но она снова явно скучала и тяготилась разговором. И Осташов острым чутьем влюбленного почувствовал, что для него кино закончилось. Роль из массовки, его жалкая роль в этой истории, была отыграна. Как такое могло быть?! Это совершенно невозможно! Сердце отказывалось в это верить. И все же в это поверить приходилось.

Понятно, что теперь все события окружающей жизни Владимир стал воспринимать не иначе как в черно-серых тонах.

Все происходящее вокруг лишь углубляло его пессимизм. Мир был лишен гармонии и света, а люди заслуживали только презрения.

Синяк на лице Хлобыстина и история возникновения этого синяка были очередным подтверждением убогости и ничтожности мира. При всем уважении к другу.

Наводничий остановился рядом с каменными лестницами, заглубленными в здание ГУМа.

– Снимать будем здесь, – буркнул Василий себе под нос.

Он обернулся и стал дожидаться плетущихся позади товарищей.

Григорий остановился за пару шагов от него, а Владимир, понуро опустивший голову, не разбиравший дороги, почти налетел на фотографа.

– Вованище! – сказал Наводничий. – Ты чего всю дорогу вниз смотришь? Шею, что ли, застудил, ха-ха, никуда в другую сторону не гнется?

– Клад под землей ищет, – сказал Хлобыстин.

Осташов промолчал. Не говорить же друзьям, что ему противно смотреть на людей вокруг, потому что все до единого – придурки, черт знает чем занятые в жизни. Сплошь, ну просто сплошь одни дебилы и уроды! Включая и Григория, и Василия, да, впрочем, и самого Владимира.

Конечно, с подобным безрадостным настроением и ненавистью к людям Осташову было бы логичней сейчас находиться не здесь, в общественном месте, а сидеть затворником дома. Но этого противоречия он не замечал, не желая признаваться себе в том, что с друзьями ему все-таки интересней, да и чуточку легче, чем в одиночестве. При всем неуважении к роду людскому.

– Ладно, пока тут никого нет, давайте быстро поработаем, – сказал Наводничий. – Как договорились, Володь, выпускаешь крысу, и вместе с Гришаней вы как бы случайно стоите рядом с ней. Или нет, вот идея еще лучше – делаете вид, что куда-то чешете по своим делам, а крысу как будто вообще в упор не видите. Чтоб иностранцы увидели на карточке, что москвичам крысы на Красной площади по барабану, это как бы обычное дело – крысы, которые шляются по Красной площади.

– Может, нам, наоборот, бросить крысу и в сторону отвалить? – спросил Хлобыстин. – По-моему, так лучше будет.

– Не учи меня, как родину зарубежным акулам продавать, – ответил Василий. – В «Рейтер» всегда хотят видеть в кадре человека. Я это, кажется, уже тебе рассказывал. Им нужны свидетели факта. Понимаешь.

– Всем, блин, нужны свидетели, – проворчал Григорий (похоже, что эхо недавнего суда еще гулко отдавалось в тупиках его души). – Может, им, козлам, еще вещдок надо – крысу сушеную?

– Если бы они попросили сушеную крысу, я бы им отнес. Но они не просили.

– Все равно козлы. Но смотри, Вась, она же, скорей всего, сразу рванет куда-нибудь.

– Не волнуйся, я ее щелкну.

– Не успеешь, Вась. Е*лом щелкнуть успеешь, а фотоаппаратом – нет.

– Значит, придется успеть. И тем более, куда эта крыса рванет? Кругом же открытая площадь. Пока она куда-то смоется, я ее щелкну раз двести. В общем, все, Гриш, хватит балаболить, давай что-то делать.

Василий был в рабочей эйфории.

Он достал из кофра фотоаппарат и, встав спиной к ГУМу, приготовился снимать.

– Отойдите от меня вон туда, – он показал в сторону Спасской башни. – Давайте-давайте, еще немножко, еще, все, хорош! Поехали!

Осташов осторожно начал что-то доставать из черного полиэтиленового пакета. Через несколько секунд шуршания на свет в цепких пальцах Владимира показалась горловина трехлитрового стеклянного баллона, который был закрыт пластмассовой крышкой с дырками. В памяти Владимира на секунду вспыхнула картинка: он у себя на кухне, держа пассатижами гвоздь, накалив его над лиловыми язычками пламени из конфорки, проплавляет в крышке отверстия, для вентиляции.

– Вася, а у меня для тебя сюрприз, – сказал Осташов. – Я не одну, а сразу две крысы поймал. Глянь.

В банке действительно находилось два довольно крупных грызуна, которые своим поведением демонстрировали озабоченность и беспокойство.

– О! Отлично, – сказал Наводничий. – Ай, молодец, Вованище. А я-то, главное, думаю, чего он крысу не показывает – «потом да потом».

– Ну, чего, выпускать?

– Выпускай. То есть нет-нет, пока одну. Другая запасная будет. Отлично. У нас целых две крысы – я просто счастлив!

– А может, две сразу? Как одну выпустить? – сказал Осташов. – Вторая, наверно, тоже выскочит?

– Ну, ты крышкой дырку прикрывай, чтоб только маленькая щель была, – предложил Василий. – Постарайся как-нибудь.

– Давай, Вовец, помогу, – сказал Григорий. – Ты банку держи, чтоб не выскользнула, а я открою.

– Вова, погодь, – сказал Наводничий. – Ты это, как только эту тварь пустите, тут же баллон обратно в пакет спрячь. Чтоб он в кадр не попал – ато сразу же будет видно, что это подтасовка.

– Ну ясное дело.

Владимир, прижав баллон одной рукой к груди, другой сунул полиэтиленовый пакет в карман куртки, затем ухватил баллон уже двумя руками.

Хлобыстин взялся за крышку, открыл и, как и планировалось, приложил ее назад к горловине, оставив щель для выхода.

Крысы, как видно, чувствуя, что сейчас что-то произойдет, стали толкаться, подпрыгивать и усиленно скрести стекло коготками.

– Так, Гриш, выпускаем десант, – скомандовал Владимир и начал наклонять банку. – Потихоньку.

Григорий двумя руками прижимал крышку, чтобы горловина ни на мгновение не оказалась открытой больше, чем требуется.

Наконец баллон принял горизонтальное положение. Затем Осташов наклонил его еще немного, однако крысы явно не желали покидать свой прозрачный дом. Изо всех сил работая лапами, они как назло старались оказаться подальше от выхода.

– Ну чего вы там тяните? – сказал Василий.

Владимир тряхнул тару, и обе крысы быстро сползли к горловине. Произошло это именно в то мгновение, когда Хлобыстин, не успев за движением Осташова, оставил баллон почти полностью открытым. Одна крыса шлепнулась на брусчатку, и вторая уже тоже почти выскользнула наружу, но друзья вмиг исправили ситуацию: Осташов резко устранил крен посудины, а Хлобыстин прихлопнул иллюминатор, придавив при этом крысе лапку, которую она, впрочем, с недовольным фырканьем тут же высвободила из-под крышки, после чего свалилась на стеклянное дно.

– Банку! Банку сунь в пакет, – сказал Наводничий.

– Гриша, пакет из кармана! – выпалил Владимир, его руки были заняты баллоном.

– Где?

– Слева в куртке. Доставай быстро, – сказал Осташов и, не дожидаясь, пока напарник сообразит, где лежит пакет, попытался вынуть его самостоятельно. Их руки – Владимира и Григория, – охотившиеся за пакетом, столкнулась у кармана, каким-то невообразимым образом спутались, Осташов дернулся, и баллон выскользнул из его второй руки.

И, конечно, баллон неминуемо бы разбился, не сумей Владимир перехватить его на кривой пикирования.

Если б кто видел в этот миг мордочку находящегося в банке зверька! Казалось, он кричал что-то зверски непечатное.

Между тем, другая, уже выпущенная на свободу крыса, невзирая на эту суету, по-прежнему сидела там же, куда выпала из баллона – возле ног Владимира. Только когда Хлобыстин наконец достал черный пакет из кармана Владимира и начал с шуршанием судорожными движениями расправлять его, она сорвалась и помчалась по булыжникам в сторону Василия.

Доскакав до тротуара, крыса не запрыгнула на него, а резко остановилась.

– Где эта сволочь? – крикнул стоявший у стены Наводничий. – Она не в кадре!

– Вон, встала под бордюром, – ответил Григорий, показав пальцем. – Сейчас я ее шугану оттуда.

Хлобыстин кинулся к крысе.

Та дожидаться не стала и потрусила в сторону Исторического музея вдоль тротуарного ребра, находясь, таким образом, по-прежнему вне зоны видимости глядящего в видоискатель Василия.

Григорий остановился.

– Вот гадина, уходит! – сказал он. – Вовец, давай ей наперерез, зайдешь оттуда, а я тогда – отсюда.

Осташов, не приближаясь к крысе, побежал по брусчатке параллельно тротуару, обогнал животное, а затем резко сменил направление и в три прыжка достиг бордюра. Грызун оказался в тисках и замер на месте.

Владимир и Григорий начали медленно сходиться, так что крысе оставалось два пути – либо на север, то есть на тротуар, либо на юг, на открытое пространство площади. Какое бы решение зверек ни выбрал, в любом случае он должен был предстать перед фотообъективом.

– Вася, лови момент, сейчас покажется, – сказал Хлобыстин.

– Отлично, мужики, – сказал Наводничий. – Теперь оба сделайте вид, что никого не гоняете, а просто как бы идете.

Крыса вскочила на тротуар. Стала оглядываться. Василий принялся снимать.

– Нормально в принципе, – оценил он.

Впрочем, уже через несколько секунд крыса, сориентировавшись на местности, метнулась под стену ГУМа и побежала вдоль нее прочь от Василия.

Наводничий, не прекращая съемку, погнался, было, за ней, но быстро прекратил преследование.

– Нет, это уже совсем не то, – сказал он. – Фон – говно.

В этот момент крыса обернулась, и если бы кто-то видел ее с близкого расстояния, этот кто-то мог бы поклясться, что на ее морденке появилась злорадная ухмылка. И, между прочим, вполне возможно, ухмылялась она не только потому, что ускользнула от надоедливой съемочной группы, а еще и потому, что увидела, оборотясь, что теперь уже над самой съемочной группой нависла угроза: по площади к эпицентру событий неспешно, но вполне целенаправленно приближался милиционер.

Друзья пока не замечали его.

– Ну как, получилось? – спросил Василия Владимир.

– Как тебе сказать? В системе «зачет-незачет» – однозначный зачет, но если по баллам – не «на отлично». Кремлевская зубчатка на первых снимках, конечно, будет видна, но все-таки фон немного не тот, который я хотел. Хотя, с другой стороны… с другой стороны…

Наводничий наконец увидел опасность, которая надвигалась с другой стороны площади – опасность в форменной одежде и с кобурой на бедре.

– Мужики, не оборачивайтесь – мент. Еще не близко. Вова держи пакет перед собой и не поворачивайся. Не поворачивайся, я тебе говорю. Выпусти крысу, быстро. Успеем доснять. Гриша стань плотно рядом с ним, прикрывай. Только без суеты.

Хлобыстин придвинулся к Осташову.

– Помочь?

– Да ну, – спокойно ответил Владимир, – расслабься, я сам.

– Погодь, дай-ка мне на секунду, – сказал Григорий.

Он взял баллон (прямо с пакетом) из рук Осташова.

– Вот так мы ее, вот так… – держа баллон одной рукой за дно, а второй за горловину, Хлобыстин несколько раз энергично встряхнул его, – отмудохаем.

– Зачем? – сказал Владимир. – Ты же убьешь ее!

– Крысу так просто не убьешь. Зато теперь эта контуженная стерва быстро не сбежит.

Григорий открыл крышку и перевернул стеклотару вверх дном.

Крыса шмякнулась на асфальт тротуара и завалилась набок с закрытыми глазами. Это было жалкое зрелище. Окажись животное в таком виде на старте крысиных бегов, на него не принял бы ставки даже самый прожженный и бессовестный букмекер, только махнул бы рукой и сказал: «Бог с вами, господа, отступитесь – дохлое дело».

– Сдохла? – гневно спросил Наводничий. – Ты что натворил, дубина?

Однако крыса очнулась и поднялась на ноги. Глазки ее открылись.

– А! О! – сказал довольный Василий. – Извини, Гришань, я был не прав. Так в самый раз.

Он стремительно, но при этом очень плавными, текучими движениями занял позицию, которая позволяла включить в фон кадра Спасскую башню (вместе с топающим по площади милиционером) и начал фотографировать.

– Не волнуйтесь, мент теперь ничего не подумает, – сказал Наводничий.

– А если даже и подумает, то как докажет, что это наши крысы? – сказал Григорий. – Пустая банка – не улика. Мало ли зачем она нам. Может, мы на рынок за развесной сметаной собрались.

– За тремя килограммами? – подначил его Владимир и усмехнулся.

Сам Осташов никакого волнения по поводу появления на сцене милиционера не испытывал: рухнувшая любовь и разбитое сердце сделали его нечувствительным и безрассудным.

– Да, за тремя килограммами. А чего, нельзя? Может, мы сметану очень любим, – огрызнулся Хлобыстин.

– Нет уж, Гришенька, – сказал Владимир, – придется ответить по всей строгости законодательства Российской Федерации.

– За что это?

– А за то, что крыс тут набросали.

– Да где набросали, бубенть? – Григорий все еще не понимал, что Владимир шутит. – Первая вообще вон уже где – хрен знает где. Ее к нам уже никто не пришьет.

– А! Вот вы и сознались, гражданин подследственный. Значит, дальняя крыса тоже ваша? Ага! Две крысы. Так и запишем в протокольчик: стадо крыс, – Осташов закусил удила. – Значит, пишем: намеренно бросили несколько крыс по очереди – сначала одну, а потом еще вторую. Это уже пункт статьи под названием «Систематически».

– Причем, – подхватил игру Наводничий. – Обратите внимание, крысы особо крупных размеров. Это – дополнительное отягчающее обстоятельство. Уж ты-то, Гриш, знаешь, что такое «в особо крупных». С твоим-то опытом антиобщественной деятельности. Я имею в виду компот из особо крупных абрикосов.

– Идите в жопу, – Хлобыстин набычился. – Вы сами – две крысы.

– И обратите внимание, ваша честь, – все более распаляясь и входя в роль прокурора, снова вступил Владимир. – Имеются еще пункты. – Он начал загибать пальцы. – По предварительному сговору – раз. Группой лиц – два. А то, что на Красной площади, – так это уж, извините, это вообще уже политика, измена родине! За такое – вышак!

– Согласен, товарищ, это заговор, – продолжил, по-ленински картавя, Василий, который уже перестал снимать. – Архиопаснейший заговор, батенька! Крысиное гнездо контрреволюции в самом сердце Москвы!

– Слышь, ты, Ильич хренов, – сказал Григорий. – Пошли отсюда, пока до нас не докопались. Ты уже отснялся?

– Отснялся, – ответил Наводничий и, продолжая дурачиться, снова обратился к Осташову, перейдя при этом на характерный кавказский акцент Сталина. – И еще вот что скажу, вам, товарищ Берия: давно пора раздавить гидру правой и левой оппозиции. Если гидра не с нами, она – против нас. Если врачи-убийцы не сдаются, их уничтожают.

– Так, вы чего это тут собрались? – вступил в разговор приблизившийся наконец милиционер, которого друзья уже всерьез не воспринимали. – Несанкционированный митинг?

– Да нет, просто фотографировались на память, – ответил Василий, пряча фотоаппарат в кофр.

– И больше ничего?

– А еще клеймим позором, – Наводничий, благополучно закончивший съемку, был настроен побалагурить.

– И кого клеймим? Чтоб клеймить в общественном месте, надо письменное разрешение мэрии, – сказал милиционер.

– Вот, это чудовище клеймим, – Василий кивнул на крысу и двинулся к ней.

Милиционер бесстрастно посмотрел на смирно сидящего грызуна.

– Крыс, что ли, никогда не видели?

– Видели. Но больше этого безобразия терпеть не желаем. Тем более на святом для каждого русского месте – на Красной площади. Банду крыс-вредителей под суд!

– В смысле? – милиционер прищурился.

– В прямом, – продолжал веселиться Наводничий. – Мы не поддерживаем лозунг: «Банду Ельцина под суд». Мы говорим только насчет крыс. Просто по отдельности стоим и просто говорим.

– Вы, ребята, меня за идиота не держите, вы здесь не просто так стоите. Используете коммунистическую фразеологию.

– Ого, какие слова мы слышим от нашей милиции – фразеологию, – изумился Наводничий. – Внутренние органы растут прям на глазах. Того и глядишь, Шекспира в подлиннике цитировать начнут.

По выражению лица милиционера (кстати, достаточно умного лица) можно было понять, что он польщен. Но было ясно также, что главное для него сейчас вытурить валяющих дурака молодых людей с площади.

– А по-вашему, – продолжил, впрочем, дискуссию защитник правопорядка, – если человек служит в милиции, то он обязательно дурак необразованный?

Ответить ему никто не успел. Потому что в этот момент крыса, которую обступили с трех сторон Владимир, Григорий и Василий, внезапно встрепенулась и опрометью ринулась вон из полукольца окружения в сторону Кремля, то есть прямо к стоявшему в трех шагах от съемочной группы милиционеру.

В секунду она доскакала до его ботинок. Не ожидавший от зверька столь яркой вспышки доверия, милиционер успел лишь отставить в сторону одну ногу, когда крыса, видимо, желая сейчас лишь одного – скрыться в какую-нибудь норку, шмыгнула в брючину его второй ноги. И тут же, судя по волнообразным шевелениям в этой брючине, она начала подниматься вверх.

Бедный блюститель закона был близок к обмороку. И это естественно. Вы можете обладать беспримерной отвагой, можете ходить в одиночку на задержание банды матерых уголовников, но когда у вас в штанине оказывается крыса, и более того, когда вы понимаете, что она продвигается к вашим гениталиям, тут уж любые нервы имеют право на системный кризис.

Заорав благим матом, милиционер задрал теплую куртку и стал расстегивать ремень на брюках. Однако его мозг, сотрясаемый взрывами и полыхающий, как армейский склад накануне ревизии, – его мозг по окраинам, видимо, еще оставался не тронутым огненной стихией, и служитель общественного благочиния сообразил, что снимать брюки на площади ему не пристало. Милиционер ошалело огляделся и бросился в нишу ГУМа, к крыльцу, спрятанному по воле архитектора вглубь первого этажа здания. Что и говорить, идеальный и, пожалуй, единственный укромный уголок на Красной площади, где можно спрятаться от любопытствующих, когда намереваешься снять штаны.

Заметим, что на членов фотографической группы это происшествие произвело самое разное впечатление.

Осташов от души сочувствовал бедолаге и с готовностью помог бы ему, если бы знал, чем можно помочь человеку с крысой в брюках (кроме как тем, что уже торопился проделать и сам носитель забрючной крысы).

Хлобыстин, наоборот, ликовал. Он хохотал и чуть ли не в ладоши прихлопывал, радуясь конфузу милицейского служаки.

Ну а Наводничий, сохраняя эмоциональный нейтралитет, вмиг стал предельно серьезен и, конечно же, немедля достал камеру и фотовспышку, и, налаживая набегу оборудование, коршуном бросился за милиционером в надежде поймать уникальный кадр.

И можете не сомневаться, он свой шанс не упустил.

Вспышка фотоаппарата заработала без перерывов, едва только Василий нацелил объектив на милиционера, остановившегося посреди первого пролета лестницы. И фотокамера зафиксировала как минимум две по-настоящему удачных, безупречных по композиции, динамичных картинки.

Предлагаю вашему вниманию первую. Впрочем, нет, извините, на этом кадре постовой еще пытается совладать с пряжкой ремня.

Вот. Кажется, здесь. Хотя – тоже нет, тут он пока борется с пуговицами ширинки.

Ага, теперь уж точно оно! Вот: обезумевший милиционер со спущенными до колен брюками что-то кричит крысе, сидящей на этих самых брюках между его ног, и пытается расстегнуть кобуру.

А вот и кадр №2, можно сказать, венец и жемчужина репортерской лихорадки: крыса застигнута в прыжке, когда она уже отрывается задними лапами от приспущенных брюк милиционера, причем не помнящий себя стражник закона с перекошенным лицом в это время держит в правой руке пистолет. Оружие, заметьте, направлено не на зверька-нарушителя, а вверх. Вот, к слову, что значит добротная профессиональная и психологическая подготовка: первый выстрел, согласно инструкции МВД, – всегда предупредительный, только в воздух.

Но, кстати, в реальности, во время описанной выше сцены, выстрела – ни предупредительного, ни на поражение так и не последовало. И это тоже свидетельствует в пользу выдержки представителя милицейского ведомства.

Итак, по окончании стриптиза с элементами иллюзионизма немногочисленная публика почувствовала себя вполне удовлетворенной. Зрители по достоинству оценили оригинальность номера. Ведь кого в наше время удивишь кроликом, появляющимся из атласного цилиндра? Вот крыса из форменных милицейских брюк – это действительно свежо. Однако в мотивах положительных зрительских оценок были и различия. Владимир был доволен тем, что вызвавший его симпатию человек, освободился от крысы. Григорий же – по другой причине. Поскольку насладился зрелищем вселенского позора представителя ненавистной касты. А Василий ощущал себя на седьмом небе, потому что наснимал кадры, о которых и мечтать не мог.

Что же касается милиционера, то, с грехом пополам справившись с крысой, он уже был готов ответить новым вызовам дня. Дело в том, что от его внимания не укрылся факт фотосъемки инцидента одним из трех шалопаев – трудно было не заметить всполохи света, которыми щедро одаривал его Наводничий. И понятно, что милиционер не разделял радости Василия по поводу успешно отработанной фотосессии. То есть он, конечно, не знал, что Наводничий – репортер, но очевидно, мысль о том, что подобные кадры могут оказаться даже на пленке любителя, претила ему. А потому, как только крыса исчезла куда-то за лестницу, а сам он спрятал пистолет в кобуру и надел брюки, под сводами крыльца прозвучало его повелительное, адресованное Василию восклицание:

– А ну быстро пленку сюда, говнюк.

Наводничий, не вступая в переговоры, развернулся и с той же прытью, с которой несколько минут назад рванул за милиционером, теперь дал от него сверхзвукового стрекача.

Осташова поразила скорость реакции товарища. Вот он, Василий, казалось бы, еще стоит рядом с крыльцом, он спрятал фотоаппарат в кофр, он весел, расслаблен, как вдруг, практически в это же мгновение, его черный силуэт уже мелькает в светлом проеме арки за добрых семь или больше метров от лестницы. Да впрочем, и немудрено. Обстоятельства, которые неподготовленный человек мог бы считать чрезвычайными и требующими хотя бы секундного осмысления, были для опытного папарацци обыденностью. Бог знает, сколько раз ему уже приходилось спасать отснятые картины жизни от разъяренных персонажей этих картин.

Почти одновременно с фотографом предпочел уклониться от дискуссии и Хлобыстин. Но перед тем как сбежать, он не удержался от соблазна и, злорадно хохотнув, гаркнул милиционеру:

– Ништяк! Теперь он тебя с этой крысой в штанах в «Комсомолке» пропечатает.

По вмиг ставшему свирепым лицу стража законности Осташов понял, что ситуация приобрела жгучую остроту и терпкость.

Так или иначе, Владимир сорвался с места последним – лишь тогда, когда милиционер со словами: «Не уйдете» сделал первый львиный прыжок в его направлении. Чтобы не стать жертвой чужих интриг, Осташову пришлось взять по-настоящему взрывной старт.

Между тем, Наводничий, стрелой долетев до поворота на Никольскую, остановился. Любой, кто когда-либо уходил от погони, подтвердит: поворот – отличная возможность оглянуться и оценить масштаб угрозы, а заодно и перевести дух. В случае с удирающим репортером, добавим, передышка позволяет, к тому же, вынуть отснятую пленку из фотоаппарата и спрятать ее в носок, или потайной карман под мышкой, или еще куда-то – у каждого свои предпочтения. Василий, отработанными движениями извлек из кофра аппарат, а из аппарата – кассету с пленкой и незаметно сунул ее в кармашек, который крепился к внутренней стороне утепленной кепки. Теперь, если милиционер его настигнет, он сможет, изобразив виноватую и примиренческую улыбку, отдать торжествующему простофиле какую-нибудь пустую кассету.

Тем временем благодаря остановке, которую сделал Наводничий, растянувшаяся на дистанции троица получила возможность сгруппироваться, и далее друзья понеслись от преследователя плечом к плечу.

– Куда роем? – поинтересовался мнением пристяжных коренник Хлобыстин. Беглецы как раз приближались к развилке: можно было уходить налево в проход к метро, направо – в Ветошный переулок, или никуда не сворачивать и бежать в сторону Лубянки.

Но, как выяснилось, можно было и вообще не бежать. Можно было ехать. Прибывшие к месту встречи на метро Владимир и Григорий не знали, что Василий сегодня был за рулем своих «Жигулей», которые он припарковал как раз невдалеке, на той же Никольской: Наводничий забыл сообщить им об этом.

– У меня тачка вон там, впереди, перед обувным.

– Заведется сразу? – спросил, прерывисто дыша, Григорий.

– Должна. Сегодня не холодно.

– Черт, народу – завал, – сказал Владимир.

Пешеходов действительно хватало, и они шастали прямо по неширокой проезжей части, перетекая где попало с одной стороны улицы на другую, чтобы посетить магазинчики, кафешки, художественные салоны и прочие заведения, которых пруд пруди в этой тихой части города. Что и говорить, Никольская улица – не самая приспособленная трасса для автогонок.

Но вот уже видны и родимые «Жигули».

Наводничий прибавляет оборотов и вырывается вперед.

Набегу нажимает на кнопку брелка сигнализации – все четыре двери отперты.

Репортер подскакивает к водительской двери и через секунду, уже сидя внутри, пихает ключ в замок зажигания.

Еще через секунду Осташов и Хлобыстин открывают, каждый со своей стороны, задние двери. И только они впрыгнули в салон, как Василий нажал на газ и мотор взревел.

Машина поехала – из-за обилия пешеходов не так резво, как могла бы, но, тем не менее, достаточно быстро, чтобы подуставший милиционер отказался от мысли продолжать погоню. Об этом подумали одновременно все, сидевшие в автомобиле, а Владимир произнес вслух:

– Все, считай, ушли.

– Точно, – сказал Василий, глянув в зеркало заднего вида. – Он сдох.

Хлобыстин и Осташов повернулись и тоже посмотрели назад.

– А, черт! Щас-то, ушли! – воскликнул почти сразу же Григорий.

Дело в том, что за пару-тройку секунд, миновавших от момента, как они обернулись, до этого восклицания, произошло следующее. Милиционер, который, как видно, действительно сильно выдохся, остановился на стыке Никольской и Ветошного переулка и замер в полупоклоне, уперев руки в колени, и стал с досадой крутить головой вправо-влево. И вот, на втором повороте головы вправо, он увидел в переулке что-то, что заставило его немедленно разогнуться и ринуться, погрозив кулаком удаляющимся «Жигулям», в Ветошный переулок.

– Куда это он? – спросил Владимир.

– Там недалеко ментовская тачка была, «девятка», – ответил Хлобыстин. – Я видел, когда мы мимо чесали.

– Да, я тоже видел, – с тревогой в голосе сказал Наводничий. – На «девятке» они нас могут поймать. Погано.

Он включил ближний свет фар и начал гудками распугивать с дороги зевак.

– Ну все, сейчас пойдет жара, – сказал Григорий и ударил кулаком по спинке переднего пассажирского сиденья. – Давай, Вася, газу, газу! Дави этих сук!

Пешеходы в ужасе едва успевали отскакивать в сторону от помчавшейся «семерки».

Василий свернул в Богоявленский переулок. Здесь тоже сновало много людей, и набрать скорость никак не получалось.

Тем временем, донесшаяся из-за поворота сзади милицейская сирена возвестила, что худшие предположения друзей сбылись: погоня продолжается.

Когда «семерка» почти преодолела Богоявленский переулок, и было уже рукой подать до следующего перекрестка, завывания сирены стали тошнотворно громкими, и Осташов, обернувшись, увидел, что милицейский автомобиль, осеняемый всполохами синего света, вплотную сел им на хвост.

– У них здесь кругом посты. Задом чувствую, спереди нас перехватят, – сказал Хлобыстин, не сознавая некоторой комичности этой фразы. Впрочем, остальным сейчас тоже было не до шуток.

– Не обязательно, – сказал Наводничий и прибавил ходу, благо на этом участке проезжей части не было ни одного пешехода.

Однако Григорий оказался прав. До перпендикулярной Ильинки, которая знаменовала собой окончание Богоявленского переулка, оставалось не более пятидесяти метров, как вдруг, откуда ни возьмись, на середину перекрестка выскочил сотрудник ГАИ с полосатым жезлом в руке. Было понятно, что ему сообщили по рации о резвунчиках на «семерке», потому что он ни с того ни с сего сразу начал энергично махать своей палочкой именно их машине, хотя мог бы посемафорить в этот момент, к примеру, и «Ситроену», что поворачивал с Ильинки в Богоявленский, или, скажем, красному «Фольксвагену», который выехал на перекресток и как бы в растерянности встал там, непосредственно за спиной гаишника.

«Семерка» неслась прямо на милиционера и «Фольксваген», но Наводничий все медлил с торможением, словно не желая воспринимать эти препятствия в качестве реальных.

Наконец он резко вдавил педаль тормоза, на скользком асфальте машину сильно занесло задом влево, дирижер дорожного движения перестал взмахивать полосатой палочкой и метнулся в сторону, и «семерка» замерла, пришвартовавшись левым бортом к правому борту «Фольксвагена». Автомобили разделяло менее полуметра, так что Василию и сидевшим за ним Владимиру и Григорию было отлично видно перекошенное от ужаса лицо дамы, вцепившейся в руль иномарки. Этот перекос не устранился и в следующие мгновения, когда друзья уже, ради восприятия более актуальной информации, отвернулись и стали смотреть через правые боковые стекла на «девятку».

Милицейская машина за несколько секунд до этого тоже, естественно, затормозила, но ее не занесло. Поэтому в данную секунду она как раз приближалась своим передком к правому боку «семерки». Впрочем, обошлось без столкновения, «девятка» остановилась впритирку к дверям беглецов.

И что же? Позади машины Василия стоит деятель из ГАИ, а из патрульного автомобиля уже вышли два милиционера, и одному из них всего несколько шагов до переднего бампера «семерки», и когда он их сделает (а он уже сделал первый шаг в этом направлении) и когда займет позицию перед капотом, ловушка захлопнется.

– И все, что ли? – недоуменно спросил Василия Хлобыстин.

Наводничий, не ответив, выждал еще секунду и надавил на газ.

«Семерка» обогнула «Фольксваген» и нырнула под горку, в безлюдный Рыбный переулок.

Не успели как следует разогнаться, уже надо было тормозить – короткий Рыбный упирался в Варварку. На ней Василий свернул направо, лихо встроясь в вереницу машин прямо перед громадным туристическим автобусом. Водитель автобуса испугавшись, что может врезаться в шальную «семерку», резко затормозил и наглухо перегородил своим двухэтажным монстром выезд с Рыбного. Это дало беглецам вторую порцию форы перед «девяткой», которая оглашала окрестности завываниями сирены. (Первую часть форы Наводничий заработал сам: для этого он, собственно, перед рывком в Рыбный переулок и выждал время – чтобы преследователи успели отойти от своего автомобиля).

– На набережную не надо, там они нас схавают, – сказал Хлобыстин.

– Да знаю я, – ответил Наводничий и погнал машину на мост.

Он рвался в Замоскворечье, изобилующее завитками проулков и загогулинами проездных дворов, которые были их единственным спасением. Пусть они даже и не смогут ввинтиться в глубь района, пусть хотя бы дотянут до его предбанника, до Балчуга, – это бы уже позволило надеяться на благополучный исход.

Вот и широченный, как взлетная полоса, и почти всегда пустой Большой Москворецкий мост. «Семерка», набрав перед ним неплохой разгон, живо пошла на подъем. И тут Осташов неожиданно потерял интерес к происходящему. Он опять припомнил Аньчика, вслед за тем вспомнил и то, что теперь презирает весь этот нелепый, отвратительный мир, и бегство, в котором он участвовал, в его сознании сразу переместилось из разряда увлекательных авантюр в категорию скучных и тягостных поденщин. Ну что, думал Владимир, ну, правда, что могут им сделать эти долбанные менты, если догонят? Ну, отнимут у Васи его пленку. Ну, может, дадут каждому по разу в глаз, ну и все. Делов-то!

Владимир перестал оборачиваться назад и уставился на мельтешащее за боковым стеклом полотно дороги.

В этот момент солнце вдруг выпростало свои лучи из туч и полыхнуло над замерзшей Москвой-рекой, ослепив Осташова, и он впал в полузабытье.

Глядя на асфальтовую ленту моста, которая, искрясь на солнце, стремительно скользила сбоку, Осташов вспомнил фантазии, уже посещавшие его раньше, летом – во время поездки с «санитаром города» Камилем Петровичем по диспансерам, когда надо было проверить, не состоит ли там на учете выселяемый владелец квартиры, и еще после, когда на «Тоете» того же Камиля они мчались по сельскому шоссе наперегонки с «Нивой» фермера. Словом, Владимир вновь представил себя скифским всадником, скачущим по раздолью весенней степи.

Знакомое видение, которого он в последний раз так испугался и которое, как казалось Осташову, больше никогда не должно было вернуться, – видение властно, необоримо захватило и поглотило его, и Владимир почти наяву стал диким кочевником. И снова в своем воображении Осташов смотрел на себя, несущегося на взмыленном коне, со стороны, как мог бы наблюдать за ним орел, неотступно парящий по-над лошадью. И снова грива лошади и две тугие темные косы всадника развевались и вскидывались в горячем потоке воздуха.

Вдруг взгляд Осташова, то есть орел, наблюдающий за всадником, стал отставать, отставать и затем полностью остановился, зависнув около откуда-то взявшегося посреди степи куста, мимо которого только что проскакал скифский воин. Ветви куста виделись черными, словно находились, в отличие от всадника, в тени. Окутанный вихрем ярких золотых лучей, всадник быстро удалялся, словно уносясь в висящий над травой туннель, сотканный из золотых нитей, которые, к тому же, переливались всеми цветами радуги. Такой тоннель – это потому, подумал на заднем сиденьи «Жигулей» Владимир, что я смотрю сейчас на солнце сквозь ресницы.

Между тем, средь ветвей черного куста, оставшегося позади скифа, вдруг возник силуэт человека с колчаном за спиной. Человек закинул руку за плечо, вынул из колчана стрелу. Вот он уже натягивает тетиву и целится в спину скачущему скифу. И вновь реальный Осташов неожиданно подумал, что если лучник убьет всадника, то и он, Владимир, тотчас же умрет, погибнет неизвестно отчего прямо здесь, в «семерке» Василия, едущей уже вниз по Москворецкому мосту.

Осташов испугался, что сейчас, как и прежде, на него снова накатит ужас. И тут же суеверный, необъяснимый страх действительно овладел им. Однако, в отличие от прошлого раза, теперь это парализующее волю чувство не стало кромешным. Потому что одновременно где-то на окраине сознания забрезжил некий проблеск надежды, появилось какое-то слабое ощущение, что, быть может, все и обойдется. Мистическая связь с судьбой воображаемого скифа казалась вполне реальной, она пугала, но что-то неясное давало веру в спасение. Владимиру стало интересно, к чему все это приведет, он не предпринял, как в прошлый раз, попытки вынырнуть из видения, а, наоборот, окончательно махнув рукой на реальную погоню, с головой окунулся в гонку мнимую.

И видение продолжилось.

Черный лучник натянул тетиву и уже приготовился выпустить смертоносную стрелу вслед всаднику. Осташов (или тот орел, что наблюдал за скачущим воином) вдруг словно во мгновение ока переместился вперед, и оказался в непосредственной близости от спины скифа. Четко и крупно были видны смуглые лопатки всадника. Затем еще крупнее – правая лопатка с татуировкой, точь-в-точь как у мумии скифского воина, фотографию которой показывал Наводничий. На лопатке находилась часть татуировки – задние ноги и половина туловища оленя. Голова и шея оленя располагалась на плече и ключице, а грудь и передние ноги – на руке скифа. Поэтому при движении казалось, что олень скачет вместе с хозяином татуировки. Рисунок жил своей отдельной жизнью, как жил собственной, особой жизнью морозный узор на стекле – тогда, давно, в Монголии.

Свистнула тетива – лучник пустил стрелу. Внутренний взор Осташова теперь был рядом с ней. Вот стрела со свистом прошивает раскаленный воздух и мчится в сияющий золотой тоннель, вслед всаднику. Стрела летит гораздо быстрее всадника. Она вот-вот настигнет его.

Тем временем – странно растянутым временем, – в фантазии Владимира неожиданно объявился еще один участник событий (чему полностью погруженный в видение Осташов нисколько не удивился). Этим новым человеком был некий престарелый, но крепкий мужчина, одетый в шкуру не известного Осташову дикого зверя. Он стоял далеко позади скачущего воина и позади прятавшегося в кустах лучника, рядом с опушкой леса, от которого и начиналась степь.

Вокруг старика вдруг обнаружилась толпа людей. Это были скифские воины с мужественными лицами, а также и женщины, и дети.

Вся эта картина была как в тумане, и Владимир не различал мелких деталей.

Одежда старца отличалась от одежды воинов богатством отделки – не ясно прорисованными золотыми то ли застежками, то ли нашивными пластинами. На голове его был золотой обруч – с литыми фигурками зверей и украшенный драгоценными камнями. Наряд, надменность взгляда старика, и то, что он стоял отдельно от остальных скифов, а те взирали на него со вниманием и учтивостью, – все указывало на то, что это то ли жрец, то ли вождь племени. Жрец, почему-то уверенно выбрал Осташов.

Неожиданно рядом со жрецом появилось что-то вроде глиняной печи, из невысокого дымохода которой тут же стали вырываться вверх тугие и злые струи огня. Вернее, «появилась печь» – выражение неправильное, поскольку все те новые подробности, которые представали перед мысленным взглядом Владимира, уже находились на своем месте картины, только были плотно заштрихованы и становились видимыми лишь после того, как Осташов переводил на них свой внутренний взор и всматривался в них, тем самым, убирая штриховую завесу.

За спиной жреца показался еще один человек, по виду тоже жрец, но одетый не столь помпезно, как первый. Похоже, это был помощник главного жреца.

Главный жрец еле заметным наклоном головы дал знак своему помощнику, тот наклонился к печи, к ее окошку, расположенному на высоте в половину человеческого роста с противоположной стороны от племени, и возгласил:

– Здесь знак! Посмотрите люди, боги послали нам с небес священный знак!

Толпа заволновалась, по ней распространились возгласы изумления. И только главный жрец, похоже, не был удивлен.

Владимира тоже не удивило, что персонажи этой фантазии, которые до сих пор лишь молча двигались, вдруг обрели дар речи.

Главный жрец посмотрел в окошко печи.

Там, в бушующем, гудящем огне, ни на что не опираясь, висел в воздухе, словно поддерживаемый ножами пламени, обычный кирпич.

Главный жрец разогнулся, толпа мгновенно утихла, и он прокричал, вознеся руки к небу:

– О, боги! Мы благодарны вам! Теперь мы знаем, что надо делать.

Скифы вновь пришли в движение и, тихо переговариваясь, стали один за другим проходить мимо печи, нагибаясь и заглядывая в окошко и отходя в сторону с лицами, отражавшими разные чувства. Женщин, судя по всему, увиденное в печи, по большей части, тревожило, из мужчин же кто-то радовался и улыбался, а кто-то отстранялся от окошка в суровой задумчивости.

Осташова вдруг перестала интересовать эта часть фантастического действа – он вспомнил о молодом воине, которого он оставил без внимания в столь драматичный момент, когда жизнь скифа балансировала на острие стрелы, летящей ему в спину.

Взгляд Владимира с огромной скоростью понесся от сцены у леса вперед, в степь и в тоннель, сотканный из золотистых, радугой играющих лучей, по которому мчался на лошади воин.

Вот она, смертоносная стрела – летит, вспарывая горячий воздух. Уже немного ей осталось, чтобы догнать молодого скифа. Еще совсем немного – мгновение, или несколько мгновений, неизвестно, – и наконечник вопьется в спину. Похоже, гибель неминуема… Но тут золототканый тоннель вдруг превратился в серую сетку, которая немедленно начала сгущаться и заполнять собой все пространство картины, и очень быстро серая штриховка стала настолько плотной, что за ней уже невозможно было ничего рассмотреть.

– Бубеныть, ты заснул, что ли? Бежим! – услышал Осташов голос Хлобыстина.

Видение со скачущим скифом исчезло. Владимир увидел и почувствовал, что Григорий сильно трясет его. Они находились на заднем сиденье «семерки», которая стояла, как убедился, с удивлением поглядев по сторонам, Осташов, в каком-то дворе.

– Валим отсюда! Чего расселся? – крикнул Хлобыстин и толкнул его к двери, около которой сидел Владимир, а сам выскочил из салона через свою, уже открытую дверь.

Осташов наконец по-настоящему очнулся, вспомнил текущую жизненную ситуацию и стал воспринимать окружающую действительность.

Мотор «семерки» уже был заглушен.

Владимир вылез из машины и спросил Григория:

– Где менты?

– Сейчас тебе будут менты, ты еще постой тут, подожди!

Хлобыстин захлопнул свою дверь, метнулся вперед, по пути крикнув в открытую водительскую дверь Василию, который все еще сидел за рулем:

– А ты чего там?

Владимир заглянул в салон и увидел, что Наводничий суетливо перебирает что-то в кофре.

– Не жди меня, беги, я сейчас, – крикнул он Осташову.

Владимир закрыл дверь, из которой вылез.

– Не стой, как пень, Вовчик! – крикнул ему в этот момент Хлобыстин, который остановился в нескольких метрах впереди. – Ну что с вами с обоими такое?

Тут спереди послышался вой сирены. Точнее, ранее плохо слышимая сирена, вмиг стала оглушающей. Осташов увидел, что в арку, которая являлась въездом во двор и куда, судя по всему, собирался бежать Григорий, влетела милицейская машина. До арки было с полсотни метров, и, конечно, «девятка» очень быстро оказалась бы рядом, однако, милицейскому экипажу пришлось остановиться – путь в направлении «семерки» преграждали установленные на асфальте круглые бетонные чаши-клумбы. Эти бетонные сооружения, собственно, для того и ставятся в проездных дворах – чтобы автомобили не носились. Летом в этих чашах окрестные бабушки выращивают цветы, а зимой, наполненные снегом, они становятся похожими на громадные собачьи миски с кашей.

«Они нам наперерез погнали», – подумал Владимир о милиционерах. И это было здравое рассуждение. Водитель «девятки», похоже, действительно хотел перехватить «семерку» на выезде из двора, но данный район, как видно, был территорией патрулирования уже другого милицейского подразделения, и здесь этому кормчему в погонах пришлось действовать, опираясь более на чутье, чем на четкое знание особенностей местной топографии. Вот почему он потерпел фиаско, несмотря на то, что верно рассчитал общее направление обходного маневра.

Так или иначе, Хлобыстин, увидев, что спешит прямо в руки тех, от кого надо спасаться, развернулся и понесся в противоположном направлении, то есть снова к «семерке». Тут уж к нему присоединился и Осташов.

Наводничий все мешкал.

Через короткие мгновения Владимир и Григорий, не слыша за собой близкого скрипа снега под ногами Василия, не сговариваясь, оглянулись и увидели двух бегущих служителей закона, которые были уже на полпути от милицейского автомобиля к «семерке», в то время как фотограф только сейчас наконец покидал салон. Осташов с Хлобыстиным остановились. Наводничий крикнул пышущим жаждой мщения милиционерам: «Ладно-ладно, мужики, заберите, только отстаньте», – и метнул им какой-то черный предмет размером с пару сигаретных пачек, а сам припустился к друзьям.

Все еще не двигаясь с места в ожидании отставшего товарища, Владимир и Григорий видели, как один из милиционеров, а именно тот, на чью долю выпало испытание крысой, остановился и поднял брошенный Василием предмет. Второй же продолжал гнаться за репортером. Осташов подумал, что тяжелый кофр, который Наводничий держал, обхватив правой рукой, как арбуз, мешает ему развить нужную скорость; преследователь, похоже, придерживался того же мнения и потому не оставлял надежду задержать папарацци.

– Вася, дай рывка, тебя догоняют, – предупредил его Хлобыстин.

И Василий, к удивлению упорного милиционера и своих приятелей, вдруг дал такого «рывка», что стало понятно: до этого он бежал лишь вполсилы – Владимир сообразил, что Наводничий, по-видимому, не очень спешил, поскольку полагал, что его военная хитрость с подброшенным милиционерам предметом остановит обоих стражей порядка. Что же он им бросил? Кассету с пленкой? Нет, кассета гораздо мельче.

Между тем, Василий поравнялся с друзьями, которые уже тоже не стояли на месте, а стали набирать потихоньку обороты. Дальше троица понеслась сомкнутым рядом.

– Что ты им кинул? – спросил набегу Владимир.

– Потом, – ответил Наводничий.

Может, подумал Осташов, Вася бросил ментам фотоаппарат? Нет, это вряд ли. Чтобы Вася по доброй воле расстался со своим аппаратом? Да никогда!

Выскочив со двора, друзья пробежали немного по переулку, потом свернули в следующий двор, и этот, второй двор, к их везению, также оказался проходным. Затем они оказались на улице и, не в силах больше держать прежний темп, перешли на скорый шаг. Затем зашли в ближайший подъезд, поднялись на лифте на последний этаж, и, все еще тяжело дыша, уселись на ступени лестницы.

– Бубенть, давно я так не веселился, – громко сказал Хлобыстин.

– Ш-ш, – остановил его Василий. – Вроде дверь внизу хлопнула.

– Нет, показалось, – сказал после паузы Григорий, но сказал уже почти шепотом. Он достал сигареты, дал одну Владимиру, и они закурили, а некурящий Наводничий закрыл глаза и облокотился о стену.

Через некоторое время он прервал молчание:

– Я этим дурикам, знаете, что кинул? Ха-ха, мыльницу.

– В смысле? – не понял Хлобыстин.

– Дешевенькую фотокамеру. Даже без зума. Три копейки ей цена. Я ее купил на день рождения одному человеку, и пленку как раз еще в магазине вставил, чтоб она была готова к работе. Этот мент, крысолов, наверно, с собой ее прихватил. Захочет пленочку-то проявить, а там – хрен! Ха-ха-ха.

– Он же видел, что ты не этой фигней, а своей здоровенной бандурой снимал, – сказал Осташов.

– Да ну конечно! Что он там видел?! Ты бы много заметил, если б у тебя крыса в штанах была? – отмахнулся Василий. – Так что… Ха-ха. Я – гений.

– Достигается тренировкой, – эту коронную фразу Василия Хлобыстин сказал Осташову покровительственным, менторским тоном – с таким видом, будто он сам – тоже профессиональный папарацци.

– Ой, ты-то чего лезешь? – не остался в долгу Владимир. – Сам-то ничего не понял, пока Вася тебе не объяснил.

– На самом деле, вы оба ничего не поняли, потому что «достигается тренировкой» – сейчас не подходит: никакой тренировки с «мыльницами» у меня еще не было. Я этот фокус только сейчас придумал. Раньше я просто пустую пленку впаривал, когда меня ловили. А это, между прочим, чтоб вы знали, не всегда срабатывает: некоторые ребята из всяких охранных служб вообще так сатанеют, что отнимают все пленки, какие только находят у человека. Во-о-от. Но теперь это будет мое ноухау – откупаться «мыльницами» в случае чего.

– Да-а, – восхитился Григорий, – волчара ты, Вася.

– Что есть, то есть, – ответил Наводничий.

– А волка ноги кормят, да? – заметил Владимир и стал потирать себя по уставшим ляжкам.

– Да, ноги. Причем не потому, что за добычей надо долго бегать, – сказал Василий, – а потому что с добычей надо быстро сваливать.

Отсидевшись в своем убежище, друзья осторожно, то и дело опасливо озираясь, вернулись к «семерке».

Около машины стало ясно, что Наводничий ошибался, когда предполагал, будто милиционер возьмет его подметную «мыльницу» себе. Маленький фотоаппарат лежал поблизости – тщательно растоптанный милицейской пятой. Также рядом валялся рулон фотопленки, полностью вырванной из кассеты.

Василий поднял пленку и несколько пластмассовых кусочков от корпуса «мыльницы» и сказал:

– Купились, лохи. Я этих голубков насквозь вижу.

Он сел в машину, завел двигатель и, когда Осташов с Хлобыстиным заняли свои места в салоне, тронулся.

Глава 28. Кое-что о профессионализме

«Семерка» Василия ехала по Большому Москворецкому мосту, но теперь уже – в обратную сторону, к Красной площади.

– На кой ты опять той же дорогой попер? – спросил Хлобыстин. – А вдруг эти менты где-то тут?

– Ха-ха, волнуетесь? – сказал Наводничий и глянул через зеркало заднего вида на друзей, сидевших за его спиной. Понизив голос, нарочито зловеще, как актер, читающий на радио детективную историю, Василий добавил: – Банда маньяков вернулась на место преступления. Тут и там дымились трупы замученных милиционеров.

– А почему дымились? – сказал Осташов. – Маньяки их сожгли из огнемета?

Василий не ответил.

Некоторое время они ехали в молчании.

Осташов вспомнил видение, захватившее его, когда они мчались по мосту к Балчугу. Ему стало интересно, каким образом станут развиваться события в истории со скифским воином и жрецом, но это видение (подобно и другим снам, которые время от времени посещали его наяву – как серийные, с продолжениями и дополнениями, так и одиночные), – это видение не могло возникнуть по заказу. Фантазии всегда накатывали на Владимира спонтанно, без причин и, тем более, без усилий воли. Сейчас, видимо, был не самый удачный момент для такого рода грез, и потому история с воином и жрецом не возникала.

Съехав с моста, Наводничий направил машину на набережную, обогнул Кремль, свернул еще раз направо у дома Пашкова, затем ушел с Моховой на Воздвиженку.

– Ну что, мужики, кто куда? – сказал Григорий. – Мне домой надо. Васек, сбросишь меня где-нибудь у метро?

– Ну вон, сейчас «Арбатская» будет, – сказал Наводничий. – Пойдет?

– Пойдет. А вы куда?

– Мы в редакцию, да, Вованище?

– В какую? – спросил заинтригованный Хлобыстин.

– В «Комсомолку», – сказал Василий.

– А зачем?

Наводничий свернул на бульвар, остановил «семерку» рядом с подземным переходом и заглушил двигатель.

– Да я тут попросил Вову сделать текст про ястребов в Кремле.

– В смысле?

– А Вова тебе не говорил?

– Никто мне ничего не говорил.

– Ну, в общем, видишь как? Я же этих кремлевских ястребов уже по стольким газеткам распихал – туши свет! И каждый раз надо для каждой редакции по-разному писать. Чтобы они потом не говнились, что я им впариваю старую текстовку из чужой газеты.

– Ну понятно, – сказал Хлобыстин с видом матерого журналиста.

– Ну вот. Ну и, в общем, я недавно договорился с одним парнем из «Комсомолки» – у них, оказывается, такого материала еще не печаталось, про ястребов. Хэх, я даже удивился. Я почему-то решил, что кто-нибудь им давно уже это дело продал. Короче. «Комсомолке» кремлевские ястребы нужны. Как, кстати, и «кремлевским ястребам» нужна «Комсомолка».

– В смысле? – спросил Григорий.

– Да это так, каламбуревич. Но, знаешь ли, в каждом каламбуре есть доля… Блин, что-то я растекаюсь по древу… Чего сказать-то хочу? В общем, Гриш, я уже про этих ястребов просто физически ничего писать не могу – двадцатый раз клебздонить новый текст про одно и то же. Это – вилы.

– А-а. А я думал, ты только фотаешь.

– Ну да. Но иногда они сами писать не хотят, а без заметки ставить карточки тоже не хотят. Ну вот тогда я им леплю и текстяры.

– Ну и что? А при чем тут Вовец? – сказал Григорий и, повернувшись к Осташову, спросил: – Ты чего, писателем заделался?

– Да каким писателем? Просто этот пристал, – сказал смущенно молчавший до этого момента Владимир и кивнул на Василия, – как репей. Ну, я и написал заметку. Но, кстати, больше, Вася, можешь не рассчитывать. Я целый день промудохался с этой ерундой, – с этими словами Осташов достал из внутреннего кармана куртки сложенный вчетверо лист бумаги машинописного формата и протянул Василию. – На, возьми, а я тогда наверно тоже с Гриней на метро пойду. На фиг мне с тобой в редакцию тащиться? Отдашь им там, и все. Если, конечно, это годится, – Владимир, прикусив губу, глянул на репортера, погрузившегося в чтение рукописной заметки.

– Мне-то дайте тоже почитать, – обиженно сказал Хлобыстин.

Владимир решил, что Григорий, видимо, ревнует – чувствует себя несправедливо отстраненным от общих дружеских дел, хотя, если уж по справедливости, дело это все-таки было не общее, а сугубо наводничьевское. Надо было, конечно, раньше сказать Гришке про заметку, подумал Осташов, но ведь никто от него нарочно и не скрывал этого – просто разговор как-то не заходил. Между тем, Хлобыстин и впрямь ощущал обиду. Но не на отстраненность от общества друзей, как решил Осташов, а на судьбу вообще. В данном случае – на то обстоятельство, что вот ему, Григорию Хлобыстину, Наводничий не предложил написать заметку для газеты. А почему? Потому что это бесполезно, Григорий просто не в состоянии написать ничего путного. И Григорий знал, что Василий это понимает. Словом, Хлобыстин почувствовал собственную ущербность, и ему было чертовски неприятно. При том что ни Василий, ни Владимир не считали Григория неполноценным и никогда не давали поводов для подобных обид.

– Да-а, ха-ха, оригинально, конечно, но… даже не знаю… – сказал Наводничий, дочитав текст, и передал бумагу Хлобыстину.

– Ну не катит, так не катит, – с деланным равнодушием сказал Осташов и, взявшись за край листа, потянул его из рук Григория. – Я же тебя предупреждал: какой из меня, в жопу, журналист?

Владимир тянул бумагу на себя, но Хлобыстин не выпускал ее, и они стали вырывать листок друг у друга, стараясь при этом не порвать.

– Э, алле, отдайте сюда, – заорал на них Наводничий. – Вы чего? – Василий повернулся, всем корпусом подался к заднему сиденью и тоже вцепился в бумагу. – Да уберите вы оба свои грабли! – Василию наконец удалось отнять материал у друзей. – Как я это в редакцию отдам?! – он стал расправлять изрядно помятую бумагу. – Мало того, что не напечатано, а ручкой написано, как в каменном веке, так еще измяли, придурки. Ну писец, вообще, полярный зверь.

– Ну я же не дочитал, бубенть, – возмутился Григорий. – Дай взад, ты!

– Перебьешься. В газете почитаешь, – Наводничий достал из кофра папку для бумаг, положил в нее заметку Осташова и спрятал папку обратно. – Дикари!

– Так чего, ты отдашь это в редакцию, что ли? – осторожно спросил Владимир.

– Ну а что делать? – ответил репортер. – Я уже договорился на четкое время. Отдавать материалы и карточки вовремя – это часть профессионализма.

– Василиск, дай почитать, не будь сволочью, – сказал Хлобыстин.

– Блин, да обычный текст, чего там читать? Уже нету времени, я и так опаздываю на встречу. Давай, Гриш, правда, вали, если валишь, а мы поедем.

– Ну и ехайте.

Григорий стал нервно дергать за ручку открывания двери, но механизм заклинило, дверь старой машины не поддавалась.

– Гришаня, ну чего ты гонишь? – сказал Наводничий. – Ну, как дети, ей богу. Ну хочешь, дам почитать, но тогда поехали с нами, по пути будешь наслаждаться творением великого автора, ха-ха.

– К черту вас, дятлов. У меня тоже нет времени, мне пора.

Дверь все не открывалась.

– Бля, ты хоть когда-нибудь свой драндулет ремонтируешь? – сказал Хлобыстин. – Давай, сам дверь открывай, я уже задолбался.

– Слышь, Вась, я все-таки наверно с Гришей выйду, – сказал Осташов и открыл дверь со своей стороны, он испытывал некоторую неловкость перед Хлобыстиным и хотел по пути поддержать его. – Давай, Гриш, вылазь через мою дверь.

Владимир быстро покинул салон, за ним стал выбираться и Григорий.

– Вась, мы пойдем, пока, – сказал, наклонившись к проему двери, Осташов.

– Куда «пока»? Поехали со мной, – сказал Наводничий.

Хлобыстин наконец вылез из автомобиля и, сказав: «Будь здоров, жмотяра», захлопнул дверь.

Василий тоже выскочил и крикнул через крышу «семерки»:

– Вованище, ну ты-то куда? А вдруг там надо будет сразу что-то поправить в тексте. Я, что ли, за тебя должен это делать? Садись, и поехали, я тебе говорю! Дело надо до конца доводить.

– Да?

– Да.

– Ладно, Гриш, – сказал Осташов, – мне тогда все-таки нужно ехать.

– Как хочешь, – ответил Григорий. – Я порыл домой. До вечера, писаки. Чур, я в первой паре на бильярде играю.

Лицо Хлобыстина, к удивлению Владимира, уже вновь излучало радость жизни, или, как уже было отмечено, – предвкушение приятного вечера в пивной, в данном случае – в мультипликационной студии.

– Чего стоишь? – сказал Владимиру Наводничий. – Садись.

* * *

– Садись где-нибудь здесь. Я спущусь на шестой этаж, покараулю Баринова у кабинета и с ним сюда приду, лады? – сказал Осташову Наводничий.

Василий вышел из двери, оставив Владимира в небольшом зале кафе на седьмом этаже здания на улице Правды, где, кроме редакции «Комсомольской правды», занимавшей целый этаж, находились редакции и представительства как минимум пятнадцати газет, журналов и издательств.

В этом кафе практиковалось самообслуживание, поэтому Осташову, чтобы взять себе что-нибудь, пришлось встать в очередь из нескольких человек, которая выстроилась вдоль витрины, оборудованной спереди полочкой для перетаскивания подносов.

Перед ним в очереди стояли двое мужчин: один – худенький парень в свитере, а второй, постарше и с брюшком, был в пиджаке, но без галстука.

– Ты свой хвост уже срубил? – спросил мужчина в пиджаке.

– А почему вылез хвост? Я же сделал точно, сколько ты просил, – сказал худенький в свитере.

– Ну так сверстали. Я, что ли, виноват? Иди – там строк пятнадцать надо срезать.

– Пятнадцать?

– Где-то так, пятнадцать, – сказал мужчина в пиджаке. – Или двадцать.

– Блин, я этих художников поубивал бы. Даешь гениальный текст, а им плевать, лишь бы свои иллюстрации напичкать.

– Не стучите лысиной по паркету, – процитировал коллег-классиков мужчина в пиджаке.

– Ладно, сейчас поем и срублю, – упавшим голосом сказал парень в свитере, словно «хвост», который ему предстояло удалить из заметки, был не лишним куском текста, а его собственной плотью.

– Не делай из еды культа, – снова процитировал пиджачный мужчина и добавил от себя: – А делай культ из работы. Иди прямо сейчас, потом будешь набивать свою утробу.

Шепча себе что-то под нос – видимо, проклятия в адрес художников и верстальщиков, – журналист в свитере удалился.

Тем временем очередь сильно продвинулась, мужчина в пиджаке взял себе сосиски с рисом, кассирша пробила ему чек, и он удалился. Осташов при виде пиджаковых сосисок подумал, что и самому неплохо бы подкрепиться более основательно, и попросил себе того же блюда и томатного сока и, расплатившись, занял свободный столик, усевшись спиной к стене.

Владимир огляделся. Большинство из примерно дюжины столов в зале было занято.

Осташов впервые видел журналистов так близко (Наводничий – не в счет, потому что он был, во-первых, вольный стрелок, не состоящий на службе ни в какой редакции, а во-вторых, – свой человек, Василия Владимир воспринимал, прежде всего, в качестве приятеля).

В окружении людей, чьи статьи вся страна ежедневно читала в центральной прессе, Осташов испытывал некоторый трепет. Что-то вроде того, что, надо полагать, в позапрошлом веке испытывали всякие Наташи Ростовы, когда попадали на бал – робость и одновременно желание показать себя более значимым, этаким гусаром. Если, конечно, использовать сравнение с гусаром применительно к Осташову, а не к девушке на балу. Кстати уж отметим, что его недавнее мнение обо всех людях без исключения как о никчемных придурках здесь, в буфете для журналистов, ему на ум отчего-то не приходило.

Между тем, демонстрировать гусарское ухарство, поедая тривиальные сосиски с рисом, было проблематично. Следует вдобавок признать, что из этих двух чувств превалировала все-таки робость, которую сильно подпитывало беспокойство по поводу слов Василия о том, что заметку, возможно, придется быстро доработать прямо в редакции. Осташов ведь соврал, когда сказал, что промучился с текстом целый день. Он маялся не целый день, а целых два дня плюс целую бессонную ночь. Сейчас он очень затруднился бы точно подсчитать, сколько зачинов написал и забраковал, так и не сумев продвинуться к сути заметки, прежде чем сообразил, каким образом вообще браться за тему. Правда, после долгих терзаний у него в конце концов все пошло, как по маслу, однако поправить сделанное (если понадобится), поправить вот так, на скорую руку – это было определенно выше его сил, и Владимир опасался сесть в калошу. Данное обстоятельство беспокоило Осташова даже больше, чем вероятность того, что выстраданную им заметку сразу признают мертворожденной и не поддающейся реанимации. «Как там Вася сказал, зовут этого типа, за которым он пошел? – попытался вспомнить Владимир. – А, да, вроде Баринов, редактор отдела».

Занятый размышлениями, Владимир не заметил, как съел свою порцию и как к нему подошел Наводничий с мужчиной лет тридцати пяти, солидным, неспешным, в деловом костюме.

– Знакомьтесь, – сказал Василий. – Это редактор отдела, для нас он – главный редактор, Баринов Игорь… э-э, Игорек, как тебя по отчеству?

– Да ну! Давай по имени, – ответил начальник отдела и протянул руку вставшему со своего места Осташову.

– А это автор – Володя, – закончил церемонию знакомства Василий. – Осташов.

– Так, а текст… у кого? – спросил у Владимира Баринов, когда все трое сели за стол.

– Здесь, – сказал Наводничий, – сейчас дам.

Он достал из кофра папку, из папки – заметку.

– Только, Игорь, не обессудь – тут не на компьютере напечатано, и даже не на машинке и… малость помято, – сказал Василий. – Ну, в общем, так уж получилось.

Он вручил Баринову лист бумаги и направился к витрине, рядом с которой в это время как раз не было ни одного посетителя.

Редактор отдела сосредоточился на рукописном тексте.

Владимир сидел, как начинающий йог на острых гвоздях. И очень обрадовался тому, что Наводничий довольно скоро вернулся к столу.

Усевшись, Василий поставил перед собой тарелку с жареной свининой и пюре, а также чай с лимоном и с жадностью накинулся на еду.

– Ну, что скажешь? – спросил Наводничий Баринова.

Тот не ответил, продолжая читать. Осташов, чей невидящий взгляд до этого блуждал по залу, украдкой посмотрел на редактора и обнаружил на его лице улыбку. «Чего он так долго? – подумал Владимир. – Там написано-то – всего-ничего. И все разборчиво». Проследив за направлением взгляда Баринова, Осташов увидел, что редактор, похоже, принялся перечитывать заметку с начала.

Владимир не вытерпел напряжения, встал, спросил: «Кому-нибудь что-нибудь взять?» – и, получив отрицательный ответ и от редактора, и от Василия, пошел к кассирше.

– Я э-э… в шоке, – сказал Баринов, оторвавшись наконец от текста и улыбнувшись фотографу. – Да-а… Что тут скажешь? Так у нас не пишут.

Наводничий воспринял эти слова как приговор.

– Ну ладно тебе – сразу уж прям так, – приглушенным голосом сказал он. – Человек первый раз в жизни для газеты написал. Ну а что? Все когда-то как-то начинают. Знаешь, Вова – толковый парень и… он мой дружбан.

В этот момент к столику вернулся Осташов с чашечкой кофе на блюдце.

Когда он сел, редактор Баринов сказал:

– Давай-ка, Вася, я тебе это вслух почитаю, – и, обратившись к Владимиру (отчего-то чуть застенчиво, как показалось последнему), добавил: – Ты не против?

Осташов неопределенно пожал плечом – мол, на ваше усмотрение, сударь.

– Я это уже по диагонали в принципе пробежал, – беспокойно сказал Наводничий. – И в общем ты можешь как бы не это… То есть я в смысле, мы с Володей так и договорились, что ты прочтешь и скажешь, что тут где надо подправить, и он… и мы быстренько сделаем. Без проблем.

Сотрудник «Комсомольской правды», казалось, его не слышал. Он продолжал блаженно улыбаться, думая о чем-то своем, словно отдыхал в одиночестве, а не вел переговоры с авторами.

– Ты зря это только по диагонали глянул, ты вот послушай, – сказал Баринов Василию и начал-таки читать заметку Осташова вслух. Наводничий, между тем, как бы случайно прикрывшись ладонью от редактора, сделал знак Владимиру – подмигнул и одновременно утвердительно наклонил голову, давая понять ему: не кипятись, ничего не поделаешь, через это издевательство придется пройти.

Баринов читал с паузами, с чувством:

«Ворона как-то раз,

на башню Спасскую нахально взгромоздясь,

решила сделать по-большому.

Мерзавка какнула во всю воронью жопу.

Облегчившись,

с тем была плутовка такова.

Помет лег орденом на лацкан Члена

Политбюро ЦК КПСС.

Руководители страны, нахмурив брови,

Велели завести в Кремле и соколов, и ястребов,

чтоб извести пачкуний вороватых,

которых тусовалось там примерно тысяч пять.

Воронью слободу в десятки раз посократили.

Жаль, ястребители порой так увлекаются охотой,

что улетают за кордон Кремля, не возвращаясь.

Сейчас осталась там лишь самка Альфа (ястреб-тетеревятник).

Ах, как она работает когтями!

Ах, как она кромсает клювом

воронью печень!

О, Альфа! Самка ты, тебя я обожаю!»

Дочитав до конца, Баринов на пару секунд прикрыл глаза и облизнулся, как бы смакуя послевкусие доброго вина, а затем сказал:

– Я э-э… в шоке… Думаю, пойдет прямо в номер. Там как раз есть одна дырка, туда и можно э-э… вставить. На третью полосу. С анонсом на обложке. Да-а, так у нас никто не пишет.

Осташов не верил своим ушам. Так же, впрочем, как и Наводничий.

Тем временем редактор продолжал в своей неспешной манере:

– Ну, теперь к делу, Вася! Я понимаю: Володя, человек, видимо, не очень опытный. Ладно. Ну а ты-то что?

– А что?

– Где заголовок? – Баринов постучал тыльной стороной ладони по заметке. – Я э-э… в шоке. Где заголовок, где подзаголовок?

– Сейчас придумаем, говно вопрос.

– «Сейчас придумаем» – это э-э… говно ответ. Материалы без заголовка редактору не сдаются. Ты же знаешь, как себя надо вести в порядочных редакциях. Я просто э-э… в шоке. И теперь. Иллюстрации. Мы, значит, у меня в кабинете сколько отобрали? Две, так? Там, значит… – Баринов сурово прищурился (было видно, впрочем, что сердитость редактора – напускная, на самом деле он был очень доволен). – Значит, там, на одной картинке ястреб на земле, да, он на снегу добивает раненую ворону, а на второй вояка из кремлевского полка держит ястреба на руке, а сзади какой-то кремлевский собор. Так?

– Так.

– А как зовут этого воина? В каком он звании? Короче, где подписи к фото, Вась? Я э-э… в шоке. На, – Баринов положил перед Василием заметку. – Немедленно пиши подписи, а я сейчас придумаю заг и подзаг. Так-так…

Редактор достал авторучку из внутреннего кармана пиджака и уставился в потолок. Судя по всему, он сейчас с удовольствием, хотя и в присущей ему неторопливой манере, плескался в творческой эйфории, столь знакомой Осташову по поведению Василия на фотосъемках (и столь забытой творческой эйфории, если говорить о его собственном поведении во время рисования картин).

Наводничий улыбнулся Владимиру с видом, говорящим: «Видел, как все хорошо сложилось? А ты боялся!» – и тут же выудил ручку из кофра, и без малейших раздумий начал что-то писать под текстом заметки.

– Володь, а фактура в тексте как? – спросил Баринов. – Там ничего не наврано?

– Ну-у… – затруднился с ответом Владимир.

– За фактуру я ручаюсь, – бросил, не поднимая головы, Наводничий.

– Отлично, – сказал редактор. – Тогда мы внизу вот что припишем, – Баринов, не обращая внимания на Василия, принялся писать на той же бумаге, сбоку, где было свободное место, диктуя при этом себе под нос: «От редакции. Случай с членом Политбюро и другие факты, изложенные в материале, реальные».

– Готово, – сказал фотограф, отстраняясь от края стола.

– Ну-ка, что ты там… – редактор повернул лист к себе и прочел вслух: – «На снимках: ястреб президентского полка растерзывает ворону; главный тренер и смотритель кремлевских ястребов Валерий Ирбитский с ястребом президентского полка Альфой». Нормально. Только чуть подправим подписи.

Баринов зачеркнул слова «растерзывает ворону» и поверх написал «за работой», а во второй подписи, вместо вычеркнутого окончания «с ястребом президентского полка Альфой», вставил «со своей любимицей по кличке Альфа».

– А заголовок э-э… – сказал редактор и начал писать над заметкой, – заголовок сделаем такой: «Любимый ястреб президента». В принципе можно и без подзага обойтись – материал-то маленький. Да, подзаг будет уже лишним. Ну вот теперь все, как надо. Читатели будут э-э… в шоке. Я пошел, отдам материал секретарше, чтобы она его набрала как полагается, на компьютере. – Баринов поднялся. – У вас как со временем? Подождите меня, я через пять минут приду.

– Ну, поздравляю, – со скукой на лице сказал Наводничий, когда редактор ушел. – С тебя причитается.

Владимиру показалось, что его друг несколько разочарован. Сам же Осташов был вне себя от радости.

– Обалдеть, он даже ничего не поправил, – весело сказал Владимир.

– Если не считать подписей к фото.

– Ну и что? Ты же их писал на ходу, – попытался утешить друга Владимир.

Наводничий презрительно поморщился.

– Я всегда пишу быстро. И всегда эти долбанные редакторы что-то поправляют… И я их в принципе понимаю. Человек приносит им шикарный текст, и они это видят, но если они ничего там не поправят, то что же – значит, они зря зарплату получают? Не-ет! Они обязательно должны туда влезть. Показать, какие они нужные!

Наводничий злился. Подобно многим фоторепортерам, он отчего-то пребывал в полной уверенности, что умеет писать так же хорошо, как снимать. Просто у него нет на это времени. Просто ему это не очень-то интересно, не очень-то нужно…

– Я их, голубчиков, насквозь вижу! Хоть даже Достоевский принес бы им текст, хоть Пушкин, все равно, запятушечку, а вставить надо. Всегда! – Василий выкатил глаза, словно только что вспомнил нечто важное. – А твою заметку, знаешь, почему он не почиркал? Потому что ты написал стихами. Ты хоть знаешь, что то, что ты нафигачил, – это белый стих? Стих без рифмы.

– Ну знаю. А что?

– Ну вот ему и неохота было поправлять. Стих править – это ж целая возня, это ж не проза, нужно слова особенные подбирать. Тебе просто повезло. Поэтому можешь тут не важничать.

– Да я и не важничаю. С чего ты взял?

– Да ладно, извини. Конечно я вижу, что ты не выпендриваешься. Потому что ты понимаешь, что у тебя случайно все так гладко прокатило… А Баринов-то, ха-ха-ха – «Ой, у нас так никто не пишет, ой, как зашибись»… Э-эх! А ты-то ведь даже и не думал специально писать, чтобы это было вот так вот, да? Ты же не старался, чтобы заметка такая получилась. Просто наструячил текстяру, как бог на душу положит, а? Признайся.

– Ну…

Осташов задумался. С одной стороны, он действительно не рассчитывал на восторженную реакцию кого-либо из редакции. Когда он ломал голову над тем, как написать про кремлевских ястребов, его вдохновляли уж точно не мечты о том, что, например, вся редакция «Комсомолки» выстроится и устроит ему овацию. Его вдохновляла сама работа. Просто ему очень хотелось сделать текст как можно лучше. Он изо всех сил старался. Но если человек очень-очень старается, но при этом не мечтает о похвале, то… он же все равно старается? Правильно? И поэтому, с другой стороны, выходит, что… Что выходит? Владимир никак не мог сообразить, как объяснить Василию, в чем тут разница.

– Кстати, он тебе текст еще поправит, хотя бы слово «жопа» уберет, вот увидишь. Странная у нас желтая пресса: почти в каждом номере на картинках – телки с голыми задницами, а слово «жопа» писать стесняются. – Наводничий допил чай. – А знаешь еще, почему Баринову заметка понравилось? Просто ему хрен знает почему понравилась какая-то одна фраза. Причем самая обычная фраза. У меня вот тоже так бывает иногда: читаешь какой-нибудь детектив или еще что-то, и там попадается какое-то предложение, и ты просто тащишься, как оригинально залудил автор, как он суперски это… А фраза-то в принципе обычная такая. Ничего в ней особого нет. Просто она как-то под настроение тебе легла – и все. Через там какое-то время еще раз прочтешь это место, и чешешь репу: чего ради было ахать-охать? Написана фигня какая-то. Написана… ну, может, не совсем фигня, но не гениально – это сто пудов. Кто-то левой ногой за три секунды наклебздонил чушь, а ты обрадовался, как будто десять баксов на дороге нашел, понимаешь? Вот и у тебя так получилось.

– Гм, не знаю… Вообще-то я над этой заметкой долго работал.

– Долго! Долго – не аргумент. Даже – наоборот. Долго – это признак непрофессионализма.

– А я и не говорю, что я – профессионал в журналистике. Вась! О чем ты вообще? Я не понимаю! Чего ты завелся?

– Да я не завелся. Так, разговариваем… Просто, понимаешь, ты… Только не обижайся, Вованище, правда, я по-доброму. Я хочу сказать, ты вот в душе не профессионал. Что ты, что Гришка – два сапога пара. Вы по жизни какие-то маргиналы. Все вам по хрену. Чем бы ни заниматься, лишь бы лентяйничать. И с этой заметкой…

– Опять, блин, заметка!

– Ну чего? Ты этот материал, сам говоришь, мурыжил-мурыжил, пока наконец родил. А профессионал – это когда вот, например, тебе говорят: Вова, иди туда-то, там будет какое-то мероприятие, а утром чтобы уже был готовый текст. А еще лучше – вот как здесь ребята шарашат – сразу же возвращаешься в редакцию, садишься и долбишь текст на сколько надо строк.

– Дождались? – спросил не заметно для друзей подошедший к столику Игорь Баринов. – Вася, слушай, у нас сейчас все фотографы на заданиях, – редактор сел на стул, – один остался, но он стажер, в общем для тебя есть срочная работа. И для тебя Володя – тоже. Вы как, сейчас свободны?

– Смотря, что за тема, – ответил Наводничий.

– Не тема, а персона. Анастасия Лисогорская.

– Дочка олигарха? – Василий плотоядно облизнулся и потянул носом воздух – ни дать ни взять, сибирский медведь-шатун, до ноздрей которого ветер тайги донес запах заблудившегося геолога. – Мы готовы.

– У нее выставка открывается в художественной галерее… э-э… в галерее «F». Неизвестно, почему называется «F», ну и – неважно. Вот, возьми адрес, это где-то рядом с «Менделеевской», – из руки редактора в руку фотографа перекочевал клочок бумаги. – На открытии будут только друзья Насти, никакой прессы она не приглашала. Твои фотки будут эксклюзивными.

– Эксклюзив – мой любимый продукт питания, – сказал Василий. – Я предпочитаю его свежим и без гарнира.

– Вась, – Баринов взял фотографа за локоть. – Я – тоже. Э-э… думаю, ты понимаешь, о чем я, но я все-таки скажу прямым текстом: этот материал сначала должен пройти у меня, и уже только потом – где-то еще. Ты со мной согласен?

– Не делай из меня идиота, это и так понятно. Ты же знаешь, как я отношусь к вашей газете, я вам всегда приношу кадры, которые нигде не проходили. Ну ты чего в самом деле? Игорек, не волнуйся, я тебе говорю: право первой карточки с Настей Лисогорской – за тобой.

Все то время, пока Наводничий расточал клятвы в верности заказчику, на лице этого самого заказчика, однако, отражалось полное неверие ни в одно слово вольного папарацци. Мы оба знаем, что твоя болтовня про отношение к газете – ложь, говорило лицо, но теперь, когда ты вслух пообещал эксклюзив мне, тебе придется сдержать слово.

– А ты про выставку текст напишешь? – переключился редактор с фотографа на Осташова.

– Конечно, напишет, – влез Василий. – Вованище, между прочим, как раз и сам художник. Напишет-напишет. У нее там картины будут?

– Нет, – ответил Баринов. – Какая-то инсталляция.

– Слушай, ты мне еще вот что скажи. Я эту Настю что-то нигде не видел – ни в газетах, ни по телеку. Как она выглядит?

– Я тоже ее в лицо не знаю. Она же не тусовщица, а живет в последнее время вообще где-то в Швейцарии. Или в Лондоне.

– Ладно, на месте разберусь, найду.

– Игорь, а… когда нужно написать эту заметку? – вставил наконец и свой вопрос Владимир.

– Вчера, – сказал редактор и, заметив удивление Осташова, добавил: – Это такая редакционная присказка. Если реально, то завтра утром. Но это крайний срок.

– Да? Честно говоря, я, наверно, не смогу так быстро. Не хочется никого подводить…

– Ну это же очень просто, – сказал Баринов. – Опиши, что представлено на выставке – буквально в двух словах, а главное – сосредоточься на расходах. Я имею в виду, во сколько папенькиной дочке обойдется весь этот каприз? То есть, во-первых, сколько стоило изготовление самой инсталляции. Дальше. Инсталляция будет показываться месяц. Узнай у администрации галереи, сколько стоит снять помещение на это время. Потом, наверняка там будет пышный фуршет – прикинь, на сколько денег потянула выпивка и закуски. И не пиши длинный текст, краткость – сестра таланта.

– И мачеха гонорара, – заметил Наводничий.

– Вася, ты за своего друга не переживай. Я думаю, ему за ястребов будет выписан повышенный гонорар. Хорошие тексты хорошо оцениваются. Так же, между прочим, как иллюстрации. И ты, Вася, это знаешь.

– А мне за карточки ястребов и за Настю Лисогорскую тоже повышенный отвалите?

– Не делай из нас жлобов, это и так понятно. Ты же знаешь, как в редакции относятся к тебе. И я всегда пробиваю у начальства, чтобы тебе за твой эксклюзив платили столько, сколько э-э… редко кто получает.

– А конкретно за эти материалы – гарантируешь?

– Ну ты чего, ей богу, Вась? Когда редакция подводила тебя с оплатой? Я э-э… в шоке. Не волнуйся, сделай от души Настюшу, и гонорар будет – душевный.

– И за ястребов душевно будет? – уточнил Наводничий.

– И за них.

Все то время, пока редактор отдела расточал клятвы в верности фоторепортеру, на лице Василия отражалось полное неверие ни в одно его слово. Мы оба знаем, что это ложь, говорило лицо, но теперь, когда ты вслух пообещал мне повышенную оплату, тебе придется сдержать слово.

– И вот еще что хотел сказать, – обратился Баринов к Владимиру. – Необязательно писать э-э… стихами. Ты же не Бродский, ладно? Ты лучше обычной прозой, но вот в таком стиле, как про ястребов сделал э-э… искрометно, с огоньком. Ну, все. У вас мало времени, открытие выставки, если мне источник не напутал, через полчаса.

– Черт! Можем эти полчаса проторчать в пробке, – сказал Наводничий. – Наверно, лучше на метро.

– На метро точно лучше, – сказал редактор отдела. – Садитесь на нашу «Савеловскую», а следующая – уже «Менделеевская», и дальше пешочком.

Концовку пояснений редактора Наводничий с Осташовым слушали в изумлении, округлив глаза, и чуть ли не с открытыми ртами. Но не потому, что расположение станций метро явилось для них откровением. Они смотрели мимо Баринова, на что-то, что происходило за его спиной.

А там происходило следующее. В кафе вошли два молодых человека в теплом камуфляже, черных вязаных шапочках и высоких армейских ботинках, и у каждого на плечевом ремне висела винтовка с оптическим прицелом – знакомая многим мужчинам по службе в армии снайперская винтовка Драгунова, сокращенно, СВД.

Ребята со скучающим видом прошли зал насквозь.

«Мамаш, разреши, мы тут выйдем», – бросил один из них пожилой посудомойщице, которая в этот момент протирала тряпкой стол, что располагался у двери на балкон (Осташов как-то и не обратил внимания, что в кафе есть балкон и выход на него).

Бабка не выказала ни малейшего удивления.

– Идите-идите, соколики, – сказала она и посторонилась.

Откинув тюлевую занавеску и повозившись немного со шпингалетами, один из снайперов распахнул задребезжавшую большими стеклами первую дверь, затем такую же вторую, и шагнул на заметенный снегом пол балкона. Его коллега тоже вышел на воздух и аккуратно прикрыл за собой обе двери.

– Нет, ну нормально! Это с каких пор у вас тут по конторе люди с эсведешками разгуливают так запросто? – спросил Наводничий редактора и поднял свой кофр с пола, поставил его себе на колени, и сунул руку внутрь. – Кто это такие?

Баринов посмотрел в ту сторону, куда таращились друзья.

Снайперы, сместившись тем временем по балкону вправо, встали за окном, прямо напротив Осташова.

Он увидел, как камуфлированные парни, слегка наклонившись в сторону окна, взяли что-то из-под подоконника. Когда они выпрямились, в их руках обнаружились пластмассовые стулья. Ребята побили стулья об перила, стряхивая таким образом снег с сидений, еще смели прилипшие остатки снега руками в перчатках, водрузили стулья на место, затем сняли с плеч винтовки и, все так же не спеша, с удобством усевшись, принялись оглядывать окрестности сквозь оптические прицелы. Судя по всему, их интересовали в основном крыши соседних зданий.

– Это президентская охрана, – сказал редактор. – К нам сегодня должен Ельцин приехать. Будет отвечать на телефонные вопросы читателей. И эти ответы пойдут в завтрашнем номере. Так что ваш материал про кремлевских ястребов настолько вовремя, что э-э…

В этот момент из-за спины Владимира полыхнули подряд друг за другом две вспышки белого света в сопровождении звуков дважды сработавшего затвора фотоаппарата.

Один из снайперов, похоже, заметил всполохи. Он обернулся, и одновременно с ним обернулись и Осташов с Бариновым.

«Васина работа», – подумал Владимир еще до того, как его взгляд совершил круговую пробежку на 180 градусов.

Наводничий обретался уже не рядом, а несколько поодаль, на стуле за соседним столиком. Когда он успел отсесть? И зачем было снимать снайперов с расстояния, а не прямо со своего места?

Василий сидел правым боком к окну. Фотоаппарата при нем, на первый взгляд, не было, но Владимир сразу сообразил, что он просто успел спрятать камеру. Затуманенный взгляд фотографа, устремленный на кассиршу, усталая поза (левая рука подпирает голову, а правая сунута под левую подмышку) могли обмануть чужака, но те, кто знал Василия, а именно, Баринов и Осташов, только догадливо хмыкнули.

– Вась, а Вась, – сказал редактор отдела. – Что ты там прячешь за спиной?

– А? Ты меня? – Наводничий обернулся, как бы выходя из задумчивости, но посмотрел при этом (вернее, зыркнул) не на Баринова, а за окно.

Владимир тоже снова посмотрел на снайперов.

Они сидели спинами к окну и оглядывали крыши, прильнув черными головами к прицелам винтовок. Черными – потому что опустили свои вязанные черные шапочки до подбородков. Когда стрелки только появились в кафе, края шапочек на их головах были закатаны и не доставали даже ушей – модель «Мини». Теперь эти головные уборы превратились в «Макси» – с прорезями для глаз.

– Вася, – сказал редактор, – нас тут всех предупреждали, чтобы мы никого из Ельцинской охраны не снимали. А ты лезешь!

– Ну и что? Зато кадр классный будет, я специально немного со стороны снимал. Представь: два чувака сидят в кафе за столиком, это вы с Вованищем, а за окошком на балконе – еще два чувака, кого-то собираются из винтовок отстреливать. Супер! Такая типа обычная московская жизнь. Они отвернулись, давайте, мужики, разговаривайте между собой, я еще раз сниму.

Баринов встал и, подойдя к Василию, заслонил ему обзор.

– Эти люди, Вася, шуток не понимают. Ты вот сейчас снимешь, а они начнут выяснять твою личность и э-э… будут делать это долго-долго. Лучше езжайте в галерею, у вас полчаса всего.

– Да ладно тебе. Ты-то меня понимаешь, ты профессионал.

– Вот именно. Мне, как профессионалу, нужны кадры Лисогорской, а не этих бойцов. Вы ее можете упустить, потому что она будет только на открытии выставки.

Для Василия это был лучший аргумент, и он убрал фотоаппарат в кофр.

– В принципе я уже и так снял, что хотел.

* * *

Василий и Владимир ждали поезда на станции метро «Савеловская».

Стояли у края платформы и смотрели в тоннель, откуда должен был вынырнуть первый вагон.

Людей вокруг было немного.

Поблизости стоял парень. Обычный парнишка в обычной пуховой куртке серого цвета.

Но вел себя парень странно.

Собственно, трудно сказать, в чем конкретно состояла неестественность его поведения. Возможно, это покачивание у самой кромки платформы. Или, быть может, затуманенные взгляды, которые он даже не бросал, а, можно сказать, разбрасывал по сторонам, будто хотел избавиться от способности видеть.

– Глянь, на придурка, – тихо сказал Наводничий.

– Поддатый, – ответил Осташов.

– Да нет, не похож он на бухого. И спиртом от него не тащит.

– До него метра три, просто запах не добивает.

– Я отлично чую запахи, – сказал Василий. – Если б он был настолько в хлам, насколько колыхается, я бы почуял.

– А я и не знал, что у тебя собачий нюх.

– Блин, столько психов кругом…

– Ага, – сказал Осташов. – Может, подальше отойти от него?

Василий не двинулся с места.

Владимир тоже остался рядом.

– А может, он под поезд намылился? – предположил после паузы Наводничий.

– Несчастная любовь? – Владимир усмехнулся, и прикусил язык.

Внезапно ему в голову пришла очень неприятная мысль. О том, что вообще-то это у него, у Владимира, в наличии несчастная, тупиковая, неразрешимая любовь, и это ему пора бросаться под поезд.

Предположение о самоубийстве было совсем не таким, как у ребенка, незаслуженно обиженного родителями, который, подобно Тому Сойеру, мечтает погибнуть, чтобы зловредные взрослые горевали и раскаивались. Нет, это были не сладкие детские грезы. Привкус у мысли был горьким. Потому что эта мысль не показалась ему излишне нелепой и сумасшедшей.

В мрачном тоннеле появился головной вагон, его яркие фары высвечивали на отполированных рельсах две блистающие полосы. Как бы ощупывая этими светящимися усами дорогу перед собой, поезд двигался с отменной скоростью, словно потревоженный ногой купальщика рак, торопящийся покинуть свое раздавленное тинное убежище.

Парень в серой куртке, стоявший на краю платформы, стал раскачиваться сильнее.

– Не нравится мне этот хмырь. Анна Каренина, мать его, – сказал Наводничий и глянул на наручные часы. – Опаздываем!

Поезд выскочил из тоннеля.

Василий снял кофр с плеча, как бы невзначай сунул его Осташову («Подержи-ка»), а сам боком-боком сделал пару шагов в сторону Серой куртки.

Поезд был уже совсем близко, метрах в пятнадцати, и тут Серая куртка издал довольно громкий (во всяком случае, слышимый сквозь шум идущего состава) то ли всхлип, то ли хрюк и сделал сомнамбулический шажок с платформы.

Заваливающийся силуэт Серой куртки тут же стал в глазах Владимира размытым, потому что в эту долю секунды Осташов сосредоточил взгляд на машинисте за ветровым стеклом в кабинке поезда. Лицо машиниста выражало панику пополам с ненавистью.

Немедленно раздался металлический визг и скрежет тормозящих колес, хотя было понятно, что так уж быстро состав остановиться не сможет.

Вот тут-то и выяснилось, насколько оправданным был маневр Василия.

Оказавшись в этот критический момент в непосредственной близости от Серой куртки, Наводничий резко, подобно балерине Большого театра, крутнулся на месте по часовой стрелке, при этом он выкинул правую ногу вверх и пяткой врезал в грудь падающему самоубийце.

Черная куртка улетел обратно на платформу за мгновение до столкновения с поездом.

Василий тоже остался на платформе, он едва успел отскочить от края и избежать удара зеркалом заднего вида, которое торчало сбоку от кабины машиниста.

Состав прекратил торможение и пошел по инерции дальше, а Серая куртка как рухнул задом на мраморный пол, так и сидел с ошеломленным видом, пока поезд потихоньку следовал вдоль платформы.

– Ну ты молодца, – сказал Осташов, подскочив к Василию. – Ты спас ему жизнь.

Но разгоряченный Наводничий, похоже, ничего не слышал.

– Под следующий поезд кидайся, дебил, – сказал он Серой куртке, – мы опаздываем.

Стоявшие неподалеку люди глазели на неудачливого самоубийцу, но двери вагонов открылись, и все тут же забыли о нем. Выходившие из поезда пассажиры бросали короткие недоумевающие взгляды на паренька, сидящего посреди платформы, и устремлялись дальше.

Владимир и Василий зашли в вагон. Из динамиков послышалось традиционное «Осторожно, двери закрываются…» – и через стекло уже закрывшихся дверей друзья увидели, как к парню подошла дежурная по станции в красной шапочке.

Поезд тронулся.

– Ур-маваш – моя коронка, – гордо заявил Василий.

– Его мамаша? – не понял Владимир и всмотрелся в дежурную.

– Да при чем здесь мамаша? Я – про удар пяткой. В каратэ это называется «ура-маваши». Я занимался немного, пару-тройку лет. Пяткой по корпусу с разворота – был мой любимый прием.

– Ну да, ты у нас и в каратэ профессионал, – Осташов с удивлением услышал нотки раздражения в своем голосе. Похоже, рассуждения Василия в кафе «Комсомолки» о маргинальных любителях, каковыми, на его взгляд, являются два его друга, все-таки задели Владимира.

– Нет, в каратэ я вряд ли профессионал. Но я профессионально применил этот прием – я всегда делаю то, что у меня лучше всего получается. Вернее, так: если я что-то делаю, то это всегда профессионально.

– Да уж конечно. С этой своей «ура-мамашей» ты чуть сам не усвистал под поезд. С таким же успехом ты мог бы просто цапнуть его за куртку и оттащить назад, а не выпендриваться. Тоже мне – Брюс Ли.

– У этого козла куртка…

– Чак Норрис.

– У него куртка…

– Джеки Чан.

Василий зажал Владимиру рот рукой.

– У него куртка была из плащевого материала. Он мог бы выскользнуть из моих рук.

Наводничий освободил рот Осташова и выждал паузу, как бы великодушно предоставляя товарищу возможность парировать, однако при этом всем своим видом показывая, что уверен: все козыри сейчас – только у него. Профессиональные козыри в профессиональных руках.

– На словах можно доказать что угодно, – убежденно сказал Осташов, но Василий лишь с усмешкой понимающе закивал – мол, жалкая попытка, дружище, хотя, конечно, я бы на твоем месте тоже не сдавался.

Наводничий помолчал, а затем сказал тоном, каким ставят точку в споре:

– Я все сделал правильно, профессионально.

Глава 29. В чем твоя загвоздка, дружбан?

«Галерея F» – вывеска на стене двухэтажного синего особнячка была весьма скромных размеров.

– Значит, любимая дочь автомедиамагната Настя Лисогорская объявила себя художницей, – сказал Наводничий на подходе к выставке. – Хэх, инсталляция! Слушай, Вованище, я вот сам в принципе догадываюсь, что такое инсталляция, но… ты мне можешь объяснить четко и по-простому: что это значит?

– Объяснить профессионально?

– Ну ладно тебе! Чего ты снова?

Владимир молчал.

– Ну хорошо, – сказал Василий, – я признаю, что не только я, но и ты – тоже профессионал. Только неизвестно в чем, ха-ха, доволен? Ну хватит уже, достал. Чего ты дуешься, как баба?

– Да я не дуюсь, сам ты достал. Я думаю, как это тебе получше объяснить… насчет инсталляции… В общем, грубо говоря, так: когда драный абажур валяется на помойке – это просто драный абажур, а когда он помещен на выставке – это уже инсталляция.

– Я примерно так и думал.

– Но это не все. Чтобы абажур стал инсталляцией, в нем должна быть какая-то концепция. Он должен выражать какую-то мысль, какие-то чувства – это на самом деле главное.

– Да-да, понятно. Когда элементарно не умеешь рисовать или, там, лепить нормальные скульптуры, тогда тащишь с помойки абажур – и все, ты уже художник. Я эту голубу Настю насквозь вижу, с жиру сучка бесится. Что-то у входа никто не толчется. Презентация отменилась, что ли?

Друзья зашли внутрь. В небольшом коридорчике тоже никого не оказалось, и они прошли в зал.

Размеры помещения вполне соответствовали скромной вывеске на стене дома – галерею нельзя было причислить к слишком просторным. Но не это сейчас занимало Василия и Владимира. Они застыли на пороге и с удивлением переглянулись: зал оказался пуст. В нем не было ни людей, ни вообще ничего – абсолютная пустота. Отсутствие чего и кого бы то ни было подчеркивалось и белизной зала. Глаза слепли, как на горном курорте: пол был светел сам по себе, а стены, окна и высокий потолок были сплошь задрапированы белоснежным шелком.

Наводничий, медленно ступая по паркету, вышел на середину зала.

– И чего? – спросил он, оглянувшись на друга.

– А мне нравится. Оригинально.

– Что тут может нравиться? Здесь же ничего нет.

– Я думаю, это и есть инсталляция, – Осташов, оглядываясь по сторонам, неспешно направился к Василию.

– Я – в шоке, как говорит наш знакомый Баринов. Это же полная лабуда, – Наводничий еще раз огляделся. – Или что?

– Вот именно. Значит, инсталляция удалась, раз она вызывает у тебя такие бурные эмоции. Теперь просекаешь, в чем разница между абажуром на помойке и на выставке?

– Ой, Вованище, ну только не надо из меня лоха делать. Знаем. Черный квадрат, синяя собака… Это все, конечно, понятно. Но… А где вообще люди? Что здесь на камеру снимать?

Василий требовательно смотрел на Владимира, словно тот обязан был знать, где люди и что снимать.

И тут Осташов внезапно увидел, как за спиной друга, в противоположном от входа углу зала, белый шелк на стене вдруг откинулся, будто полог палатки, и из проема вынырнула девушка.

Наводничий обернулся на шелест и тоже уставился на нее.

Среднего роста, стройная, в черном вечернем платье (впрочем, довольно скромного покроя), шатенка, волосы собраны на затылке.

Девушка без особого интереса глянула на друзей и, отвернувшись, принялась неспешно расправлять складки шелкового полога.

– Здравствуйте, – Василий оправился от удивления раньше Владимира. – А вы не скажете, это и есть выставка Анастасии Лисогорской?

– Да, ее, – просто ответила девушка, не оборачиваясь. – А вы кто?

– Ну… я ее друг, – ответил Наводничий. – А вы тут в галерее работаете, куратор, или как-то так, да?

Девушка закончила разглаживать складки, развернулась и, словно и не слышала вопроса, посмотрела на Василия взглядом, в котором читалось: «Хотите о чем-то спросить?»

– Ну да, сам вижу, что работаете, – сказал он. – А не подскажете, мы уже опоздали на открытие экспозиции, или все еще впереди? Народу почему-то – вообще никого.

– Рано пока. Открытие – только через час. Но раз вы уже тут, можете посмотреть.

– Спасибо, мы уже вот посмотрели, – ответил Наводничий, сделав круговое движение рукой. – Очень содержательно.

– Это не все, – сказала девушка в черном платье. – Там продолжение.

Она указала на атласный полог, который так старательно оправляла, а сама направилась к выходу из зала.

– Ой, девушка, подождите, – сказал Василий и сделал к ней шаг. – Понимаете, я – журналист. – И добавил со значительностью: – Из «Комсомолки».

На девушку это известие никакого впечатления не произвело.

– А вы? – неожиданно спросила она у Осташова. – Тоже журналист?

– Я… эм-м… – Владимир лихорадочно перебрал в голове, кем бы назваться. Журналистом он себя, несмотря на триумф заметки о кремлевских ястребах, не ощущал. Представиться риэлтером? В данной ситуации это прозвучало бы неорганично. Что остается? Отрекомендоваться грузчиком с мясокомбината? Ха и еще раз ха, смешно.

– Я… я – просто, гм, художник.

Девушка посмотрела в сторону, как бы задумавшись о чем-то. У нее вообще был вид человека, который постоянно думает о чем-то своем.

– Девушка, я вас прошу, – напористо сказал Наводничий, – пройдемте туда вместе с нами – покажете нам, что к чему, объясните. Все равно же пока никого тут нет.

– Проводить я вас могу, – помедлив, ответила девушка, – а объяснять, мне кажется, ничего не стоит.

Василий бодро направился к пологу и галантно откинул его.

Когда друзья вошли вслед за девушкой в проем, выяснилось, что с цветом обивки там дело обстояло прямо противоположно тому, что было в зале. Они оказались в довольно узком коридоре, где их окутала полумгла: стены, потолок и даже пол были укрыты черной материей. Владимир пощупал стену – бархат. В конце сумеречного коридора на черном постаменте (видимо, тоже задрапированном черным бархатом) стояла подсвеченная снизу двумя лампочками направленного света белая статуя Венеры Милосской. Гипсовая копия, естественно.

Наводничий опустил полог, и мрак стал почти кромешным. Во всяком случае, кроме Венеры, абсолютно ничего не было видно.

По шуршанию подошв и покачиванию силуэтов впереди Осташов понял, что Наводничий и девушка двинулись к безрукой статуе. Потихоньку, чтобы не наступить кому-нибудь на ноги, Осташов последовал их примеру.

Глаза уже привыкли к полумраку, но разглядеть Василия или спутницу все равно было невозможно – черный бархат гасил любые поползновения световых лучей отразиться от гипсовой фигуры или чего-либо еще. Тем светлее оказалось лицо сопровождающей, когда она внезапно сделала шаг в зону освещения и, подняв лицо, задумчиво посмотрела на профиль Венеры. Владимир только сейчас заметил, насколько умным и одухотворенным было бледноватое лицо девушки.

Она обернулась и посмотрела на стоящих позади друзей, и в это мгновение послышался характерный щелчок сработавшего затвора фотоаппарата – Наводничий, таким образом, уже исключил из повестки дня вопросы: «Где люди?» и «Что снимать?»

– Вам надо было предупредить меня, а не снимать сразу, – сказала девушка. Впрочем, недовольства в ее голосе не чувствовалось, сказано это было совершенно нейтрально, как-то по-дикторски.

– Ну вот, теперь вы знаете. Еще кадрик, – без тени смущения сказал Василий, и фотовспышка осветила черный бархатный тупик с Венерой и стоящей рядом девушкой.

– Мне нужно идти, – сказала девушка по-прежнему ровным, даже расслабленным тоном (пожалуй, более уместным был бы оборот «поставила в известность»). – Дальше смотрите без меня.

И она скользнула из перекрестья лучей во мрак и пошла к выходу, сказав уже на ходу: «Пропустите, пожалуйста», – так что друзья едва успели посторониться.

На секунду в черный коридорчик ворвался широкий поток света из атласного зала – девушка выбралась наружу, затем крыло полога вернулось на место – и снова мрак. Ее каблучки застучали по паркету, она удалялась.

– Ладно, черт с ней, – приглушенно сказал Наводничий. – Только я что-то не врубаюсь, чего смотреть дальше.

– Я тоже, – ответил Осташов. – Может, еще другие такие же проходы есть в стенах.

– А, точно. Давай проверим, ты шарь по той стене, а я – по этой. О! Вованище, ты гений. Я сразу попал. За мной. Алле, да не пинай ты меня по ногам. Погоди, тут не просто занавес, тут еще дверь. Сейчас. Как ее открыть? А, вот ручка.

Владимир левой рукой придерживал тяжелый бархатный полог, а протянутой вперед правой дотрагивался до спины Василия.

Раздался щелчок – похоже, дверь поддалась, и одновременно с тем, как спина друга канула куда-то, послышалась тихая музыка.

– Заходи, – сказал Наводничий из тьмы, из которой лилась величавая, спокойная мелодия. Симфонический оркестр играл некую оркестровую классику. Осташов не ведал, какую именно, поскольку в классической музыке ничего не смыслил.

Во тьме-тьмущей метрах в трех от себя, на уровне груди, он увидел два махоньких огонька – красный и зеленый, – а между ними пять маленьких столбиков, светящихся желтым светом. Высота столбиков постоянно менялась. Эквалайзер, сообразил Владимир.

Он достал из кармана зажигалку и зажег ее. Лепесток пламени освещал лишь небольшое пространство вокруг, и Осташов начал водить зажигалкой по сторонам. Наводничий тоже внес лепту в освоение окружающего космоса: вжимая кнопку пуска на фотоаппарате лишь наполовину, чтобы затвор не сработал понапрасну, он принялся пускать в разные стороны снопы света фотовспышки.

Общими усилиями друзья прояснили обстановку. Они находились в квадратной комнатке, обитой, как и предыдущее помещеньице, черным бархатом; в углу, на постаменте (быть может, высоком барном табурете), тоже затянутом черным материалом, стоял маленький музыкальный центр – черного цвета. Две черных же колонки, из которых струилась музыка, были привешены в диагонально противоположных углах под потолком.

– Так, здесь просто музыка, – сказал Владимир. – Значит, здесь надо просто слушать. Там было – смотреть, а тут – слушать.

– Получается, так. Ну, что, музыку на камеру я не сниму. Двигаем дальше.

Друзья стали обшаривать руками стены.

– Слышь, Вованище, обрати внимание, тут стены не как там, где Венера была. Здесь под бархатом еще что-то мягкое набито – звуконепроницаемая оболочка. Поэтому только в этой комнатухе музыку и слышно.

– Давай сюда, – сказал через некоторое время Осташов, – я нашел другую дверь.

За второй дверью и бархатным пологом, который они откинули уже привычной рукой, находилось очередное сумрачное помещение – черт ногу сломит. Правда, у противоположной стены был виден словно висящий в воздухе шарообразный аквариум, наполненный то ли подсвеченными изнутри красными камнями, то ли углями, которые тлели и сами, таким образом, являлись источником багрового свечения.

Неожиданно друзья услышали доносящийся откуда-то справа разговор. Судя по голосам, там, за стенкой, находилась женщина с маленьким мальчиком.

– Почему ты опять не слушаешь маму? Пойдем.

– Ну сейчас, – отвечал малыш.

Ощупью Осташов нашел справа еще один проем, откинул черный полог – дальше ни зги не видно. Тут уже даже огоньков никаких не было, кругом лишь бархат воронова крыла. Куда шагать – непостижимо.

– Двинься, – Наводничий толкнул Владимира и прошел чуть вперед. – Здравствуйте, – сказал он во тьму. – А вас случайно не Настей зовут?

– Здравствуйте, нет, – отозвалась невидимая женщина.

– Значит, вы подруга Насти Лисогорской?

– Да нет. Мы по пути из садика с сыном иногда просто заходим сюда, посмотреть, что тут интересного.

– Смотреть сегодня как-то трудновато, – сказал Василий.

Женщина усмехнулась, затем Владимир услышал, как кто-то чирикает зажигалкой, наконец появилось пламя. Стало видно, что зажигалку держит в руке молодая женщина, одетая в дубленку.

– Мам, дай зажигалку! – крикнул ребенок.

– Нельзя, я тебе уже сколько раз говорила.

– Запах тут, как будто летом на бульваре, после газонокосилки, – сказал Василий. – Вов, ты чувствуешь?

Владимир потянул носом.

– Да, вроде травой пахнет. Так, чуть-чуть.

– Ничего себе «чуть-чуть».

– Ну, я же курил по дороге, поэтому не очень различаю.

– Девушка, вы уже, наверно, изучили, что в этой комнате, – не подскажете? – обратился Наводничий к женщине, которая тем временем пробралась с сыном к проему, в который вошли друзья.

– Трава в ящиках, – ответила она.

– В смысле – сено?

– Нет, в смысле дерн. А больше ничего, так что можете и не смотреть. А выход отсюда только один – вот как вы вошли.

– Понятненько, – Наводничий все-таки два-три раза заставил вспышку сработать, и друзья убедились в том, что действительно: на полу у противоположной стены расставлены невысокие ящики, в которых произрастает обыкновенная трава. – Ясненько.

Женщина с ребенком, пошуршав пологом, вышли.

– Комната – изолированная, десять квадратных метров, без окон – будет для вас отличной кладовкой или гардеробной, – сказал Осташов.

– Пошли, риэлтерская душа, – отозвался Василий.

Они вернулись к проему – и вот она, снова комната с круглым аквариумом. Подойдя к стеклянной емкости вплотную, Владимир увидел, что она стоит на покрытой черным бархатом подставке со встроенной красной лампой, а внутри аквариума лежат никакие не камни и не угли, а гранаты – те, которые едят. Среди целых плодов были и половинки, и четвертинки. Настоящие или муляж? Можно их потрогать? Черт знает.

В комнату ворвался яркий свет – это был выход из лабиринта обратно в белый зал. Молодая мама придерживала полог, пропуская сына вперед. Но малец (лет шести, судя по росту) вернулся вприскочку к аквариуму, сунул руку в емкость, пощупал гранаты и, ухватив четвертушку, рванул к выходу. Полог за ними опустился.

– Ну как ты себя ведешь? – послышался голос мамочки из зала. – Это же выставка. Тут ничего нельзя брать и кушать.

– Дура, – тихо прокомментировал во тьме Наводничий.

Осташов увидел, как в аквариум нырнула рука Василия, мгновенно ставшая красной.

– Детям и репортерам все можно, – сказал фотограф, перебирая содержимое емкости.

Обратно его рука выбралась с половинкой граната.

– М-м, Вованище, – сказал он, причмокивая, – вкусно! Рекомендую.

Но Владимир взять гранат постеснялся.

Наконец друзья выбрались на белый-пребелый свет. Мама с мальчиком уже покинули зал, а других посетителей все еще не наблюдалось, зато здесь вовсю суетились служащие галереи. Две девушки и мужчина в чистеньких синих комбинезонах расставляли вдоль одной из стен стулья, накрывали белой скатертью два стола в углу. Это была отлично выдрессированная команда, во всяком случае действовали они слаженно и переговаривались, несмотря на отсутствие зрителей, тихо, как библиотекари.

– Ну, и что эта инсталляция значит? – спросил Наводничий.

– Подумать надо, – ответил Осташов.

– Н-да. Это хорошо, что мы с тобой попали сюда раньше всех, – говорил Наводничий, выколупывая гранатинки и кидая их в рот. – Спокойно осмотрелись. Теперь я знаю, как надо будет снимать здесь Настю.

– Как?

– Около Венеры, других вариантов я не вижу – так же, как я снял эту мамзель, которая нас туда водила. И еще один плюс: я сейчас пойду на улицу и смогу заснять, на каком лимузине приедет Настя. Во-от. А ты, коллега, пошныряй тут, найди опять кураторшу, или еще кого-то, и разузнай, сколько чего здесь Насте стоило. Я так думаю, инсталляция влетела в копеечку. Ты прикинь, сколько здесь белого материала, и сколько еще там черного, и все остальное! В общем, давай, работаем.

Наводничий пружинистым шагом направился к выходу.

Осташов остался стоять на месте. Ему ужасно не хотелось разнюхивать, сколько Лисогорская потратила на выставку. И уж тем более – взахлеб рассказывать об этом всему свету через газету. Он находил это пошлым, а пошлость, в его разумении, являлась одной из презреннейших черт человеческой натуры.

Так и не решившись идти искать кого-то из сведущих сотрудников галереи и не придумав, куда себя деть, пока Наводничий караулит на улице Лисогорскую, он потихоньку прошел к ряду стульев у стены и сел с краю.

Персонал в синих комбинезонах, закончив дела, скрылся.

Владимир хотел было уже выйти на улицу к Василию, покурить, как в зал вошла уже знакомая ему девушка в черном платье. Ага, кураторша. Ну что, спросить ее, сколько стоил материал, трава, гипсовая Венера и прочее?

Девушка осмотрелась, ни на секунду не остановив своего взгляда на Осташове, постояла с задумчивым видом, потом, опустив взгляд себе под ноги, неспешно ступая, пересекла зал и тоже села – в двух стульях от Владимира.

– Здравствуйте еще раз, – сказал Осташов.

Девушка молча посмотрела на него туманным взглядом, как бы с трудом припоминая, где могла видеть этого субъекта.

– Мы с вами смотрели статую Венеры, помните?

– И?

– Гм, да я так просто сказал.

Возникла пауза.

– Мне понравилась эта инсталляция, – снова попытался завязать разговор Осташов, но на сей раз он чувствовал себя гораздо свободнее, поскольку за время паузы твердо решил, что не будет расспрашивать эту сотрудницу о ценах. – А вы что о ней думаете?

– Понравилась? А чем?

– Своей идеей. Или, наверно, лучше сказать – идеей-призывом. Нет, лучше – напоминанием.

– Да? И что вам все это напомнило?

– До меня, честно говоря, только что дошло. Понимаете, тут автор говорит нам: люди, у вас есть органы чувств, и это бесценное сокровище. Смотрите на прекрасные творения мастеров, слушайте замечательную музыку, вдыхайте ароматы. Гм. Если продолжить логику, то гранаты тогда должны означать осязание и вкус. Значит, их можно потрогать и попробовать.

– Попробовали?

– Нет, я подумал, что произведение искусства не стоит съедать. По крайней мере, до официальной церемонии открытия.

Девушка усмехнулась.

– Так вы художник, да?

– Да, но… сейчас я ничего не рисую. Не спрашивайте почему, я и сам не знаю. И даже не знаю, буду ли рисовать. Я сейчас занимаюсь недвижимостью, и тоже не знаю, буду ли заниматься этим дальше, – Осташов вздохнул. – Приятно видеть, что кто-то занимается творчеством, – он сделал жест в сторону черных комнат. – Эта Настя – молодец, у нее хорошо получается. Мы даже не ожидали.

– Мы – это вы о себе? Мы, Николай Второй?

– Нет, мы – с другом. Он журналист, ну вот с которым мы смотрели статую. Он сейчас вышел ловить момент, когда приедет Настя. Чтобы сфотографировать, как она будет выходить из лимузина.

– А. Он из «Комсомолки», кажется?

Владимир кивнул.

– Представляю, что ваш друг напишет: Анастасия Лисогорская на папины денежки закатила выставку, ну и так далее. – Девушка в упор посмотрела на Осташова своими ясными серо-голубыми глазами. – А вы хотите знать, сколько это стоило? В долларах?

– Лично я, э-э… – Владимир поднял взгляд в потолок, – нет. Нет. Какая в принципе разница? Никто же сейчас не подсчитывает, сколько стоили краски для потолка Сикстинской капеллы. Важно только, что представляет собой художник, умеет он что-то или он пустое место. А остальное уже – чушь, сплетни, мещанство, короче говоря. Вот по этой инсталляции видно, например, что Лисогорская – девушка с головой, и у нее есть чувство прекрасного. Это, может, глупо звучит, по-школьному, но зато этим все сказано.

– Вам как художнику видней.

– Меня Володя зовут, а…

– А мне уже пора, – сказала, вставая, собеседница. – Мне нужно еще кое-куда позвонить до открытия. Вы здесь долго будете?

– Не знаю даже…

– Ладно.

Она удалилась.

Осташов вспомнил, что хотел покурить, и отправился на улицу. По пути, оказавшись в коридорчике-прихожей, он из любопытства заглянул в приоткрытую боковую дверь, откуда слышались чьи-то голоса и где, надо понимать, располагался офис галереи, но ни девушки в черном, ни кого-нибудь другого там не заметил. Заглядывать глубже в недра служебных помещений Владимир не стал.

Выйдя наружу, он увидел невдалеке Василия, беседующего около синей «вольво» с неким импозантным господином в длинном темном пальто. Осташов не стал подходить к ним. Он ощущал настоятельное желание побыть в одиночестве. Подумать.

Ранние зимние сумерки стремительно густели, словно поторапливая подвести итоги дня и сосредоточиться на планировании дел завтрашних, хотя круглые часы на соседнем столбе показывали, что день, в собственном смысле этого слова, далеко не закончен, не говоря уже о том, что и за вечер еще можно многое успеть. Под влиянием ли сумерек, или под воздействием разговора с девушкой в черном, а может, находясь под впечатлением от «напоминания» («идеи-призыва») инсталляции, Владимир решил подвергнуть свою жизненную ситуацию очередному бескомпромиссному разбору.

Ко входу в галерею потянулись посетители. Наводничий все разговаривал с господином в темном пальто. Но Осташов никого и ничего не видел. Он размышлял. И очнулся только тогда, когда увидел рядом с собой Василия.

– Алле, ты здесь? – фотограф дергал его за рукав куртки. – Ты взял информацию по ценам? Вованище, ну, очнись.

– Знаешь, я больше не пойду на хладокомбинат грузить мясо.

– В смысле – ты о чем?

– Понимаешь, я, когда туда устраивался, думал не то, что вот мне негде больше работать, совсем не это. Я думал другое – что я там посмотрю жизнь, и мне это когда-то пригодиться в творчестве. Точно так же я уговариваю себя, когда собираюсь идти куда-то, даже, например, на пьянку к не очень интересным знакомым. Иду и думаю, мне надо получше узнать людей, узнать жизнь, поэтому не так уж плохо туда пойти. А сам там просто напиваюсь. Ну и вообще скучно там… А сейчас я подумал-подумал: да на хрен мне все это? И на хрен эта дебильная работа? Вообще я занимаюсь какой-то чушью. Понимаешь? Со мной ерунда какая-то творится, Вась, понимаешь?

Наводничий слушал Осташова с округленными от удивления и возмущения глазами.

– Вованище, ты понимаешь, что сейчас ты не об этом должен думать?

– Ты можешь дослушать человека? Я ведь с тобой как с другом говорю.

– Хорошо. Договоримся так: ты быстро договоришь, а потом послушаешь меня. Так пойдет?

– Пойдет. Значит… ну так вот. Но только не надо тут вздыхать и смотреть в сторону – мы же договорились, что ты послушаешь. Вот. Значит, смотри. Первое. Каждый делает, что хочет. То есть любой человек может говорить, что он, мол, хочет сделать то-то и то-то, или не говорить, а просто молча мечтать, что он что-то там такое хочет сделать. Но! На самом деле он хочет сделать только то, что он в реальности делает. Просекаешь? Если человек какой-то бредятиной занимается, то значит, бредятина – это и есть то, чем он хочет заниматься. Это – первое. И теперь второе. Каждый может все. Каждый может стать кем угодно и добиться чего угодно. Вот, знаешь, в чем загвоздка твоего дружбана, который перед тобой сейчас стоит?

– В чем твоя загвоздка, дружбан?

– В том, что я не знаю, чего я хочу.

– Ясненько.

– Вася.

– Я просто сказал, что мне ясно. Я тебя понял. Это все, что ты хотел мне сказать?

– Нет, еще немножко. Я только сейчас наконец сообразил, как человек может понять, что ему делать и кем быть в этой жизни. Верней, что он хочет делать. Это элементарно, Ватсон. Надо просто отбросить те дела, которыми человеку не хочется заниматься. Потому что это легче. По крайней мере, мне вот легче понять, что я не хочу делать, чем понять, что я хочу. Ну, например, я уже сказал – насчет моей работы на мясокомбинате. Зачем я работаю грузчиком? Это разве то, чем я хочу заниматься? Нет. Не хочу. И больше не буду. Понял? Вот что я хотел тебе сказать.

– Ну, Вов, я, честно говоря, и сам тоже думал: зачем ты в грузчики подался? Занимался бы своими квартирами, если уж на то пошло. Ну выгнал тебя с фирмы твой директор… Кстати, а кто бы не выгнал, если б узнал, что ты его жену наяриваешь? Э-э, о чем я? А! Выгнал он тебя, ну и пошел он в жопу, работай просто как частный маклер, на дому. Но! Это все фигня. Теперь послушай, что я скажу. Сейчас, Вованище, у тебя есть шанс попасть в журналисты. Ты чего нос воротишь? Ты же, кажется, сам что-то говорил на тему, как плохо вздыхать и смотреть в сторону, когда друг просит тебя выслушать, да?

– Хорошо, Вась, извини. Я слушаю.

– Ну вот слушай. Сейчас у тебя журналистское задание, – Наводничий достал из кармана блокнот и полистал его. – Вот, я записал, что рассказал этот конь в пальто. Он, представь себе, друг Насти. Из Швейцарии. Зовут Томас Розенберг. В Москве – директор ресторана в «Метрополе». А на выставку он, знаешь, зачем притащился? Организовал от своего заведения напитки для презентации. Вот, слушай, – Василий стал зачитывать по блокноту. – «Специально для особых событий – пунш с мякотью клубники и бананов, процентное содержание алкоголя – пятнадцать». Это же отличная фактура для твоего материала.

– Вася, ты, конечно, будешь орать и материться, но я не смогу написать этот материал.

– Сможешь. Я тебе помогу.

– Стоп. Я не правильно сказал. Я к чему вообще и вел весь свой разговор – я не не могу написать эту заметку, а не хочу.

– Как это? Почему?

– Это не для меня, – сказал Владимир и, предупреждая протесты Василия, добавил: – Вася, я хорошо подумал и говорю тебе: это не для меня, я не буду писать это. И не хочу вообще писать и быть журналистом.

– А как же ястребы? Ты про них написал, и ты же видел, как Баринов съел это. Сожрал на раз.

– Про ястребов мне захотелось написать, и я написал. А больше ничего писать не хочу. Ты в состоянии это понять?

– Ну ты и дурак! Люди мечтают, чтобы их печатали в «Комсомолке». А тебе дали четкий заказ – значит, материал сто пудов опубликуют, а ты… Я не понимаю. Почему не хочешь?

– Э-то. Не. Для. Ме-ня.

– Не. По-ни-ма-ю.

Они постояли молча, глядя в разные стороны и тяжко вздыхая.

Затем Наводничий сказал:

– Как хочешь, Вованище. Я тебя больше уговаривать не буду. Как хочешь, то есть – как ты там говорил? – как не хочешь. Не хочешь – не пиши. Я тогда сам текст наклебздоню. Мне же больше гонорара перепадет. Гонорар – не гонорея, получай его скорее, ха-ха-ха.

– Не обижайся.

– А чего мне обижаться? Дело твое, – Наводничий вздохнул. – Ладно, черт с ней, с этой заметкой. Не для тебя, значит, не для тебя. Гм. Так ты сейчас чего, уже бросаешь меня, что ли? Побудь еще, потусуйся, хряпни пунша. Мне-то нельзя: я на работе. Гм, я только беспокоюсь, где вообще Настя-то? Ей уже пора открывать выставку. Пойдем на минуту внутрь, поглядим, чего к чему.

Вернувшись в белый зал, они обнаружили на одном из столов большой стеклянный котел, наполненный «специальным пуншем». Рядом уже потягивали этот напиток из стаканчиков с два десятка посетителей. Владимир тоже попросил у официанта пунша и, когда обернулся к залу, увидел, как в дверях возникла девушка в черном платье (та самая, что показала им Венеру и потом сидела рядом с ним у стенки), и все ринулись к ней – с поздравлениями и поцелуями в щечку.

Осташов и Наводничий в изумлении глядели то друг на друга, то на девушку.

– Ну как она нас, а? – сказал Наводничий. – Или, может, это не Лисогорская?

В этот момент некая женщина в белой блузке (нижняя часть ее наряда Осташову была не видна из-за скопления людей) приблизилась к принимающей поздравления девушке, пошептала ей что-то на ухо, и они обе двинулись в тот угол зала, где находился скрытый пологом вход в черные лабиринты. И уже оттуда женщина в белой блузке (теперь можно было увидеть, что внизу на ней длинная черная юбка) провозгласила:

– Дамы и господа! – сказала она поставленным дамским (именно дамским, а не просто женским) голосом. – «Галерея F» имеет честь представить вашему вниманию инсталляцию Анастасии Лисогорской «Возвращение». Анастасия, прошу вас.

Под аплодисменты девушка в черном вечернем платье, которую Владимир и Василий приняли за сотрудницу галереи, грациозно откинув полог, жестом пригласила посетителей во мрак бархатных комнат. Теперь не оставалось никаких сомнений, это и была Анастасия Лисогорская.

Присутствующие неспешно, гуськом потянулись к проему.

Анастасия, пропустив под полог первых зрителей, отпустила его и отошла в сторону.

Между тем, людской ручеек, текущий к черному гроту, через несколько минут не иссяк, как можно было бы ожидать, а наоборот, стал полноводней: свежие ряды публики, в основном молодежи, вваливались на выставку волна за волной.

Через полчаса в белом зале уже было тесно. Осташов в основном стоял у стены, рассматривая посетителей, многие из которых выглядели довольно экстравагантно, и время от времени совершал челночные вояжи к котлу с пуншем.

– Глянь-ка, сколько народу понабилось, – сказал, проходя мимо, Наводничий. – А ты, как я вижу, уже слегка нарезался?

Осташов действительно был слегка навеселе, но при этом совсем не весел. Он чувствовал себя чужим среди этих людей. А главное, ощущал некоторую ревность, ведь и он мог бы выставлять в галереях свои работы. Однако, перебрав в памяти картины, украшавшие стены его скромной комнаты дома, Владимир как никогда ясно понял, что ничего из написанного им на холстах не годится для выставления на суд публики. И ему стало бесконечно грустно.

Что же делать?

Стало невмоготу жарко, и Осташов бросил куртку на стул.

Желая развеять тоску, он стал прохаживаться по залу. Столкнулся в толпе с Василием.

– Это и есть светская тусовка? – спросил Владимир.

– Ну, так, полусветская.

– Ты здесь хоть кого-нибудь, кроме Насти, знаешь?

– Мелькают некоторые.

– Вон, глянь, на кекса. В смокинге и в ушанке, видишь? Вроде знакомое какое-то лицо. У него кочан, интересно, еще не взмок? Понтярщик.

– Это же Америка. Не помню, как его фамилия, но его все зовут только так – Америка. Он еще в одном фильме снимался, играл там музыканта, и в фильме его тоже звали Америка.

– Да, вспомнил, правильно, снимался. Я тоже не помню, в каком фильме, но, в общем, я понял, о чем ты. Слышь, а вон тот в сисю пьяный, ну, которого другой держит, чтоб он не рухнул.

– Какой? Тут половина пьяных или обкуренных.

– Ну тот, который сейчас к Лисогорской подгреб. В голубом костюме и розовой сорочке.

– А, ну это известный тусовщик – Вадик Бардо. Он сейчас, кажется, какую-то передачу начал вести по телеку. Кстати, я тут многих уже поспрашивал, что они думают о выставке. Пора уже и у Насти выспросить, как она, довольна презентацией?

Только Наводничий (за ним поплелся и Осташов) подошел к Лисогорской, как, опередив фотографа, ей под нос сунул микрофон на раздвигающейся ручке другой репортер:

– Пожалуйста, дайте интервью для радио Би-би-си.

– Не-а, – вяло ответствовала Настя. – Не хочется.

Радиожурналист оторопел, не привык, похоже, что столь известной конторе без особых причин отказывают в интервью.

Василий, услышав ее ответ, не стал сразу задавать свои вопросы. Он немного выждал, и когда Лисогорская, поболтав с очередной подругой, забыла, по его соображению, о бибисишнике, подступил к ней и без лишних предисловий и просьб об интервью спросил:

– Анастасия, скажите, пожалуйста, вы довольны презентацией инсталляции?

– Конечно, столько знакомых сразу увидела.

– А не могли бы пояснить свое произведение?

– Честно говоря, так неохота.

– А чем, кроме творчества, вы занимаетесь, учитесь или работаете?

– Учусь на дизайнера в Женеве. А какое это имеет значение?

– Ну хорошо, хоть что-то еще о выставке сказать можете?

– Да зачем? Вообще-то я это для друзей только сделала.

– Вы собираетесь продолжать творчество?

– Да, видимо.

– Вы следите за успехами вашего отца в политике?

– Я про политику ничего не знаю.

– А вообще как себя чувствуете в тени папы?

– Нормально.

Анастасия нежно расцеловалась с подошедшей девушкой в красном, и отвернулась, давая понять, что разговор окончен.

– Учись, как надо людей тепленькими брать, – сказал Осташову Наводничий, отходя в сторону. – Надо же, оказывается, не только «Комсомолка» пронюхала про инсталляцию. – Он бросил победный взгляд на стоящего неподалеку представителя Би-би-си, который с поникшим и раздавленным видом теребил в руках микрофон, и резюмировал: – Этот голуба для меня не конкурент.

Осташов из всей беседы Василия и Анастасии отметил для себя лишь ее слова об учебе на дизайнера. Вот же оно! Эта Настя, думал Владимир, по возрасту, как я примерно. И ничего, учится, не думает, что ей уже позновато студенткой бегать. И мне надо подучиться, чтобы стать настоящим художником. Это же так просто. Вот что мне надо делать. Где только? Лучше всего, наверно, пойти в Академию живописи Ильи Смотрова. Смотров – крутой мастер, что бы про него ни говорили. И к тому же, сейчас он на коне со своей патриотической темой, с этой упертостью в славянские и православные мотивы. Ну, мотивы и темы, допустим, у меня свои могут быть, но рисует Смотров правда классно. Можно сказать, живой классик. Смотришь на его картины, и понятно, что человек делает все так, как будто он уже сам себя в классики записал. И причем он никого не спрашивает: можно, я буду под классика валять? Плевать он на всех хотел, пишет себе картины, как ему нравится и как никто другой не умеет, и поэтому он такой зашибенный мастер. Вот к нему мне и надо. Хотя… туда же могут и не взять. Им нужно будет хоть одну какую-то более-менее зрелую работу предъявить на конкурс. И что я им покажу?

Воспаривший было Осташов снова скис.

Он сел на стул у стены и угрюмо уставился в пол перед собой.

– Вы еще здесь?

Осташов обернулся на тихий голос – рядом сидела Лисогорская.

– Вас, кажется, Володя зовут?

– А вас, как оказалось, – Настя.

Анастасия хихикнула и поправила нежный завиток коричневых волос у виска.

– Что-то вы совсем грустный. У вас какие-то проблемы?

– Нет, все нормально. Так, не знаю, о жизни что-то задумался.

– Понятно. А мы с друзьями сейчас в «Метрополь» поедем, отмечать выставку. Может, и вы с нами?

– Я? Гм. Мне, по правде говоря, как-то неудобно. Кто я, чтобы это?.. Гм.

– Вы – профессионал, – сказала Лисогорская, серьезно глядя на него своими серо-голубыми глазами. – Художник-профессионал.

Владимир чуть рот не открыл от удивления.

– Да? Я вот тут как раз думал, какой я, наоборот, непрофессионал. Я вам даже завидую, по-доброму. Вот мне, например, стыдно показать кому-нибудь свои работы.

– Не знаю. Во всяком случае из всех, кто здесь собрался, только вы очень четко и сразу ухватили основную мысль инсталляции. Кто-то мне говорил, что я – как же он это? – а, что я педалирую образ античности, ха-ха-ха. А другие еще хуже бред несли. Ну, ладно, мне надо идти. В общем, на ваше усмотрение: приглашение – в силе, подъезжайте в «Метрополь», если сможете, ладно? Охрана на входе со мной свяжется, и вас пропустят.

Лисогорская грациозно встала (собственно, все ее движения, как отметил Осташов, были изящны) и направилась к выходу, окруженная веселыми и бесшабашными подругами и приятелями.

А Владимир остался сидеть, как сидел.

Уже через несколько минут людей в зале существенно поубавилось.

К Осташову подсел взмыленный Наводничий.

– Вованище, они все куда-то на банкет сваливают. Черт, и никто не колется, в каком кабаке будут квасить. Я к этой Насте подкатил – спрашиваю, можно только один кадр в ресторане сделать? Так она меня послала.

– Что, прямо послала?

– Нет, ну не матом, конечно, но по смыслу вроде того. Блин, как будто я на бесплатный ужин напрашиваюсь. Козлиха еврейская.

Последняя фраза Владимира покоробила.

– А при чем тут еврейская или не еврейская? – спросил он, насупившись. – Чего ты к национальности привязался?

– Ну, хорошо, это здесь ни при чем. Но все равно – козлиха. Потому что все, кто мешает мне работать, – козлихи и козлы.

– Нормально. Ты, может, и про меня своему Игорю в «Комсомолке» скажешь, что я, козел, помешал тебе работать, раз я не стал писать заметку?

– Господи, ты-то при чем? Ну ты даешь. Кому ты можешь помешать, ха-ха, кроме самого себя? – Наводничий обнял Осташова за шею. – Ты, Вованище, – хороший.

И этот туда же, подумал Владимир, вспомнив, что его любимая Аньчик тоже не раз так аттестовала его. Хороший! Какого хрена хороший? Что это вообще за дурацкое выражение: «Ты хороший»?

– Ладно, – сказал Василий, убрав руку с шеи Осташова. – Пошли, что ли, отсюда? Я на самом деле уже все набрал. Съемка Насти есть – и около Венеры, и в толпе поклонников. По ценам я тоже выяснил. Вот смотри, я сразу записал, как будет в тексте, – Наводничий вынул из кармана блокнот и зачитал: «Чтобы воплотить идею Лисогорской, – сказала директор галереи Любовь Мыльникова, – мы купили гранаты, заказали в садоводческой фирме траву, купили бархата триста погонных метров, искусственного шелка – сто метров. А Настя все это оплатила на сумму пять тысяч долларов». Мыльникова – это вот та тетя была, которая вместе с Настей объявляла открытие инсталляции. Сработано, как видишь, профессионально. Все, что надо, у меня имеет быть. Фото плюс текст.

Друзья вышли из зала. Осташов надел куртку, Наводничий – тоже (он свою оставлял в офисе галереи), и они вышли в зимнюю тьму, и побрели в сторону метро.

– Жаль, конечно, – устало сказал Василий.

– Чего жаль?

– Ну, что не получилось снять, как Настя с друзьями поддавать будет. Тогда бы я превзошел самого себя. Эх, если б удалось пронюхать, где это!

Можно было не сомневаться: узнай Наводничий, где запланирован банкет, он нашел бы способ прорваться через охрану Анастасии Лисогорской и сфотографировал бы начинающую художницу, дочь магната, за веселым столом. Но Осташов не сказал ему про «Метрополь».

И сам туда решил не ехать.

С неба доносилось еле слышное сквозь шум улицы гудение самолета.

Глава 30. Анна

Первое, что сделал на следующее утро Осташов, – поспешил к ближайшему газетному киоску, купил свежий номер «Комсомольской правды» и лихорадочно пролистал его.

Заметка про кремлевских ворон и ястребов вышла. С ампутированной «жопой» (как выяснилось после немедленного прочтения). Предсказание Василия сбылось в точности. Вместо слова «жопа» стояло отточие. Каких-либо других изменений в тексте не обнаружилось.

Вернувшись домой, Владимир с гордостью бросил на письменный стол кипу экземпляров «Комсомолки» – надо будет подарить парочку отцу, ну и, может быть, кому-то еще из родни и знакомых. Да и мать, когда вернется вечером с работы и увидит заметку, наверняка, потребует несколько газет для своих подруг.

В отличном расположении духа он сделал кофе, вернулся с ним в свою комнату, снова развернул газету на странице, где была напечатана заметка, и, прихлебывая из чашечки, не спеша перечитал родимые строки. Что ни говори, бывают в жизни приятные моменты!

Своего мнения о журналистике при виде опубликованного материала Осташов не изменил. Эта профессия была ему не по нутру, никакие сомнения на сей счет не возникали. Но, черт возьми, до чего же радостно было видеть свою фамилию под текстом! Эх, если бы сейчас еще позвонила Аньчик, подумал Владимир, тогда бы точно был майский день, он же – именины сердца.

И в эту секунду на столе затренькал телефон.

У Осташова голова пошла кругом. Русанова? Ну да, должна быть она. А почему, собственно, нет? Сердце его зашлось в ликовании: наверно, кто-то все-таки существует на небе, кроме пассажиров тоскливо гудящих самолетов, и, видимо, этот кто-то наконец смилостивился к нему и пихнул Аньчика в бок, чтобы она набрала нужный номер.

Осташов влажной рукой снял трубку.

– Здорово, Вова, – услышал он женский голос, и перед его глазами возник в воздухе хвост темных волос с большим бантом. Эту вульгарную интонацию нельзя было спутать ни с какой другой – звонила Ия Бадякина, бывшая соседка по рабочему столу в агентстве недвижимости «Граунд плюс».

– Ты как там вообще? Пропал, никому на фирму не звонишь.

– Ну, ты же знаешь, я теперь для всех фирм персона нон грата. А в нашей особенно.

– Персона-награда? Какая награда?

Осташов зажал микрофон ладонью и трубно вздохнул. Господи, какая дура!

– Я имею в виду, что меня теперь ни на какие фирмы на работу не возьмут.

– А, это из-за того, что Букер про тебя в гильдию риэлтеров телегу послал? Да фигня все это, Вов. Слушай, кстати: а за что все-таки Букер тебя выгнал-то? Тут никто ничего так и не понял. Ты же вроде бабки не воровал.

– Не воровал. Но… если честно, я бы сейчас не хотел про Букера говорить. Пошел он…

– Ну и правильно. Что с него взять? Сундук с клопами! А мы тебя все любим, понял?

– Знаешь, Ия, на самом деле я сейчас тороплюсь. Мне надо идти, ты уж извини.

– Не на просмотр хаты случайно? Погодь еще секундочку. Ты, я надеюсь, квартирами-то занимаешься?

– Как тебе сказать? Сначала хотел завязать с этим делом, а теперь вот думаю: все-таки у меня это неплохо получалось…

– Да уж, помню. Ты с места в карьер как попер – караул вообще. Все тут от тебя балдели.

– Ну, наверно, я снова в строю. Но сейчас, извини, я спешу.

– Вов, ты мне тогда звякни попозже, у меня есть пара вариантов на продажу. Я вообще-то насчет этого тебе и позвонила. Ладушки?

Владимир пообещал перезвонить и распрощался.

Черт, такой облом! Дура Ия. Дура Аньчик!

Осташов пометался по комнате, затем вернулся к чашечке кофе, снова перечитал заметку, потом еще раз перечитал, и утихомирился. А потом подумал: а не позвонить ли Русановой самому, она наверняка сейчас в «Граунде». Если ее на месте не окажется, то можно поговорить с Бадякиной – наплести ей, мол, встреча, на которую он собирался, отменилась, и что теперь он готов записать эти ее две квартиры на продажу. Пора уже становиться частным риэлтером – зарабатывать-то надо.

Тут он, правда, вспомнил, что еще вчера у него были принципиально другие планы на ближайшее будущее – на открытии выставки Лисогорской он решил, что непременно поступит учиться в Академию живописи. Однако чтобы участвовать во вступительном конкурсе, требовалось нарисовать картину. Какую именно, он придумать с наскоку не сумел, и преспокойно оставил затею с учебой на потом.

Картина должна быть особенной, подумал Осташов, и замысел должен вспыхнуть, как молния, сам по себе. Идея должна озарить его свыше. Поэтому все, что нужно в данных обстоятельствах, – просто терпеливо ждать, когда это произойдет.

Владимир снова устремил исполненный нежности взор на заметку в газете и подумал: вот идея этой маленькой статьи, вернее, то, в какой форме изложить материал статьи, – это ведь тоже пришло к нему неведомо откуда и совершенно неожиданно. И как только стало ясно, в какой форме он будет излагать, тут же отсеялись лишние детали, и в голове четко улеглось содержание, которое войдет в текст. Точно так же будет и с картиной.

На сегодняшний день понятно лишь, что на полотне должно быть изображено нечто связанное с христианством, православием. И дурак может допереть, что в Академии Ильи Смотрова такая тематика проканает на ура, подумал Осташов. Может быть, взять какой-нибудь сюжетец из Писания? Вечные, веками актуальные темы. Беспроигрышный вариант. В этот момент Владимир поймал себя на чувстве отвращения и брезгливости – слишком уж циничным получился подход к священному делу. Но с другой-то стороны, размыслил он, заметка про ястребов в Кремле – тоже конъюнктурщина чистой воды. По изначальному замыслу. Зато как классно в конце концов получилось. От души, от сердца.

«Будем подождать, – принял решение Владимир. – Будем потихоньку думать про картину и одновременно займемся более доходным делом».

Осташов взялся за телефонную трубку и набрал номер «Граунд плюса».

Анны на работе не оказалось. Пришлось пообщаться с Ией.

Варианты, которые она предложила, Владимир оценил как очень даже перспективные. Он достал из ящика письменного стола свои бумаги с номерами телефонов знакомых маклеров и сотрудников риэлтерских фирм и принялся пристраивать недвижимость в хорошие руки. И это занятие так увлекло его, что он не заметил, как за окном стемнело.

Мать, вернувшуюся с работы, он встретил у порога с «Комсомолкой» в руках.

Она, разумеется, пришла в восторг. И, конечно, схватилась за телефон, чтобы поболтать с подругами.

И сегодня разговоры длились дольше обычного.

Осташов все это время невидящим взором смотрел телевизор и размышлял, звонить или не звонить Аньчику.

Когда мать, потягиваясь, сказала наконец последнее «Пока», на часах было без четверти десять. Владимир тут же схватил горячую, едва ли не дымящуюся трубку и набрал домашний номер Русановой.

– Привет, Аньчик!

– Это не Аня, это ее мама.

– Ой, извините, у вас голоса похожи. Я – Володя, ее… друг. А можно…

– Аню? Да. Сейчас, Володя, я скажу ей.

Через несколько секунд трубку взяла сама Анна. И голос ее был совсем не так любезен, как голос мамы.

Разговора, по сути, не получилось. Она лишь сказала, что дела у нее нормально, а затем наглухо замолчала. Все, как обычно, и только еще хуже. Осташов пытался острословить и всячески разыгрывать оптимизм, но это ему не очень-то удавалось. В конце концов, он стал велеречиво прощаться. Однако и теперь Анна не отвечала. Он даже подумал, что на линии произошло разъединение, и несколько раз окликнул ее.

– Я слушаю тебя, – наконец спокойно сказала Анна. – Что еще скажешь?

Владимир чувствовал себя совершенно выбитым из колеи. Он попытался собраться с мыслями. Надо было срочно придумать, что ей сказать интересного, но в голове, как назло, был вакуум.

Между тем, он мог бы не напрягать свое серое вещество, если бы знал, что в действительности Русанова его не слушала.

Одетая в вельветовые джинсы и свитер, она стояла у окна своей комнаты и вспоминала давнишние годы.

Звонок Осташова отвлек ее от чтения дневников. С двенадцати лет она почти каждый день аккуратно вносила краткие записи в толстый коричневый блокнот. Когда Русанова была в десятом классе, блокнот был уже полон, и она сменила его на серую книжицу. Звонок отвлек Анну от первой, коричневой, тетрадки, с которой она перед этим сидела в кресле у окна, но не отвлек ее от воспоминаний.

С восьмого этажа, на котором жила семья Русановых, двор был как на ладони: сквозь сетку голых ветвей высоченных деревьев виднелись тщательно очищенные от снега дорожки, исправные детские качели, целые, ни в одном месте не проломленные лавочки и песочницы с грибками, новенькие футбольная и баскетбольная площадки. В этом дворе всегда был образцовый порядок. В советские времена здесь тротуары всегда были не то что чистые – их летом красили в серый глянцевый цвет. А зимой дворники ровняли сугробы по ниточке с отвесом. Потому что здесь жил сам глава государства, генеральный секретарь ЦК КПСС Леонид Ильич Брежнев. По соседству селили в основном семьи высших чиновников и обслуживающего персонала Кремля.

Анна, учась в младших классах, встречала Брежнева во дворе дома: он выходил на прогулки в сопровождении одного охранника. Здоровался с людьми первым, пожимал руки, интересовался, как жизнь. В те времена правитель страны мог себе позволить роскошь общения с малознакомыми соседями по двору, держа под боком лишь одного телохранителя.

Впрочем, вряд ли эти беседы можно было назвать задушевными. Даже с жившей в этом же доме тещей великого и могучего генсека, любительницей анекдотов и частушек, женщиной весьма простой, люди держались, ни на секунду не забывая, с кем имеют дело. В добавок большинство жителей дома были убежденными доносчиками и ни на секунду не забывали, с кем имеют дело, когда калякали друг с другом. Любое слово о руководстве страны, которое можно было бы истолковать как нелестное, один анекдот, который можно было бы причислить к политическим, то есть критикующим советский строй и уклад жизни, и – прощай, карьера. А в иных случаях и – здравствуй, Колыма. В общем, здесь умели разговаривать, держа язык за зубами.

Теперь, конечно, многое изменилось. Изменились люди, изменился дом. Детский сад на первом этаже, куда водили Анну маленькой, прикрыли, а помещение занял частный фитнес-клуб (его хозяин недавно был застрелен киллером прямо на пороге шикарного заведения). Квартиры стали приватизировать и продавать, и в огромном здании, образующем каре с обширным двором внутри, появилось множество чужаков, людей, которые в советские годы не задержались бы тут дольше десяти минут – их бы живо выпроводила охрана в штатском, что круглосуточно патрулировала округу. Старожилы дома даже не очень удивились, когда в четвертом подъезде купила себе квартиру профессиональная проститутка из ресторана «Метелица».

– Ну, чего замолчал? – скучающим тоном сказала Русанова и, поскольку Владимир все никак не мог сообразить, чего бы сказать, повелительно добавила: – Рассказывай-рассказывай, я еще могу тебя слушать две минуты.

У Осташова все внутри вскипело. Что за хамская манера разговаривать?

– А у меня и одной минуты нет, – ответил он запальчиво. И нашел полное взаимопонимание со стороны собеседницы, она сказала: «Пока», – и, не дав ему возможности оставить за собой хоть какое-нибудь слово, мгновенно дала отбой.

Все, подумал Владимир, с меня достаточно! Больше никаких звонков, никаких разговоров. Мало того, что больная на всю башку, так еще и лечиться не хочет. Хватит! Я – не психотерапевт, чтобы общаться с этой закомплексованной дурой, решил он. И сразу вспомнил ее глаза, а затем ее улыбку – любимые до помутнения рассудка глаза, любимую улыбку, таившую в себе все красоты мира. «Аньчик, что ж ты у меня такая… такая… тупая?! – думал он. – Ну, если, предположим, ты любишь кого-то другого, так – скажи! Или все-таки любишь меня, тогда тоже – почему просто не сказать это и не радоваться жизни вместе со мной? Что за идиотское удовольствие играть в бесконечную молчанку? Что за мания все делать как будто назло – назло мне, назло себе и вообще всем?»

Между тем, Анна решительно отвернулась от окна, подошла к зеркалу и стала накрашивать губы нежно-розовой помадой.

Если бы кто-то в этот момент заглянул в открытый примерно на середине коричневый блокнот, оставленный ею на подоконнике, то прочел бы в нем абзац, выделенный среди другого рукописного текста подчеркиванием:

«Сегодня папа разговаривал со мной и сказал, что хочет разводиться с мамой. Сказал, что они оба так решили, потому что им больше не интересно жить вместе. Им видите ли не интересно. Как будто я дура и не знаю, что у него уже давно другая женщина и у него там родился сын. Я сказала ему, что понимаю их с мамой. Папа ушел довольный и у него на глазах заметила слезы. Пусть думает, что я ничего не понимаю. Предатель».

Закончив с макияжем, Анна оглядела комнату и, увидев свой блокнот на подоконнике, нахмурилась. Она никому никогда не показывала его и не собиралась этого делать, а тут оставила прямо на подоконнике. Положение вещей было незамедлительно исправлено: блокнот – водворен под замок в ящик письменного стола, а единственный ключ от ящика – вжат в пластилиновую плюшку, прилепленную позади платяного шкафа.

Затем она взяла свою сумочку, приоткрыла дверь комнаты и, высунув голову, прислушалась.

Из кухни доносились голоса.

– Сейчас, скорей всего, опять уйдет, – это говорила мама. – Я так переживаю за нее. Не понимаю, чего она мечется?

– Молодая… – тихий, рассудительный, неспешный голос, это дедушка. – Ты себя-то вспомни в молодости. Ты вообще была огонь. Помнишь, как со своим летчиком улетела в Сибирь? Два дня с ним знакома была. Помнишь, ту зиму? То все сидела у окна, ноги – на батарею, в руках – книжка, рассказы Джека Лондона, а потом вдруг: «Мама, папа, я полюбила замечательного человека, я улетаю с ним в его военную часть». Сколько тебе тогда было? Восемнадцать? Ну да, восемнадцать.

– Мы любили друг друга. А она – не поймешь, кто ей нужен. Постоянно звонят всякие… – вновь мама.

– Ну что ж, выбирает девочка. А кто, ты сказала, ей сейчас звонил? Извини, я прослушал, думал о работе.

– Это был Володя. С ее фирмы. Она кое-что рассказывала о нем. По-моему, неплохой парень. По крайне мере, неженатый.

– Ну, наверно, она с ним теперь встречается?

Анна выскользнула из комнаты.

Хорошо, что дверь ведет прямиком в прихожую. Можно удрать, не выслушивая занудные расспросы: куда да зачем? И это вечное «надень теплую шапку». Проклятая шапка!

Несмотря на свой вполне взрослый возраст и материальную независимость, Анна редко отстаивала перед матерью свои предпочтения и взгляды на жизнь. Ее больше устраивало притворяться покорной и вести, что называется, двойную бухгалтерию. Это касалось, в том числе, и таких мелочей, как головной убор. Всякий раз, выходя даже на легкий морозец, она подчинялась напору матери и нахлобучивала ненавистную шапку на лисьем меху, хотя ей нравилось разгуливать по улице с непокрытой головой. Во всяком случае, без шапки она не мерзла и не простужалась, потому что с детства обожала русскую зиму – с катанием на санках и коньках, пробежками на лыжах, бросанием снежков и прочими краснощекими забавами.

Несколько секунд – и, уже в сапожках и пальто, Анна выскочила в подъезд. Шапка тоже была при ней, но не на голове, а в пакете (лисе надлежало вскочить на голову гораздо позже, лишь при возвращении домой, перед самой дверью), – невинный, подростковый обман, уже ставший для молодой женщины столь же омерзительным, как и сам головной убор.

– Ну вот, ушла! Я так и знала, – могла бы услышать Анна, если бы из лифта, в котором она в данную минуту спускалась, можно было услышать разговор на кухне. – И куда, спрашивается?

Русанов, благообразный сухопарый старик, молча, с отсутствующим видом, пододвинул к себе тарелку с ужином (это увидела бы Анна, если бы, выходя из подъезда, можно было видеть происходящее в квартире на восьмом этаже). Глаза Алексея Алексеевича с расслабленными верхними веками сейчас казались особенно сонными.

– Да хватит тебе, успокойся, – сказал он. – Ох, устал я сегодня…

– А чего ты так задержался?

– Работал. Помнишь, я тебе говорил, к нам пришел молодой зам и сразу начал оформлять документы на создание коммерческой фирмы при лаборатории. Ну, чтобы работать по частным заказам.

– Ну да. Ты еще удивлялся, неужели кто-то обратится на эту фирму и заплатит сумасшедшие деньги, чтобы забальзамировать своего родственника на тысячу лет.

– Вообрази, я напрасно иронизировал. Заказчики нашлись. И сегодня меня как раз привлекли к первому такому телу. Сложный случай.

– Господи! Это что же, кого-то хотят поместить в персональный мавзолей, что ли? Как Ленина?

– Ну нет. Как Ленина – кандидатов пока что действительно не было. А вот чтобы на короткое время качественно сохранить тело, а главное, чтобы восстановить целостность облика, вот тут клиенты выстроились в очередь.

– Как это – восстановить целостность? В каком смысле?

– В прямом смысле. Когда у трупа, например, как сегодняшнего, полголовы отстрелено. Ну, ты понимаешь, о какой публике я говорю. А мы ведь в лаборатории все это можем, у нас есть все материалы, все технологии. Родственники приносят прижизненные фотографии убитого, и мы по ним восстанавливаем вид человека, чтобы с ним можно было попрощаться по-человечески.

Тем временем Осташов лежал в своей комнате на диване и сжимал кулаки. Да, Анна все-таки сильно задела его. Несмотря на то, что он твердо решил порвать с Русановой, ему страсть как хотелось позвонить ей (в последний раз) и, сказав, что-нибудь грубое, бросить трубку. Да, надо ей позвонить! Во что бы то ни стало надо оставить последний удар за собой. Пусть она мается и ест себя поедом из-за того, что не имеет возможности ответить – какого черта это всегда только его удел? И джентльменство тут ни при чем: если женщина хамит, то она сама отказывается от великодушного отношения к ней. Дама, которая ведет себя с мужчиной, как хамка, не может рассчитывать благородное обхождение.

– Я тебе покажу, как надо прощаться по-человечески, – тихо сказал он и метнулся к телефону.

– Алле, – решительно сказал Владимир, услышав женский голос, и уже вдохнул полной грудью, чтобы выпалить несколько очень невежливых слов, но вовремя спохватился: а вдруг это не Аньчик, а снова ее мама?

– Э-э… алле, это опять я, – сказал он, с трудом удерживая свой тон в рамках приличий.

– Владимир, это вы?

– Да, – Владимир понял, что это точно была ее мама. – Извините, что так поздно звоню.

– Ничего-ничего, я все равно раньше двенадцати никогда не ложусь.

– Да? А-а… понятно. А могу я с Аней поговорить?

– Знаете, Володя, Ани сейчас дома нет. Только что ушла.

Голос матери звучал растерянно.

– Нет? – искренне изумился он. – Я же десять минут назад с ней говорил. А куда она ушла, если не секрет?

– Не знаю. Я думала, она сейчас с вами договаривалась о встрече.

– А-а… э-э… – Осташов без зеркала понял, просто-таки физически ощутил, насколько у него сейчас глупое выражение лица. – Извините. До свиданья.

– До свиданья, – услышал он почти извиняющийся голос.

Владимир ничего не понимал. Он впал в полную растерянность, и единственное, что ощущал – очередное фиаско в войне с любимой. Вместо того, чтобы хорошенько врезать обидчице, он пропустил от нее еще один крепкий удар.

И тут вновь зазвонил телефон.

– Вованище, привет, – услышал он в трубке бодрый и оптимистичный голос Василия. – А чего ты дома торчишь?

– А где мне торчать?

– Где обычно, в бильярдной, на боевом посту. Манкируешь своими обязанностями шантажиста и вымогателя?

– Вась, мне что-то так в лом сегодня туда тащиться. Настроение ниже плинтуса.

– Зануда. Целый день, небось, дрых, конечно, какое после этого настроение?

– А ты что делал?

– Я? Я весь в трудах. Фото и текст про Лисогорскую в «Комсомолку» сбросил. Плюс еще намыл шикарный заказ на съемку. Один голландец заказал лица русских баб.

– То есть?

– Просто нащелкать молодых женских лиц – и все. Правда, он условие поставил: наснимать три пленки, причем по одному кадру на лицо. Если б ты знал, сколько я сегодня бегал по улицам и щелкал телок! Две пленки набил, еще одну осталось.

– Телефончики у них набрал?

– И телефончики набрал.

– Ты все ближе к своей мечте. Снимаешь женские лица, потом кто-нибудь закажет тебе снять шеи, потом – руки, не пройдет и десяти лет – доверят в полный рост щелкать фотомоделей для обложек.

– Ну вот, наконец я узнаю своего старого боевого друга. Начинаем понемножку шутить. Получается, конечно, как всегда, не очень-то смешно, но все-таки – прогресс. Ато нудит там что-то. Ну, чего, Вованище, ты едешь на бильярде играть?

– Слушай, может, вы там с Гришей как-нибудь сегодня без меня шары погоняете, а?

– Кстати, насчет Гришки. Я с ним пересекся днем – хотел передать ему фотокамеру, чтоб Махрепяку снимать, потому что я знал, что задержусь. Но Гришаня был под газом, и я чего-то застремался давать ему аппарат: думаю, сейчас дам этому ослу камеру, а он ее с пьяной дури ухайдакает. Ну, это даже хорошо получилось, потому что я как раз на эту камеру баб на улице снимал. Знаешь, механическая камера на морозе незаменима. Во-от. Но это ладно. Только что я ему звонил в студию, и я так понял, что он уже напипенился не немного, а в хлам. Там какая-то гулянка идет. И он мне, знаешь, что сказал? Что сегодня там какой-то последний вечер и что всех оттуда выгнали. Ты слышал про что-нибудь такое?

– Нет, я с ним сегодня не говорил.

– Я тоже ничего не понял. Кого всех, почему выгнали? Короче, надо ехать, Вов. Потому что, там что-то непонятное происходит, и студийный народ по этому поводу там бухает.

– А ты когда звонил-то?

– Часа три назад.

– Ну так а времени уже сколько, там наверно все уже по домам разошлись.

– А кто тебе нужен? Гришка же в любом случае на месте.

– Вообще-то выпить я бы не отказался. Так, сейчас я по-быстрому перекушу и выезжаю.

– Нет, дома не ешь, потому что Гриша сказал, в студии жратвы полно. Там корпоративную поляну накрыли. Вряд ли они там все съели. На пьянках люди только в начале закусывают. Ну, все. Давай, не рассиживайся, ноги в руки – и на метро «Китай-город». В центре зала стыканемся, оттуда вместе на Хитров переулок двинем. Я без машины хочу поехать, что-то мне вдруг тоже выпить захотелось.

Глава 31. Прозрение стеклянных очес

Хлобыстин спал сном праведника, сидя за длинным столом, на котором вперемешку лежали разномастные тарелки с остатками закусок, валялись и стояли пустые винные и водочные бутылки; стол также был обильно декорирован банановой и апельсиновой кожурой, грязными салфетками и прочей свинской дрянью. Все говорило о том, что вечеринка за этим столом подходит к концу.

На свободном пространстве рядом со столом танцевали под рэп из магнитофона остатки компании: монтажер мультипликационной студии «Взлет» русоволосая Алена, чью соблазнительную фигурку симпатизирующий ей Наводничий называл резной и шахматной, а также два парня из числа художников-мультипликаторов той же студии. При взгляде на кренделя и выкаблучивания, которые демонстрировали мужчины, сам собой напрашивался вывод: пьяному, как ни крути, танцевать под рэп гораздо легче, чем трезвому, потому что человеку не требуется прикладывать к тому никаких усилий – его и без того крутит и швыряет, как серфингиста-новичка в австралийском прибое.

Рабочий зал студии, где стоял пиршественный стол, сейчас было не узнать. Не было и намека на то, что еще вчера делало из первого этажа церкви офис творческой организации. Не было ни стройных рядов письменных столов, засыпанных рисунками, кисточками, тюбиками и баночками красок, не было всякого мудреного оборудования, которое позволяло вдохнуть жизнь в мультяшных персонажей. По углам и вдоль стен – обломки мебели, какие-то металлические контейнеры, куски прозрачной пластиковой пленки и другой, еще более откровенный мусор. Словом, в церкви – как Мамай прошел.

– Давай-давай, мальчики, – воскликнула Алена, обняв парней за плечи.

Один из них, остролицый, высокий и нескладный, немедленно прильнул к ней всем телом, второй, с восторгом, застывшим на лице, продолжал выплясывать, не замечая никого вокруг.

– Коля, ну перестань, – сказала Алена высокому. Коля не перестал, а наоборот, обнял ее крепче и попытался расстегнуть на ней коротенькую юбку.

Девушка оттолкнула его и, таинственно улыбаясь, направилась в обход стола к храпящему Григорию.

– Гриша, хватит спать.

Хлобыстин лишь промычал в ответ.

Алена принялась тормошить его, и была в этом весьма настойчива.

В конце концов она добилась того, что Григорий очнулся.

– У нас выпить есть? – сказал он и огляделся.

– Нет, – твердо сказала Алена.

– Тогда выключи это долбилово, – Хлобыстин взял со стола, что ближе лежало, – пластиковую бутылку из-под «Колы» – и швырнул ею в магнитофон.

– Ты, че, дурак? – сказал Коля и выключил магнитофон. – Это мой аппарат. Сейчас унесу его домой, и хрен вам будет музыки.

– Ну и забирай его в жопу, – сказал Григорий. – И вообще, раз выпить больше нету, пошли все по домам.

– Да? А кто ты такой, чтоб командовать? – вступил в дискуссию мультипликатор с восторженным лицом. – Студии больше нет, церковь передана церкви, и ты тут больше не сторож.

– Это только с завтрашнего дня, понял? – Хлобыстин был сильно расстроен известием об отсутствии спиртного и становился все злее. – А до этого я отвечаю за сохранность, – он помахал рукой туда-сюда, – вот этого всего. В случае чего с меня будет спрос, а не с вас. Так что – все, валите. Или – стоп. Может, у кого деньги есть? Коль, за бухлом не сгоняешь? А я тебе потом бабки отдам.

– У меня денег нет, – забеспокоился Коля и, взяв магнитофон под мышку, направился к вешалке с верхней одеждой у выхода. – Ален, пошли отсюда.

Григорий перевел вопрошающий взгляд на восторженного.

– Я тоже – по нулям, – сказал тот, хлопнув себя по брючным карманам, и тоже зашагал к двери. – Ален, пошли отсюда.

Алена нагнулась к уху Хлобыстина и прошептала:

– Я скоро вернусь.

И присоединилась к мультипликаторам.

– Пошли отсюда.

Через минуту хлопнула наружная дверь.

Григорий скрестил руки на груди и снова заснул.

Наводничий и Осташов вышли из метро и пошли к студии.

Впрочем, по пути они задержались.

– Я сейчас, – сказал Василий и отошел к цветочному киоску.

Он выбрал букет тюльпанов.

– В целлофанчик завернуть? – спросила продавщица. – Будет чуть дороже.

– Нет, так красивей. И дешевле, – ответил тот и вернулся к Владимиру. При этом он вел себя так, словно пытался спрятать цветы, но, поняв, что это выглядит несолидно (сам Наводничий, возможно, сказал бы – непрофессионально), поднял букет перед собой, как флаг, и объяснил:

– Я после звонка Грише еще звонил туда же, на студию, Аленке. Она сказала, что, может, задержится и дождется меня.

– Я так и понял, что это для нее, – ответил Осташов, всем своим видом показывая, что развитие их взаимоотношений с Аленой его не интересует. Хотя сам подумал: «Интересно, чего Вася так стесняется? Ну влюбился. Чего тут такого позорного? Может, он жмется, потому что она на него не реагирует? Он, наверно, уже четко понял, что ему тут не обломится, а признаваться в этом гордость не велит. И отступаться от Алены – тоже неприятно, отступаться по его характеру – вообще невозможная вещь».

– Я сейчас, – сказал Владимир и отошел к спиртосодержащему киоску, где купил бутылку водки, пару пластмассовых стаканчиков и два престарелых хот-дога. Все это он выложил на установленный рядом столик под зонтикообразным навесом и махнул рукой Василию.

– Прямо сейчас хочешь начать? – спросил Наводничий, подходя к столу.

– Во-первых, чертовски хочется выпить, – ответил Осташов, отвинтив крышку. – А во-вторых… э-э… – Он начал наливать в стаканчики.

– Чертовски выпить хочется, – подсказал Василий.

– Да. И тем более в этом «Взлете» все уже давно взлетели, поэтому нам надо тоже немного… чтобы встроиться. А может, там уже и нет никого, кроме Гриши. И может, выпить там нет.

– Вот это – скорее всего.

Друзья выпили. Взгляд Осташова то и дело натыкался на букет, который Василий положил на стол. «Вляпался Васек с Аленой, как я с моим Аньчиком, – подумал Владимир. – Наверняка она его в конце концов пошлет куда подальше. Интересно, что он будет делать, когда совершенно точно поймет, что он вне игры? Да ничего не будет делать. Что вот я могу сделать? Ничего. Стерва Аньчик! А может, она не к мужику какому-нибудь сейчас пошла. Может, к подруге? Подруга заболела, и она пошла навестить ее. Или нет?»

Миновало какое-то время, и сознание Хлобыстина вынырнуло из затемнения благодаря тому, что его слуха коснулись магические слова Алены:

– Гришенька, хочешь вина?

– А кто не хочет?

Хлобыстин открыл глаза, помотал головой, стряхивая дремоту, но Алены перед собой не увидел.

– Пойдем наверх, – услышал он ее голос из-за спины.

– А где вино?

– У меня, мой хороший, – нежно сказала Алена.

Григорий обернулся и увидел в руке Алены запечатанную бутылку шампанского.

– А водки нет? – Хлобыстин был искренне разочарован.

– Ну-у, Гриша-а, все тебе не то. Пошли.

– Куда?

– Пойдем наверх.

– Зачем?

– Сам не видишь? Здесь такая грязь – прислониться некуда. Иди за мной.

Алена вышла из зала.

С того места, где восседал Григорий, в проем двери просматривался участок деревянной лестницы, ведущей на второй этаж, и спустя пару секунд он увидел, как по ступеням с цоканьем поднялись красные туфли на высоком каблуке. Алые туфли на шпильках и черные кружевные чулки – адская смесь, но для Хлобыстина значение в основном имели лишь смеси спиртных напитков.

– Ален, ну куда ты, бубенть? Лучше давай шампусик сюда.

– Иди ко мне, – донесся ее голос уже сверху. – Не пожалеешь.

Хлобыстин посидел еще немного и только затем встал и направил стопы к двери.

С неохотой, пыхтя, он добрался до второго этажа и вошел комнату.

Алена, обнаженная, сидела на бильярдном столе, свесив ноги в чулках и алых туфлях.

Сосок ее правой груди украшал пирсинг в виде золотого колечка с припаянным к нему мелким крестиком. В руках у нее была бутылка, а у левого бедра, на зеленом сукне – две чайных чашки, которые обычно стояли на журнальном столике, из них друзья пили чай долгими бильярдными вечерами.

Увидев Григория, Алена с хлопком откупорила бутылку и разлила пенящийся напиток по чашкам.

– Хочешь? – спросила она, поставив бутылку на стол и взяв чашки.

Григорий молча принял из ее руки большую из чашек и тут же выпил.

– Ну вот, теперь я снова типа человек, – сказал он. – А еще?

Она налила ему еще, и он опрокинул вино в глотку и закашлялся.

– А покурить есть?

– Лучше после.

– Да? – Хлобыстин только теперь начал раздеваться и только теперь обратил внимание на ее пирсинг.

– А зачем ты этот крест на груди носишь?

– Это не крест, это знак Венеры, темнота! С этим нужно быть очень-очень осторожным и нежным, понял?

Пока Григорий, снимая брюки, прыгал на одной ноге, Алена взяла со стола морскую раковину – песочного цвета снаружи и оранжево-красную внутри.

– Зачем здесь эта ракушка? – сказала она.

– Это пепельница, – ответил Григорий. – Блин, ты так спрашиваешь, как будто ни разу здесь не была.

– Бильярдная только для начальства, а нас сюда не пускают. Вернее, не пускали. Не похожа эта ракушка на пепельницу. Такая чистая.

– Это мой друг, Вовец, ее моет. Он повернут на чистоте – конкретный фанатик.

– Я такие в детстве собирала, – сказала Алена, ласково глядя на ракушку, которую держала в лодочке ладоней, прикрывая этой лодочкой свое причинное место. Девушка медленно потерла пальцем оранжевую пазуху ракушки. – Она внутри такая… гладкая. – К озорному блеску в глазах Алены добавилась истома.

Сексом занялись на бильярдном столе.

Начали с простого: она лежала на столе и обнимала его ногами. Специалист по йоге сказал бы, что Алена приняла позу под названием «Рыба».

Затем было еще много чего. К примеру, в одном из эпизодов Григорий принял позу «Лотос», то есть сел, а Алену усадил на себя, лицом к себе.

А потом, войдя в раж, Хлобыстин положил девушку на спину и так завел ее ноги (как и прежде, в красных туфлях и чулках) ей же за голову, что любой йог с восхищением аттестовал бы позу сластолюбицы как классический «Плуг». При этом, когда лицо Григория оказалось рядом с лицом (и туфлями) Алены, он от избытка чувств даже с рычанием вцепился зубами в красный каблук.

Осташов и Наводничий, чуть покачиваясь, подошли к церкви.

Василий посмотрел в сторону дома №2 по Хитровскому переулку, того самого дома, на третьем этаже которого находилась квартира Ивана Кукина.

– Слышь, Вованище, – сказал он, борясь с непослушным языком. – Я вот за последнюю неделю уже второй раз обращаю внимание: под окнами Махрепяки вечером стоит какая-то белая «Ока».

– Да?

– А не черный «мерс».

– Ну, я думаю, вряд ли это его тачка, – ответил Владимир и отпил водки из бутылки. – Каких-нибудь соседей. Я думаю.

– Ты думаешь, да? А ты вот глянь, Махрепа же сейчас на месте, у него свет в окнах горит, – Василий взял у товарища бутылку и тоже приложился к ней. – На чем же тогда Махрепа приезжает?

– Я думаю, – сказал Осташов, – значит, Махрепа на такси при-из-жает. На кой человеку «Ока», когда у него «мерин» под жопой?

– С логикой не поспоришь. Но… что-то тут не так. Ладно, ну его к свиньям. Пошли шары гонять.

Когда друзья толкнули незапертую дверь студии и вошли в нее, им уже было все равно, есть тут кто-нибудь из посторонних (то есть из сотрудников студии) или в церкви только Григорий. Оба были изрядно пьяны: за столиком у киоска они опорожнили первую поллитровку, по дороге употребили из горлышка добрую половину второй (кстати, в кофре Василия была еще и третья, неоткрытая бутылка). Словом, они сочли бы удачей, если бы в студии был только Григорий. Им не хотелось видеть чужие лица. Душа просила спокойной обстановки. Чтобы можно было расслабиться и забыть тревоги и заботы при помощи игры на бильярде и дальнейших неспешных возлияний.

Швырнув куртки на вешалку, они прошли в рабочий зал студии на первом этаже.

– Нормально, да? – прокомментировал представшую картину разгрома Владимир.

– Ну просто – полярный зверь! – ответил Василий. – То есть песец, что ли, студии? Так получается?

И они пошли к лестнице, ведущей на второй этаж, откуда раздавалась еле слышная ритмичная мелодия.

– О! Слышу ради-о, – сказал Наводничий и пьяно хихикнул. – Небось, Гришка, там.

Ритм льющейся сверху мелодии Наводничий по пути стал выстукивать правой ладонью на кофре, который висел у него на плече. В левой руке он держал букет тюльпанов.

Не дойдя пары шагов до неприкрытой двери бильярдной, Василий, не заглядывая внутрь, обернулся к Владимиру и шепнул:

– Т-с-с, слушай.

Из-за двери сквозь негромкую музыку доносился ритмичный скрип.

Между тем, в комнате происходило вот что. Не видимая друзьям, Алена покачивалась вверх-вниз, сидя на Хлобыстине, который, в свою очередь, сидел, развалившись, в кресле. Если быть точным, он сидел на кожаном пружинном сиденье, том самом, что обычно валялось на тумбочке, а теперь было перенесено на кресло. Алена сидела спиной к Григорию, а лицом – к бильярдному столу, за которым в углу комнаты находилась наполовину прикрытая дверь (а за дверью, как уже известно, стояли Григорий и Василий).

Сиденье испускало ритмичный скрип, Алена ритмично постанывала, значок Венеры в соске ее груди ритмично подскакивал.

Стоит еще отметить, что левая нога Алены, обутая в красную туфлю, была задрана наверх – девушка зацепилась каблуком за сетку угловой лузы, где болтались два бильярдных шара, и ей никак не удавалось отцепить каблук. Да впрочем, она не очень-то и старалась отцепить – ей было сейчас не до того.

Ее внимание было приковано к другому, она смотрела вниз, туда, где находилась ее промежность.

– У меня там уже все в пене, – прерывистым голосом восторженно сказала она и, закрыв глаза, принялась ерзать на Хлобыстине с удвоенным усердием – дело, видимо, пошло к кульминации.

Осташов подшагнул ближе к Василию, и оба разом заглянули в комнату.

И увидели.

Владимир подумал, что… Нет он ничего не подумал. Он просто смотрел, и Наводничий тоже просто смотрел, в то время как Алена их не видела, поскольку глаза ее были закрыты, и Хлобыстин их тоже не видел, потому что, валяясь в кресле, он мог лицезреть перед собой одну только голую спину Алены.

Осташов понимал лишь одно: он дорого бы дал, чтобы его друг Вася не застал девушку Алену, монтажера мультипликационной студии «Взлет», в этой ситуации.

Что же теперь будет?

Владимир увидел, как Наводничий открыл кофр. Осташов мгновенно вспомнил, что Василий, среди всякого добра, необходимого, как выражался фоторепортер, для автономного плавания, всегда носил с собой довольно крупный складной нож. Что Вася хочет сделать? Зарезать Алену? И Гришку зарезать? Владимир представил себе, как Василий достает нож, раскрывает его…

Осташов схватил друга за руку. Тот нетерпеливо дернул локтем и освободился. И снова сказав Владимиру: «Т-с-с», извлек из кофра фотоаппарат, а кофр бесшумно поставил на пол. Затем быстро покрутил какие-то настройки на аппарате и, крадучись, сделал два-три шажка вперед и прильнул к видоискателю, направив объектив на страстную парочку.

В кадр попало: внизу – бильярдный стол, на зеленом сукне которого стояла повернутая зевом к объективу морская раковина; в левом нижнем углу картинки возвышалась стоящая на том же столе бутылка шампанского (стоит упомянуть, что бутылка стояла криво, поскольку краем донышка «наступала» на ажурный черный бюстгальтер); в правом нижнем углу кадра находился угол бильярдного стола и, соответственно, луза с двумя шарами внутри и с алой туфлей, зацепившейся каблуком за сетку; что же касается верхней части кадра, то там располагалась собственно парочка, которая была видна за бильярдным бортом лишь по пояс.

Взыскательный фотограф, конечно, нашел бы более выигрышный ракурс. Иначе как-то не сразу становилось понятно, что это за туфля оттягивает сетку с шарами в сторону, да и вообще всей композиции явно не доставало законченности и связности. И Наводничий, как и положено взыскательному фотографу, сместился чуть в сторону. Ну вот, теперь картина изменилась к лучшему. Зритель предполагаемой картины увидел бы теперь кисть руки Григория, напряженно вцепившуюся в бедро Алены, а главное – почти полностью стала видна ее левая, поднятая к лузе нога (промежность по-прежнему оставалась скрытой углом стола).

Да, теперь, кажется, кадр сложился. Нога Алены как бы отсылала зрителя из правого нижнего угла в эпицентр событий и, таким образом, связывала нижнюю и верхнюю части кадра. Правда, в данном положении фотокамеры стал «провисать» левый сектор, потому что из него выпала бутылка шампанского и часть бюстгальтера – а эти детали никак нельзя было упускать. Конечно, стоило лишь сделать рамку кадра шире, и бутылка оказалась бы внутри него, но в таком случае, заодно с шампанским в картинку попадали совершенно ненужные окружающие детали – всякая дрянь на подоконнике.

Тем временем, пока Василий соображал, как втиснуть в кадр и ногу Алены, и шампанское, при этом не пропустив туда лишние, отвлекающие подробности, сама Алена уже впала в настоящее неистовство. Не открывая глаз, она делала акцентированные вниз движения тазом и всем телом, стонала и стенала: «Слад-кий, слад-кий мой».

Наводничий то смещал кадр влево, то вправо, то взирал на ситуацию чуть сверху, то с точки чуть ниже, но его требовательная душа профессионала все не говорила ему: «Останови мгновенье, это классно!»

Сиденье под парочкой испускало ритмичный скрип, Алена в такт ему взвывала, вместе с ее грудью маятником метронома подкидывался золотой значок Венеры, а каблук красной туфельки мерно взбадривал мошонку лузы с двумя бильярдными шарами внутри.

Трудно сказать, сколько времени так могло продолжаться, ибо и Григорий, и Алена, казалось, были готовы предаваться наслаждению бесконечно. Однако вскоре наступил-таки момент, когда остервенение страсти достигло апогея.

Прежде чем замереть, Алена в исступлении подняла вверх правую ногу и с криком лягнула бильярдный стол. Опираясь, таким образом, одной ногой о борт стола, а второй о сетку лузы, она прижалась спиной к груди Хлобыстина, и вот в эту-то секунду кадр, который столь скрупулезно выстраивал Наводничий, наконец, сформировался сам собой. Во-первых, в кадре появились обе туфли, и они естественным образом обозначили боковые границы картины. А во-вторых, при ударе в борт старенький стол качнулся, отчего пизанская башенка шампанского (ведь бутылка отчасти стояла на бюстгальтере), в общем, накрененный сосуд опрокинулся, попав как нельзя лучше в нижнюю часть кадра, да при этом еще и выпустив на ракушку поток шипящей пены.

Василий всем свои существом ощутил, как объектив поймал нужную картинку, линзы еще секунду назад были словно запотевшими, замутненными, слепыми и – вдруг прозрели. Он обожал такие мгновения – когда кадр, будто по волшебству, вдруг обретал внутреннюю гармонию и совершенство. Словом, наступил миг, когда Василий мог удостоить кусочек жизни, ограниченный прямоугольной рамкой, профессионального запечатления на фотографическую пленку.

Ярко полыхнула фотовспышка, и сработал затвор аппарата.

Алена не услышала этого специфичного звука – чувственная радость исторгла из ее уст крики, которые отгородили ее от окружающих шумов. И фотовспышку она тоже не заметила – похоже, в ее сознании полыхнула вспышка помощнее.

Что же касается Григория, то он, в отличие от своей наездницы, в эту сладостную минуту оказался более восприимчивым к внешним раздражителям и открыл глаза, и, выглянув из-за плеча подруги, ойкнул при виде стоящего в четырех шагах от него Василия.

После чего и Алена открыла глаза.

Окажись на ее месте какая-нибудь древняя гречанка (с характерным для древних гречанок воображением, воспаленным близостью теплого моря), та наверняка решила бы, что из полного золотой пены лона ракушки явилась сама Афродита Анадиомена. И гречанка, конечно, изумилась бы тому, что богиня красоты и любви ни с того ни сего приняла облик мужика в синем свитере. Но Алена не была древней гречанкой, а наоборот, была современной русской девушкой, и, возможно, поэтому, узрев Василия, ничуть не удивилась и не смутилась. Кстати, этот факт также не может с окончательной безусловностью свидетельствовать и о бесстыдности Алены, монтажера мультипликационной студии «Взлет». Без сомнений, она, скорее всего, все-таки сконфузилась бы, если бы обнаружила, что кто-то фотографирует ее в столь пикантном положении. Но к моменту открывания ее глаз опытный папарацци уже успел спрятать фотоаппарат за спину, и поэтому Алена не нашла весомых поводов для того, чтобы стушеваться, и румянец женского счастья на ее щечках не был приумножен краской девичьей застенчивости.

– Привет, – сказала она, и отцепила наконец левую туфлю от сетки лузы, и опустила обе ноги на пол. Но вставать с Хлобыстина и не подумала. Она блаженно улыбалась.

– Привет, – ответил Наводничий.

Он незаметно положил фотоаппарат на бильярдный стол и, приблизившись к Алене чуть сбоку, протянул ей букет.

– Ой, это мне? – сказала она, и Осташов увидел, как цветы на упруго покачивающихся стеблях перекочевали из большой мужской ладони в женскую ручку с ногтями, накрашенными розовым лаком, и одновременно с этим Владимир услышал звук «з-з-з», недвусмысленно указывавший на то, что кто-то расстегнул короткую «молнию». Поскольку из тех, кто находился перед Осташовым, только Наводничий был одетым, не составило труда догадаться, кто именно произвел расстегивание. А по расположению правой руки Василия, можно было с той же легкостью сообразить, что именно он расстегнул – ширинку.

– Обожаю цветы, – сказала Алена, скрытая от Осташова массивной фигурой Василия. – Спасиб-ом-ым-мум, – ее слова благодарности перешли в мычание с придыханием, а рука швырнула цветы на бильярдный стол, и пять красных тюльпанов, рассредоточившись в полете, пружинисто упали на черный бюстгальтер и зеленое сукно.

Владимир стоял в оторопи. Он ожидал какой угодно развязки, но только не такой. Единственное, что было ясно – он получил ответ на вопрос, которым задавался чуть ранее: «Что будет делать Вася, когда поймет, что он вне игры?»

Все произошло против всяких правил. Наводничий вышел на поле и сразу понял, что угодил в офсайд. А кто бы не понял? И что же он делает? В отсутствие на поле судьи, игрок сам фиксирует факт собственного нахождения вне игры (фиксирует на фотопленку), а затем без колебаний продолжает атаку на ворота противницы и забивает гол. И противница (в отсутствие судьи), похоже, с радостью засчитывает гол в собственные ворота…

Впрочем, судья на поле все-таки присутствовал. Им был Осташов. Он осуждал, во-первых, Алену, которая, зная, что Василий относится к ней с трепетом, пригласила его в студию, как бы обещая свидание, а сама явилась на это свидание верхом на другом мужчине. Также Владимир не одобрял и поведение Григория, который знал, как его друг Наводничий относится к Алене, и, тем не менее, посмел сойтись с ней. А в-третьих, Осташов порицал поведение самого Василия, который с необыкновенной легкостью согласился с тем, что Алена из его любимой превратилась в девушку на вечер, да еще для групповухи.

И друзья, и девушка предстали перед Осташовым с неожиданной стороны, и эта сторона, по его мнению, заслуживала только осуждения. По-другому к происшедшему Осташов относиться не мог. Все его существо, все его возвышенные чувства к Анне Русановой противились иному толкованию ситуации.

Владимир застыл в растерянности, не зная, что и делать.

И поэтому решил, что надо еще выпить.

И поставив у двери недопитую бутылку водки, пошел вниз, на ходу отвинчивая крышку целой бутылки – лично ему этого должно было хватить.

На праздничном столе он отыскал чистую пластмассовую рюмку и кое-что из нетронутой закуски и стал по чуть-чуть выпивать, предаваясь горестным размышлениям о жизни и об Анне.

Почему все получается наперекосяк? Ну, ладно, Вася с Аленой – их, может быть, устраивает то, что случилось. Во всяком случае, недовольными они не выглядели. Но почему история любви самого Владимира с Анной оказалась такой культяпой? Почему они с Аньчиком почти сразу принялись отравлять друг другу существование? Ведь как было бы здорово, думал он, если бы у них с самого начала все сложилось нормально! Счастье казалось таким достижимым!

Он вспомнил, как все начиналось. Вспомнил, как они лежали на траве у реки во время корпоративного пикника. Каким прелестным, мудрым и одновременно по-детски озорным был ее взгляд. А какая у нее фигура?! Божественная. Аньчик – само совершенство. Венера Милосская.

Вспомнил он также и тот день, когда точно понял, что любит ее. Он лежал на больничной койке, а в окне, в небесах, летел самолет. Самолет заунывно гудел, унося его любовь… Почему именно в тот день он понял, что влюбился? Что было накануне? Анна навестила его. Они поболтали. Пока не начали препираться. По поводу чего они ссорились? Теперь уже и не вспомнишь. А о чем говорили до ссоры? О пустяках каких-то. Он ей рассказал анекдот про девушку, которая в первый раз пришла к гинекологу и не знала, как правильно усаживаться в смотровое кресло. А гинеколог ей сказал: «Ты в „Оке“ когда-нибудь отдавалась? Ну вот и тут устраивайся так же». Осташов улыбнулся. А чего? Смешной анекдот. Но Анна, вспомнил он, тогда не засмеялась. Наверно, для нее эта история была слишком непристойной, подумал Владимир.

Опрокидывая рюмку за рюмкой, Осташов потерял счет времени, и в некий момент дошло до того, что сорокаградусный напиток, перевалив в организме Осташова определенный Рубикон, стал на корню пресекать любые поползновения мозга оценивать и размышлять, и тогда Владимир погрузился в пучину безмысленного уныния.

Между тем, в бильярдной на втором этаже Алена занималась сексом уже только с Василием. Она стояла, навалившись грудью на бильярдный стол, а Наводничий пристроился сзади.

Освободившийся, таким образом, от текущих дел Григорий по этому поводу не кручинился. Напротив, он был очень доволен тем, что может спокойно допить остатки шампанского, и уж тем более возрадовался, когда заметил полбутылки водки, оставленной Владимиром на полу у двери.

Выпив все до капли, он оделся, спустился, держась за перила, на первый этаж, и подошел к Осташову, который все еще сидел за столом. Владимир не спал, как вначале показалось Хлобыстину, но и в разговор вступать явно не собирался. По крайней мере, ни вопросы, обращенные к нему, ни встряхивание не смогли вывести его из нирваны, и Григорий махнул на него рукой. И допил то немногое, что оставалось в бутылке, стоявшей на столе рядом с Владимиром. А потом вдруг вспомнил, что завтра они уже не смогут сюда прийти, завтра в здании церкви начнется новая жизнь, и, стало быть, сегодня у них последний шанс добыть фотоснимок, компрометирующий Ивана Кукина.

– Слышь, Вовец, – неверным голосом сказал он. – Надо бы взять камеру и на купол подняться, вдруг сегодня повезет Махрепяку сфотать. Ты как, идешь со мной?

Осташов промычал в ответ нечто, что при внимательном прослушивании можно было расшифровать так:

– Да кому это вообще надо? Не занимайся фигней.

– Ну и черт с тобой, жопер, – резюмировал, тоже не без примеси мычания, Григорий и пошел на второй этаж.

Нельзя, конечно, сказать, что по лестнице хмельной Хлобыстин взметнулся, или хотя бы непринужденно поднялся. Нет, он преодолевал ступени тяжко, с незапланированными заминками и даже отступлениями, но зато очень целеустремленно (пьяные вообще порой бывают гораздо более настойчивыми в преодолении препятствий, чем трезвые).

Войдя, наконец, в бильярдную, Григорий уже было собрался отчитать Василия за праздность и уклонение от исполнения долга, но в комнате никого не обнаружил.

– Гриша, Вова, где вы там? – услышал он зов Алены откуда-то из другого помещения. – Вам чаю налить?

«Они с Васькой на кухне», – сообразил Григорий.

– Лучше водки, – сказал Хлобыстин, выглянув из бильярдной в коридорчик, и увидел, как из двери кухоньки выглянула голая Алена.

– Водка is over, – сказала она.

– В смысле? – сказал Григорий.

– Что в смысле? Выхлестали все. А где ваш третий-то друг, Володя?

– Внизу. В коме.

Алена скрылась.

Хлобыстин снова махнул рукой – теперь в сторону исчезнувшей Алены.

Он постоял, поморгал, решил пойти на кухню сказать Василию, что собирается на фотодежурство, но поленился и направился к бильярдному столу.

Фотоаппарата на столе не было. Что ж, значит, он лежит в кофре. А где кофр? Вот он, на тумбочке.

Григорий открыл сумку Василия. Внутри лежало два фотоаппарата. Хлобыстин вспомнил, с которым из них они караулили Кукина, и, повесив аппарат себе на шею, пошел к окну. Вскарабкавшись на подоконник, он вылез наружу, на строительные леса. Куртки на нем не было, но ему и без нее было жарко.

Григорий огляделся, оценил протяженность маршрута до церковного купола со свисающим с него крестом и двинулся вперед по заснеженному дощатому настилу лесов.

…Иван Кукин, тем временем, лежал голый на узкой простенькой кровати, на краю которой, спиной к нему, сидела обнаженная молодая женщина с раскиданными по плечам русыми волосами.

Комнату освещала занавеска – ровным бордовым светом. То есть свет испускала не бордовая занавеска, а некая лампа, стоявшая на подоконнике за задернутой занавеской.

– Вань, а зачем ты лампу с пола на подоконник перенес? – не оборачиваясь, тихо, почти шепотом спросила женщина.

– Так лучше. Типа ночника получается. Теперь можешь и не выключать свет, когда мы тут с тобой кувыркаемся.

– Хитренький. Ты же знаешь, что я при свете стесняюсь.

– Мы с тобой как договорились? Что я тебя учу, как быть свободной и независимой. Я тебе уже сколько раз говорил: нехрен саму себя стыдиться, тогда и трусить в жизни не будешь. Какой у нас девиз? Культур-мультур, и танки наши быстры. Запомни: напеваешь это сама себе и делаешь что хочешь.

– С чего ты взял, что я кого-то боюсь? Перед кем я, по-твоему, трушу?

– Перед кем? Да хоть перед мамой своей. Ты же сама рассказывала.

– Да, это правда. Хорошо, что ты у меня такой умный.

– Вот и делай, что тебе умный человек советует.

Женщина встала с постели, подошла к окну, выглянула из-за занавеси на улицу.

Теперь, когда она стояла в полный рост, ее фигура стала доступна для полноценного обозрения, и случайный, независимый наблюдатель, окажись он тут и спроси кто-нибудь его мнение о контурах девушки, пожалуй, не рискнул бы назвать эти контуры образцовыми и безупречными. Было очевидно, что в конкурсе на звание мисс Вселенной она не прошла бы и первого отборочного тура. Потому что ее до этого тура не допустили бы.

Нет, определенно нет – у случайного наблюдателя (объективно настроенного наблюдателя) ни за что не повернулся бы язык сравнить ее с Венерой Милосской. Если уж использовать аналогии из мира искусств, то эту полноватую девушку с ногами, созданными, скорее, для ходьбы, чем для наслаждений, – эту девушку можно было презентовать, как сошедшую с полотен Кустодиева. В общем, то была классическая русская красавица.

– Какой снег идет, просто бесподобный, – шепотом сказала она и скрылась за занавеской, встав перед окном, рядом с установленной на подоконнике настольной лампой.

– Слушай, а на фига ты все время шепотом говоришь? – сказал Иван. – Мы же одни.

– Не знаю, настроение такое. Я думаю.

…К этому моменту Осташов уже очнулся от пьяного отупения, в котором ранее его застал Хлобыстин.

Мысль о том, что его любовь к Анне не может вот так просто кончиться ничем, с новой силой овладела им. Владимир по-прежнему сидел на том же стуле, но уже в другой позе – вялость и размягченность сменились решительностью. Что, впрочем, не означало, что он протрезвел. Он был основательно пьян и упорно думал, однако никак не мог надумать – что делать? Решимость в наличии имелась, но, увы, не было никакого решения.

Осташову захотелось походить туда-сюда. Хождение из угла в угол или от стенки к стенке обычно помогало сдвинуть мысль с мертвой точки. Он резко встал, но его так качнуло, что от променада по залу пришлось отказаться.

Владимир со злостью на свою беспомощность смахнул со стола на пол что под руку попало.

А этажом выше к этому моменту Алена и Василий играли в бильярд. Василий был обут и на нем были брюки, а на его партнерше по игрищам были только трусики и туфли.

– Вась, закрой, пожалуйста, окно до конца, ато мне как-то уже становится прохладно, – сказала она. – Это Гришка, наверно, проветривал. Куда он сгинул, интересно?

– Может, за водкой попер?

– Сколько ж можно? Теперь мой ход?

– Давай, бей.

Алена оглядела весь стол и выбрала, куда нанести удар, – в шар, который находился у самого края центральной лузы – казалось, дунь на него, и он свалится в сетку.

– Вообще-то по таким шарам в лоб пробивать не принято, – сказал Наводничий. – Он и так почти в лузе.

– Вообще-то ты сразу забил подряд три шара, а я еще ни одного. Мог бы и посочувствовать женщине.

– Сочувствовать в игре неинтересно. Мы же не в поддавки играем.

– Вот именно. Тогда и нечего говорить про что принято и что не принято. Я имею право ударить по нему?

– Формально – да.

– Тогда не отвлекай меня, мне и в такой-то попасть проблема.

Алена стала оценивать, с какой стороны лучше атаковать обреченный шар.

Тем временем, пройдя несколько настилов самого высокого яруса строительных лесов, Григорий добрался до цели и сунул руку с фотоаппаратом в купол с висящим ржавым крестом.

– Один за всех должен дело делать, – проворчал он. И затем, непроизвольно выкатив глаза и надув щеки, с трудом унял неожиданно подкативший приступ тошноты.

Иван Кукин, голый, встал с кровати и подошел к бордовой занавеске, за которой стояла молодая женщина кустодиевского телосложения.

Она смотрела на улицу, но не видела расположившегося как раз напротив Хлобыстина, поскольку Григория скрывала церковная башенка и венчавший ее купол.

– Так о чем ты думаешь? – спросил Иван сквозь занавеску.

– Думаю. Думаю, что мне с тобой делать.

Осташов, стоя ровнехонько в центре зала, на первом этаже церкви, сказал вслух, не обращаясь ни к кому, потому что никого вокруг не было:

– Что же делать?!

Алена, навалившись на борт стола и выпятив обнаженную грудь, прицелилась кием и уже готова была ударить по шару.

Стоявший у нее за спиной Василий пригнулся и посмотрел из-под ее тщательно выбритой подмышки на шар, по которому она собиралась ударить, затем перевел взгляд вперед, на шар, стоявший во вратах лузы. Сбоку от этой траектории боковым зрением он видел ее правую грудь и значок Венеры, висящий на соске.

– А, может, все-таки другим шаром ударить? – спросила она.

– Да без разницы. Главное – только попади, – ответил он и слегка сдвинулся – так, что траектория его взгляда прошла к шару в лузе через крестик Венеры. Хороший вышел бы кадр, мелькнуло у него в голове. Получилось бы, что она целится сквозь прицел: этот крестик с кольцом напоминает мушку на экранах военных приборов при наведении на цель. Или, может быть, лучше снять то же самое, но со стороны шара в лузе? Он попытался представить, как будет выглядеть картинка при взгляде с противоположной стороны. Нет, оттуда не получился бы хороший кадр.

Он решительно распрямился и пошел к кофру, напряженно размышляя по пути, с какой все-таки стороны лучше снимать.

– Легко сказать: «Попади», – Алена вздохнула. – Что же мне делать?

– Что же делать? – сказал, думая о ракурсе съемки, Наводничий, когда приблизился к тумбочке.

Кукин закинул занавес себе за спину, теперь его и кустодиевскую диву ничто не разделяло.

Он прижался к ее спине, положил ладони ей на плечи и, прижавшись ухом к ее уху, замер, глядя вместе с ней на пустынный заснеженный переулок.

– Родная моя, я тоже постоянно думаю, что же нам с тобой делать, – тихо сказал Иван.

– Господи, ну что мне делать? – сказал Владимир и, помотав головой, с рычанием вопрошающе посмотрел вертикально вверх. Взгляд его уперся в довольно большую круглую заплатку размером с крышку канализационного колодца, а, может, и крупнее. Этот люк на потолке (похоже, фанерный) был белым, как и весь потолок, но все равно явственно различался на общем фоне побелки. «Это дыра, которая на купол ведет, ее замуровали», – подумал Осташов. И еще он подумал, что, наверно, это смотрится со стороны глупо и пошло – человек таращит глаза под купол церкви и спрашивает: «Господи, что мне делать?» Как будто он верит в бога и просит у бога ответа. Как, блин, в мелодраме какой-нибудь. Надо же до какого идиотизма я дошел, подумал Осташов, но тут же одернул себя: какая, собственно, разница, как он выглядит со стороны. И снова глянув наверх, зло произнес:

– Что делать?

Хлобыстин смотрел в пролом в церковном куполе, где находился кирпич на дощечках – платформа для установки фотоаппарата, которую в самом начале их дежурств соорудил здесь Наводничий. Григорий опер руку с фотоаппаратом о кирпич, и тут его сотрясла вторая волна приступа тошноты. Невероятным усилием воли он сдержал позыв, но сомнений уже почти не оставалось – блевать придется. Подавшись всем корпусом вперед, чтобы не испачкать себя, Григорий сунул голову в купол, и навис, таким образом, над проемом башенки, как над унитазом. Во время этого маневра бедолага ударился плечом о край пролома в куполе и крест, висящий на боку купола, дернулся. При этом Хлобыстин повел рукой с фотоаппаратом в сторону, неуклюже задел запястьем дощечки, и они сдвинулись. И кирпич полетел вниз.

Алена сильно отвела руку с кием назад, в следующую долю секунды крестик знака Венеры на ее соске дернулся – она лихо, с оттяжкой ударила по шару, и тот ринулся прямо к центральной лузе.

Иван, по-прежнему прижимаясь к спине своей любовницы, обнял ее на уровне груди, уткнул левый ус в ее правую щеку, поводил им туда-сюда и, когда она, хихикнув и сказав: «Щекотно», чуть отстранилась, стремительно притянул женщину к себе и нежно и протяженно прильнул губами к ее виску.

Бильярдный шар, пущенный Аленой, шарахнул по своему собрату.

Женские груди, взятые с двух сторон руками Кукина, соприкоснулись.

Указательный палец Хлобыстина без ведома своего хозяина нажал на спуск затвора фотоаппарата.

Объектив был четко направлен на окно, за стеклами которого на фоне бордовой занавески стояли две слившиеся голые фигуры, отлично освещенные с подоконника настольной лампой под матовым абажуром.

Но Григорий этого не видел.

– Что за?.. – сказал, оборвав самого себя на полуслове, Наводничий, когда, склоняясь над кофром, увидел, что в нем недостает одного фотоаппарата.

А кирпич, нечаянно скинутый Хлобыстиным, выломал фанерный люк в потолке рабочего зала и, пролетев, с щепками и пылью, перед лицом Осташова, рухнул у его ног, расколовшись на куски.

Люк спланировал куда-то в сторону.

– Что за?.. – сказал Владимир и посмотрел на обломки кирпича на полу.

«Это такой специальный ответ от бога, что ли? – подумал Осташов и усмехнулся. – Или это бог пока только открыл рот, чтоб ответить?» Владимир совсем забыл, что некоторое время назад Хлобыстин приглашал его на крышу, и не сообразил, что кирпич сверху – это результат дежурства Григория у купола. Осташов усмехнулся еще веселей, и, глядя на круглую дыру в потолке, торжественно сказал: «И разверз он свои уста, и молвил слово». Владимир пододвинулся на полшага вперед, запрокинул взгляд в колодец, ведущий к куполу, и, увидев в высоте чье-то лицо, едва подсвеченное светом уличных фонарей, спросил с вызовом:

– Ну, боженька, и что мне делать?

Хлобыстин, который глядел в тот же колодец, но с верхней позиции, увидел и узнал находящегося внизу Владимира, потому что его лицо было отлично освещено лампами дневного света, горящими по всему периметру рабочего зала.

– Отвали! – услышал Осташов в колодце гулкий крик Григория, переросший в рев и бульканье, которые недвусмысленно давали понять, какой процесс эти звуки сопровождают.

Третья волна тошноты сотрясла Хлобыстина, вывернув его наизнанку. Он блевал, держа фотоаппарат над затылком и опираясь левой рукой о дощечки, на которых ранее покоился кирпич.

Осташов лишь чудом успел отступить назад и увернуться от потоков рвотных масс. Затем он машинально сделал еще пару шагов назад. И – вовремя, потому что в это мгновение из дыры в потолке вылетели увесистые дощечки (те, что ранее подпирали кирпич и на которые оперся Григорий), и, ударившись о пол, отскочили в его сторону. Собственно, дощечки были последним аккордом симфонии, лившейся из колодца, после них сверху никаких осадков больше не выпадало.

И тут до Владимира донесся откуда-то с улицы истошный старушечий визг:

– Ты что там делаешь, негодяй?!

Григорий, которому существенно полегчало, вынул голову из купола и посмотрел через левое плечо вниз, туда, откуда послышался вопль. На тротуаре, перед входом в церковь, стояла какая-то женщина, она смотрела прямо на него.

– Ты что творишь, а? – крикнула она Хлобыстину. – Я тебе говорю, паразит!

– Чего ты разоралась, дура старая? – зычно сказал Григорий и, отойдя от купола, приблизился к краю строительного настила готовый вступить в скандал.

– Что там за хрень творится? – сказал Иван, увидев эту сцену из своего окна. Женщины кустодиевских габаритов перед ним уже не было. Кукин открыл форточку, чтобы лучше слышать, что происходит на улице, и слышимость действительно значительно улучшилась.

Осташов закурил, вышел из зала в прихожую студии и стал прислушиваться, глядя на наружную дверь.

– Гришка! – вскричал Наводничий; он тоже услыхал старушечьи и Хлобыстинские крики и в секунду понял, куда пропал фотоаппарат, а еще понял, что аппарат в опасности.

Василий и Алена подскочили к окну, которое выходило на сторону входной двери церкви, и увидели стоящую на снегу старую женщину, опирающуюся на палку.

– Вот гад, он мне камеру разобьет, – Наводничий метнулся к другому, боковому окну, служившему им лазом на строительные леса. – Он же бухой, как сволочь.

– Ну-ка, слазь оттуда! – крикнула старушка. – Это уже не ваш храм, мы сюда утром придем молиться!

– Вот когда утро будет, – ответил Григорий, – тогда и придешь.

– Сейчас же слезай! Пошел вон отсюдова!

– Сама иди на х**!

– Еще и матерится в святом месте!

Наводничий был в ярости. Он с шумом отрыл внутренние створки окна. А затем, распахнул с дребезжанием стекол и внешние створки, и эти звуки, хорошо различимые в тишине зимнего вечера, услышала старушка.

Опустив голову, она оглянулась направо, а потом подняла взгляд на окно второго этажа, из которого за ней наблюдала Алена. Их взгляды встретились, и Алена поспешила скрыться.

– Господи, там в окне девка голая! – в ужасе завизжала старушка.

– Это она про меня? – услышал тревожно приглушенный голос своей женщины Кукин, который, опираясь руками в подоконник, с любопытством следил за событиями на улице.

– Да при чем здесь ты? – спокойно ответил Иван.

Он отстранил рукой бордовую занавеску и увидел подругу сидящей спиной к нему на противоположном краю кровати, она суетливо застегивала между лопатками крючочки белого бюстгальтера.

– Не волнуйся, никто тебя не видел, – сказал Кукин. – Это там, напротив, какая-то бабка на мужика орет: он на крышу церкви залез. И в церкви вроде тоже кто-то есть. – Иван снова обратился к окну. – Она с ними ругается. Бомжи, наверно, какие-нибудь, погреться залезли.

– Все равно надо одеваться, – ответила женщина. – Нам уже пора. Поехали.

– Я сейчас милицию вызову! – крикнула старушка.

– Милицию? Ах ты… – Хлобыстин, наверняка, не только обматерил бы женщину, но, возможно, и метнул бы в нее старое ведро, валявшееся поблизости на дощатом щите, во всяком случае, он искал взглядом около своих ног, чем бы запустить вниз, но тут услышал ровный, настойчивый голос Василия и, обернувшись на него, увидел голову друга, которая торчала из проема в настиле строительных лесов.

– Гриша, – сказал Наводничий. – Верни мне, пожалуйста, камеру. Гриша! Пожалуйста, я сказал. Отдай камеру. Быстро. Только не поскользнись.

Осташов осторожно приоткрыл входную дверь студии и выглянул наружу. Он посмотрел на старушку. Бабка, как бабка. Владимир сунул сигарету в рот, затянулся и, выпуская дым, огляделся – никого вокруг больше не было. В этот момент старушка посмотрела на него, и он узнал в ней ту женщину, что стояла здесь же и ворчала на него, когда он пришел к этой церкви в первый раз.

– А этот курит в храме! – сказала она, всплеснув рукой, не занятой палкой. – Содом и Гоморра! – Она развернулась и двинулась прочь. – Все, я иду вызывать милицию. Сейчас за вами приедут.

– Я тебе вызову! – услышал Осташов голос Григория сверху. – Крыса поганая!

У ног бабушки приземлилось ведро, и она заметно прибавила оборотов.

Через полчаса белая «Ока», за рулем которой находился Иван Кукин, тронулась от дома №2 вниз по Хитровскому переулку, а навстречу ей проехала милицейская машина с включенным синим маячком на крыше.

Автомобиль милиции остановился непосредственно у двери здания, где три минуты назад официально помещалась мультипликационная студия «Взлет» (уже три минуты, как минула полночь), а ныне, не менее официально, располагалась Церковь Трех Святителей на Кулишках.

– Давай-давай, не тормози, – шепотом сказал Наводничий, полностью одетый, стоящий на строительных лесах у окна бильярдной, из которого показалась Алена. Он подал ей руку и, проследив за тем, чтобы та выбралась наружу быстро и без шума, направился по дощатому настилу к задней стене храма.

– Туфли, туфли мои не забудьте, – шепотом сказала Алена в окно, едва ее ноги, обутые в зимние сапожки, оказалась на месте, где только что стоял Василий.

– Да у меня твои кегли – чего ты мельтешишь? – тихо ответил Хлобыстин, вылезая вслед за ней с пакетом в руке.

– Это голова твоя – кегля, – хихикнула Алена.

Последним на подоконник вскочил Осташов.

– Там они, там! Пусть открывают! – кричала старушка под руку милиционеру, который стучал в дверь церкви.

Оказавшись на задней стороне храма, беглецы спустились по металлической лестнице на нижний ярус лесов и спрыгнули с него в сугроб.

Далее они также не мешкали. Выйдя на Хитровский переулок, почти бегом двинулись под горку и очень скоро оказались в квартале от опасного места.

Хлобыстин оглянулся, погони за ними не было.

– Вот вам, козлы, – сказал он, сделав неприличный жест в сторону церкви, и догнал остальных. – Слышь, Вась, а ты фотку того мента, которому крыса в штаны залезла, в «Московский комсомолец» отдал?

Наводничий ответил не сразу.

– Когда этого урода с крысой пропечатают? – спросил Григорий.

– Из той съемки целый сюжет получился, поэтому я его в «Сигму» продал. Это фотоагентство такое. Они как раз целые сюжеты покупают. И платят отлично. Так что, если мента и пропечатают, то, скорей всего, только на Западе.

– Жаль! – с искренней досадой сказал Хлобыстин.

– Не это жаль, – сказал Наводничий, – а жаль, что мы так и не смогли подловить Махрепяку.

– Да, – согласился Григорий. – Повезло козлу.

Глава 32. Скрещенные топоры

Галина, бывшая жена главы фирмы «Граунд+» Букорева, печально сгорбившись, сидела на расчищенной от снега спинке скамейки посреди бульвара, который почти насквозь пересекал ее родной городок. Эта неширокая аллея тянулась от окраины до окраины и прерывалась лишь в центре, где находилась площадь, окруженная старинными зданиями, где традиционно размещались районные и городские власти.

Когда-то, в юности, Галина провела на бульваре немало времени. Весной, летом и осенью вековые липы создавали здесь особую, возвышенную атмосферу, и романтично настроенные девицы, сидя на лавочках под кронами, полными листьев-сердечек, зачитывались книгами о любви, обсуждали свои девичьи тайны, принимали первые, нескладные ухаживания молодых кавалеров. Бульвар пустел лишь зимой: скамьи утопали в сугробах, а рассиживаться посреди сугробов, как известно, подобает, скорее, волкам, чем девушкам. Впрочем, сейчас у Галины как раз и был период, когда хотелось выть по-волчьи и рвать на себе волосы. К этому времени уже были исчерпаны те сбережения, которые имелись у ее матери (имелись благодаря тому, что Галина, живучи в Москве, посылала деньги ей на жизнь, а та по провинциальной привычке не тратила, а складывала доллары на черный день, обходясь, как могла, пенсией и огородом).

Будущее, с какой стороны ни рассматривала его Галина, рисовалось ей лишь в двух вариантах. Либо, продав квартиру-конуру, куда загнал ее бывший благоверный, окончательно перебраться на малую родину, устроиться на какую-нибудь работенку и ждать – неизвестно чего. Либо снова уехать в столицу, где можно было (по совету ее подруги Светланы) обменять квартиру в Капотне на комнату в более пристойном или, по крайней мере, совместимом с жизнью районе и приткнуться (по протекции все той же подруги) менеджером в турфирму, в которой трудилась Светлана.

Оба пути были для Галины в тягость. И не потому, что она успела привыкнуть к обеспеченности, а теперь ей предстояло подтянуть поясок и жить скромно. Нет, скудность существования не страшила ее. Дело было в другом: выбор любой из этих перспектив, по сути, означал, что она бесповоротно смирилась с тем, как с ней обошлась жизнь, что она приняла поражение и проглотила оскорбление от Букорева. А она не смирилась, не приняла и не проглотила. Ее душа горела жаждой мести.

Галина невидящим взором смотрела на прохожих и машины, проплывающие за шеренгой голых лип, и вдруг обратила внимание на автомобиль черного цвета, который катил себе мимо, но вдруг резко затормозил и сдал назад, остановившись ровно напротив нее. Это был «БМВ» с кромешно затемненными стеклами. Через несколько секунд передняя пассажирская дверца открылась, и из машины вылез мужчина в коротком стильном полушубке.

– Здорово, Галка, – сказал он. – Не узнаешь?

– Ой, здравствуй, Кирюш. Да, сначала что-то и не узнала тебя.

К Галине ломился, напролом через кустики и сугробы, ее давний знакомый, приятель детства Кирилл Ребунков, ныне известный среди партнеров по бизнесу (назовем это так) в качестве Ребуса.

– Ты как здесь? Родню приехала проведать?

– Ну… да. Проведать. А ты? Тоже?

– Я по делам. Ну и повидаться, конечно, со своими. Чего-то ты какая-то потухшая, а? Как у тебя дела-то?

– Да какие у меня дела? Так, живу.

– Ну, так а я про жизнь и спрашиваю. Как муж? Как фирма?

С самого начала разговора Галина предвидела, что эти вопросы прозвучат. И она ждала их – с волнением и опаской. После разрыва с мужем она и сама хотела позвонить Кириллу, чтобы попросить его отбить фирму у Букорева, и даже несколько раз набирала его номер, но, едва услышав ответный гудок, тут же бросала трубку. Кирилл бы, разумеется, помог, но… Галина слишком хорошо знала своего приятеля и понимала, что теперь, когда она не замужем, он наверняка постарается обставить дело так, что ей придется заплатить за услугу собой, стать его любовницей, или пускай даже законной женой – неважно. Главное – она его не хотела. Никогда не хотела. Уж чего-чего, а хваткости Ребункову было не занимать еще с юности, когда он считался одним из самых перспективных борцов-самбистов среди юниоров РСФСР. Но и в те годы, когда другие девушки таяли под его нахальным взглядом, заполучить ее, красавицу Гальку, ухватистому борцу не удалось. Она никогда не шла наперекор своему сердцу.

Вот и сейчас Галина не мыслила себя в жизни рядом с ним, несмотря на то, что он (если закрыть глаза на род его нынешних занятий), в общем-то, был неплохой партией: богат, по-своему привлекателен, не скопидом, порой не без благородных жестов. Однако все его естество было Галине необъяснимо чуждо. Словом, нетрудно было спрогнозировать развитие событий в случае обращения к Ребункову за содействием: он в той или иной форме предъявит свои притязания на Галину, она будет вынуждена отказать, и тогда, скорее всего, каким бы то ни было отношениям между ними придет конец, и она все равно останется без фирмы. Лишь с еще более истрепанными нервами.

– Чего молчишь, ничего не рассказываешь? – сказал Кирилл. – Встали в Москве на ноги-то? Времени полно уже прошло, как я вам фирму наладил.

– Да, эм-м… фирма-то на ногах, спасибо тебе, Кирилл, – Галина разрывалась в сомнениях. Сказать ему правду? Нет, лучше обойти тему стороной. Или – не зря же случай столкнул их сейчас – может, все-таки попросить о помощи?

– Ты, Галка, не стремайся, рассказывай, даже если вы теперь миллионеры, я с тебя по-любому за «крышу» деньги лупить не собираюсь. Ты же… Я ведь тебя… Э-эх, помнишь, как мы вон на той лавочке сидели? Хорошее время было! Кхе… да… Ну, ладно, что было, то прошло. А я, между прочим, недавно тоже женился. А ты даже не спрашиваешь.

– Правда? Поздравляю! – Галина улыбнулась. – А когда?

– Да где-то с пару месяцев. Ты ее не знаешь, она не из нашенских, москвичка, Юлей зовут. А неделю назад сын родился. Я гудел – вусмерть, вчера только прочухался.

– Погоди. Два месяца как поженились, и уже сын родился?

– Ну да. Мы же с ней жили-жили, а потом она – бах! – беременная ходит. Ну пока время выбрали, пока расписались… Вот так.

– Поздравляю-поздравляю. Ну и как ощущения?

– В смысле?

– Ну, по поводу женитьбы. По сторонам-то уже не смотришь?

– Не-а.

– Да ну конечно!

– Я тебе серьезно говорю. Сам бы не поверил, что так будет. Знаешь, когда сын родился – все, как отрезало. Сынок! Наследничек, ха-ха. Что ты! И Юлька – она хорошая. Надо бы вам с ней как-нибудь встретиться.

С этого момента Галина уже не только перестала бояться каких-либо вопросов Ребункова, но и загорелась нетерпением поведать ему о своем разводе, мерзавце муже и захваченной им фирме «Граунд+».

– Слушай, чего мы тут с тобой торчим? – сказал Кирилл. – Вставай, пойдем.

– Куда?

– В приличном месте поговорим. Я, правда, уже в Москву собирался сваливать, но ничего немного времени у меня есть, и я б еще рюмку на похмел души дернул, – сказал Ребунков и с медвежьей галантностью подал ей руку – тыльной стороной ладони вверх. Галина кивнула, как бы говоря: «А почему бы и нет?» – и ее протянутая рука оказалась спрятанной, словно под двускатной крышей, под могучей лапой Ребуса, которую украшал золотой перстень с крупным черным камнем (на среднем пальце), а также татуировка в виде схематично нарисованного солнца, наполовину канувшего за линию горизонта. В этот момент настоящее солнце тоже садилось за крыши деревянных домов – там, на окраине городка, в конце липовой аллеи.

* * *

– Хорошо, хорошо, – приговаривал мужчина с явственным иностранным акцентом, стоя перед окном и через специальную прямоугольную лупу (размером со стандартный кадр слайда) разглядывая на свет проявленную фотопленку. – Эти фото есть очень хорошо! – Он постучал пальцем по ребру пленки, указывая на особенно понравившиеся кадры. – Женщины России – гут.

Наводничий, стоявший рядом, посмотрел из-за плеча иностранца на указанное изображение и нахмурился.

– Это что-то не то, – сказал Василий и жестами попросил собеседника дать пленку ему в руки. Иностранец отдал, а сам положил увеличительное стекло на подоконник и с улыбкой уставился в окно, выходившее на Большую Дорогомиловскую и Киевский вокзал.

– Что тут такое, не пойму, – сказал Наводничий, вглядываясь в кадр. – Вы же просили снимать только женские лица, и только крупным планом, и я так и снимал.

– Э-э, да. Проблемы?

– А тут какие-то фигуры. Голые они, что ли? Бильярдный стол. А-а! Значит, я на эту пленку снял Гришку с Аленой! Черт, а я думал, что другой камерой снимал их. Да, нехорошо это получается.

– Нет-нет, очень хорошо.

– Нет, нехорошо. Вы это где публиковать будете? В российские журналы или газеты эта карточка попадет? Если попадет, то я вам ее не продаю.

– Нет, в России – нет. Нет! – Иностранец разволновался. – Это мы будет печатать в Германии. Маленький тираж. Только для жителей Германия. Ну, может быть, Голландия тоже.

– Но вы же заказывали мне только лица. Лица снимать, конечно, легко. Но, знаете, сколько времени я потратил, сколько ходил, а многие отказывались позировать. Но это все – ладно. Я одного не понимаю. Вот лица – это то, что вы хотели. А зачем вам этот кадр, с бильярдным столом?

– Это… тоже надо. Это очень хорошо.

– Но я его не для вас снимал.

– Ничего-ничего.

– Как это ничего? Одно дело – лицо снять, а другое – жанровую эротическую карточку. Цена-то разная. Поэтому я этот кадр хочу отрезать, он как раз самый первый.

– Мы договорились: вы отдаете мне две полные пленки по тридцать шесть кадров. Один кадр – одно лицо. Полные пленки. Не отрезанные. За отрезанные – цена другая.

– Сколько?

– Половина.

– Но я же не половину отрезать хочу.

– Но вы не хочите… хотиче… не выполняйете наш договор.

– Так, а если я вам отдам этот кадр с голыми около бильярдного стола, вы мне денег добавите?

– Давайте я подумаю. Мы договаривались – сто долларов? Я даю сто пятьдесят. Хорошая цена.

– А тут что еще? – Василий снова посмотрел на пленку, но – уже на соседний кадр. – Тут тоже двое голых. Этих я точно не снимал. В каком-то окне они, или где это? – Наводничий взял с подоконника лупу наставил ее на кадр, и тут его руки дрогнули. Василия поразила догадка, но его разум отказывал этой догадке в виде на жительство. Неужели Григорию все-таки удалось в последний вечер в церкви сделать кадр, ради которого они столько времени провели по очереди у купола? Снял – и даже не сказал? Вряд ли. Не сказать про такое, подумал Василий, – это даже для раздолбая Гришки слишком отвязный пофигизм. Но этот кадр мог сделать только он, кроме него никто с фотоаппаратом в тот вечер на крышу не поднимался. Может, он случайно нажал на спуск и сам даже не заметил, что в окне в этот момент кто-то был? Да, это больше похоже на то, что может произойти с дураком Гришаней.

– Ну, сто пятьдесят? – напомнил о себе иностранец отвлекшемуся Василию.

– Тут вот еще один кадр, который не из этого заказа. Это мне заказывали другие люди. Его я точно не отдам. Во всяком случае, за такие маленькие деньги.

– Я прибавил пятьдесят процентов! Маленькие деньги?

– Эти два кадра – это вообще можно на обложку давать в журнал, это совсем другое качество работы, и это другие деньги.

– Нет, на обложку – широкий слайд, тогда – качество для обложка. Обычный негатив не всегда есть годен для обложка. Вы знаете.

– Я имел в виду качество самого кадра. Содержание, контент, понимаете?

– Понимаю. Но больше денег я не даю. Сто пятьдесят – хорошо.

– Я, конечно, извиняюсь, что на вашей пленке попался этот кадр, но я его обещал отдать другому человеку, это частное фото. Я это фото должен подарить другу. Вопрос дружбы, понимаете?

– Дружба. Понимаю. Вы сейчас можете пойти и сделать отпечаток, а потом вся пленка отдайте мне, а фотография на бумаге оставьте для ваш друг.

– Вообще-то, это выход. Все! Договорились! Через час я вернусь, отдаю вам обе пленки, а вы мне – сто пятьдесят долларов, о`кей?

– О`кей.

* * *

– О, Вася, здорово, – со скукой в голосе сказал в телефонную трубку Хлобыстин.

– Здорово-здорово, Гриша, – зловеще процедил Наводничий.

– Ну чего, какие дела?

– А, то есть вот так вот, да? Ты у меня спрашиваешь, как дела.

– А что такое?

– Ты помнишь, что ты делал, когда мы в последний вечер в студии были?

– Ну так, более-менее. А чего там случилось?

– А ты помнишь, как взял мою камеру и полез с ней на крышу?

– Кто, я?

– Да, ты.

– Ну… и что? Я ее не ударял и ничего с ней делал.

– Ты уверен, что ничего с ней не делал?

– Бубенть, да ничего я не делал. А чего, сломалась?

– Да нет, не сломалась, с камерой все в порядке.

– Фу-у!.. Слава те яйца! А я уж думал…

– Ну, все-таки, Гришаня, что ты там делал с камерой? Ты ничего там не снимал?

– А чего было снимать? Там же на окнах у Махрепяки шторы только были, как всегда. А ничего другое мне тем более снимать незачем. Послушай, Васек, ты затрахал уже своими беспонтовыми разборками – давай: или говори, куда ты гнешь, или иди в жопу.

– Сейчас объясню, куда я гну, только еще последний вопрос. Скажи, а ты случайно, ну просто нечаянно, не нажимал на кнопку спуска?

– Нет, вроде. Ну, хотя… может быть, да. Может, и нажал нечаянно. Не знаю. Я же когда в куполе устроился, меня как начало тошнить! Может, тогда? Не знаю, короче. Ну?

– Что «ну»?

– Баранки гну! Говори, чего случилось.

– Ну, в общем, я тебя поздравляю… – могильным голосом сказал Наводничий и затем радостно выпалил: – Ты все-таки снял Махрепяку с бабой.

– Погоди-погоди, как?

– Так. Я пленку проявил, а там – отличная карточка! Махрепа стоит в окне с голым бабцом, целует ее в щечку, да еще и за голую грудь ее держит.

– Врешь?

– Не-а. Картинка – супер, даже специально лучше не придумаешь. Гриша, произвожу тебя в звание «папарацци». Ты сделал это.

– Ха-ха.

– Ты гений, Гриша! Тебе надо почаще блевать, у тебя во время этого процесса хоть что-то получается сделать путевое.

– Я охреневаю.

– Нет, охреневать теперь будет Махрепяка.

– Слышь, а чего там за телка с ним?

– Да обычная телка. Хотя… знаешь, мне кажется, я ее где-то уже видел.

– Где?

– Не могу вспомнить. Но где-то, по-моему, видел. У меня глаз профессиональный. Если я кого-то видел, особенно по работе, то я это лицо запоминаю навсегда. И сдается мне, где-то по работе я ее и видел.

– Ну к черту эту овцу. Чего теперь делаем?

– Я карточку уже напечатал, так что надо встретиться – наметить план, как будем действовать.

– А чего план? Давай прям туда, на Хитрый переулок, подвалим сегодня, и предъявим этому козлу фотку. И скажем, сколько мы за нее хотим. И все дела. Кстати, сколько мы хотели с него срубить, не помнишь?

– Штук пять, кажется. Нет, вроде шесть.

– Да, шесть, по две на брата.

– Ну да, по две нормально. Так, теперь по самой процедуре вымогательства. Может, лучше письмом послать ему карточку и наши условия?

– Зачем письмом?

– Ну как? Это же все надо обставить по правилам. Клиента надо подготовить. Как, помнишь, в «Золотом теленке» Остап Бендер говорил? Что клиента надо довести до такой кондиции, чтобы он сам тебе деньги принес – на тарелочке с голубой каемочкой. Он этому миллионеру Корейке, помнишь, телеграммы со всякой чушью посылал, чтобы тот сначала занервничал. Как же там в телеграммах было?

– «Графиня изменившимся лицом бежала пруду».

– Ха-ха, да. А мы, чтоб не повторяться, напишем: графиня изменившимся лицом… э-э… лежала навзничь.

– Ха-ха-ха, нет, – стояла раком. Графиня изменившимся лицом стояла раком.

– Да, так тоже годится.

– Эх, Вася, бубенть, слушаю вот я тебя… Все это, конечно, весело, но это – полная хрень. Так мы его не сможем взять за ж… жабры. У меня есть знакомые пацаны, ну, которые при делах. И я тебе скажу: от них как я слышал, клиента надо теплым брать, слету. Надо ему четко говорить: вот у нас на тебя есть то-то, и типа завтра если притаранишь в такое-то место столько-то бабок, то все будет чики-пики, а если нет, тогда, сука, сразу пожалеешь. Потому что у клиента не должно быть времени на думки. Понимаешь, какая петрушка? Если у него имеется готовая отмазка, как тебя послать в жопу с твоей компрой, он тебя тут же и пошлет. А если он к такому базару не готов, а ты ему время даешь, тогда он начинает изворачиваться, искать выходы-входы, другую крышу в это дело впрягает, и начинается такая трихомудия!

– Думаешь?

– Да зуб даю! А тем более с характером этого Махрепяки…

– А что с его характером?

– Ну я так понял по рассказам Вовца, что Махрепяка жадный, как… как ты. У него тоже тумбочка только внутрь открывается.

– Какая тумбочка?

– Где деньги лежат.

– Во-первых, я не жадный, морда ты наглая, я – рачительный. А во-вторых… Ну, хотя… может, Гриша, ты и прав – насчет того, как с ним действовать. Кстати, в «Золотом теленке» как раз так и получилось: Корейко-то понервничал-понервничал да и сбежал от Остапа, пришлось потом за этим миллионером в Среднюю Азию телепаться.

– О чем и речь.

– Я вообще-то почему предлагал письмо Махрепяке написать? Чтобы он наших лиц не видел.

– Ну встречаться-то все равно с ним придется. Когда он нам будет отдавать бабки, а мы ему – фото.

– Ну да, ты прав, нечего умничать. Без разницы. Он же ничего нам сделать не сможет, правильно?

– Еще бы! Мы его так за яйца держим этой карточкой, что он дергаться не рискнет.

– Да, когда яйца в чужом кулаке, особо не попрыгаешь.

– Нет, не попрыгаешь.

– А если он скажет, что у него нет денег? И до завтра, скажет, достать не успеваю?

– Про денег нет – это он пусть кому другому трет. А у нас разговор должен быть с ним короткий: нету денег, козляра?

– Понятно – привяжи к жопе веник, да?

– Да. К жопе – веник! Бубенть, салон красоты для жены делает, а шесть штукарей нигде достать не может? На хер пошел с такой туфтой! А если все равно будет гнать пургу, что денег нет, ну тогда просто пошлем фотку его тестю. Как, забыл, фамилия-то этого депутата?

– Ярычев, Михаил Алексеевич.

– Да. Вот пусть этот Ярычев засунет ему в зад свой любимый автомат Калашникова… И даже стрелять в принципе необязательно, можно только покрутить туда-сюда, как ключ в замке, ха-ха. У Калаша такая здоровенная мушка на стволе – все кишки на нее намотать можно.

– Ты монстр, Гриша. Ладно, значит, так и решим: сегодня вечером идем на переговоры. Надо Володьке сказать.

– А он про то, что фотка с Махрепой получилась, уже знает?

– Нет, я тебе первому дозвонился. Ты тогда сам Вове отзвони и все расскажи, лады? И скажи ему, чтобы соответственно тоже подъезжал сегодня к студии. Так, а во сколько лучше встретиться?

– Ну… часикам к одиннадцати, по-моему. Как раз еще немного между собой переговорим по этому делу, оглядимся, и тут Махрепа со своей овцой выпрется из подъезда. Расслабленный будет, будет думать, какой он крутой кобелино, а мы, оп, так – глянь, паря, какая у нас есть картина Репина «Приплыли».

– Не, лучше – картина Репина «Вы попали». Или так: фотоэтюд «Ночь нежна». Ха-ха-ха.

– А еще лучше – новогодняя открытка «Не ждали?» Ха-ха-ха. Обожаю такие дела!

* * *

Вечером того же дня, в условленные 23.00, Наводничий и Хлобыстин встретились у Церкви Трех Святителей на Кулишках. Василий был на месте раньше. Поздоровавшись, Григорий подошел к двери храма и по привычке подергал за ручку.

– Заперто, – сказал он. – Все, кончилась наша малина.

– Ну, что? Свет горит, – сказал в ответ Василий, глядя на зашторенное окно квартиры Ивана Кукина.

– Ага. Объект на месте.

– Объект – да. А Вованище придет? Ты ему дозвонился? – спросил Василий.

– Да вроде обещался. Но на самом деле – хэ-зэ. Какой-то он по телефону был совсем приплюснутый. Я думаю, у него депресняк уже на высшей стадии.

– Да?

– Не понимаю, как можно так долго переживать. Из-за какой-то долбанной овцы!

– Да. Он слишком какой-то чувствительный.

– Дай фотку-то глянуть.

Наводничий со значительным видом достал из кофра снимок размером 10 на 15 и передал Хлобыстину.

Тот, едва рассмотрев фотографию в свете фонаря, присвистнул.

– Ну как? – сказал Василий. – Махрепяку это впечатлит. Скажи?

– И не только Махрепяку.

– Его телку тоже, имеешь в виду?

– Нет. Имею в виду – нашего Вовца.

– А, да, он тоже, я думаю, оценит.

– Не то слово, – задумчиво сказал Хлобыстин и, вернув фото Василию, закурил. – Теперь нашему Вовчику остается только повеситься.

– С чего это? – сказал Наводничий, закрывая саквояж, в который спрятал фотографию.

– Неизвестно, для кого эта фотка большее попадалово – для Махрепы или для Вовы.

– Ты о чем?

– Эта мамзель на фотке, знаешь, кто? Анька с нашей фирмы.

– То есть… какая Анька?

– Догоняешь? Она и есть лямур нашего Вовчика.

– Вот это ба-бах.

– Не ба-бах, а трах-тарарах.

– Трах-перетрах.

– Вот именно.

– Ты точно уверен?

– Да чего, я ее лица, что ли, не знаю?

Наводничий вновь вынул из кофра фотоснимок.

– Ну-ка, посмотри еще раз. Может, не она все-таки?

Хлобыстин посмотрел, затем, неотрывно глядя на фото, сделал несколько шагов в сторону ближайшего фонаря, выпустил сигаретный дым, и протянул снимок подошедшему Василию.

– Отвечаю – она. Это Аньчик.

– Хорошенькая история.

– История – улет.

– Да. Ты думаешь, что он реально может из-за нее повеситься или, там, еще что-то такое?

– Вовец-то? Мне кажется, запросто.

– Да ладно тебе, – Василий помахал в воздухе фотографией. – В нашем возрасте из-за телок уже не вешаются.

– Смотря – кто. Чего теперь делать будем?

– А что мы можем сделать?

– Может, не покажем ему фотку? – спросил Григорий.

– Как? Он сейчас придет и, скорей всего, первым делом попросит карточку посмотреть.

– Да.

– А может, он не придет? – с надеждой предположил Василий.

– Было бы, конечно, хорошо, чтобы не пришел. Ты тут уже успел осмотреться? Где «мерс» Махрепяки?

– Нет нигде. Я и во двор заходил – нету. Вон «Ока» стоит, как раз под окном квартиры, видишь? Я думаю, на ней он и приехал. Хотя не уверен.

– Да? А почему не на «мерине»?

– Откуда я знаю. Вообще-то неважно, почему он не на «мерсе». Важно, его это «Ока» или нет. Чтобы мы знали, где его ждать – у этой арки или у другой, через которую к метро ближе – если он на метро приехал.

– Так лучше вообще пойти во двор, к подъезду. Из подъезда-то один выход, там не промахнемся по-любому, – Григорий даже повернулся к арке двора, слово собирался уже туда идти..

– Во дворе всего один фонарь и тот не горит, я со двором вариант уже просчитал. Там такая темень, что… Вот представь себе: мы даем Махрепяке карточку посмотреть, а он там ни черта не видит. И чего? Да и если мы к нему в темноте подкатим, он может подумать, что мы налетчики какие-нибудь, начнет глупости делать. Короче, лучше бы где-то в этом переулке, или там, на Трехсвятительском, его подкараулить.

– Да хрен ли гадать, встань-ка за дерево, я сейчас, – сказал Хлобыстин и уверенной походкой направился к «Оке».

Подойдя к машине, он встал к ней задом, посмотрел по сторонам, стукнул пяткой в автомобильное крыло и под завывания сработавшей сигнализации быстрым шагом вернулся к Василию.

Они укрылись за толстым стволом и стали наблюдать оттуда за окном на третьем этаже. Долго ждать не пришлось. Из-за края бордовой занавески в окне появился мужчина, он посмотрел вниз, на «Оку», покрутил головой, оглядывая улицу, затем сигнализация резко смолкла.

– Ну, все понятно: тачка его, – сказал Григорий.

– Ага. Он, кстати, одетый был.

– Я заметил. Перепихнулись уже. Скоро, наверно, выйдут. Может, нам смыться, а завтра тогда без Вовы сюда придем и уже спокойно все обтяпаем вдвоем?

– О! Нет! Идея! Гриша, я понял, что надо сделать. Ты с Вовой где договорился встретиться – там, где мы с тобой встретились?

– Ну да, у входа в церковь.

– Ну вот. Давай мы с тобой подождем Махрепяку прямо в подъезде и там все с ним обговорим. А Вованище, даже если придет к церкви, то там будет стоять и нас ждать, понимаешь? И мы потом к нему выйдем и скажем, что все уже готово, а карточку мы, вроде бы, отдали Махрепяке, чтоб он подумал.

– А мы ему карточку отдадим?

– Да можно и отдать, у меня запасная есть.

– А, ну да, у тебя же еще и пленка, карточек ему можно хоть десять дать. Двигаем в подъезд, – сказал Хлобыстин и пошел к арке, которая вела во дворик дома №2 по Хитровскому переулку.

– Слушай, насчет пленки… э-э… – неуверенно сказал Наводничий, но не стал продолжать и последовал за Григорием.

В тесном дворике действительно была тьма.

Друзья быстро дошли до подъезда, но когда Хлобыстин дернул за дверную ручку, выяснилось, что внутрь попасть невозможно: не пускал кодовый замок.

– В подъезде капкан устроить не получится, – констатировал Василий.

– Послушай, чего мы как два дурака?

– В смысле?

– Если Вовец будет стоять у церкви, а мы где-то здесь, то нас он, конечно, не увидит, но Махрепяка-то после, как мы с ним тут побалакаем, пойдет с Анькой к «Оке», а «Оку» от церкви видно как днем. И Вовчик точно увидит Аньчика, когда она к тачке подойдет.

– Да? Ну он с такого расстояния может ее и не узнать. Хотя… скорей всего, узнает. Черт!

– Дурдом по нам плачет. Пошли обратно.

Друзья вышли на свет, в переулок, постояли и отошли чуть левее, к подъезду соседнего дома.

Хлобыстин снова закурил и осторожно направился по тротуару обратно, чтобы заглянуть за угол церкви и посмотреть, не появился ли у ее входа Осташов.

– Там? – тихо спросил Наводничий, когда Григорий миновал арку и остановился и стал всматриваться в полумрак у храмовой двери.

– Нет никого, – ответил Хлобыстин через несколько секунд и зашагал к Василию.

– А знаешь, что я думаю? – сказал Василий. – Мы вообще зря из-за Володи паримся. Это, наоборот, даже хорошо, что он сразу узнает про свою бабу. Узнает – и прощай любовь, завяли помидоры. Неприятно, конечно, такое увидеть, это я не спорю, зато как ножом все отрежет.

– Хэ-зэ, – сказал, подойдя к нему, Григорий. – Тут не угадаешь, что лучше. О, глянь, что там наверху.

Наводничий поднял голову и увидел на стене, прямо над дверями подъезда, около которого они стояли, барельефное изображение двух скрещенных топоров.

– Интересно, что это значит? – сказал Василий. – Странный домишко.

– И главное дело, красным цветом покрашен. Как будто здесь пожарная команда живет.

Два нижних этажа дома №4 по Хитровскому переулку действительно были выкрашены в красный.

Увидев старика, который неспешно прогуливал по переулку песика неопределенной породы, Наводничий сказал:

– Бать, а бать, не подскажешь, почему здесь топоры на стене налеплены?

– Это эмблема саперов, – ответил тот. – В этом доме общежитие инженерной академии размещается. С советских времен еще. А вы тут что ищете?

– Все понятно, дед, спасибо! – отрезал Хлобыстин.

– Спасибо, – примирительным, подчеркнуто вежливым тоном компенсировал грубоватость товарища Василий. – Удачи вам.

Старик фыркнул, видимо, недовольный тем, что с ним не захотели покалякать, и, зарывая ноги в свежевыпавший снег, зашаркал дальше.

– Ну чего, как там у нас дела? – сказал Григорий и, сойдя с тротуара, посмотрел на окно квартиры Кукина. – Так, Васек, минутная готовность – свет погас.

Оба подошли к арке.

В душе Василия последние четверть часа зрело и теперь вполне созрело раздражение по поводу той суетливости и метаний, которыми обернулось их желание уберечь Осташова от суровой правды жизни. Тут, понимаете ли, предстоит серьезное дело, битва за деньги, рубка на топорах за бабло, а человек, думал о себе Наводничий, вынужден, вместо того чтобы сосредоточиться на деталях операции, заниматься какими-то ничтожными, пустыми хлопотами. Это все болван Хлобыстин начал: «Надо сделать так, чтобы Вовец фотку не увидел». «Фотку»! Впрочем, Василий и сам беспокоился в этот ответственный момент не только о деле, но и о сердечных проблемах друга. И это было особенно досадно. Потому что это было непрофессионально – отвлекаться на посторонние заботы. Василий был очень недоволен.

– Фотка под рукой? – спросил Хлобыстин, слегка попрыгивая то на одной, то на другой ноге, словно разогревающийся запасной игрок у кромки футбольного поля.

– Да вот она, фотка, – ответил Наводничий, показывая край фотоснимка, торчавший из широкого бокового кармана его куртки. – Тьфу! Не фотка, а карточка! Достал ты уже своими отстойными словечками! – Василий начал подпрыгивать, передразнивая Григория: – «Фотка», «ништяк фотка».

– Да сам ты…

– Ну и где эта «ништяк фотка»? – услышали друзья у себя за спиной голос Осташова и, мгновенно прекратив бег трусцой на месте, переглянулись. На их лицах было такое изумление, будто они и предположить не могли, что могут хоть когда-либо узреть Владимира в этом переулке.

Обернувшись и увидев, что перед ними действительно Осташов собственной персоной, они еще раз переглянулись, и лица их приобрели выражение еще большей степени смущения.

– Привет, – сказал им Владимир. – Чего смотрите, как на покойника?

– Типун тебе на язык, – ответил Хлобыстин, хлопая своими длинными ресницами.

– Я что-то не понял, я здесь лишний, что ли? – Осташова удивила реакция друзей на его появление.

– Вопрос не из легких, – ответил Наводничий. – Как выяснилось.

– Что выяснилось? – спросил Владимир.

И тут из арки послышались шаги.

Взоры друзей обратились в ту сторону. Сначала в полумраке двора было видно только, что идут двое. Потом, и очень быстро, – что эти двое в подворотне – мужчина и женщина. Что подтверждалось также звуками их шагов – раздавался цокот женских каблучков и глухие стуки широких мужских подошв по асфальту, очищенному от снега посередине прохода.

С каждым шагом парочки черты двух лиц становились все более отчетливыми. Осташов обратил внимание и на то, что на даме был леопардовой пятнистости шарфик. И вот – мужчина и женщина переступили черту, за которой их осветил яркий свет уличного фонаря. Друзьям предстали Иван Кукин и Анна Русанова. Под ручку.

В неестественно протяженные две-три секунды, когда происходило узнавание всех всеми, на лицах Ивана и Анны (особенно Анны) отразилось желание спрятаться и вопреки уже свершившемуся факту узнавания все-таки остаться неузнанными. Григорий и Василий всем своим видом давали понять, что улизнуть от разговора тут никому не удастся. Что же касается Владимира, то его выражение лица свидетельствовало: он ничего не в состоянии понять. Он отказывался что-либо понимать.

Ноги Осташова мгновенно стали ватными, а голова – пустой и сознание – кристально чистым, как вода в роднике. Зрачки его расширились, он огляделся по сторонам, и все окружающее – дома, деревья, церковь, фонари – показалось ему столь же бутафорски пустым, как и его голова. Все это – дома, деревья, церковь, фонари – словно бы не стояло на земле, а было подвешено в воздухе. Он вновь во все глаза уставился на Русанову и сказал:

– Ты?!

– Ты? – почти одновременно спросил Владимира Кукин, но Кукинское «Ты?» было гораздо менее выразительным, он будто просто хотел сказать случайно встреченному риэлтеру: «Надо же, никогда бы не подумал, что еще встретимся. Чего ты делаешь так поздно в этом глухом переулке?»

Анна повернула голову и, глянув на своего кавалера, отвернула лицо еще дальше, словно ей невзначай послышались сзади чьи-то шаги и захотелось посмотреть, кто это там идет. Поворот головы она совершила в присущей ей милой манере: сначала повернула голову, а затем чуть подняла ее и опустила. Этакая царица, кивком отдающая повеление толпящимся за спиной вельможам. Увидев этот кивок, Наводничий вспомнил, где и при каких обстоятельствах он видел Анну раньше. В памяти его вспыхнула картинка: лаборатория, в которой он снимает мумию древнего скифа, рядом – старик в белом халате, заместитель директора лаборатории по сохранению тела Ленина, и – девушка, тоже в халате. Вот она собирается сделать шаг назад к двери лаборатории, но перед этим так же, как сейчас, оборачивается. Значит, вот кто она – внучка замдиректора лаборатории.

– Ты? – с удивлением сказал Василий Русановой.

– Слышь, ты, разговор к тебе есть, на шесть тысяч баксов, – сказал Хлобыстин Ивану, преодолев, таким образом, тенденцию односложных восклицаний и перейдя непосредственно к делу. И, ловко вытянув фото из кармана Василия, протянул его Кукину.

До того как Иван успел принять в руку снимок, Осташов успел увидеть его содержание.

Фотография была качественная, четкая и резкая. В отличие от всего остального мира, который в глазах Владимира подернулся туманно-радужными разводами.

Осташов почувствовал, что оставаться здесь – выше его возможностей, и двинулся, неживой, едва переставляя ноги, во двор.

Не слыша ничего из того, что происходило позади, и вообще ничего не слыша, он преодолел пространство арочного коридора, обернулся и увидел из темноты, как Кукин, взяв Анну за плечи, подтолкнул ее в сторону, где находилась его «Ока», и она послушно пошла туда, скрывшись из виду за углом арки. Эти руки Ивана у нее на плечах! Эти по-хозяйски взявшие ее руки и уверенные движения лучше любых слов говорили о близости Кукина и Русановой. Владимир ощутил очередной мощный прилив крови к голове и немедленно вслед за тем – обрушительный ее отлив. Затем опять прилив и отлив. Воздух стал куда-то пропадать. Часто и мелко дыша, по-собачьи открыв рот, он наклонился, уперев прямые руки в колени. Его ноги дрожали, руки тоже начали дрожать, и ему стоило неимоверных усилий сохранить устойчивость и не упасть. Грудь сдавило, подступила тошнота, но спазм в животе ничего не дал. Осташов стал намеренно провоцировать рвотные позывы, и со стороны, по звукам, можно было бы предположить, что человека выворачивает наизнанку, но на самом деле этого не было и в помине. В желудке словно застрял здоровенный, тяжелый булыжник, который нечего было и пытаться выдавить через горло.

Владимир утер слюну со рта и, не до конца разогнувшись, потащил этот валун в себе к расположенной рядом детской площадке. Кое-как он доковылял до песочницы, широкие борта которой едва выступали из утоптанного снега и, не в состоянии больше двигаться, лег на доску, и, обняв голову руками, свернулся калачиком.

Осташов не знал, сколько прошло времени до момента, когда его чувства и способность воспринимать окружающее стали восстанавливаться и когда он услышал из арки шум двигателя отъезжающего автомобиля.

Владимир сел. Потом потихоньку встал.

– Вовец, это ты? – донесся до него голос Хлобыстина.

Осташов поднял взгляд, увидел приближающихся друзей и вяло махнул им рукой.

– Ну ты как? – спросил, подойдя, Наводничий.

– Нормально.

– И у нас все нормально! – радостно сказал Григорий. – Мы его сделали.

– Можешь, считать, что мы за тебя отомстили, – добавил Василий. – Потеря денег врагом – самая лучшая месть.

– Он мне не враг. Просто я сам мудак.

– Да ладно, постарайся побыстрее выкинуть ее из головы, – сказал Наводничий. – Все мы иногда бываем не очень… – он чуть не сказал «профессиональны».

– Да со мной все нормально, – сказал Владимир. – Вы расскажите лучше. Он чего, уже прям деньги дал?

– Нет пока, у него таких денег с собой нет, – сказал Хлобыстин. – На завтра договорились. Завтра все собираемся на нашей фирме и подписываем договор. Короче, Вася, объясни, это же ты все предложил.

– Объясняю. И с большим удовольствием. Вованище, завтра ты должен явиться по известному тебе адресу на фирму «Граунд плюс». Мы втроем выступаем в качестве посредников в продаже вот этой самой Махрепякиной квартиры. Он накинет сверху той цены, которую дал за нее, шесть штук, и я так думаю, она улетит за эти деньги за сутки. Но это будет потом. А завтра на фирме, значит, подпишем эксклюзивный договор о продаже этой хаты – только через фирму, и только при уплате дополнительных комиссионных трем людям: мне, тебе и Гришане. Как обычным маклерам. А чтобы он не передумал выполнять договор, мы отдельным пунктом в этот же договор вобьем неустойку за отказ от сделки – все те же шесть штук. В общем, все будет официально и невинно. Да, ну и соответственно, перед тем как он подпишет, мы прям там, на фирме должны отдать ему фото.

– И пленку, – вставил Григорий. – Он сказал, без пленки никакого договора не будет.

– Гм, да, – сказал Василий. – Вот насчет пленки придется что-то придумать. Потому пленки на самом деле у меня уже нет.

– А где она? – спросил Хлобыстин.

– Я ее продал в одно агентство. Вернее, даже не в агентство, а так, одному хмырю, который друг моего кента из фотоагентства.

– Зачем? – Григорий был ошарашен.

– Это у нас в России нигде печатать не будут, не волнуйся.

– А приколько было бы, чтобы все-таки напечатали, – сузив глаза, вставил свое суждение Осташов.

Хлобыстин посмотрел на него, а затем перевел взгляд на Василия.

– На хрена ты пленку продал?! – Григорий перешел на повышенный тон.

– Денег немножко откусил.

– И сколько?

– Сто пятьдесят американских президентов. На полу такие деньги не валяются.

– А мы за нее должны были шесть штук срубить.

– Да не гони ты волну, Гриша. Уладим мы все с Махрепякой, чего ты разорался. Карточку мы одну ему дали, а другая-то все равно у меня.

– Знаешь, что я тебе скажу, Вась? – Григорий был вне себя. – Ты по жизни такой же раздолбай, как и… – Он посмотрел на кислую физиономию Осташова, по которой нельзя было наверняка определить, слушает ли он сейчас и понимает ли, о чем речь. – Послал же бог дружбанов! – Хлобыстин резко повернулся и пошел к арке, что выводила на Малый Трехсвятительский.

– Все. Пока, – сказал он на ходу.

– Гриш! Ну ты чего? – крикнул вдогонку Наводничий. – Ладно, давай. Завтра, как договорились, в одиннадцать – на фирме.

Глава 33. На скорость пули это не влияет

– Привет, Галка, присаживайся, – сказал Ребунков из растворенной задней двери громадного черного «Мерседеса».

– Привет, – ответила Галина с тротуара. – Как дела, Кирюш? – Она села в машину, следя за тем, чтобы ее расстегнутое синее пальто, а под ним синий деловой костюм не помялись. – У тебя же вроде бы другая машина всегда была.

– Да, «бэха». Она и сейчас есть, – Ребунков выставил по центру сорочки узел свободно висящего на его шее коричневого галстука и одернул малинового цвета пиджак. – Но этот «мерин» тоже ничего, да?

– Скажешь – «ничего». Шикарный!

– Не столько шикарный, сколько бронированный. Друзья вот советуют на нем ездить. А ты с этими моими друзьями не знакома же, по-моему? Знакомьтесь.

С передних кресел назад обернулись двое мужчин. С пассажирского на Галину смотрел брюнет в темном пиджаке и с безукоризненно завязанным желтым галстуком. Он был среднего телосложения, с очень спокойным взглядом – казалось, для него весь мир вокруг был аквариумом, предназначенным лишь для того, чтобы этот господин мог, глядя на подводных обитателей, расслабиться после трудового дня – вот он и расслаблялся, отстраненно, но внимательно наблюдая за поведением окружающих. Второй – тот, что сидел за рулем, – был, наоборот, светловолосым мордоворотом в кожаной куртке, в его глазах читалось желание вмешаться во все события жизни.

– Это Галя, подруга дней моих далеких. Так, а это вот моя правая рука, Рома, – Кирилл показал на тихого брюнета, но тот уставился не на Галину, а на самого Ребункова. – Для тебя, Галь, он Роман Витольдович, – поправился Кирилл, и только после этого брюнет перевел взгляд на Галину и сказал безразличным тоном: «Очень приятно». – И вот – Миша, Михаил… э-э… – Ребунков указал на здоровяка за рулем, который улыбнулся и сказал: «Да можно просто – Миша».

– А юрист и другие нужные люди – там, за нами, – сказал Кирилл, показав большим пальцем назад. Галина обернулась и увидела позади крупный черный джип.

– Ну, поехали, – скомандовал Ребунков.

«Мерседес» отчалил от тротуара на Семеновской площади и стал разворачиваться через трамвайные пути. За окном мелькнул кинотеатр «Родина», затем автомобиль свернул направо, на Вельяминовскую. За «Мерседесом» неотрывно следовал джип.

– Кхе, не нравится мне эта тачка, – сказал Кирилл, шлепнув рукой по креслу. – Мрачная. Как будто на чьи-то похороны собрался.

– Да нормалек тачила, чего ты? – сказал Михаил.

– Не знаю. Может, перекрасить этот «мерс»? Как считаешь, Ром, – Ребунков посмотрел на костюм Галины, – если в темно-синий хотя бы, а?

– На скорость пули это не влияет, – бесстрастно ответил Роман Витольдович.

Тем временем на место, где стоял ребунковский «Мерседес», подъехала белые Жигули, 7-я модель, которой правил Наводничий. Рядом с ним сидел Хлобыстин.

– Алле, – говорил в трубку мобильного телефона с выдвижной антенной Кирилл, когда его «Мерседес», распугивая дальним светом фар впереди идущие машины, мчался по левой полосе Семеновского проезда, приближаясь к повороту на Ухтомскую улицу. – Да-да, я это. Ну, слушаю. Так. Понял. Я сейчас занят. В Лефортово я. Да в какой тюрьме?! Накаркаешь – смотри мне. Короче, есть тут фирма одна. Если чего срочное, у Левы адрес есть. Слушай, Зуб, а этот Ананьев, директор игрового клуба – он чего? Ну. А почему ты думаешь, он под нами больше работать не хочет? Трубку не берет? Через секретаршу вякает? Ха-ха. Он че, обурел? Заигрался там, в своем клубе? Значит, Зуб, тебе персональное задание: пыром состыкуй меня с Ананьевым. Что? Знаю, что не мой уровень, мне просто самому интересно с этим игруном побазарить. До связи.

Осташов сел на заднее сиденье белой «семерки», Наводничий завел мотор, и машина тронулась.

Развернувшись через трамвайную линию, «Жигули» свернули на светофоре направо.

– Я написал про наше посредничество, – сказал Василий. – Как это должно прозвучать в стандартном договоре на эксклюзивную продажу. Нам надо будет только на компьютере вставить эти пару строк в договор, и все будет классно. А Махрепяка подойдет в офис через минут двадцать. Больше нам для подготовки договора и не надо.

– Да, Вась, ты и правда во всем профессионал, – без издевки сказал Григорий.

– Ты тоже, – сказал польщенный Наводничий. – Это же ты смекнул, что надо Махрепяку сразу раздавить, без предисловий. Главное теперь, чтобы он не передумал.

– Куда он денется, когда разденется. Ха-ха-ха, он уже разделся. В неудачном месте и в неудачное время, хм, – Хлобыстин перестал улыбаться, переглянулся с Василием и глянул искоса на Владимира. Тот сидел мрачный, с черными кругами под глазами и смотрел в спинку водительского сиденья.

– Вованище! А чего ты не спросишь меня, – сказал Наводничий, чтобы разрядить обстановку, – как мы будем впаривать Махрепяке пленку, которой нет?

– Уверен, ты сам сейчас расскажешь.

– Нет, ну давай, правда. Ну как?

– А очень просто, – сказал с энтузиазмом Григорий.

– Гриша, цыц! Молчи. Пусть сам догадается. Давай, Вованище, твое слово.

– Скажешь ему, что продал пленку, или сжег, или съел – нету ее. Зато есть фотография, и этого тоже хватит, чтобы удавить его. Да?

– Нет, так не пойдет. Ему нужна пленка. Чтобы иметь гарантию, что завтра мы снова не насядем на него и не потребуем еще денег. И любой бы на его месте потребовал пленку. Ладно, я подскажу. Как сделать пленку с таким же кадром? Чтобы он посмотрел на нее и подумал, что это настоящая пленка?

– Ну как? Ну взять голого какого-нибудь своего кента и голую телку, поставить их, как на фотографии, в окно и снять.

– Теплее-теплее, – сказал Василий. – Но слишком сложно. И накладно. Этим двум придется тогда все объяснять и соответственно – делиться. Давай еще варианты.

– Хватит. Ты просто скажи, есть у нас эта долбанная пленка или нет?

– Есть, есть. Но ты все равно подумай. Ну давай, отвлекись от этой своей разнесчастной любви.

– Вась, вот объясни: по-твоему, я должен сейчас покумекать, как еще раз сделать кадр, на котором кто-то лапает мою голую… и от этого я отвлекусь от несчастной любви к ней, так?

– Кхе, извини, – ответил Наводничий. – Хотя, с другой стороны, – а чего? Нормально. Ты же сейчас должен ненавидеть ее. Как минимум. Да пошли все это в жопу, забудь.

– Так, Вась, давай я сам с этим как-нибудь разберусь.

Хлобыстин вновь стрельнул взглядом назад, на Осташова. Тот по-прежнему смотрел в спинку шоферского сиденья и, похоже, больше не собирался вступать в разговор. Но неожиданно, не поднимая головы, сказал:

– Вы что, по правде думаете, что мне интересно, срубим мы бабки с Махрепяки или нет? Думаете, я за ЭТО деньги возьму, да? – Владимир ударил кулаком по своему сиденью. – Я сейчас с вами, знаете, почему? Потому что для меня главное – чтобы Аньчик на фирму пришла.

– А ты чего разговаривал с ней? – спросил Григорий после паузы.

– Ну, как бы да, – проговорил Осташов упавшим голосом. – По телефону. Только «привет» ей говорю – сразу трубку бросает. И так три раза. А на четвертый я ей без «привета», сразу выдал, чтоб она приехала на фирму сегодня, и сам трубу кинул… Она просто обязана сегодня прийти на эти разборки, – его голос снова стал гневным. – Нам надо сегодня же разобраться с нашими делами. Окончательно.

При этих словах Наводничий и Хлобыстин обменялись понимающими взглядами, как два доктора за спиной умалишенного, после чего Василий стал с особым пристрастием рассматривать дорогу перед автомобилем, а Григорий – пасмурное небо через боковое стекло.

По коридору фирмы «Граунд+» танком продвигался Михаил, за ним шли Ребунков с Галиной, тенью за ними скользил Роман Витольдович. Далее топал, переваливаясь с ноги на ногу, упитанный мужчина с «дипломатом» в руке, по виду – прожженный пройдоха, это был юрист, о котором говорил Кирилл. А замыкали процессию два коротко стриженных стенобитных орудия в черных кожаных куртках с рукавами, задранными до локтей.

Сотрудница отдела купли-продажи Ия Бадякина, оказавшаяся в этот момент в коридоре, прижалась к стене и проводила идущих удивленным взглядом. Стоявший у одной из боковых дверей начальник отдела Александр Витальевич Мухин при виде бывшей жены босса, окруженной столь колоритными личностями, очень вежливо поздоровался с ней и сощурился, что-то напряженно обдумывая.

Оксана, секретарша Букорева, как раз закончила наносить лак на ногти рук, когда в приемную вошли посетители. Михаил, Галина, Ребунков и Роман Витольдович без лишних слов проследовали в кабинет Константина Ивановича. Оксана встала с кресла, явно собираясь протестовать против бесцеремонного вторжения, но к ней подошел парень в черной куртке и, взяв ее под локоть, сказал:

– Вы вон там посидите пока, нам ваш компьютер надо, – он показал на стул рядом с входной дверью, перед которой уже занял позицию его чернокурточный коллега. Сам же первый стенолом, под ручку проводив Оксану к стулу, вернулся к двери в кабинет гендиректора и, сложив руки на груди, оперся плечом о косяк, в ожидании распоряжений.

Тем временем юрист живо уселся на место Оксаны, раскрыл на столе свой «дипломат», достал из него дискету, вставил ее в системный блок и принялся стучать по клавишам.

Двигаясь по офису «Граунд+» тем же путем, по которому несколько минут назад прошли Ребус и Галина с компанией, Наводничий, Хлобыстин и плетущийся за ними Осташов увидели в конце длинного коридора Мухина. Он стоял под дверью приемной гендиректора, приложив ухо к дверной щели, и, судя по всему, был настолько сосредоточен на подслушивании, что не видел ничего вокруг. Мухина и нужно было друзьям для того, чтобы быстро подготовить договор эксклюзивной продажи квартиры.

Мухин с неудовольствием оторвался от своего занятия и рассеянно выслушал, что от него хотели. Он торопливо проводил друзей в отдел купли-продажи, попросил технического секретаря Екатерину помочь им, а сам немедленно покинул зал. Наводничий очень толково и кратко объяснил Екатерине, что нужно сделать, а Осташов, едва дождавшись конца этих объяснений, спросил у нее:

– Слушай, Кать, а Русанова еще не приходила? Что-то не вижу я ее.

– Не приходила.

– И не звонила?

– Нет. А что, это от нее будет продавец?

– Нет-нет, – сказал Василий. – Продавец наш.

Упитанный юрист, сидящий в кресле Оксаны, уже прекратил работать на компьютере и, сложив руки на груди по примеру битюгов в черных куртках, которые перекрывали двери в приемной Букорева, со скукой на лице осматривал обстановку комнаты, включая и сиротливо притулившуюся в углу секретаршу.

Через некоторое время из кабинета гендиректора выглянул Роман Витольдович и, сказав: «Паспорт», через часового в черной куртке передал юристу книжицу в малиновом пиджачке обложки.

– Это у нас владелец фирмы? – для проформы уточнил толстяк, просияв улыбкой шеф-повара, дождавшегося наконец от поваренка соуса к почти готовому блюду.

– Бывший владелец, – ответил Роман Витольдович и скрылся за дверью.

– Отлично, – сказал юрист и вновь застучал по клавиатуре. – Сейчас мы его данные… э-э… вот сюда… да-да-да…

– Паспорт с собой? – спросил Хлобыстин вошедшего в зал купли-продажи Кукина и кивнул на сидящую за компьютером Екатерину: мол, ей отдай.

Иван злобно осмотрел друзей и молча протянул паспорт Екатерине. Она стала вводить сведения из документа в файл договора.

Букорев стоял по стойке смирно в углу своего кабинета, позади письменного стола, у небольшой картины с изображением безвестной улочки центра Москвы. Он затравленно смотрел то на занявшего его кресло Ребункова, то на Михаила, который сидел на письменном столе прямо перед ним, то на Романа Витольдовича, замершего у двери с видом полного невмешательства и нейтралитета. Встречаться взглядом с Галиной – она расположилась в кресле для посетителей – Букорев избегал.

Дверь кабинета приоткрылась, в нее протиснулся юрист. Он протянул лист бумаги с напечатанным текстом Роману Витольдовичу и скрылся. Роман Витольдович быстро проглядел документ, положил на стол, а Ребунков положил на бумагу авторучку и кивнул Букореву. Тот сделал три шага вперед и, подписав текст, отступил назад, к углу.

– Ну, все, – сказал Кирилл. – Свободен.

– Гм-гм… – замялся Константин Иванович, – э-э… а можно я останусь тут на минутку.

– Мы уже с тобой все закончили, – ответил Ребунков.

– Да-да, конечно, гм-гм… – сказал Букорев, не двигаясь с места. – Я хотел сказать, что раз у нас с вами уже все закончено, то можно мне тут побыть одному. Проститься с кабинетом.

– Поплакать хочешь? – сказал Кирилл. – Нет, не надо плакать. Иди.

– Гм-гм… мне бы еще надо свои вещи забрать.

– Ну, забирай, – Ребунков презрительно фыркнул и отъехал на кресле от стола.

Константин Иванович сделал шажок к столу, но остановился и, обернувшись, с тревогой глянул на картину с видом московской улочки.

– Картинку с собой хочешь забрать? – Михаил встал со стола. – Да на, жмот, подавись, – он приблизился к стене и снял с нее картину.

И все увидели, что за картиной скрывается вмонтированный в стену маленький сейф.

Михаил улыбнулся Кириллу, а Кирилл улыбнулся Михаилу.

– Там просто личные вещи, – выпалил Букорев.

– Конечно, просто трусы секретарши, – сказал Михаил и еще раз улыбнулся Ребункову.

– Ну, чего встал? – сказал тот Букореву. – Открывай сейф и забирай трусняк. А мы посмотрим.

Константин Иванович сунул руки в карманы пиджака, почти сразу вынул их и виновато осклабился:

– Ой, у меня ключа с собой нет, дома забыл, гм-гм, я лучше завтра заскочу.

Кирилл и Михаил развеселились.

– Я действительно забыл, – сказал Букорев.

Ребунков смотрел на Букорева, все еще улыбаясь, но взгляд его стал серьезен.

– Костя, ты гжель уважаешь? – спросил он и, обернувшись к Михаилу, бросил:

– Степу позови.

Михаил подошел к двери, приоткрыл ее и кивнул стоявшему за ней бандиту, приглашая внутрь. Тот немедленно вошел и закрыл за собой дверь.

Букорев с беспокойством воззрился на вошедшего тяжеловеса в кожаной куртке.

– Ну, я задал вопрос, – сказал Ребунков.

– Я что-то не понимаю… гм-гм… что… э-э…

– Я вроде по-русски спросил. И ты вроде русский. Чего тебе не понятно? Ты, кстати, вообще наш, русский человек?

– Я?

– Костя, не зли меня, – сказал Ребус. – Я тебе уже два вопроса задал.

– Да-да, конечно, я свой… э-э… русский, и это… гжель тоже… люблю.

– Я спросил не про любовь, а про уважение, – сказал Кирилл и обратился к Степану:

– Степа, гжель.

Степан тут же запустил руку под кожаную куртку и достал бейсбольную биту, искусно расписанную под гжель.

При виде этой биты для игры в бейсбол (она могла бы, пожалуй, считаться символом 90-х, символом того, каким странным образом американский капитализм приживался на русской земле) на лице Константина Ивановича отразилось уныние крайней степени. Он неотрывно глядел на белую, разрисованную сине-голубыми узорами дубину, ударная часть которой имела в кое-каких местах выбоины и вмятины, а в одном месте – бурое пятно, и было заметно, что теперь Букорев действительно проникся уважением к национальному искусству.

Лицо Ребуса стало совсем серьезным.

– Или открываешь ты, или придется нам, но тогда ты пожалеешь. Я и так тут слишком много времени потерял. Даю одну секунду. Все, секунда прошла.

Степан шагнул было в направлении Константина Ивановича, но Михаил остановил его и сам подошел к Букореву, который немедленно достал из бокового кармана пиджака ключик и положил его в лапу Михаила. И этот ключик в самый раз подошел к замку сейфа.

Внутри находились аккуратные стопки американских денег.

– Это мои личные накопления, – Букорев потянулся к сейфу, но Михаил довольно грубо водворил его назад в угол комнаты.

Кирилл встал с кресла, приблизился к сейфу, и Константин Иванович, безвольно поникший, придерживаемый Михаилом, с навернувшимися слезами на глазах, был вынужден наблюдать, как в открытую дверцу потянулась украшенная тюремной татуировкой бесконечно чужая ручища Ребункова.

– Фирму отбираете, хоть деньги оставьте, – канючил Букорев. – Это все мое, это не фирмы деньги.

– А какая разница? – с искренним любопытством спросил Кирилл, вынув несколько пачек стодолларовых купюр. – Тебе же их фирма дала.

– Когда со мной жил, деньги дома держать не боялся, – это были, пожалуй, первые слова, которые проронила Галина.

Ребунков посмотрел на Галину, словно только что заметил ее присутствие.

– Ну, вот, Галка, и подъемные тебе, – сказал Кирилл, тряхнув стопкой банкнот.

– А сколько там? – спросила она.

– Всего? – Ребунков оценивающе глянул в сейф. – Стольника три есть. Не меньше. Я, конечно, отсюда возьму – сама понимаешь, ребят надо подогреть за труды. – Кирилл смутился и оттого стал чуть суетлив: похоже, ему было неприятно, что он превратился из благодетеля в обычного бандита, который забирает свои «законные» пятьдесят процентов из добра, отнятого в пользу просительницы, но по-другому, видимо, он поступить не мог. – Как ты там говоришь? – Ребунков посмотрел на Романа Витольдовича. – Мы в ответе за тех, кого приручили? Ха-ха, это правильно. В ответе. Особенно, когда приручили не домашних животных, а диких зверей, ха-ха-ха. – Правильно, Мишаня? В ответе?

– Что?

– Мы друг за друга в ответе?

– Без базара. Каждый может ответить, если чё.

– В общем, Галь, – Кирилл сдвинул брови, ему надоела эта ситуация, – где-то на полтораста можешь рассчитывать. Для тебя нехило в принципе. Можешь купить себе нормальную хату.

– А это хорошая идея, Кирюш. Насчет квартиры. Правда! – Галина подошла к нему и тронула за руку. – Я очень благодарна тебе за все.

– Ну, чего с этим-то делать? – Михаил взял Букорева за шиворот.

– Он нам больше не нужен, – сказал Ребунков.

– Хорошо было бы, чтобы он представил сотрудникам нового владельца фирмы, – тихо предложил Роман Витольдович.

– А, правильно, – сказал Кирилл. – Давай-ка, слышь, ты, двигай с Галей к своему коллективу и скажи, что ты теперь не при делах, а новая хозяйка – она. Забирай, вон, свой портфель, чтоб оттуда сразу – на выход.

– И эту свою, – Галина кивнула в сторону приемной и передернула плечами, – рыжую, тоже с собой забирай.

Когда Галина и Букорев, а следом за ними и растерянная, хлопающая глазами бывшая помощница гендиректора (она же его нынешняя жена) Оксана шли к отделу купли-продажи, они встретили в коридоре только Анатолия Кузьмича, мастера офиса. Мухин находился в отделе: его призвал к работе Наводничий, попросив хорошенько проверить, все ли учтено в договоре с Иваном Кукиным.

Мастер офиса, в рабочем комбинезоне, стоял у стены и задумчиво рассматривал две лампочки, что держал в руках перед собой.

– Кузьмич! – окликнул его от самой входной двери мужчина в коричневом ватнике и в вязанной черной шапочке. – Ну где металлочерепица на крыльцо?

– А вы что, уже доски под крышу положили? – спросил в свою очередь Анатолий Кузьмич.

– Нет еще. А как мы доски положим? Нам же надо сначала хоть немного примерить, как металлочерепица ляжет.

– Ладно, пошли со мной на склад.

Анатолий Кузьмич развернулся и, увидев приближающегося Букорева, хотел, видимо, что-то спросить у него, но передумал – такое отсутствующее лицо было у Константина Ивановича.

Когда Букорев, попросив рыжую Оксану подождать на улице, вошел (пропустив вперед Галину) в отдел купли-продажи недвижимости, в зале царила обычная рабочая суета. Все были на месте, все трудились.

Слева, у стола технического секретаря Екатерины, стояли Наводничий, Хлобыстин, Осташов, Кукин и Мухин, который читал текст договора.

Константин Иванович попросил минуточку внимания. Под шиканье тут же подскочившего с подобострастным лицом Мухина люди в зале попритихли.

– Я хочу сообщить вам… гм-гм… известие… – запинаясь и краснея, проговорил Букорев. – С завтрашнего дня…

– С сегодняшнего, – тихо поправила его Галина.

– Да, с сегодняшнего дня… гм-гм… новым владельцем фирмы «Граунд плюс» становится… гм-гм… вот – Галина Сергеевна Бук… э-э…

– Окрепилова Галина Сергеевна, – твердо завершила Галина, а сама подумала, что все к лучшему и все одно к одному – ей и всегда больше нравилась ее девичья фамилия.

В отделе воцарилась полная тишина. Сотрудники замерли: и умнолицый Михаил Варламов, и брюнетка Софья Пелехацкая, и густобровый Юрий Битуев, и шатенка Наталья Кузькина, и даже обычно развязная Ия Бадякина, словом – все.

Константин Иванович, не простившись, выскользнул прочь.

Первым очнулся Мухин, который от имени всего коллектива поприветствовал новую владелицу фирмы и страстно пообещал, что «работа будет еще более усилена, в этом можно не сомневаться».

– И еще одно сообщение, – сказала Галина. – Сейчас я бы хотела сразу объявить, что генеральным директором фирмы назначается Осташов Владимир… – Она перевела взгляд на Владимира. – Как вас по отчеству?

Тот лишь рот разинул от изумления, а многие из остальных охнули.

– Святославович, – поспешил быть полезным Мухин.

– Да, – сказала Галина и обвела зал властным взглядом. – Гендиректором назначается Владимир Святославович. Если он, конечно, не возражает. – Ее твердый взгляд переместился на Осташова, который в ответ только недоуменно улыбнулся. – Значит, решено.

Мухин, воспользовавшись паузой, негромко сообщил Галине, что вообще-то Осташов был некоторое время назад уволен и поэтому не владеет информацией о ходе дел на фирме. И предложил немедленно ознакомиться с этим ходом дел, выслушав его доклад «где-нибудь в спокойной обстановке».

– Это позже, – сказала Галина. – У меня к вам есть другое дело сейчас. Раз Владимир Святославович не работал, он не в курсе, а вы мне подскажете. Давайте куда-то отойдем.

– Да-да, – Мухин ей в рот смотрел. – Вот, давайте сюда, в переговорную комнату.

И они скрылись за дверью комнаты для переговоров.

Осташова начали поздравлять с назначением. Вначале Василий с Григорием, затем Екатерина, подошла также Ия, за которой потянулись и некоторые другие. Но в это время из двери комнаты для переговоров показалась голова Мухина.

– Владимир Святославович, зайдите, пожалуйста, – сказал он и вновь нырнул за дверь.

Осташов вошел в переговорную. Галина сидела за овальным столом, Мухин стоял.

– Присаживайтесь, Владимир Святославович, – сказал Мухин, отодвинув один из ближних стульев.

Владимир сел, и лишь после этого занял место за столом сам Мухин.

– Владимир Святославович, – сказал Мухин. – Вот Галина Сергеевна проявила желание немедленно приобрести квартиру, и из тех квартир, которые у нас на сегодняшний момент имеются на продажу с готовыми документами, самая подходящая – эта вот, – Александр Витальевич тряхнул все тем же договором, что был у него в руках – договором об эксклюзивных правах фирмы «Граунд+» на продажу Кукинской квартиры. – Вы ведь занимались проверкой этой квартиры, когда ее покупал этот клиент? – Мухин заглянул в договор. – Кукин Иван Николаевич.

– Да, – ответил Осташов, по-прежнему пребывая в состоянии ошалелости от скорости и удивительности последних событий.

– Да, – сказал Мухин тоном, подчеркивающим, что этот ответ ему требовался только ради формальности, он, Мухин, и без того все знает. – По моей просьбе, – Теперь Мухин обратился к Галине, – Осташов тогда проверил эту квартиру, и под его ответственность мы совершили сделку. Насколько я понимаю, никаких сделок с квартирой больше не было? – это был вопрос Владимиру. Тот сказал, что нет, не было, и Мухин продолжил: – Тогда можно ее посмотреть и, если понравится, то сразу и купить. Хотя в принципе, если говорить о цене, то ее надо смело покупать, даже не глядя. Продать с выгодой можно хоть назавтра. Как вы считаете, Владимир Святославович?

– Эм-м… а сколько там по цене? – сказал Осташов.

Мухин сверился с договором и ответил:

– Восемьдесят пять, с торгом. Для вас, понятное дело, без процентов фирмы.

– Ну это понятно, – сказала Галина.

– Восемьдесят пять? – переспросил Владимир. Он помнил, что в свое время эта квартира досталась Ивану Кукину за семьдесят две с половиной тысячи долларов. Друзья в обмен за компрометирующую фотопленку просили с Кукина шесть тысяч. То есть в целом Иван должен был бы продать ее за семьдесят восемь пятьсот. Ну пусть за семьдесят девять. Значит, Кукин положил сверху больше. Ай, молодец. Квартира и за восемьдесят пять уйдет достаточно быстро, зато после расплаты за пленку и возвращения денег «в кассу» принадлежащего его жене салона красоты у Ивана останется на руках еще шесть с половиной тысяч. Ай да молодец! Осташов оценил, как действовал его соперник в ситуации, в которой многие наверняка совершенно потеряли бы голову и отдали бы недвижимость ровно за ту сумму, что требовалась для скорейшего избавления от опасности.

– Да, восемьдесят пять, – сказал Мухин. – А что, что-то не так?

– Нет, я просто уточнил.

– Так, – продолжил Мухин. – А площадь квартиры – сорок семь метров. По сегодняшним ценам за девяносто, даже за сто она уйдет легко.

– В каком состоянии квартира? – спросила Галина.

– Думаю, в более-менее нормальном, – ответил Владимир.

– Тогда решено, – сказала Галина. – Я ее беру. Оформляйте документы прямо сейчас.

– А в департамент жилья вы сами поедете регистрировать сделку? – сказал Мухин. – Можно для вашего удобства оформить доверенность на совершение этих действий на кого-то из сотрудников. Чтобы вам время не тратить.

– Это было бы удобно, – сказала Галина.

– Значит, так. Квартира пришла на фирму сразу от трех посредников единовременно, – сказал Мухин. – И среди них фигурирует вот – Владимир Святославович. Тогда, не знаю, может, на него и оформить доверенность? Или вы, Владимир Святославович, тоже заняты?

– Мне было бы спокойно, – сказала, вставая, Галина, – чтобы доверенность была оформлена на Владимира Святославовича. Как вы на это смотрите, Владимир Святославович? Вы окажете мне услугу, съездите в департамент?

– Э-э, да, – сказал Осташов.

– Ну, тогда мы все решили, – подвела итог Галина. – Деньги наличными я сейчас занесу. Оформляйте бумаги.

– Галина Сергеевна, ваш паспорт нужен, – сказал Мухин тоном, извиняющимся за то, что он вынужден иметь дело с личным документом босса. – И еще потом ваша подпись понадобится, чтобы нотариус заверила. Мы ее сейчас мигом сюда.

– Очень хорошо, – она вынула из сумочки паспорт, отдала его Мухину и вышла из комнаты.

Владимир, посидев еще несколько секунд в лихорадочных размышлениях по поводу своего назначения, ринулся за Галиной, сначала – в зал, потом – в коридор, но упустил ее. Край синего делового костюма мелькнул в двери приемной директорского кабинета.

Как происходило составление документов на продажу квартиры Кукина, как Иван вносил в нужные места свою подпись после того, как получил заветную пленку (а он ее получил) – всего этого Осташов не видел. Для Владимира не это было сейчас важно. Он вышагивал взад-вперед в коридоре, у двери в приемную гендиректора, куда его не пустил бравый молодчик в кожаной куртке, и ждал, когда появится Галина, чтобы объясниться с ней.

Осташову было очевидно, что она определила его генеральным директором по личным мотивам и, видимо, в расчете на дальнейшее развитие их отношений. И получалось, что, приняв должность, он, тем самым, признавал и одобрял подобный ход событий. Чего в действительности и помину не было. Владимир чувствовал себя обязанным заявить об этом Галине без отлагательств. Он не хотел обманывать ее.

Интересно, думал Осташов, чем она там так сильно занята? Почему этот бычара не пустил даже меня, гендиректора?

Владимир в первый раз подумал о себе как о генеральном директоре фирмы, и его охватили смешанные чувства. С одной стороны, он взмыл вроде бы незаслуженно. А с другой стороны, было чрезвычайно приятно ощутить себя кем-то, кто не будет ожидать указаний и команд от других людей, не будет зависеть от чьего-то одобрения или неодобрения. Он, черт возьми, теперь сам генеральный директор! Потрясающее, окрыляющее чувство! Жаль только, что от этой перспективы придется отказаться.

Тип в кожанке спросил: «По какому вопросу?» – вспомнил Осташов краткий эпизод минутной давности. Видимо, он ее телохранитель. Свой собственный ответ Владимир дословно вспомнить не смог – настолько он был невнятным. Ну а что можно было ответить? Не рассказывать же было какому-то мордовороту про сексуальную связь с владелицей фирмы, про… ну и про все прочее. Так, надо бы придумать какой-то повод, какое-то хотя бы мелкое и дурацкое, но вполне официальное дельце, чтобы немедленно поговорить с Галей.

Внезапно Осташова осенило. Он метнулся в отдел купли-продажи, вот и комната переговоров, Владимир без стука вошел. За столом сидели его друзья Наводничий и Хлобыстин, его недруг Кукин, знакомая нотариус и Мухин. К нему-то и обратился Владимир, оставив без внимания всех остальных:

– Александр Витальевич…

Мухин истолковал секундное затруднение в речи Осташова как нежелание говорить при всех, с готовностью вскочил со стула, ухватил Владимира под локоть, сказав: «Да-да, пойдемте, Владимир Святославович, хотели мне что-то сказать?» – и повлек его за дверь.

Во мгновение ока они оказались в зале, где было еще больше людей.

– Да можно было и не выходить, – сказал Осташов, сопротивляясь Мухину, который потащил было его еще дальше, в коридор.

– Вот какое дело, – Владимир твердо остановился и сам взял неуемного начальника отдела за локоть. – Если паспорт Гали… Галины… э-э…

– Сергеевны.

– Галины Сергеевны. Если ее паспорт уже не нужен, то дайте его мне, я ей передам, – взгляд Осташова упал на руку Мухина, в которой как раз был паспорт – правда, неизвестно чей.

Мухин сощурился, как всегда делал, когда напряженно размышлял, его рука с паспортом начала движение к руке Владимира, но тут же отдернулась.

– Ее данные уже в документах, – сказал Мухин, – но сейчас вот нотариус, может быть, захочет еще раз все проверить и сличить, поэтому… я лучше немного попозже… да я сам передам. Зачем вам беспокоиться? – он улыбнулся подчеркнуто вежливо, но, вместе с тем, с еле уловимой долей превосходства и высокомерия. Осташов, однако, не придал этому значения.

– Но, кстати, очень вовремя вы подошли, – вновь деловито засуетившись, сказал Мухин. – Пойдемте в переговорную, там вы тоже ведь должны расписаться – в доверенности на регистрацию сделки.

Наспех поставив свою подпись в документе, Владимир вернулся к двери приемной, по-прежнему не имея веской причины для того, чтобы прорваться к Галине.

Впрочем, вскоре неулыбчивый тип в кожаной куртке вышел в коридор, а за ним и Галина в компании нескольких других, неизвестных Владимиру личностей. Осташов увязался за ними. Галина шла в плотном кольце людей, облик которых не располагал к тому, чтобы, к примеру, похлопав кого-нибудь из них по плечу, сказать: «Мужики, я на секунду заберу у вас моего шефа, нам надо кое-что обсудить».

Вся команда вышла на улицу, сопровождаемая у входной двери преданным взглядом престарелого мужчины – нового, взятого на место Хлобыстина охранника; его бодряческий вид как бы говорил, мол, нам-то что, новый хозяин – так новый, мы свою службу знаем.

Компания сразу спустилась с крыльца и остановилась у черного тяжелого «Мерседеса». Они что-то еще обсуждали, и Осташову ничего не оставалось, как отойти в сторонку и ждать, когда Галина освободится.

От нечего делать Владимир стал наблюдать, как двое работяг в телогрейках перестилают крышу на крыльце офиса. Один отпиливал от досок излишек и затем подавал отмеренные куски напарнику, стоявшему на приставленной к стене лестнице, и тот приколачивал доски к несущим брусьям.

На крыльце появился Мухин. Он любезно кивнул Осташову и, тут же отвернувшись, направился к компании, окружившей Галину. Остановившись в паре шагов от них, он стал внимательно, но не вызывающе, а так, исподлобья, украдкой, рассматривать собеседников Галины. Владимир видел, как один из них, по виду и поведению главарь (это был Ребунков), поморщился, бросив взгляд на работягу, который в этот момент от всей души вколачивал в доску очередной здоровенный гвоздь. Похоже, грохот мешал беседе. Мухин тоже заметил недовольство на лице главного и мгновенно отреагировал.

– Ребята, – обратился он к рабочим, – вы же видите: начальство беседует. Неужели нельзя забивать гвозди без шума?

«Ребята» переглянулись и глубоко задумались – видимо, над вопросом, можно ли забивать гвозди без шума. А главарь и все остальные в этот момент замолкли и посмотрели на Александра Витальевича. Чем тот незамедлительно и воспользовался. С почтительной миной на лице он подскочил к Галине, протянул ей паспорт, сообщил, что ее задание полностью выполнено, и спросил, не будет ли других распоряжений. Осташову было хорошо видно, как Галина поблагодарила его с одобрительной улыбкой и, взяв паспорт, отвернулась. Отвернулись и все остальные, кроме одного – человека в темном пиджаке и с безукоризненно завязанным желтым галстуком. Он на пару секунд задержал свой оценивающий взгляд на Мухине и только затем, составив, судя по всему, какое-то мнение насчет начальника отдела, отвернулся.

Стараясь не смотреть в сторону Владимира, Мухин с достоинством удалился в офис. Таким образом, он дал понять, что четко различает, кто владелец фирмы, а кто «всего лишь» гендиректор. Осташов на это только усмехнулся. Владимира всегда забавляло, как он называл это, мухинское виртуозное владение языком в заднице начальника.

А тем временем к фирме подкатила черная легковая иномарка без знаков, указывающих на фирму-производителя. Сам Осташов не разбирался в автомобилях настолько, чтобы понять, что это за машина.

Из иномарки вышли два стриженных «под ноль» парня в коротких темных дубленках. Один остался у автомобиля, а второй повел себя так же, как несколько минут назад Мухин – направился к группе, стоявшей около «Мерседеса», но, не дойдя двух шагов, остановился и стал ждать возможности обратиться к кому-то из присутствующих.

И эта возможность очень скоро представилась: Галина распрощалась со своими собеседниками и пошла к офису. Парень в укороченной дубленке подошел к тому, кого Владимир справедливо определил как главаря шайки, и они о чем-то тихо заговорили.

Осташов отвлекся от наблюдений за темными личностями и, перехватив Галину на пути к двери фирмы, сказал:

– Галь… – Она вскинула брови. – Э-э… Галина Сергеевна, – она кивнула, дескать, да, так будет правильней. – Я хотел кое-что сказать… по вопросу того, что я стал генеральным директором.

– Конечно-конечно, – ответила она. – Зайдите в ваш кабинет через минут пять, мне там надо сделать один звонок.

Галина скрылась в офисе, а Осташов нервно прикурил вторую сигарету. Что-то тут не то, подумал он. Она стала какая-то другая. Может, вообще не стоит говорить с ней на тему «отношений»? Может, пусть все идет, как идет?

Между тем, Владимир услышал, как главарь, то есть Ребунков, он же Ребус, сказал:

– Ну ладно, Зуб, по этим вагонам я все понял, – Осташов посмотрел в сторону главного и увидел, что тот обращается к парню в дубленке. – Ты теперь мне скажи, как насчет этого козла, Ананьева, из игрового клуба?

– Уже все нормально, – ответил Зуб. – Ананьев чисто… сердечно раскаивается. И реально сам, добровольно хочет побазарить. – Он подошел к своему неопределенной марки автомобилю и, открыв багажник, жестом пригласил Ребункова заглянуть внутрь.

Кирилл подошел к иномарке и заглянул. Если бы на месте Ребункова стоял Осташов, то он увидел бы, что в багажнике лежит связанный клейкой лентой по рукам и ногам мужчина в деловом костюме, рот его был залеплен той же, широкой коричневой лентой.

– Ну и чего? – спросил Ребунков у своего сподвижника в дубленке.

– Чего? Вот. Ты же просил состыковать вас.

– Зуб, – сказал Кирилл и вздохнул. – Я вообще-то имел в виду, что хочу поговорить с ним по телефону. Надо было обеспечить наш базар чисто по телефону.

– А, – понимающе сказал Зуб и, взяв из руки Ребункова мобильный телефон, быстро набрал номер.

Через пару секунд из багажника раздалась трель телефонного звонка, и Зуб вернул трубку своему шефу. Кирилл уставился на свой телефон.

– А теперь чего? – Ребунков недоуменно заглянул в багажник.

– А! – спохватился Зуб.

Он достал из кармана выкидной нож, раскрыл его, наклонился к связанному мужчине, разрезал ленту на его руках и сказал ему:

– Тебе звонят – значит, надо ответить, ты понял?

Мужчина, трясясь и косясь на бандитов, стоящих у машины, энергично закивал, достал из своего кармана мобильный аппарат, приложил трубку к уху и, похоже, забыв с перепуга, что рот залеплен, промычал что-то, напоминающее «Алле».

– Бля, Ананьев, ты будешь говорить или нет? – спросил Зуб, и было заметно, что он близок к тому, чтобы потерять терпение.

Ананьев вновь истово закивал головой и, резко сорвав полоску липкой ленты со своего рта, проорал одновременно от боли и от горячего желания скорее ответить:

– А-а-алле!

– Ну вот, теперь все чин-чинарем, – сказал Зубу Ребунков и, направившись к бронированному «Мерседесу», сказал в телефон: – Алле, это Ананьев?

– Да-да, Ананьев, слушаю вас! – ответил Ананьев.

– Добрый день, Ананьев! – улыбнулся в мобильную трубку Ребунков, усаживаясь вместе с соратниками Михаилом и Романом Витольдовичем в черный «Мерседес».

Крышка багажника с силой направленная пятерней нависшего над Ананьевым Зуба с громким хлопком закрылась, и Ананьев оказался в кромешной тьме.

Впрочем, Осташов не видел конца этой сцены, поскольку в данный момент уже открывал дверь кабинета гендиректора, своего нового кабинета.

Галина сидела в кресле за столом. Она предложила Владимиру сесть напротив, в кресло для посетителей.

Он занял место, пытаясь успеть в последний раз прокрутить в голове слова, которые собирался сказать ей, но слова мешались в кучу и путались, и когда она с выражением сдержанного ожидания на лице посмотрела на него, Осташов замямлил:

– Я вот что хотел… Ты… вы… вы назначили меня генеральным директором. Фирмы. Но…

– Но?

– Но дело в том, что мы… то есть вы… в общем, я… я не хотел бы, чтобы это было одолжением… в смысле – в личном плане.

– Понятно, – просто сказала Галина. – А это и не одолжение. И уж тем более, ни в каком не в личном плане. И, кстати, очень хорошо, что мы с вами сразу прояснили этот вопрос. Я назначила вас, потому что наслышана о ваших деловых качествах. Вам удавалось достаточно эффективно и честно работать в области купли-продажи недвижимости рядовым сотрудником. И я надеюсь, что вам удастся так же честно и эффективно управлять коллективом фирмы.

Да, она определенно стала другой, перед Владимиром сидела совсем не та Галина с вечно распущенными длинными волосами, которой он знал ее. Это была уверенная в себе, спокойная, рассудительная и волевая женщина с короткой деловой стрижкой. Это была бизнес-леди.

– А если вам не удастся честно и эффективно работать, – продолжила она, – я вас уберу с этой должности и поставлю на нее кого-нибудь другого. Незаменимых мужчин не бывает. Более конкретно по самой работе мы поговорим, наверно, завтра, на совещании в узком кругу – с участием начальника отдела продаж и начальника отдела аренды. Предупредите их об этом.

Галина собрала со стола помаду, зеркальце, пудреницу и положила их в свою сумочку, она, видимо, больше не собиралась задерживаться в кабинете.

– А теперь… вам, наверно, пора уже ехать в департамент недвижимости. И у меня тоже дела.

Осташов встал с кресла.

– Да, и вот что, – сказала она. – Возможно, это само собой разумеется, но я все-таки скажу: сюда, на работу, вам надо будет приходить в костюме и галстуке, как полагается гендиректору, а не как сейчас.

Владимир смущенно одернул свой обвисший серый свитер под курткой.

– Курить в рабочих комнатах офиса запрещается, как и раньше. Завтра объявите, пожалуйста, об этом сотрудникам. Запрещается всем, и вам, в том числе. Ну, вот, пока, кажется, все. До свиданья.

* * *

– А пленку для Махрепяки я сделал просто, – весело сказал Осташову Наводничий, когда они ехали на Зеленый проспект, в департамент недвижимости. – Положил на диван карточку, которая еще у меня, и снял ее на свежую пленку! Получился тот же кадр. Качество я думаю, конечно, паскудное, но это неважно. Я так рассуждал: Махрепяка глянет эту пленку на свет, увидит меленько свое голое тело и рядом голой… – Василий запнулся. – Ну в общем, в итоге так и получилось.

– А когда ты ему карточку отдашь?

– Как договорились… А, ты даже не знаешь? Ну да, ты же все бегал там по офису к этой Гале.

– Короче, – сказал Владимир.

– Короче, вот сейчас подпишет окончательный документ в департаменте – и отдам ему. А что, ты что-то еще придумал насчет карточки?

– Нет, просто спросил.

– Слушай, Вованище, – сказал Наводничий. – А все-таки лучше бы ты взял свою положенную долю. Это же две штуки баксов. Мне просто как-то неудобно даже, мы же вместе эти бабки у Махрепяки… заработали. Скажи ему, Гришаня, чего молчишь?

– Бубенть, Вовец, правда, чего ты? Это нехилое бабло, даже при твоей теперешней должности.

– Я сказал, что не возьму – значит, не возьму. Между собой их разделите.

– Ну ты можешь сказать, почему нет? – снова вступил Василий. – Уже даже такому, как ты, упертому созданию, должно быть понятно, что с Анькой у тебя – все, песец – полярный зверь. Твоя Анька, она уже в прошлом, а деньги – это, считай, тебе компенсация за моральный вред от нее. Ну неужели я не прав? Скажи вот мне, на что это теперь может повлиять: возьмешь ты эти долбанные две штуки, или нет?

– Может, ты и прав, но на мое решение это не влияет. Я эти деньги не возьму.

Глава 34. Железная дорога

Осташов сдвинул вниз фрамугу вагонного окна, высунул голову наружу, зажмурился и с удовольствием подставил под поток встречного воздуха сначала лицо, потом затылок, потом открыл глаза. Большая часть состава находилась позади; Владимир смотрел и не мог насмотреться на завораживающее зрелище, умиротворяющее и одновременно бодрящее, – на то, как поезд, изогнувшись дугой, неспешно двигался мимо многоэтажных жилых домов с горящим светом в окнах. Люди в квартирах доедали свои ужины, укладывали детей спать, смотрели по телевизору фильмы на сон грядущий, а он уезжал, его ждало очень важное дело.

Зеленый цвет вагонов, как и цвет листвы на деревьях, возникающих тут и там вдоль путей, был различим лишь в свете фонарей. В сгущающихся сумерках взгляд Осташова притягивала то горящая неоном малиновая надпись «Москва» на удаляющемся здании вокзала, то ярко-белое, надо думать, совсем недавно освеженное краской название фирменного поезда – «Курский соловей», – которое высвечивалось на боку каждого очередного вагона, попадающего под лучи тех же фонарей.

Состав еще не успел разогнаться, но струи вечерней прохлады все равно стали холодить голову, и Владимир вернул ее в уютный мирок вагона.

В проеме двери соседнего купе появилась проводница, она попросила его занять свое место и приготовить билет.

Он шагнул из коридора в свое купе, где за столом собиралась перекусить семья – мужчина, женщина и их сын лет десяти. Владимир отдал с порога билет проводнице и, покончив, таким образом, с формальностями, взмахнул на свое верхнее, уже застеленное место, и с удовольствием растянулся. Проводница сложила его билет вчетверо, вложила в кармашек своей сумочки, затем проделала то же самое с билетами попутчиков Осташова. Когда она вышла, отец семейства предложил ему присоединиться к их трапезе, но Владимир отказался, мол, только что из дома, сыт, и, пожелав им сверху приятного апатита, уставился в потолок, надеясь, что удастся быстро заснуть.

Да, пожалуй, это было бы очень на руку – хорошенько выспаться и проснуться на утро со свежей головой. Но, как назло, спать нисколько не хотелось. «Ничего, – подумал он, – поваляюсь-поваляюсь и отключусь. Хотя буду я вообще спать, или не буду, по большому счету не так уж и важно. И неважно, будет ли завтра время поесть, или весь день буду голодным, – все это не имеет никакого значения, все это такие мелочи. В любом случае то, что надо сделать в Курске, будет сделано. Как и запланировано – за один день. А вечером сяду на „Соловья“ и – обратно в Москву. Господи, какой это кайф быть свободным! Какой кайф делать то, что хочешь!»

Что правда, то правда, теперь Осташов действительно был свободен – прежде всего, от своей последней должности: дней десять назад он с треском вылетел из кресла руководителя и вообще из фирмы «Граунд+».

И был этому лишь рад. Он был доволен своим увольнением даже более чем внезапным назначением на пост гендиректора несколько месяцев назад.

Кто бы мог подумать! А ведь еще зимой, освоившись с потрясением, связанным с изумительным карьерным взлетом, он полагал, что это надолго, на годы.

Впрочем, все с самого начала пошло как-то не так.

На следующий же день после назначения к нему в кабинет ввалился Хлобыстин. Сейчас, глядя в белый потолок купе, Владимир увидел эту картину четко, словно на экране в кинотеатре.

– Во, гляди, принес тебе твой ящик с красками, – сказал Григорий и со стуком поставил на пол у стола мольберт.

– О! А я и забыл про него, – ответил Осташов. – Он, значит, у тебя был?

– Ну да. Когда нас отсюда выперли – помнишь? – мы нажрались, и ты у меня заночевал, а потом еще с утра пивом с Васей похмелялись, и ты забыл взять этот ящик…

– Мольберт.

– Ну да. Э-эх, – Хлобыстин плюхнулся в уютное кресло напротив стола. – Ну?

– Что «ну»?

– Ну чего?

– Нет, Гриш, я – пас.

– Почему?

– Первый день на работе, и сразу напипениваться?

– Как раз в первый день – оно самое но. На радостях. Надо же твою должность обмыть. Бубенть, ты что, каждый день генеральным директором какой-нибудь фирмы становишься?

– Нет, не могу. А главное, настроения как-то нет. Не знаю, почему нет, просто не хочу, короче, и все.

– Ладно. Как скажешь. А мне-то можно обмыть мое возвращение на должность? Или взять старого дружбана обратно на работу у тебя тоже нет настроения?

– Да нет, почему? Конечно.

– Ну тогда давай, прикажи Катьке – она, я как понимаю, у тебя в секретаршах?

– Ну-у, да.

– Ну вот, скажи, пусть тащит стаканевич, я клюкну, – Григорий достал из-за полы куртки бутылку вина.

– Так, стоп. Давай не здесь. Сегодня, скорее всего, Галя приедет, я не в курсе когда, но приедет точно. Может, всякие совещания будет здесь устраивать и э-э… Правда, Гриш, извини, но здесь пить не надо.

– А-а. Так бы сразу и сказал. Ладно. Ну тогда я пошел.

– Ага, давай.

– Так я, значит, принят на работу? – спросил Хлобыстин, задержавшись в дверях.

– Ну естественно, о чем ты спрашиваешь?

– Зарплата с сегодняшнего дня начинает капать?

– У-у-э, да. Хорошо.

Однако в конце рабочего дня Хлобыстин, уже под хмельком, вновь заявился в его кабинет, и они выпили. И с тех пор стали выпивать в офисе довольно часто, не заботясь о том, чтобы этого не замечали сотрудники. Григорий нередко опаздывал и даже прогуливал работу, и это сходило ему с рук, и об этом тоже знали все в «Граунд+», что авторитета Владимиру не добавляло. Перестроить отношения с Хлобыстиным по поводу своего нового положения, таким образом, Осташов не мог. Да, собственно, и не хотел: дружеские отношения были для него превыше.

Месяц спустя, однако, ситуация разрешилась сама собой: Галина Сергеевна, появившись в офисе без предупреждения, застала Григория на посту в стельку пьяным и тут же уволила. Возможно, и Осташова ждала бы та же участь, но его по стечению обстоятельств в тот момент на месте не оказалось.

Уроком ситуация с Григорием Владимиру не послужила. Он не стал принципиально менять взаимоотношения и с другими сотрудниками фирмы. Ия Бадякина и некоторые другие пользовались этим вовсю, вели себя с ним запросто, будто он им не более чем приятель, который не имеет ни малейшего морального права критиковать их и, тем паче, наказывать за промахи и откровенное пренебрежение обязанностями. Они отлынивали от дежурств в офисе. Брались только за тех клиентов и те варианты квартир, которые считали выгодными. Затем стали постоянно занижать комиссионные фирмы – под предлогом того, что-де у покупателя не хватает средств и он готов отказаться от сделки, и уж лучше, мол, хоть полтысячи долларов из него выцарапать, чем совсем его потерять.

После одного из подобных случаев Мухин, остававшийся начальником отдела купли-продажи, настоял на разбирательстве, подозревая Ию в сговоре с клиентом. Он привел Бадякину в кабинет Осташова, на глазах которого они затеяли долгую и не вполне корректную дискуссию. Александр Витальевич доказать своих обвинений не сумел (как, впрочем, и Ия не доказала своей правоты), и обессиленный этой затянувшейся руганью Владимир, промолвив что-то о важности доверия в коллективе, отпустил Бадякину с миром, а Мухина попросил больше не устраивать скандалы без повода.

Концовка была такой.

– Короче, Вов, я пошла, а эту муху я б на твоем месте давно уже пришлепнула! – Ия вышла из кабинета и хлопнула дверью.

– Вы слышали, что она сказала? – затараторил Александр Витальевич. – Да она же хамка! И она ворует! Я все равно уверен: она договаривается с клиентами и ворует!

Дверь кабинета резко распахнулась.

– Что ты сказал? – Бадякина (видимо, она намеренно задержалась у двери и подслушала) смотрела на Мухина с яростью. – Значит, ты теперь меня за спиной будешь воровкой называть?! Вот что, Вова дорогой, выбирай: или я, или он!

«Да? – с тоской подумал Владимир. – А кто будет с тобой, с такой хабалкой, контачить? Я что ли? Нет уж, Мухин мне нужен». И он попросил обоих успокоиться и продолжать работу.

В глубине души Осташов вроде бы сознавал, что так действовать, или лучше сказать, бездействовать, не годится, что подчиненные садятся ему на шею, и если так и дальше пойдет, то вскоре придется забыть о какой бы то ни было дисциплине. Но отстаивать свои интересы ему было неловко, он считал, что люди сами должны понимать, как они должны трудиться и общаться с начальником, пусть и нежданно выскочившим из их рядов.

Впрочем, некоторые из сотрудников и впрямь работали на совесть и соблюдали субординацию. А наиболее результативные маклеры (они, во главе с их негласным лидером вечно хмурым Битуевым, очень скоро стали держаться в коллективе обособленной группой) и вовсе взяли за правило разговаривать с Осташовым не иначе, как в высшей степени почтительно, с подчеркнутым уважением, но одновременно и предельно деловито, сухо, даже холодно.

И это при том что Владимир, так ему казалось, должен был стать им опорой и чуть ли не другом после того, как своим приказом беспрецедентно увеличил долю маклеров, получаемую ими из чистой прибыли, – 50 процентов со сделки. Мухин противился нововведению, как мог, написал докладную записку владелице фирмы, но Галина Сергеевна полностью доверила ведение дел Осташову, и отмахнулась от Александра Витальевича, считая, что он просто не может спокойно выносить, что подчиненный в одночасье обошел его и стал гендиректором.

Весомо увеличив заинтересованность сотрудников, Осташов почел это главным и единственным, что, по его мнению, требовалось сделать для успешной деятельности фирмы, и решил, что такой смазки достаточно, чтобы механизм работал бесперебойно и с нарастающими оборотами. Каждодневные заботы и волнения Владимир спихнул на Мухина, а сам стал запираться в кабинете и, глядя в окно, предаваться тоске по утерянной любви. А нередко и вообще не приходил в офис – тосковал дома, или бесцельно шатался по центру города.

Между тем, обороты фирмы постепенно убавлялись. Лодыри жили припеваючи, получая крупный куш с каждой сделки, и совершенно обленились, а те, что и раньше хотели и умели трудиться, не могли прыгнуть выше собственной головы и уже не обеспечивали прежней прибыли – все по той же причине: потому что фирма возвращала им половину заработанного.

Кончилось эта история плачевно. В мае, ярким, но прохладным днем, группа сотрудников во главе с Битуевым явилась в кабинет Осташова с требованием: немедленно повысить их проценты со сделок до 80 – либо они покидают фирму. Это был ультиматум. Причем ультиматум, как очень быстро выяснилось, рассчитанный на отказ со стороны Осташова. Владимир растерялся и обещал подумать. Но думать было поздно, через десять минут, в течение которых он пытался осознать происходящее с призванным на подмогу Мухиным, секретарша Екатерина, посланная за Битуевым, чтобы тот объяснил мотивы демарша, вернулась с известием, что все бунтари уже покинули офис, оставив заявления об увольнении по собственному желанию…

– А чего им?! – прокомментировал Мухин. – Конечно! Они наколотили денег и теперь сами откроют себе фирму. На кой им с нами делиться? А я ведь предупреждал! Я ведь говорил! Людям надо давать такую зарплату, чтобы им только на жизнь хватало, ну, плюс некоторым еще чуть-чуть. И все, и ни копейки больше! Чтобы они голову не могли поднять, чтобы только пахали и пахали. А вы что сделали? Вы же, Владимир Святославович, собственными руками им денег на свободу отвалили – этим вашим приказом про пятьдесят процентов!

Отдел купли-продажи недвижимости, а с ним и вся фирма в целом (отдел аренды всегда был в «Граунд+» лишь вспомогательным) оказались в кризисе и были практически парализованы.

Госпожа Окрепилова, узнав о ситуации, пришла в ярость. До сего момента она не очень-то вникала в проблемы принадлежащего ей агентства, уверенная в том, что Осташов и сам отлично справляется. Она не тревожилась по поводу плавно уменьшающейся прибыли: Владимир объяснял это падение приближением лета – летом-де число продаж заметно уменьшается. Мухин, у которого Галина Сергеевна проконсультировалась на всякий случай, подтвердил, что действительно так бывает всегда, с мая по сентябрь рынок недвижимости впадает в летнюю спячку. Правда, Александр Витальевич также заявил, что дело, на его взгляд, не только в рынке, и выразил тревогу насчет неумелого руководства фирмой. Но этот постскриптум она уже выслушала вполуха, главное, что она хотела выяснить, выяснилось, а стало быть, она может спокойно продолжать заниматься своей новой квартирой в Хитровском переулке.

В квартире она решила обосноваться надолго, и затеяла в ней весьма дорогостоящий ремонт, который требовал большого внимания и постоянного контроля над ходом работ. Для женщины, все еще не пришедшей в себя после безобразно распавшегося брака, это жилье стало символом новой жизни, и она с головой окунулась в хлопоты, связанные с ремонтом. Галина Сергеевна в охотку занималась отбором и заказом материалов, азартно ругалась со строителями-отделочниками, без устали носилась по магазинам, отыскивая и заказывая мебель и бытовую технику, которые могли бы занять место в ее квартире.

Узнав от услужливого Мухина о беде, постигшей фирму, Галина Сергеевна впервые восприняла его комментарии относительно молодого гендиректора всерьез и, не колеблясь, тут же отправила Владимира в отставку…

* * *

Семья, которая делила с Осташовым купе фирменного поезда «Курский соловей» давно отужинала и улеглась на боковую, и уже давно раздавался храп отца семейства с соседней верхней полки, а Владимир все лежал во тьме и не мог уснуть.

Он вспомнил, как в последний раз выходил из офиса «Граунд+» под звеневшую в ушах фразу Галины: «В ваших услугах агентство больше не нуждается, прощайте!»

Не нуждается она. Да и плевать.

Владимир неторопливо шел по одной из лефортовских улиц и с видимым удовольствием курил сигарету, держа ее в левой руке. Другой рукой он придерживал, чтобы не бил по бедру, висевший на плечевом ремне складной деревянный мольберт, который в первый же день его директорства занес в агентство Хлобыстин и который до сего дня так и стоял углу кабинета – всё как-то не получалось отнести его из офиса домой.

Свобода! Вот, оказывается, чего ему так не хватало в последние месяцы.

Было время, когда-то он шел этой же дорогой, но в обратном направлении – шел устраиваться на работу в «Граунд+» и трепетал при мысли, что его отвергнут. Но тогда были другие обстоятельства. Он себе не признавался в этом, но в глубине души знал, что место риэлтера ему нужно лишь для того, чтобы зарабатывать на жизнь. Так, перебиваться потихоньку, самому же при этом размышлять и, по возможности, предпринимать какие-то шаги, чтобы выбраться на стезю, для которой он изначально предназначен – стать настоящим большим, знаменитым художником. А свалившийся, как снег на голову, пост гендиректора предполагал иное. Во всяком случае, Осташов воспринимал эту должность как нечто иное – нечто постоянное, почти пожизненное. Как пожизненное заключение для убийцы собственной мечты. В самом деле, к чему еще он мог стремиться, став генеральным директором? Куда же выше – в его-то возрасте? Только знай себе трудись, становись солидным, состоятельным дядей…

Осташов шел по улице и улыбался.

Как и год назад, весна в Москве обозначилась внезапно, как стодолларовая купюра под ногами бредущей по тротуару нищенки. Деревья стремительно наполнились зеленой листвой, а погода стала и вовсе летней. Москвичи выглядели несколько ошалевшими и беспричинно улыбались друг другу. Хотя, возможно, у них, как и у Владимира, все-таки были причины для улыбок – просто в этот погожий майский день число таких причин на душу населения вдруг ощутимо увеличилось.

Поравнявшись с малюсеньким магазином, который назывался «Как в Париже», Владимир задержался. По сравнению с прошлым годом здесь кое-что изменилось. Витрина предлагала пиджак, но не синий с желтыми пуговицами, а малиновый, с черными. Не остались прежними и цены. Внизу витрины, на специальном постаментике, находилась табличка, на которой было написано: «Скидки», а рядом с крест-накрест перечеркнутой цифрой «1500» стояла вторая: «500».

– Надеюсь, цены в долларах? – буркнул себе под нос Осташов, припомнив неприветливую девушку-продавщицу, которая прошлой весной, стоя в дверях магазинчика, обдала его презрительно-ледяным взглядом.

Он вошел внутрь.

Вот и девушка. Несомненно, та самая. И было ясно, что она его не вспомнила. Теперь она смотрела на Владимира совсем по-другому, ее лицо выражало заинтересованность, граничащую с подобострастием. И это ему польстило. Что ж, похоже, он изменился, стал выглядеть в глазах людей другим – более уверенным, крепко стоящим на земле, знающим себе цену.

– Мне бы пиджачок, – процедил Осташов. – Который на витрине.

– Да-да, конечно, у нас есть ваш размер, – девушка засуетилась. – Пятидесятый, правильно?

– Да, полтинник, – Владимир степенно прошел к большому зеркалу, поставил на пол мольберт и снял свой новый, с месяц назад приобретенный, дорогой светлый пиджак, который с почтением приняла из его руки тут же подскочившая другая продавщица. А первая девушка тем временем уже расправила за его спиной пиджак малинового цвета (с малиновым же, чуть более светлого оттенка, подбоем).

Она слегка встряхнула пиджак, чем вызвала у Осташова, глядящего на нее в зеркало, ассоциацию с тореадором. Он сложил пальцы вместе и отставил прямые руки назад – словно склонившийся бык свои рога на тореадора направил, а затем, чуть улыбнувшись сам себе по поводу этой никому не видимой игры в корриду, пару раз чиркнул по полу каблуком, дабы сделаться еще более убедительным в роли быка. Девица-«тореро» ловким движением надела на него пиджак и, вскинув ресницы, глянула в зеркало. Глянула не на то, как сидит пиджак, а прямо в глаза Владимиру – явно с намерением сразить наповал.

По каким-то еле уловимым приметам Осташов определил, что ее взгляд, такой загадочный и зазывный, был домашней заготовкой. «Ты промазала», – подумал он, безжалостно плеснув в ответ холод своего взгляда.

Продавщица слегка смутилась.

– Как по вас шито! Очень, очень подходит! – восхищалась между тем вторая девушка.

– Да, – констатирующим тоном отрезал Владимир, – подходит. Вы доллары принимаете? – он сунул руку в карман, где были деньги, которые ему выдала напоследок Галина, и расплатился.

– Нет, вы лучше мой запакуйте, а этот пусть на мне останется, – сказал Осташов «матадорше», собиравшейся помочь ему снять новую вещь.

«Ну вот все руки заняты, теперь еще и сверток надо тащить, – подумал Владимир, покидая магазин. – На кой хрен я купил этот алый парус? Его бы надо было нацепить, когда я еще только стал гендиректором, тогда бы он был в тему. Да и вообще, в наше время это такая мещанская пошлость – малиновый пиджак! Все „крутые пацаны“ такие пиджаки носят. Господи, я ведь ни за что не хотел покупать такой пиджак себе! Да-а, я, наверно, все-таки идиот».

Вслед за магазинчиком на его пути попалась забегаловка под названием «Рюмочная», у входа в которую терлось пьяное отребье. Пропойц было трое. Один из них, в грязном до неопределимости цвета, сильно измятом пиджаке советского покроя, хрипел, отталкивая двух других:

– Не получите никаких денег, козлы! Я вам не фуфел какой-нибудь – деньги отдавать. Я вот этими пальцами микроны на токарном станке ловил. На мне весь завод держался!

Собутыльники тянули его за полы пиджака в разные стороны, стараясь одновременно обшарить пиджачные карманы.

«О, и эти ханыги тут! Как будто не год прошел, а минута», – подумал Осташов.

В этот момент пиджак ловца микронов с треском разошелся по шву спины до самого воротника, и пьянице, который держался за правую полу, удалось наконец сунуть руку в его карман и вытянуть оттуда мятые купюры. Он показал добычу своему союзнику, после чего оба бросились наутек. Бывший токарь не кинулся вдогонку, видимо, не было сил. Он снял разодранный пиджак, осмотрел его и пригорюнился. На глазах алкоголика блеснули слезы.

Владимир поставил свою поклажу – сверток со светлым пиджаком и мольберт – на асфальт, снял малиновый пиджак, накинул его на плечи неудачнику и, похлопав обомлевшего мужчину меж лопаток, кивнул ему, мол, не стоит благодарности. Затем разодрал сверток, надел свой прежний пиджак, бросил ком оберточной бумаги в урну, и двинулся дальше – вновь лишь с мольбертом на плече.

После «Рюмочной» Осташов миновал помпезный, весь из черного мрамора и позолоты подъезд банка «Дворянинъ».

За стеклом двери висела табличка «Закрыто», сама дверь была опечатана полоской белой бумаги с печатями. Осташов заглянул внутрь – в зале банка было совершенно пусто. Владимир тут же вспомнил, что, по слухам, циркулировавшим в «Граунд+», этот банк принадлежал бандиту, который оказывал поддержку владелице фирмы Галине.

«Как же кличка этого бандюгана? – Владимир наморщил лоб. – Прикольная такая кликуха». Но вспомнить не смог. «Ладно, у Гришки спрошу. И, кстати, надо будет выспросить у него, что с этим банком случилось – Гришаня всегда в курсе бандючьих новостей». Круг знакомств Хлобыстина, как к этому времени уяснил для себя Осташов (не без некоторой неприязненности), составляли в основном темные личности вполне криминального толка.

Однако ничего спрашивать у Григория не пришлось. Вечером того же дня из телевизионной программы «Город. Происшествия» Осташов узнал, почему был опечатан офис банка «Дворянинъ».

Дикторша сообщила, что «неоднократно судимый Кирилл Ребунков, он же Ребус, был сегодня убит выстрелом в голову в своей машине». Преступление было охарактеризовано как дерзкое, потому что произошло в Среднем Каретном переулке – в непосредственной близости от Петровки, 38. По неподтвержденным данным, добавила дикторша, Ребунков подъехал туда на своем «БМВ» для неофициальной встречи с одним из офицеров ГУВД Москвы.

Через день Владимиру позвонила Ия Бадякина.

Она не знала, как, впрочем, не знал и Осташов, что как раз в это время крупный авторитет в области сохранения мертвых человеческих тел, старик Русанов, срочно вызванный на вторую работу по случаю щедрого заказа, включил свет над холодным столом, на котором лежало тело Ребункова. Выстрел пришелся в затылок, так что задача перед облаченными в белые халаты Алексеем Алексеевичем и двумя его помощниками стояла простая: восстановить прижизненный облик погибшего, чтобы родные и близкие могли увидеть его при последнем прощании в открытом гробу.

Бадякина, перво-наперво, спросила Владимира, слышал ли он о смерти Ребуса. Ответив положительно, Осташов по ее вздоху и протяжному «А-а» сообразил, что несколько разочаровал ее, – тем горячей она поведала ему о последних, непосредственно связанных с этой смертью, событиях, происшедших в «Граунд+». Взахлеб, охая и ахая от распиравшего ее желания посплетничать, она рассказала, что фирму посетили два человека; одним них был строгий мужчина, которого она первый раз видела еще зимой, вместе с Ребусом, когда тот приезжал, чтобы выгнать Букорева и передать агентство его бывшей жене Галине.

– Так вот, я как раз случайно зашла в приемную, к Катьке, и слышу, наша Галина Сергевна у себя в кабинете на кого-то наезжает. Про что вякает, не слышно, но слышно, что ругается. А потом оттуда выходит этот тип. Тихий весь из себя такой, только глаза – ужас! Страшные! Он так глянул на нас с Катькой – у нас мурашки по коже. А вместе с ним – второй, амбал такой, еле в дверь вылез. А за ними Галина выскакивает, вся красная, как свекла, и говорит этому, который со страшными глазенками: «Вы Кирюшу никогда заменить не сможете, у него сердце было, а у вас – нет». А он ей: «На скорость пули это не влияет». И говорит потом еще типа: у меня есть сердце, потому что я только подпись на документах с вас взял о передаче фирмы, а в сейф к вам не заглядывал, а вы, дескать, с Ребусом залезли, помните, когда мужа выгоняли? «Или, говорит, раз уж мы все равно бессердечные, может, нам повторить эту сцену с гжелью, а?» И так уставился в упор на нее. Ну, Галина тогда уже рыдать начала, а он больше ничего не сказал, и они свалили. Насчет сейфа, Вов, я чего-то не въехала – какая гжель, какой сейф? Но это, короче, детали, главное то, что – все, трындец Галине! Отняли у нее фирму! Она сама нам с Катькой подтвердила, когда мы ее минералкой отпаивали… А хочешь знать, кто стал теперь генеральным? Нам потом девчонки рассказали, что эти мужики не сразу ушли, а еще в отдел зашли и сказали, что теперь генеральным директором будет – ты сейчас припухнешь – Мухин! Говнюк этот! Представляешь?! И сказали, что они в курсе, что дела на фирме хреновые, и что теперь новый генеральный директор должен навести тут порядок, и что все должны это понимать и быть готовыми. А я, главное, помню, еще подумала, откуда они в курсах про наши дела? Может, думаю, им Галина докладывала. А девчонки в отделе потом говорили, что эти бандюки Мухина в сторонку отвели – поговорить и, знаешь, так с ним все это, как будто он для них свой чел. Ну тогда до меня уже доперло, откуда им все известно. Это он им докладывал, а не она, врубаешься? Давно на них, наверно, работал. Ну вообще дела, да?

– Да. Ну, ладно. Что ж теперь? Ты не паникуй, как-нибудь все наладится, – сухо ответил Осташов.

– Ага! Хрена у меня что с Мухиным наладится! Я с ним как назло перед этим еще раз полаялась… Слушай, Володь, а ты работу в другой фирме уже нашел?

– Я себя ни в какой фирме, честно говоря, не вижу.

– Да брось ты. Хотя бы начальником отдела-то тебя возьмут, раз ты даже гендиректором был. Ты же в других местах не будешь говорить, что ты не справился и тебя выг… ну, это, уволили. Скажешь, что хозяева на фирме сменились и взяли на главную должность своего человечка, это все поймут – обычное дело.

– Ладно, Ия, чего об этом говорить? Я никуда соваться не хочу. Сейчас по крайней мере.

– Ну отдохнешь месяц-два, тогда все равно же куда пристроишься. Я хочу сказать, что ты уж тогда старых друзей-подруг не забывай.

– Ты не поняла. Я, наверно, нечетко сказал. Я не собираюсь больше в недвижимости работать. Не хочу. И не буду.

– А чем будешь заниматься?

– Посмотрим. Пока деньги мало-мальски есть на ближайшую жизнь, а дальше видно будет.

* * *

«Курский соловей» замедлил ход и вскоре остановился. За окном в тусклом свете фонарей виднелась пустая платформа.

Из-за прикрытой двери купе послышались голоса, шаги по коридору, скрип и хлопанье вагонных дверей – кто-то высаживался. Владимир решил воспользоваться остановкой, чтобы покурить на свежем воздухе, но когда он добрался до выхода, проводница уже с лязгом накрыла ступени металлической крышкой с ромбиками рифления и захлопнула дверь.

Курить пришлось в тамбуре.

Оставшись в одиночестве, он снова задумался о своей работе в агентстве недвижимости и попытался оценить ее в целом – получилось, что похвастать-то нечем. Как ни крути, должность генерального директора он не потянул. Завалил к чертовой матери все, что только можно. Хотя, поспешил успокоить себя Осташов, не больно-то и надо было. Если было бы очень надо, он бы совсем по-другому отнесся к этому делу. И курсы по менеджменту при Гильдии риэлтеров прошел бы, и сотрудников своих в таких ежовых рукавицах держал бы, что они бы и пикнуть не смели, не то что вламываться без стука к нему в кабинет, когда вздумается, чтобы стрельнуть сигаретку. И уж тем более, ни один человек не помыслил бы выдвигать наглые ультиматумы. Работали бы, как миленькие, за свои десять-пятнадцать процентов. «Рубите тростник, негры! Работайте-работайте: солнце еще высоко!» – вспомнил он излюбленные реплики Мухина. А кому не нравится – пошли вон! Козлы!

Господи, и чего я так злопыхаю? Давал же себе слово не думать больше о работе в агентстве. Уже ведь вроде бы разобрался с этим гендиректорством. Просто руководить людьми, заставлять их пахать, постоянно вариться в их гуще – это не для меня, а сами люди тут не при чем. В конце концов, в личных делах, как показало общение с Аньчиком, тоже никогда расслабляться нельзя, как бы ты ни любил свою пассию и как бы ни доверял ей. Черт! Какого хрена я опять о ней стал думать? Тоже ведь обещал себе – перевернуть страницу и забыть.

Переключившись на эту, все еще болезненную тему, Владимир закурил вторую сигарету, хотя вторая уже, несомненно, была лишней: в замкнутом пенале тамбура не было ни малейшей вентиляции, и дым от первой сигареты плавал в спертом воздухе слоями. Осташов почувствовал отвращение к себе за то, что продолжал курить, но все-таки не бросил окурок. Потом он догадался открыть дверь, ведущую к соседнему вагону. В тамбур ворвался шальной грохот колес, слишком оголтелый для утомленного бессонницей курильщика, зато стало несколько свежее.

Владимира душила обида на судьбу за то, что его самая главная любовь, любовь, как ему казалось, всей его жизни, обернулась ничем, пшиком, холостым выстрелом.

Самую последнюю, отчаянную попытку перебороть ход событий в истории своей любви Осташов предпринял совсем недавно, в марте. Вопреки всем доводам разума. Когда уже не оставалось никаких предлогов для иллюзий, и было предельно ясно: Русанова наглухо захлопнула свое сердце перед ним.

Попытке навязать-таки себя Анне предшествовало трехдневное тихое пьянство в одиночку, закончившееся другой попыткой – попыткой самоубийства.

Отчего он тогда особенно «по-черному» запил? Этого, пожалуй, Владимир и сам бы не смог однозначно сформулировать. То ли из-за особенно морозных и хмурых дней, по вине которых ему стало казаться, что именно вот эта московская зима выдалась какой-то чересчур длинной и изматывающей и что зиме этой проклятой, скорее всего, уже никогда не наступит конец. То ли из-за того, что ему осточертело все в агентстве, и он каждый день стал остро ощущать, что занимает не свое место и вообще зря живет на земле. То ли из-за того, что по непонятной причине на него вновь накатила волна любовной одержимости, которой не было исхода… Надо полагать, повлияли все три причины.

С зимой ничего поделать было невозможно. Работу бросать тоже смысла не имело. Потому что, во-первых, на посту гендиректора он получал очень недурную зарплату. А во-вторых, чем, собственно, ему заниматься, если бросить эту работу? Словом, все помыслы и надежды на перемены к лучшему сосредоточились на Анне.

Но чем больше Осташов размышлял над тем, как, вообще говоря, ему действовать, тем отчетливее понимал, что никакие действия не помогут. И тогда-то, вместо того чтобы очередным пасмурным утром отправиться на работу, он позвонил своей секретарше Кате, сказал ей, будто бы простудился и поэтому на работу не явится, а сам пошел к ближайшему магазину за водкой. И так и ходил туда, едва трезвея, три дня кряду.

На третий день, впрочем, Владимир лишь похмелился с утра и больше не пил: водка в горло уже не лезла. Запах ее при поднесении к лицу рюмки вызывал тошноту.

Проспав весь день, Осташов очнулся разбитым и ослабленным, тело было ватным. Он с трудом поднялся, побрился, кое-как привел себя в порядок, а затем, не вполне отдавая себе отчета в том, что собирается делать, оделся и поехал на Кутузовский проспект, к дому Русановой (ее точный адрес он узнал в адресном бюро задолго до этого).

Во дворе знаменитого дома №26 по Кутузовскому проспекту Владимир сел на лавочку напротив ее подъезда, посмотрел на восьмой этаж, где были окна Русановых, и сердце его лопнуло по всем швам. Впрочем, волна жалости к себе сразу сменилась злостью – и не столько на Анну, сколько на самого себя. Он проиграл одну из главнейших игр, которые выпадают на долю человека. Он – неудачник! Лузер и аутсайдер, как любит говаривать Наводничий. И стало ясно, что со всем этим надо что-то делать – прямо сейчас.

Он принялся думать, как поступить. Подняться к ней, позвонить в дверь? И что сказать? Может, Аньчика и дома-то нет. Наверно, надо было сначала все-таки позвонить ей по телефону. Хотя – нет. Звонить бесполезно – она бы просто бросила трубку. А тогда на кой черт тут торчать?

Осташов, сгорбившись, подпер голову руками и уставился на свои зимние ботинки. Вернее, не на ботинки, а на лежавший между ними зеленый бутылочный осколок. «Вот чем можно вены порезать», – неожиданно подумал он.

Все последние дни мысль о самоубийстве постоянно возникала в его голове, но он старательно гнал ее от себя. А сейчас вдруг как-то буднично решил: ничего другого ему не остается.

Владимир огляделся, вокруг никого не было. Тогда он засучил левый рукав куртки, непослушными пальцами расстегнул пуговицу на рукаве рубашки, поднял и этот рукав, затем взял с утоптанного снега осколок и, собравшись с духом, полоснул им по тому месту предплечья, где виднелись вены. Кровь не хлынула, как он ожидал, а лишь довольно вяло засочилась из образовавшегося небольшого надреза.

Тогда он с ненавистью, надавливая уже гораздо сильнее, полоснул еще раз, и затем еще.

– Ну, вот теперь пошла веселее, – вслух сказал себе под нос Осташов.

И тут же хмыкнул. «Да, – подумал он. – очень все это весело».

Он отбросил стеклышко. Отбросил недалеко, но оно тут же пропало из виду: было время сумерек.

Владимир стал с любопытством рассматривать надрез. Рана получилась широкой, чего Осташов совсем не ожидал: он резал точно по одной линии, а не кромсал как попало, и был уверен, что бороздка должна быть тоненькой, аккуратной. А вместо этого – на тебе: мясо вывернулось двумя губищами, даже смотреть противно.

«А вообще-то больно», – пронеслось к тому же в его голове.

Кровь текла сильно, но достаточно скоро стала на глазах густеть. На ране образовался желеобразный темный бугорок, и поток существенно поубавился. Из чего Владимир заключил, что до вены он, похоже, все-таки не добрался. Или добрался, но не порвал ее, а только слегка надрезал.

Ну и чего, мысленно вопросил себя Осташов, делать дальше? Искать теперь это стекло впотьмах и – все по новой?

Нет уж, повеселился, и хватит, решил он, увидев старика и старушку, проходивших по двору метрах в двадцати от него. Интересно, заметили они, чем он тут занят, или нет? Еще позвонят в «скорую». И «скорая» его живо в «дурку» определит. А там накачают всякими лекарствами до состояния овоща. И будет он на этой овощной базе наравне с настоящими сумасшедшими валяться. А через сколько-то дней, когда выпустят, для полного счастья еще и на учет в психдиспансер поставят. Доказывай потом, что ты не псих. Черт!

Владимир, озираясь, достал носовой платок, кое-как обтер кровь с руки, потом, сложив платок, зажал им рану и полностью опустил рукав сорочки. А рукав куртки лишь приспустил, чтобы не замарать: кровь еще потихоньку текла и текла. Рубашку можно быстренько отстирать, размыслил он, втихаря от матери, а если куртка заляпается, то с нее снять пятна будет сложно. Не хватало еще, чтобы мать узнала про то, что он хотел вскрыть себе вены! Начнутся охи-ахи, расспросы…

Бабушка под ручку со своим дедком прошла мимо, не оглядываясь – пронесло, слава богу.

А что если Аньчик сейчас дома и смотрит в окно? Она ведь может его тут увидеть.

Осташов посмотрел наверх. Вон ее окна горят, на восьмом этаже. Все зашторено – нет, ничего она не видела.

Да и вряд ли бы она узнала его с такого расстояния: темновато уже. А если бы все-таки увидела и узнала? Что бы она о нем подумала? То бы и подумала: что он, как какой-нибудь сопливый десятиклассник, нарочно притащился кончать счеты с жизнью к ней под окна. «Пожалей меня бедненького, любовь моя». Блин, ну и стыдоба.

Да и не в Аньке дело – пошла она к чертям. Он-то, он-то сам что? Перед самим собой он кто после этого? Надо ж такой херней маяться! Кретин! Что он делает?! Какого черта его жизнь должна зависеть от бабы? Или – хоть от кого-нибудь еще? Почему он записал себя в ничтожество, чья жизнь зависит от того, что его кто-то любит или не любит? Видите ли, он когда-то дал себе слово, что скажет «Я тебя люблю» только той, кого по-настоящему полюбит – на всю жизнь. И вот он никому до этого в любви старательно не признавался, а Аньчику признался. Ну и что?! Теперь, значит, как бы она себя не вела, он обязан на цыпочках перед ней ходить? Только бы она не гнала его? А почему бы не предположить, что он просто ошибся? Что сказал эти действительно важные слова не тому человеку? Он что же, не имеет права на ошибку? Почему он должен лишать себя будущего, лишать себя жизни? Какого черта?

Сколько его сверстников (когда он был ребенком, и позже) умерли, погибли по нелепой случайности! Вообще-то, немного. Но они могли бы еще жить и жить. Он всех их помнит. В разных городах, где жила семья Осташовых, время от времени случались такие инциденты – кто-то из соседских мальчишек попадал под машину, падал с балкона, тонул в реке… Сейчас этих людей уже нет. Они сошли с дистанции жизни не по своей воле. И теперь от них остались только разлагающиеся тела. Или даже только кости. И эти останки лежат в разных частях России. И не только России. Осташов вспомнил Монголию и свой давний поход по степи к монгольскому кладбищу. Вспомнил скелет, лежавший в наполовину прикрытом гробу. Сейчас уже, может быть, и скелета этого не осталось. Затем он вспомнил фотографии с мумией древнего скифа, которую показывал ему Наводничий. Господи, эта мумия, как и тело Ленина, как и мумии египетских фараонов – какая жалкая попытка людей победить смерть! Но все-таки попытка! А что он сейчас делает?! Пытается стать грудой костей раньше срока! Из-за того, что какая-то девушка (кстати, такой же человек, как и все, который тоже когда-нибудь ляжет в землю), – эта девушка отказала ему в любви. Неужели ему нечего больше делать на этом свете, кроме как любить девушку Анну?..

Вспоминая эти свои мысли сейчас, в тамбуре мчащегося в Курск поезда, Осташов вновь, как и в тот холодный мартовский вечер, с облегчением вздохнул.

А еще он вспомнил ощущение брезгливости, которое он испытал, когда, держась за сочившуюся кровью рану, подумал: а что бы случилось, если бы Анькин хахаль Кукин, к примеру, послал бы ее, и она бы решила воспользоваться запасным аэродромом, то есть им, Владимиром? Ну, вот могла бы в принципе сложиться такая ситуация: Махрепяка случайно оказался бы рядом с его домом, когда Осташов пригласил Анну к себе, и вот увидел бы он Осташова вместе с ней, приревновал бы и заявил бы Владимиру в лицо что-нибудь вроде: «Мне такая двурушница и дрянь не нужна, можешь забирать ее себе!»

Вот это была бы ситуевина! И как бы следовало Осташову реагировать? По его, Владимира, логике, то есть по логике: «Если полюбил, то навсегда», – ему надо было бы, получается, несказанно обрадоваться. И с криком «Ура!» схватить Аньчика в объятия. Расцеловать ее и пойти с ней в ЗАГС. Зная, что кто-то другой ею пренебрег (причем пренебрег вполне заслуженно). И жить потом с ней всю жизнь, с этой… Осташов вдруг подобрал словцо, которое преисполнило его душу гадливостью: ему пришлось бы жить с «бэушной» женщиной. Разумеется, не потому «бэушной», что она досталась ему уже не девственницей, а потому что в данных обстоятельствах выходило бы, что он осознанно приобретает некий «секонд хэнд». Да и даже не приобретает, а, словно бомж, подбирает что-то, что выброшено за полной ненадобностью другим человеком на помойку.

Возвращаясь в свое купе, Владимир увидел, что проводница еще не спит, и попросил у нее чаю.

Со стаканом в подстаканнике он сел на откидное сиденье в коридоре и уставился в окно.

Мысли его вновь и вновь возвращались к мартовскому вечеру. Он не мог отказаться от удовольствия вспомнить, что произошло дальше. Потому дальше произошло нечто, чего он и вообразить не мог. Нечто, о чем обычно говорят: «Специально не придумаешь».

Он встал с лавочки и уже собирался покинуть злополучный двор на Кутузовском проспекте, когда внезапно увидел, что Анна, собственной персоной, выходит из своего подъезда. Не глядя по сторонам и не замечая Владимира, она устремилась к выходу со двора.

Интересно, куда это она лыжи навострила, подумал Осташов и решил проследить за ней.

Она перешла по подземному переходу на противоположную сторону проспекта и села на троллейбус №2.

Владимир остановил такси и поехал следом.

На пересечении Кутузовского с Садовым кольцом она вышла и пересела на другой троллейбус, тот, который москвичи именуют «Букашкой» (вместо номера с цифрой маршрут этого троллейбуса обозначен буквой «Б»).

Осташову тоже пришлось сменить такси.

На Площади Маяковского Анна покинула второй троллейбус.

Владимир, выждав некоторое время пока она отойдет от остановки, расплатился с водителем, и двинулся вслед. И вскоре он наконец увидел, куда Русанова направлялась – она вошла в «Американский бар и гриль» (так назывался ресторан).

Потоптавшись некоторое время рядом с витриной ресторана, которая была оформлена в духе ковбойской жизни – за стеклом были представлены седла, деревянные колеса повозок и прочие атрибуты американского ранчо, – Осташов собрался с духом и, сунув испачканную в крови левую руку в карман куртки, вошел внутрь.

К нему немедленно подступила девушка-метрдотель.

– Хотите покушать?

– Пока только кофе.

Владимир, изо всех сил изображая из себя случайного посетителя, придал лицу рассеянное выражение и огляделся. От входной двери ему была видна только находившаяся слева стойка бара. На высоких стульях вдоль стойки сидели люди, но Анны среди них не было. Справа от входа находилась перегородка, которая, судя по всему, отделяла помещение бара от ресторанного зала.

Он прошел к бару и сел на стул.

Расторопный молодой бармен мгновенно выполнил его заказ.

Осташов неторопливо размешал сахар в чашечке «Капучино» и, только когда начал прихлебывать горячий ароматный напиток, позволил себе бросить взгляд в арку, ведущую в соседний зал. Там было малолюдно, и он сразу заметил сидящую к нему спиной Анну. Она была одна, видимо, договорилась с кем-то о встрече, но пришла загодя.

Владимир обратил внимание на то, что большинство посетителей заведения были иностранцами. Вокруг звучала английская, немецкая, испанская речь…

Он допил кофе, выкурил сигарету, а затем решил подойти к Русановой – теперь-то чего тушеваться, после того, как он сам для себя расставил все точки над «i» по поводу этой женщины? Не вынимая левой руки из кармана куртки, он слез со стула и подошел к ней.

– О! Привет. И ты здесь? – сказал он. – Правильно говорят, что Москва – большая деревня. Куда не придешь, обязательно встретишь кого-нибудь знакомого.

Осташов балаболил и сам себе удивлялся: он совершенно не чувствовал скованности, которая раньше так мешала ему общаться с Анной. Хотя ее милое лицо и эти глаза, губы, которые могли улыбаться, как ничьи в мире, были прежними и вызывали, как и прежде, сожаление о недостижимой мечте…

Впрочем, Русанова не улыбалась. Она, насколько мог заметить Владимир в первую же секунду, когда увидел ее, была напряжена и чем-то встревожена. При появлении Осташова она нахмурилась еще больше. Что, однако, Владимир проигнорировал.

– Я на секунду присяду? – сказал он и уселся напротив.

– Нет, – ответила она и отвернулась.

– Да ладно тебе, не бойся, я сейчас уйду.

– Ну и уходи.

– Я только спросить у тебя хочу…

– Послушай, нам больше не о чем говорить.

– Два маленьких вопроса, и меня нет.

– Осташов, я замуж выхожу, ты это понимаешь?

– Ну и выходи. Я что, против, что ли?

Анна впервые объявила ему о том, что намерена выйти замуж, но к ее удивлению Владимир и бровью не повел. Она испытующе посмотрела прямо в глаза ему, словно хотела убедиться, что он действительно не против. И, похоже, его вид дал ей основания для положительного ответа – да, он переменился в своем отношении к ней, и ничуть не расстроен ее предстоящим замужеством. Они не виделись довольно долго, может, подумала она, завел себе кого-то другого.

– Ну, хорошо – два коротких вопроса и два коротких ответа, – сказала Русанова.

– Договорились. Первый вопрос: чем, по-твоему, господин Кукин лучше меня?

– Ну да!.. – она всплеснула руками. – Ну так и знала, что опять начнет дуть в свою дуду.

– Это уже совсем не та дуда. Я тебя уверяю. Мне просто любопытно. Как историку, если хочешь, – Владимир вспомнил другого историка – своего друга Василия, и при воспоминании о волевом друге он и сам еще более подтянулся и принял независимый вид.

Анна посмотрела на свои часы.

– Ты правда уйдешь, если я отвечу? Я имею в виду, ты совсем уйдешь из ресторана? И не будешь торчать у входа, чтобы потом другие какие-то вопросы мне задавать?

– Вообще-то я бы еще кофе выпил, но могу его выпить и в другом месте, нет проблем. Вместо того чтобы все это говорить, ты давно уже могла бы ответить на оба вопроса, и я бы испарился. Ну так что, чем Кукин настолько лучше, что ты даже разбиваешь его семью, чтобы выйти за него замуж?

– «Семью разбиваешь!» Будешь ты мне еще нотации читать! А ты не разбил семью?

– Я?! Какую семью?

– Ну-ну, подумай. Или ты столько семей погромил, что всех не упомнишь?

– Ты на Галю и на Букера намекаешь?

– Ой, а ты сразу как бы и не понял! Она тебя генеральным сделала – просто так, что ли? И Букер тебя киллеру заказывал, об этом все в «Граунде» знают. А потом он из-за тебя развелся с ней. Кто чего разбил – на себя сначала в зеркало посмотри.

– Я им специально ничего не разбивал. Это так получилось. И Галя – это совсем другое дело, чем твой Кукин.

– Это чем же?

– Да тем, что я с ней больше не встречался, когда уже тебя полюбил.

– Это когда?

– Я тебе уже сто раз говорил. Как раз когда я в больнице после ножа валялся, тогда я и почувствовал, что кроме тебя мне никто не нужен. А ты продолжала… на два фронта…

– Ага, в больнице почувствовал. И поэтому тут же на медсестру переключился.

– Про медсестру я тебе тоже двести раз все объяснял. Так, все. Ты на мой вопрос все-таки ответишь, или, как всегда, будешь юлить?

– Какой вопрос, господи?

– Чем этот твой Кукин лучше? Простой, по-моему, вопрос. Чем он настолько лучше, что ты разбиваешь его семью, а меня, свободного, посылаешь?

– Да ничем он не лучше! – раздраженно сказала Русанова. – И никакую я семью не разбиваю, отстань. Я не за него выхожу, а за другого человека. Понятно? Тебе легче?

«Вообще-то, да, гораздо легче», – мысленно ответил Осташов. Несмотря на то, что сегодня его любовная драма виделась ему уже совсем не столь драматичной, чем это было еще вчера, Владимиру было приятно услышать, что он не проиграл поединок прямому сопернику. Мужская гордость – не последняя вещь в этом мире.

– Ответ принят, как говорят в телевикторинах. Тогда второй вопрос, – сказал он. – Почему ты еще давно не сказала мне, что любишь другого? Ты же видела, что я по-серьезному люблю тебя, что я жить без тебя не могу.

– Ты что, ни о чем другом спросить не можешь? Ну, господи, сколько можно выяснять отношения, а?

– И это все?

– Что все?

– Это все, что ты можешь ответить?

– Да, да, все! Я тебе уже сказала, что не хочу выяснять отношения, которых нет. Не хочу!

– Ладно. Второй ответ тоже принят. То есть, понятно, что ответить тебе нечего. Потому что честный ответ не будет тебя красить. А нечестный… ты, наверно, просто не успела придумать, да?

Анна вспыхнула.

– Так, короче, ты ответы на вопросы получил? Получил. Теперь иди. Всего тебе хорошего.

– Бог тебя за все это еще накажет, – весело сказал Осташов, подумав: «Что за бред я несу. Какой еще бог?» – и совсем уж неожиданно для себя добавил: – Причем гораздо быстрее, чем ты можешь себе представить. Пока. Я пошел. Только на дорожку в туалет зайду, ладно?

Надо руки помыть, раз уж есть возможность, решил Владимир. Пальцы левой руки в кармане давно уже были неприятно липкими. Не влажными, а именно липкими – значит, кровь если и идет, то по чуть-чуть, и сразу высыхает.

В туалете он провозился минут пятнадцать, может, больше. Засохшие бурые потеки на ладони отскребались с трудом. Потом он долго вымывал кровь из-под ногтей и застирывал платок, а тем временем рана снова стала сочиться, и Осташов принялся смывать свежую кровь, и не закончил, пока не добился наиболее идеального результата. А когда вышел, то увидел Анну.

Лицо ее пылало ненавистью. Она стояла напротив туалетной двери и, судя по всему, ждала его.

Позади нее находился некий седовласый господин. «Вот за него, что ли, она замуж собралась? Аньчик плюс дедуля равно любовь! – мелькнуло в голове Осташова. – На кой они здесь встали, она меня с ним познакомить решила?»

– Познакомьтесь! – сказала она господину и показала рукой на Владимира. – Вот мой сутенер. Сейчас он скажет, почем он меня сегодня продает. Ну, Володь, мы тебя внимательно слушаем.

У Осташова только что челюсть не отвисла.

– Ты чего? – спросил он Анну.

– Глухой, что ли? Тебя по-русски спрашивают: за сколько ты меня вот этому… мужчине отдаешь? Ну чего глаза вылупил? Давай-давай! Теперь твоя очередь на вопросы отвечать.

Владимиру ситуация стала надоедать.

– Что это за цирк?

– Какой же это цирк? – зло прошипела Русанова и глаза ее еще больше сузились. – Это наша жизнь.

– Ты можешь объяснить, в чем дело?

– Нет! Я у тебя хочу спросить: в чем дело? Почему, твою мать, кто-то должен считать меня проституткой?

– В смысле, э-э… кто… кем считать?

– Осташов! Мне нужен просто ответ: по-че-му? Будь хоть на секунду мужиком и просто скажи – мне любопытно: за что?!

– Что «за что»? Ты нормально можешь говорить?

– Я говорю нормально. Это ты ненормальный. Гад! – она помотала головой и выдохнула. – Ну и гад! Отомстил, да? «Бог тебя накажет»! Еще бога вспоминать совесть позволяет. Я от тебя не отстану, пока не ответишь. Давай!

– Так, ну ладно, отвечаю: я не знаю, о чем ты говоришь. И мне этот ор уже надоел, – сердито сказал Осташов и глянул на седого мужчину. – Короче, мне здесь больше делать нечего!

Однако при этих словах Владимир и с места не тронулся. Он с усмешкой быстро осмотрел с головы до ног седого мужчину, который все стоял рядом и улыбался смущенной улыбкой, и сказал:

– У тебя, Ань, вкус еще хуже, чем я думал. Совет вам да любовь, ха-ха, молодые! – а сам подумал: «Что за бред тут происходит? Почему это я вдруг стал сутенер? И почему я должен продавать Аньчика ее же хахалю, этому старому пердуну?»

– И это все?

– Что все?

– Это все, что ты можешь ответить?

– Да. А что я еще могу сказать?

– Ладно. Как ты говорил? Ответ принят? Хорошо, твой ответ тоже принят.

– Слушай, Ань, я реально не в курсе, о чем тут вообще речь. Ты мне объяснять ничего не хочешь? Не хочешь. Ну и ладно. Раньше тебе было неинтересно отвечать на мои вопросы, а теперь – мне тоже неинтересно. Ты же, помнится, давно как бы хотела, чтобы ты была мне по барабану, как и я тебе. Ну вот и радуйся: теперь все, как ты хотела. Ты мне по барабану. Я пошел.

– Да нет уж! – сказала Русанова, схватив его за пораненную руку. – Теперь уж лучше я отсюда пойду, а ты оставайся и пей кофе, сволочь!

Она быстро сунула что-то ему в руку (на ощупь – какую-то брошюрку), однако сразу не ушла, а пару секунд поколебалась, сжимая губы и, похоже, что-то для себя решая. «Пощечину мне хочет влепить?» – угадал Владимир и тут же приготовился перехватить ее руку. Но Анна руку на него не подняла. Лишь посмотрела с презрением, резко развернулась и скорым шагом направилась к выходу.

Осташов ровным счетом ничего не понимал. Что означает вся эта идиотская сцена? Он бросил мгновенный взгляд на обложку книжицы, оказавшейся в его руке. Название было почему-то не на русском. Кажется, на английском языке. Единственное слово, которое бросилось ему в глаза (благодаря своей всемирной универсальности), было слово «Sex». Изучать остальные слова Владимир не стал.

Судя по кривоватой улыбке седого «жениха», тот тоже пребывал в недоумении по поводу возникшего спора.

– Что происходит? – спросил он на английском языке Осташова, который с изумлением переводил взгляд с него, на удаляющуюся Анну и обратно. – Почему ваша девушка так рассердилась?

Из слов иностранца (а это, как сообразил Владимир, был иностранец) он понял только словосочетание «your girl».

«Вообще-то это вроде не моя „girl“, – хотел сказать Осташов, – а твоя». Но он не мог сходу грамотно сказать эту простенькую фразу по-английски, и запнулся. И сразу передумал что-либо говорить ему и опустил, наконец, более долгий взгляд на тоненькую книжицу.

На обложке было написано крупно: «Sex-tourism», и чуть ниже шрифтом помельче: «In Moscow with love».

– Извините, мне нужно идти, – вновь на английском сказал иностранец и взялся за брошюрку.

– Это она мне дала, а не вам, – сказал Осташов и потянул книжку к себе, оставив иностранца ни с чем.

Не думая о приличиях, Владимир отвернулся от собеседника (чтобы тому стало предельно ясно, что разговор окончен) и принялся не спеша переворачивать страницы.

Вначале шла какая-то статья на английском. Осташов наискосок просмотрел текст. Читать было бесполезно, он бы все равно ничего не понял. Лишь в одном месте его взгляд споткнулся о выделенные полужирным шрифтом слова, которые являлись транскрипцией русских фраз. Среди них была, к примеру, и такая: «Mne nraviatsia ruskie beriozi». А дальше началось кое-что поинтереснее. Дальше все страницы были сплошь заполонены фотографиями обнаженных женщин, рядом с которыми помещались номера телефонов и московские адреса. Около некоторых значилось: «Sauna, massage». Владимир стал переворачивать по нескольку страниц разом, и быстро выяснилось, что до конца книжицы идет уже только иллюстрированная информация о московских борделях. Наметанным глазом художника Осташов заметил попутно, что свет и тени на лицах девиц располагались иначе, чем на их телах. Вывод напрашивался сам собой: фотомонтаж. Впрочем, головы были приторочены к телесам довольно ладно, неизвестный мастер, похоже, следил за тем, чтобы положения туловищ соответствовали углам поворотов голов.

Ну, что ж, все понятно. Брошюра – это справочник для секс-туристов, для заграничных любителей платной клубнички. Только как он оказался у Русановой? И зачем она дала справочник ему, Осташову? И почему назвала его сутенером и сволочью? Что тут, черт возьми, произошло, пока он был в туалете?

Иностранец, тем временем, вновь подступился к Владимиру. Похоже, все с той же целью – забрать у него справочник. Во всяком случае, сказав что-то на английском, он потянулся за брошюрой. Получалось, она принадлежала все-таки ему. Он, видимо, просто дал этот справочник посмотреть Анне? Так, что ли, было? Так или по-другому – в любом случае Осташову справочник был без надобности. Он пожал плечами и, сухо сказав: «Сори», протянул книжку иностранцу. И немедленно, как ужаленный, отдернул руку вместе со справочником назад, потому что, протягивая брошюру, он вновь глянул на нее, но теперь уже – на заднюю обложку, которой он еще не видел. Там, на задней обложке, было фото Русановой.

Владимир взялся за справочник обеими руками и приблизил его к глазам. Да, без сомнений это была Анна! Но в каком виде! В голом! Хоть и по пояс, но во всю обложку! Чьи-то мужские руки (сам мужчина остался за кадром, то есть за спиной Анны), – мужские поддерживали, одновременно слегка сжимая, ее обнаженные груди. На фото она стояла за окном, на фоне бордовых занавесок (то есть выходило, что фотограф снимал ее с улицы). Аньчик совсем спятила? Она снималась для этой порнухи?

В течение пары секунд, пока Осташов смотрел на заднюю сторону брошюры и пока в его голове возникали, носились и сталкивались друг с другом все эти вопросительно и восклицательно заряженные мысли, – все это странно длительное и короткое время он на самом деле уже понимал, откуда этот фотокадр. Вернее, часть кадра – в оригинале там был еще Иван Кукин, которого редакторы справочника по секс-туризму оставили за бортом.

– Это Васина работа. Это же Вася!.. – сказал Осташов вслух, тупо глядя на то, как с большого пальца его левой руки юркнула на иллюстрацию капля крови – прямо на обнаженное тело Анны.

– Vasia? – спросил иностранец.

Владимир посмотрел на него мутным взглядом, отдал ему справочник и направился к выходу из ресторана.

«Надо догнать ее», – думал Осташов, однако двигался совсем неторопливо, словно через силу.

Так вот почему она назвала его сутенером! Надо объяснить ей, что он не имеет никакого отношения к этому секс-справочнику. Что это Вася продал проклятую фотопленку какому-то западному издателю.

На трех ступеньках, что вели вверх, к двери, Осташов остановился и, прислоняясь к деревянным перилам, пропустил входившую внутрь парочку. Было видно, что парень с девушкой заглянули сюда впервые, они нерешительно оглядывались и все медлили продвигаться дальше. Но Осташов не просил выпустить его и не проявлял нетерпеливости как-либо иначе. Он стоял и думал, что ему еще нужно сказать Русановой в свое оправдание. Ах да! Что Наводничий рассказал ему про эту продажу кадра, но сказал, будто отдал снимок в мелкую, никому не известную европейскую газету. Вася говорил, что этот снимок никогда не попадет в Россию. Осташову и в голову не могло прийти, что фото будет напечатано в проститутском справочнике…

Осташов наконец сделал последние два шага до двери, взялся за ручку и застыл. Хотя какого черта он должен гнаться за ней, мелькнуло в его голове, что-то объяснять? Хватит уже, набегался. Она-то много чего ему объясняла? Она ведь не боялась при этом предстать перед ним в невыгодном свете.

Помедлив, Осташов открыл дверь и вышел на улицу.

Русанова не успела далеко уйти.

Но догонять ее Владимир не стал. Она удалялась об руку с мужчиной среднего роста, который нес в другой руке чемодан.

Значит, вот кого она ждала в ресторане.

Анна и некто с чемоданом спокойно шли через проезжую часть ко входу в метро.

Кто это шел с ней? Надо полагать, тот самый, за кого она собиралась выйти замуж. Непонятно только, почему он был с чемоданом. Если приехал из другого города, думал Осташов, то они должны были бы встретиться на вокзале, а не в центре города, в ресторане. В принципе, подумал затем Владимир, можно было бы незаметно обогнать их по дуге, войти в метро за углом, со стороны Тверской, смешаться с толпой и подсмотреть, как выглядит этот тип. Подумал – и тут же содрогнулся от другой мысли: в какой жалкой и позорной роли он окажется, если Анна вдруг увидит, как он шпионит за ней! Да и зачем? Все и так ясно. Черт, как можно было сразу не понять? Этот мужик с чемоданом, потому что ушел из дома, из московской квартиры. Собрал вещи в чемодан и ушел из своего дома, может быть, сбежал от жены, чтобы встретиться с Анной. Значит, Ручанова со своим женихом теперь будут жить вместе. Он переезжает к ней, и они будут жить в ее квартире на Кутузовском. Или уже сняли другую квартиру. Господи, да какая разница, где именно они будут жить-поживать, эти двое?

В этот момент по Тверской из центра города проехала милицейская машина с включенной сиреной. Владимир продолжал смотреть на удаляющуюся Русанову и ее спутника, который вдруг, как и некоторые другие пешеходы вокруг, инстинктивно обернулся, чтобы проследить, куда мчится милицейский автомобиль, и Осташов узнал в нем Кукина. Это был все-таки Махрепяка! Напоследок она в очередной раз наврала.

Спутник Анны глядел в сторону воющей машины лишь в течение пары секунд, и едва он вновь повернул голову и стал смотреть перед, как Владимиру уже стало казаться, что этот аккуратно подстриженный темноволосый затылок рядом с белокурой копной волос Анны принадлежит кому угодно, но только не Кукину. Это не мог быть Кукин. Впрочем, Осташов тут же осадил себя – какая разница, кто уходит сейчас под ручку с Анной? Какая, к черту, разница?

Осташов сделал шаг в сторону края тротуара и протянул руку, к нему почти сразу подскочил «Москвич».

– На метро «Семеновскую» повезешь?

Получив утвердительный ответ, Владимир сел в машину.

***

Поезд «Курский соловей» несся сквозь прекрасную июньскую ночь, но трелей настоящих соловьев в окрестных лесах за железным грохотом колес, разумеется, слышно не было.

Осташов, широко расставляя ноги на ковровой дорожке, добрался до резиденции проводницы и вернул ей стакан. Затем пошел, было, в свое купе, но подумал, что уснуть все равно не получится (слишком он взбодрился, вспомнив происшествие со справочником для секс-туристов), и вернулся к проводнице за вторым стаканом чая.

Три дня назад, когда Владимир встретился с Василием и Григорием, они вместе лишь посмеялись над казусом в ресторане под названием «Американский бар и гриль».

Друзья сидели на летней веранде кафе, никто из них никуда не спешил, и нежный вечер располагал к воспоминаниям о былых похождениях.

– Ну надо ж! – говорил Наводничий. – Нет, ну вы подумайте, сколько было шансов, чтобы именно в это время мне поступил заказ наснимать женские лица?! Одна миллионная процента, наверно. И главное, именно на ту пленку, куда Гриша отловил твоего Аньчика с Махрепякой, на нее же и я потом наколотил кучу девок, – Наводничий хохотнул. – И куда потом это все поставили! В телефонный список секс-туриста.

– Туда всем бабам и дорога, – Хлобыстин рассмеялся. – В блядский список! Ой, стоп! А там фотки, где я с Аленой около бильярда, не было?

– Да нет, – ответил Осташов. Он не был уверен, потому что листал тогда справочник наскоро, будучи в сильном волнении, но на всякий случай успокоил товарища: – Нет, вас с Аленой там точно не было, я не видел.

– Слушай, Вовец, – сказал Григорий, – а ты сам-то, ну, из-за Аньки, что ее в справочнике пропечатали, уже не паришься?

– Да нет. Чего мне?

Владимир улыбался. Он и в самом деле не держал обиды на Василия. Во-первых, потому что Наводничий давно уже объяснил Осташову, что и сам понятия не имел, что ему заказали тогда фотографировать женские лица не для обычного издания, а для фотомонтажа в этом справочнике. И, соответственно, продавая те лица, а заодно с ними фотопортрет голой Русановой с Кукиным, он и предположить не мог, что этот бумеранг может когда-нибудь вернуться в Москву. Во время продажи он думал только о деньгах. Как обычно, впрочем.

– Вась, а я, честно говоря, только сейчас вот подумал, – сказал Хлобыстин. – А на хрена иностранцам понадобилось к чужим сиськам-писькам рожи наших баб присобачивать? Чего они, не могли просто своих голых телок нащелкать?

– Дорогое это удовольствие – настоящих фотомоделей в голом виде снимать. Да еще в таком количестве. С каждой же нужно контракт заключать. Прикинь, сколько возни, сколько денег! А так они за три копейки купили у меня вагон лиц. Взяли там откуда-то из своего фотобанка, или еще откуда, голые женские тела, соединили их на компьютере с головами – и вперед. Риска практически никакого.

– В смысле? Это ты про какой риск говоришь? – спросил Григорий.

– Ну, что какая-нибудь мадам, которую я снимал, вдруг случайно столкнется с секс-туристом и он ей покажет эту книженцию, и она увидит себя там, и подаст на них в суд. И, предположим, даже если так случится…

– Ну вот с Анькой же случилось, – вставил Хлобыстин.

– Ну да, – продолжал Василий. – Ну чем это могло бы для них закончиться? Как она подаст в суд? Для этого нужно найти официальную контору, которая выпустила книгу. Потом подавать иск в их иностранный суд, наверно…

Друзья просидели в кафе еще с час.

Они долгое время не виделись. К сегодняшнему дню каждый уже давно занимался своими делами. Но им было что вспомнить. Поэтому, когда пора было расходиться по домам, ностальгия по совместным приключениям настолько охватила троицу, что им захотелось каким-то образом вернуться в прошлое.

– Вованище! – сказал Наводничий. – А поехали со мной в Грозный. Я через пару дней еду туда с немцем, с корреспондентом «Штерна». Он будет писать, а я должен обеспечить съемку для его журнала. Давай и ты с нами, а? Будешь оттуда фигачить репортажи. У тебя же может получиться. В Чечне сейчас опять самое пекло. Публика бойню обожает. Та же «Комсомолка» твои опусы с руками оторвет, – Василий глянул на кислую физиономию Хлобыстина. – И тебя можно туда взять. Надо только придумать тебе там занятие. Я могу сказать, например, в «Штерне», что ты тоже журналист и что ты в Чечне уже был, и знаешь, как взять интервью у боевиков.

– А денег много дадут? Штук пять дадут? – спросил Григорий.

– Ну, штуку – это ты, конечно, залудил. Стольника три могут, ну пятьсот. Хотя можно и штуку для тебя попросить.

– Штуку баксов?

– Дойче марок, – поправил Наводничий. – Они же немцы.

– Бубенть, разве это деньги? – сказал Хлобыстин. – Переть из-за них хрен знает куда. Нет. Я больше из-за мелочевки ничего делать не собираюсь. Я хочу схапать сразу и много. Так что Чечня не катит. Я вот сейчас наоборот думал: может, вам предложить со мной в Питер поехать – там один мой кентяра как раз кое-что хочет замутить.

– И что же хочет замутить твой кентяра? – спросил Василий.

– Ну так, – Хлобыстин замялся, – он толком еще не сказал. Сказал только, что денег у нас будет – грузовик.

– Грузовик денег – это хорошо, – сказал Наводничий. – Если только за это не посадят.

Григорий состроил ему рожу, означавшую: «Твои намеки совершенно неуместны», – и обиженно отвернулся.

– А ты чего молчишь, Вованище? – спросил Наводничий. – Ты со мной рванешь?

– Я – точно нет. У меня тоже дело есть: надо быстро картину на конкурс в Академию живописи нарисовать, а то в этом году не поступлю туда. Можете мне не верить, но я, кстати, тоже хотел вам предложить со мной в Курск поехать.

– А зачем в Курск?

– А мне там надо наброски сделать, чтобы картину потом нарисовать.

– А что ты собираешься в Курске рисовать?

– Храм один.

– В Москве, что ли, церквей мало? – спросил Наводничий.

– Там – именно то, что мне надо, – ответил Осташов, – храм такой, с серебристым куполом. Со стороны Красной площади на него классный вид.

– В Курске тоже, что ли, Красная площадь есть? – спросил Хлобыстин.

– Ну да, а что такого? Только погода бы не подвела. Мне нужно, чтобы небо было облачное.

– Типа задумка режиссера? – спросил Григорий.

– Ну да. Но не в этом дело, блин, дайте мне другое сказать. Я же не про задумки всякие, а насчет нас хотел предложить. Короче, мы поехали бы туда вместе, я быстро нарисовал бы, а потом покуролесили бы там до поросячьего визга. Проветрились бы по полной программе и – назад, в Москву. А?

– Да брось ты, – сказал Василий. – Напиться и почудесить – для этого далеко ехать не нужно. Скажи, Гришаня?

– Ну.

– Можно и здесь, – добавил Наводничий. – И прямо сейчас. А, черт! Хотя нет. Мне сейчас постоянно на стреме надо быть. Поэтому расслабуха отменяется – для меня, во всяком случае. Беру свои слова обратно.

– А чего так? – спросил Хлобыстин.

– Да я тут в историю влип. Уговорил меня один знакомый журналюга из «Российской газеты» забацать на пару материал. Ну и сделали. Он – писал, а я – снимал. Про футбольную мафию, про договорные матчи, подпольные ставки – ну, слышали, наверно, про эти дела?

– Ну и что?

– Ну и что «что»? Нас потом отморозки подловили у «Савеловской», под эстакадой (мы с этим парнем, с Матвеем, как раз вдвоем в редакцию шли), ну и они ему лицо ножом порезали крест-накрест. Это у них знак такой – последнее предупреждение. Во-от. А я от них отбился.

– Ну и чего? – сказал Осташов. – И нормально.

– Не-а, не нормально. Я одному из этих уродов башку сильно разбил. И, короче, те двое других, когда этого, с башкой, в тачку несли, сказали, что все равно «заказ» насчет меня выполнят. Только теперь не ножом, а пулей. Поэтому, в общем, очень даже кстати эта командировка от «Штерна» сейчас. Свалю в Грозный на месячишко, а потом, глядишь, все как-нибудь замнется.

– Сбежать от пули на войну – это ты хорошо придумал, – Григорий рассмеялся.

– Да я бы и так туда поехал, – ответил Наводничий. – Просто раз уж совпало, заодно и от бандитов спрячусь.

– А здесь так спокойно сидишь – это ничего?

– Я следил, «хвоста» за мной не было.

– Блин, как же достали эти бандиты! – сказал Владимир. – Какой-то дурдом, а не страна стала. Ну, ладно, там, не могут доказать причастность всех этих долбанных «крестных отцов» ко всей этой херне, но менты же всех их знают. Неужели нельзя, в конце концов, взять, ну, в качестве исключения, и устроить в один день им крандец. Прямо во всех городах одновременно устроить облаву, и не брать их, а просто всех пристрелить, как бешеных собак, и – все! А в газетах потом написать, что да вот, так получилось, оказали сопротивление, пришлось применить оружие… Все, конечно, всё поймут – что так и хотели сделать. Но кто докажет? И даже хорошо, что все всё поймут: зато потом тишина будет – ни одна сволочь уже не высунется.

– Да менты сами – те еще бандюки, – встрепенулся скисший, было, во время Осташовского спича Хлобыстин. – Вот их надо перестрелять. Они хуже всех козлы.

Наводничий захлопал в ладоши, словно зритель в театре.

– Ха-ха-ха! Молодца! Собрались два больших поклонника законности – «перестрелять»!

– А чего делать? – спросил Осташов.

– Темные вы. Надо на все уметь смотреть перспективно, через десятилетия, – с видом учителя сказал Василий. – Вот запомните мои слова: всё само собой рассосется. Потому что – это я вам как историк говорю – степень бандитизма в человеческих сообществах обратно пропорциональна степени надежности передачи вложений по наследству. Во-от. Между прочим, еще никто в мире ни при каком общественном строе не смог отменить стремление членов человеческих сообществ надежно передавать вложения наследникам – это в людях на генетическом уровне заложено. Все лучшее – детям, но так, чтобы другие дети не отняли. И вот отсюда – в сообществах сразу возникает необходимость законности. Это, кстати, касается не только бандитизма, но и любой рискованной активности.

– В сообществах? – едва сдерживая улыбку, уточнил Владимир.

– В них, Вовочка, в сообществах, – ответил Наводничий, начиная понимать, куда качнулось настроение друзей. – Понятно?

– Понятно, господин историк, – сказал Хлобыстин и, обратившись к Осташову, кивнул на Василия. – Историку пива больше не наливать.

– Не наливать, – добавил Владимир, – во всяком случае, в нашем сообществе.

И оба расхохотались. Наводничий заулыбался.

– Чего вы ржете, придурки? Сами тут с умным видом талдычили про кого расстрелять – это нормально. А мне, значит, поумничать нельзя.

Друзья не договорились о каком-либо совместном деле. Причем в том тоне, каким каждый из них (в том числе и сам Владимир) отказывался присоединиться к делам остальных, – в голосе каждого Осташов с удивлением уловил некую ревность, желание что-то доказать приятелям, подчеркнуть важность именно своего дела. Словно они были не столько друзьями, сколько соперниками. Странное дело, подумал Владимир, припомнив взаимоотношения с другими приятелями – из школы, знакомыми по двору – мы дружим с теми, кого хотим победить.

* * *

Спустя два дня каждый в своем доме собирался в свою дорогу.

Осташов, развалившись на кровати, вкладывал тюбики свежих красок в отсеки особого ящичка, который находился в складном мольберте.

Хлобыстин, запершись в ванной комнате, вставлял новенькие патроны в магазин пистолета.

А Наводничий у письменного стола – кассеты с фотопленкой в специально предназначенные для этого ячейки на его профессиональном жилете фоторепортера.

Так они одновременно и собирались.

Тюбик.

Патрон.

Кассета.

Еще один тюбик.

Следующий патрон.

Очередная кассета.

В конце концов, Владимир задвинул ящичек с красками в мольберт.

Григорий утопил полный магазин в пистолетной рукояти.

А Василий надвинул на «патронташ», укомплектованный фотопленкой, защитный кожаный клапан.

* * *

Осташов давно уже вернулся в купе. До Курска ехать оставалось немного. Он лежал на верней полке и смотрел на раннее летнее солнце, лучи которого пробивались сквозь купы деревьев на горизонте.

Колеса поезда стучали, словно копыта мчащейся во весь опор лошади.

Веки Владимира то смежались, то открывались. И явь стала уступать место видению.

Он снова, как бывало, представил себя скифским всадником, скачущим по весенней степи.

И снова в своем воображении Осташов смотрел на себя, несущегося на взмыленном коне, со стороны, как мог бы наблюдать за ним орел, неотступно парящий по-над лошадью. И снова в плавящемся от жары, зыбком потоке воздуха развевались и вскидывались грива лошади и две тугие темные косы всадника – две косы, так похожие на косы древней мумии, которую Владимир видел на фотографиях, сделанных Василием в лаборатории, где занимались сохранением тела Ленина.

Вдруг взгляд Осташова, то есть орел, наблюдающий за всадником, стал отставать и затем полностью остановился, зависнув около невесть откуда взявшегося посреди степи куста, мимо которого только что проскакал скифский воин. Ветви куста виделись Владимиру черными, словно находились, в отличие от всадника, в тени. Окутанный вихрем ярких золотых лучей, всадник быстро удалялся, словно уносясь в висящий над травой туннель, сотканный из золотых нитей, которые, к тому же, переливались всеми цветами радуги, как крылья стрекозы на солнцепеке.

Средь ветвей черного куста, оставшегося позади скифа, внезапно возник силуэт человека с колчаном за спиной. Снова этот человек с колчаном! Все повторялось, как и в предыдущие разы, когда Осташову виделась эта фантазия, – все повторялось с неотвратимостью ночного кошмара. Человек закинул руку за плечо, вынул из колчана стрелу. Вот он уже поднимает лук, натягивает тетиву и целится в спину скачущему скифу. И вновь реальный Осташов неожиданно подумал, что если лучник убьет всадника, то и он, Владимир, может умереть прямо здесь, на верхней полке в купе «Курского соловья». Однако одновременно он с не меньшей уверенностью вдруг решил, что – нет, он не погибнет. Потому что скифский воин, летящий в сияющем тоннеле, тоже останется жив.

Это было что-то новое. Вместо ужаса, который, бывало, накатывал на него во время предыдущих версий этого видения, Осташов ощутил лишь любопытство. Ему стало просто интересно, что произойдет дальше.

Однако он увидел не продолжение, а картину, некую сцену, которая, как подумалось Владимиру, происходила несколько ранее гонки в солнечном тоннеле.

Два человека беседовали, сидя у ночного костра. Одним из них был по пояс обнаженный мускулистый молодой скиф с темными волосами заплетенными сзади в две косы. Это воин из тоннеля, констатировал грезивший в полудреме Осташов. Второй был престарелым, но крепким мужчиной, тело которого закрывала шкура дикого зверя, отделанная золотыми застежками и нашивными пластинами. На голове его был золотой обруч – с литыми фигурками зверей и украшенный драгоценными камнями. Это был жрец, также уже знакомый Владимиру.

– Боги пастбищ накажут нас, если мы будем копать землю и строить дома, – сказал молодой воин. – И мы не должны убивать себе для еды диких зверей, для еды боги дали нам наши стада. И еще я не хочу, чтобы наши люди ловили рыбу – бог каждой реки на нашем пути восстанет на нас.

– Ладно, – сказал жрец. – Я вижу, мы не понимаем друг друга. Пусть же боги рассудят наш спор. Завтра ранним утром ты должен пройти испытание, чтобы стать вождем. Ты поскачешь в степь, а когда твой конь удалится на сорок шагов, в спину тебе полетит стрела испытаний. Если почувствуешь спиной ее приближение и увернешься – ты вождь.

– Я знаю наш обычай, – нетерпеливо перебил старика воин. – И я стану вождем! Но как боги решат наш спор: останется племя здесь, или мы будем, как наши предки, кочевать и завоевывать новые земли?

– Если станешь вождем – значит, и в споре боги на твоей стороне. Хотя… Это только мои рассуждения. Боги не слушают рассуждений людей, даже жрецов. Они сами решают. Поэтому они и боги. Может быть, они как-то по-другому объявят свою волю. Может быть, поддержат меня. А может быть, предложат что-то третье. Я не знаю. Завтра я разожгу огонь в печи священной кузницы и спрошу у богов совета.

…Черный лучник натянул тетиву и уже приготовился выпустить смертоносную стрелу вслед всаднику. Осташов (или тот орел, что наблюдал перед этим за скачущим воином) вдруг словно во мгновение ока переместился вперед, и оказался в непосредственной близости от спины скифа. Четко и крупно были видны смуглые лопатки всадника. Затем еще крупнее – правая лопатка и правая рука с татуировкой – рисунком оленя. При движении казалось, что олень скачет вместе с хозяином татуировки.

Свистнула тетива – лучник пустил стрелу. Внутренний взор Осташова теперь был рядом с ней. Вот стрела со свистом прошивает раскаленный воздух и мчится в сияющий золотой тоннель, вслед всаднику. Стрела летит гораздо быстрее всадника. Она вот-вот настигнет его.

Затем Владимир очень быстро вспомнил, что происходило тем временем на опушке леса, там, откуда начал движение всадник. Там был жрец со своим помощником у печи. А рядом толпа – скифские воины, их женщины и дети.

Жрец еле заметным наклоном головы дал знак своему помощнику, тот наклонился к печи, к ее окошку, расположенному на высоте половины человеческого роста с противоположной стороны от племени, и возгласил:

– О, боги! Мы благодарны вам! Теперь мы знаем, что надо делать.

Скифы пришли в движение и, тихо переговариваясь, стали один за другим проходить мимо печи, нагибаясь и заглядывая в окошко, где в гудящем огне, ни на что не опираясь, висел в воздухе, словно поддерживаемый ножами пламени, обычный кирпич.

И тут Осташов вновь вернулся в своей фантазии к скачущему на лошади воину, за которым гналась смертоносная стрела. В этот момент Владимир вновь словно бы сам стал этим молодым скифом. Он услышал позади крики толпы. «Наверно, боги дали свой ответ жрецу, – мелькнуло в голове воина. – А какой ответ будет мне? Где летит стрела? Прямо мне в спину? Или левее? А может, правее? Куда отскочить? Или так и скакать?

И вдруг на тропу, по которой летел всадник, прямо под ноги лошади выскочил из высокой травы олененок, маленький несмышленыш.

Лошадь метнулась влево. И немедленно воин услышал, как мимо пронеслась, вспарывая горячий воздух, стрела испытаний.

«Теперь я – вождь! – подумал молодой скиф; сердце его переполняла радость. – И неважно, что там ответили старому жрецу боги. Воины племени пойдут со мной в далекие степи. И мы завоюем земли других племен. Мы дойдем до самого крайнего края земли!»

Видение со скачущим скифом исчезло.

«Что все это значит? – сквозь сон подумал Владимир. – Почему или – строить дома, или – уходить в поход куда-то, бог знает куда?.. И причем здесь стрела? Почему она гоняется за мной? А. Ну да. Господи, неужели все так просто? Вот, значит, как для меня связана любовь и смерть. Если я полюблю и заведу семью, то не смогу быть свободным… свободным художником. И не смогу сделать что-то, что могу сделать только я, что-то бессмертное. А ведь я могу…

Вот, получается, почему я влюбился в Анну. Пришло время любить, и я влюбился в ту, которая не стала моей. Я, наверно, сразу учуял, что она не будет моей. На самом деле мне не это было нужно. И все – поэтому: потому что я могу сделать что-то, что останется в памяти людей. Надолго. Очень надолго. И я должен это сделать. Я могу победить смерть. Но… разве кто-то может победить смерть? Даже если я напишу «бессмертные картины»? Меня-то все равно потом не будет. Черт, как все это тяжело.

Хотя… Вася с Гришей, вон, тоже куда-то поехали. Носятся. Чего им неймется? Им, наверно, тоже хочется чего-то такого. Видимо, я все-таки такой же, как они. И как все. Или нет?.. Нет. Такой, но не такой. Я – другой… Непонятно только почему. Хотя и это тоже фигня. Я вообще все неправильно, наверно, понимаю. Вот про семью, например. Что значит – если семья, то никакого творчества? Это же чушь. Как будто нет людей с семьей, которые нормально работают в своей профессии. Тут в этом сне что-то другое… Какого черта я не могу просто жить как все и заниматься своим делом?»

Осташов вспомнил про олененка из сна. Ему показалось, что теперь он вдруг уловил какой-то совсем другой смысл в этом видении. Но какой именно сформулировать не удавалось: мысли еще больше стали путаться. Затем в его голове мелькнул обрывок еще одного смысла, который мог нести в себе сон, однако и этот смысл тут же исчез в вихре неконтролируемых догадок и рассыпающихся фрагментов из сновидения. «И люди, – подумал он, – вокруг меня – и Вася, и Гриша, и все знакомые в жизни – постоянно куда-то уносятся. Вообще всё куда разлетается, вчера еще вроде одна страна была – СССР, теперь – другая. Народец приспосабливается, многие стали богачами, а я? Я не меняюсь. Но я тоже куда-то лечу, – он снова вспомнил про скачущего скифского всадника, – у меня просто свой путь… Куда он ведет, правда, не понятно».

«Чего я завелся? – Осташов повернулся на другой бок. – Чего тут гадать? Главное, что сон – к удаче. Я ведь спасся от стрелы. Значит, я сделаю свое дело жизни… К черту все! Какая разница, что все это значит? Сны никогда ничего не значат. Это все предрассудки. К черту, к черту! Главное, что… Что главное-то? А вот что: на свете есть я, человек, и есть смерть. И между нами – мои самые важные дела. Ну да! Человека отделяют от смерти только его дела, самые важные в его жизни дела, которые он обязательно должен сделать. Когда человек сделает их, тогда и умрет. В этом и состоит смысл смерти – чтобы был смысл у жизни. Как там Мухин в нашем „Граунд плюсе“ говорил? „Если у работы нет срока сдачи, ее никогда не сделают“. Тут он был прав, хренов менеджер среднего звена! А теперь уже и не среднего, теперь он – топ-менеджер, этот долбанный Мухин! Но он прав, если у жизни не будет конца, она потеряет смысл. Веселого в этом, конечно, мало… Хотя можно и по-другому сказать: человек не умрет, пока не переделает свои самые важные дела. Так на это смотреть легче. Вопрос остается только один: какие дела самые важные? Мелочевка-то в зачет не идет. Будешь мелочиться и откладывать что-то по-настоящему важное – смерть быстро решит, что ты уже все, отстрелялся, и тебе пора. Халтура тут не прокатит».

Тут Владимир припомнил свои размышления о жизни и смерти, когда, работая на хладокомбинате, стоял у груды говядины и слушал, как тяжко шлепаются друг на друга красные кусищи. Он смотрел тогда на четверти коровьих туш и чувствовал, что эта нарастающая гора мяса несет в себе какой-то важный смысл, что она может подсказать какое-то очень важное знание, и никак не мог уловить, какое именно. «Наконец! – Осташов снова повернулся на узкой вагонной полке. – Понял! Эти туши хотели сказать мне, что если человек живет только мелочевкой и занимается всякой чушью, то весь смысл его жизни сводится к тому, чтоб стать мясом для других людей – для тех, которые выполняют свое предназначение. И даже неважно на самом деле, насколько великие дела они совершают. Может даже, что они полной хренью занимаются – карьерку где-нибудь на фирме делают, дачу строят, машину новую покупают. Если такие вот делишки – это все, на что они способны, если это их предназначение, а ты при этом про свое предназначение забываешь и не исполняешь его, то тогда ты все равно становишься для них мясом. Весь смысл твоей жизни, чтоб ассистировать им, а потом сдохнуть, и этим освободить еще для них пространство. А если не так. Если всё проще, и мы все на земле друг для друга мясо? Тогда это, по крайней мере, справедливо. Все друг друга используют. Остается только самому себя не сожрать. Изнутри. Блин! Что-то меня опять не в ту степь потянуло. К черту эту заумь! – Владимир повернулся на живот и уставил лоб в подушку, как будто это могло помочь сосредочиться на главном, только на самом-самом главном в его жизни. – Значит, так: дела для человека должны быть самые трудные и в его масштабе самые великие. Вот и все, что надо знать. Правда, еще есть вопрос: хорошие это или плохие дела? Кто это может решить, кто может быть судьей? Сам человек – вряд ли. Он – заинтересованное лицо. А кто тогда? Бог? Бога нет. Тогда остается она – смерть. Если сможешь ей как на духу сказать: „Постой, я не могу сейчас умереть, я еще должен, кровь из носу должен вот это сделать“, – если для нее это прозвучит убедительно, тогда это важное дело. Нет, что-то здесь не то. Какое дело может быть важным, если оно только для себя? Для одного себя даже поесть приготовить скучно. Это должны быть дела важные и для человека, и – для кого? Для его семьи? Для друзей? По идее – да. А для других? Другие тоже могли бы быть друзьями. Где же тогда остановка? А нигде! Дела должны быть важные и для семьи, и для друзей, и для всех живущих. Может, это и есть то, что верующие называют Богом? Смерть, а против нее – не твоя лично жизнь, а жизни всех людей на свете. Смерть, этот один громаднейший минус против шести миллиардов маленьких плюсиков-жизней, которые складывают один громаднейший плюс. В итоге минус на плюс дает ноль. Смерть нейтрализуется, и ты остаешься здесь, среди живущих, пока не сделаешь свое дело. Надо просто делать свое дело. И сейчас у меня есть важное дело в Курске. И надо быстро-быстро выспаться, пока до Курска есть время, чтобы сделать дело по максимуму хорошо – халтура здесь не прокатит».

И тут сознание Владимира пронзило, словно сноп света, простое объяснение его взаимоотношений с Анной, его любви к ней. Он неожиданно очень ясно понял, какой обрывок мысли мелькнул в его голове десять минут назад, когда он обдумывал смысл своей фантазии о всаднике. «Черт! Почему я сразу не понял?!» – подумал Осташов. Он без сомнений вдруг признался себе в том, и не любил Русанову никогда. Что он лишь себя любил в ее образе. Она по характеру была такой, каким он хотел быть – но не позволял себе. Его это и привлекло в ней – что она умеет быть независимой, свободной от мнений и предрассудков, в том числе и от мнений самого Владимира. Анна делала с Осташовым все, что хотела, она была с ним невероятно сильной. Собственно, и он на самом-то деле такой же, подумал сейчас Осташов. Это его истинная суть – он сильный, фантастически сильный. Он всегда был уверен, что может в этой жизни сделать все, что угодно, может достичь всего, чего ни пожелает, может быть, кем ему захочется. И он все время боялся собственной силы, скрытой в его натуре, боялся, что она выйдет из-под контроля. И Аньчика он, в сущности, не любил, а только хотел взять ее под свой контроль. Он стремился водить ее на поводке. Ну да! Он хотел обвязать ее талию ниточкой, как в детстве обвязывал ниткой красноголового шмеля-сколию, и, держа за свободный конец этой ниточки, смотреть, как она летает. Он сам себя хотел держать под контролем. Как будто он перенес и поселил некую в Анну часть себя, какую-то странную, скрытую от самого себя часть своей личности. Это была какая-то болезнь, а не любовь. Получается, вот что ему было нужно от Русановой – он вовсе не хотел с ней семью создать. Ведь он и вправду может всё, и на Аньчике давно бы женился, если бы на самом деле этого хотел. Значит, просто не хотел. Был не готов к этому. Да и она, видимо, тоже не готова была выйти за кого-то замуж. Осташов вспомнил, что вроде уже ловил себя на подобной мысли, но тогда не смог понять, почему все-таки их отношения складываются именно так, а не иначе. Конечно! Он не хотел любить ее по-настоящему, всерьез, не хотел взять ее замуж, воспитывать с ней детей. Не дозрел до этого. А творчество тут ни при чем. Оно бы не помешало, если бы он был готов стать мужем и отцом. Он хотел другого. Хотел быть свободным от всех глупостей мира, каким он был в детстве, когда шел по бескрайней степи к монгольскому кладбищу. Хотел быть свободным от предрассудков и страхов, быть уверенным, что может зайти в творчестве сколь угодно далеко и не заблудится в степях мира. Хотел быть экспериментатором, первооткрывателем. Хотел – и отчего-то страшился этого. Тот олененок из фантазии, который уберег всадника от стрелы, догадался Осташов, – это и был он сам. А сейчас он, Владимир, вырос и стал всадником, мчащимся на мощной лошади в золотом сиянии, летящим куда-то вперед – все равно куда, в неизвестные, удивительные дали. «Ну, тогда, так и будет, – подумал Владимир. – Я буду лететь своей дорогой. Я уже лечу».

Не в силах больше размышлять и преодолевать навалившийся на него тяжкий, словно ветер со штормящего моря, сон, Осташов отвернулся от окна и наконец забылся.

Глава 35. Сияние

– Проходите на второй этаж, – сказал Владимиру мужчина в темном костюме, поглаживая бороду, которую принято называть русской. – Там у нас картины абитуриентов хранятся, больше негде – по всей академии сейчас ремонт. Поэтому немного тесновато. Вы там распакуйте свою картину и поставьте куда-нибудь, где место найдется. А я сейчас подойду.

Мужчина – это был один из преподавателей академии живописи – зашел в боковую комнату и закрыл за собой дверь.

Осташов поправил на плече веревку, на которой держалась закрытая белым материалом довольно большая – примерно метр на два – картина, затем осторожно, чтобы не ударять ее о ступени, поднялся по лестнице и оказался в недлинном коридоре с высоченными потолками и окном в противоположном конце. По правую руку от Владимира, за широкой аркой, располагался небольшой холл. Стены коридора и холла были увешаны картинами, и холл весь был заполнен треногами с установленными на них картинами. Осташов покрутил головой; тематика изображений в основном была почерпнута авторами в русском былинном эпосе, русской дореволюционной истории и Священном Писании. Качество работ было весьма недурным, и Владимир с ревностью отметил про себя, что имеет дело с достойными соперниками.

Поставив свою картину вертикально на пол, Осташов развязал и снял веревку и прислонил картину к торцу арочного проема. Потом, задумчиво глядя на белый материал, покрывавший картину, неспешно смотал веревку в аккуратный моток, сунул его в карман джинсов. Затем стянул с картины материю.

Центр картины занимала городская площадь, ограниченная по краям солидными трех– и четырехэтажными зданиями дореволюционной постройки. На площади было многолюдно. Весь этот людской муравейник копошился здесь по поводу купли-продажи овощей и фруктов, горами высящихся на прилавках, в кузовах прицепов и грузовиков, – словом, на площади полным ходом шла осенняя ярмарка.

В верхней трети картины желтели могучие кроны деревьев, которые, надо понимать, росли в низине за площадью, а над листвой вздымался кряжистый белый православный храм с единственным, но величественным куполом, широким и полусферическим по форме. Владимир придирчиво осмотрел верхнюю часть полотна и остался ею доволен: купол имел цвет оцинкованного железа и был почти неразличим на фоне сплошных светло-серых облаков, отчего казалось, что золоченый крест, венчающий храм, висит в небесах сам по себе, безо всякой поддержки. В этом, собственно, и заключался замысел.

Однако, переместив свой взгляд на нижнюю треть холста, Осташов нахмурился. В нижней трети, на переднем плане картины, помещалась лавочка, обыкновенная городская скамейка, на которой ничком лежал молодой человек. Со свесившейся руки его стекала струйка крови, которая уже образовала на асфальте лужу. Рядом сидела парочка, юноша и девушка, которые пили пиво из бутылок и не обращали никакого внимания на истекающего кровью соседа по скамейке.

Когда Владимир писал картину, ему эта сценка представлялась очень оригинальной. Сейчас же он вдруг понял, что лавка и люди на ней – невыносимо лишние. Картина «разваливалась» на две не связанных друг с другом части – нижнюю треть и верхние две трети. «Господи, это же просто позорище. А я еще думал, почему у меня выходит такая непропорционально длинная картина?! – подумал Осташов. – Так она же и не должна быть такой! Что же делать?»

Он достал из кармана связку ключей (два от дверей квартиры и один от почтового ящика) и выбрал из них самый крупный, который, к тому же, был самым острым на конце. Владимир сжал связку в кулаке (так, чтобы нужный ключ торчал острием вниз), примерился к картине и сильным ударом пробил холст рядом с левой стойкой рамы. Затем, работая бородкой ключа, словно пилой, проделал в полотне горизонтальный разрез, который отделил сценку на лавке от всего остального, после чего прошелся ключом вниз, вдоль правой рейки, до самого конца. От левой и нижней реек ненужную часть картины он отделил уже без помощи ключа – просто отодрал.

– Последний штрих? – услышал Осташов насмешливый голос из-за спины и, оглянувшись, увидел преподавателя, который несколько минут назад просил его подняться на второй этаж.

– Так лучше, – с вызовом ответил Владимир.

– Вам виднее, вы автор, – сказал преподаватель, давая понять своим тоном, что не хотел смущать его. – А как называется картина?

– Небесный однокирпич.

– Небесный… что?

– Это из риэлтерского сленга. Если дом, ну, кирпичный дом, построен при Сталине и в нем восемь этажей, то про него говорят: «сталинский восьмикирпич». Если дом построен при Хрущеве, панельная пятиэтажка, то это – «хрущевская пятипанель». А в храме всего один этаж – сразу в небо, поэтому и получается: небесный однокирпич.

– Любопытно. А не позволите взглянуть, что вы… э-э… убрали?

Осташов протянул лоскут.

Преподаватель развернул его и некоторое время с индифферентным видом рассматривал изображенную сценку. Вернув ее Владимиру, он сосредоточился на том, что осталось в раме.

– А вы уверены, что поступили правильно? – хитро прищурившись, спросил бородач.

Осташов тоже уставился на холст.

– Может, не стоило? – как бы искренне сомневаясь, добавил преподаватель. – Во всяком случае, ваша работа сильно отличалась бы от других. Привлекла бы к себе внимание приемной комиссии…

Владимир пожал плечами, подумав при этом: «Нет, все я сделал правильно».

Он действительно поначалу хотел написать только храм за ярмаркой. И такой вот крест. Который висит в небе и светит оттуда тем, кто его видит. Но затем решил, что этого мало. И придумал сценку на переднем плане. И даже так ею увлекся, что на определенном этапе решил даже изобразить ее отдельно и именно ее и представить на конкурс. Без всякого храма. Зачем, думал Осташов, на его картине вообще нужен храм? Почему обязательно храм? Только чтобы подлизаться к приемной комиссии? Ну, в самом-самом начале своих размышлений он и вправду думал, что задача его несложна – следует просто навалять что-то, что наверняка придется по вкусу боготворящим все русское преподавателям академии. Но чем больше он думал об этом, тем больше его натура художника восставала против подобного подхода к работе. Почему, размышлял Владимир, он должен своей картиной подлизываться к кому-нибудь? Единственное, что на самом деле важно – чтобы картина нравилась ему самому. Полотно должно быть лучшим в его жизни.

– Думаете, я зря отрезал нижний кусок? – спросил Осташов у бородатого преподавателя.

Тот в ответ тоже пожал плечами. И оба вновь посмотрели на картину.

– Я, знаете, как подумал? – прервал паузу Владимир. – Вот, например, Сальвадор Дали. Он, как сюрреалист, много чего написал хорошего. Но самая гениальная его картина – обычный натюрморт: просто край стола, на столе – просто плетеная хлебница, а в хлебнице – просто хлеб, полбатона. Никакого полета фантазии, все предельно просто. Но как это сделано!.. Я, конечно, пока не мастер, но я решил, что лишняя сложность в этой картине будет… м-м… лишняя. В общем, я считаю, что все правильно сделал. Как хотел, так и сделал. Жалко только, край внизу такой рваный получился. Но так все равно лучше.

Преподаватель на это лишь кивнул, мол, хозяин – барин.

– И, кстати, церковь я написал не для того, чтоб кому-то понравиться, а просто… – неожиданно для себя Осташов разгорячился. – Я вообще не верующий, и не собираюсь это скрывать, чтобы… А написал это, потому что… Тут дело не в церкви, а в кресте… И даже на самом деле не в нем: какая разница, что светит с неба – крест или полумесяц? Или звезда? Главное, что сияет и светит. И главное, чтобы человек видел этот золотой свет с неба, понимаете?

– Да я так и понял, – спокойно ответил преподаватель. – Картина воспринимается зрителями с таким чувством, с каким художник пишет ее. Это прописная истина. Вы, молодой человек, не волнуйтесь, можете оставить свою работу прямо здесь, где она стоит и… там внизу есть расписание, когда приемная комиссия объявит решение. Так что, если у вас всё…

– Да, конечно. Что-то я… Я пойду. До свиданья.

– Счастливо.

Владимир медленно пошел к лестнице.

Картина, над которой он неистово, не различая дней и ночей, трудился три недели, обрела своего первого зрителя, и теперь Осташов ощущал опустошенность и вялость.

– Можете считать, что в приемной комиссии один голос в вашу пользу уже есть, – сказал вдруг преподаватель.

Владимир обернулся.

– Спасибо, – сказал он, не вполне веря, что услышал именно то, что было сказано. Он хотел еще что-нибудь добавить, выразить свою благодарность, но преподаватель, с улыбкой сказав: «Всего доброго», направился по коридору в противоположном направлении.

Осташов сделал шаг к лестнице и вновь услышал голос преподавателя:

– Но вы все-таки выбрали храм.

Владимир обернулся, чтобы что-то ответить, но тот уже скрылся за поворотом коридора. Может, послышалось? Осташов помедлил несколько секунд, чтобы если преподаватель снова появится, что-то сказать в ответ (хотя не представлял себе, что тот может еще добавить и что можно было бы ответить). Но коридор все оставался пустым, и он направился по лестнице к выходу.

Владимир вышел из академии и огляделся.

Яркий, солнечный день после полумрака особняка не оглушил его, наоборот, Владимир ощутил себя счастливым. Он был поистине окрылен. Он шел по Чистопрудному бульвару, и в его голове даже звучала эта фраза: «Окрылен!»

«Окрылен!» – думал он, глядя, как какой-то мальчишка лет семи, раскинув руки для балансировки, осторожно ступал по узким бордюрным камням, отделяющим покрытую гравием прогулочную тропинку от газона.

Владимир подошел ближе к мальчику и, тоже раскинув руки, пошел по гравию рядом, стараясь ставить ступни точно на воображаемую прямую линию.

Мальчик увидел это и хихикнул.

Осташов полностью распрямил руки и начал делать маленькие шажки-прыжки.

– Знаешь, как это называется? – сказал он мальчику. – Танец орла. Когда борцы побеждают, они танцуют танец орла.

Мальчишка спрыгнул с бордюра.

– Я тоже буду орел, – сказал он и поскакал с раскинутыми в стороны руками рядом с Владимиром.

Осташов прыгал и смотрел вперед, вдоль ряда скамеек.

– Самолет! – крикнул мальчишка и побежал вперед, показывая пальцем в небо, как будто надеялся догнать лайнер. – Смотри. Самолет!

Осташов тоже посмотрел наверх.

В синем-пресинем небе шел серебристый пассажирский самолет.

Владимир с изумлением отметил, что тихое гудение турбин слышится ему не тоскливым и заунывным, как все последнее время, а таким же, как в детстве – веселым, зовущим в яркие дали, обещающим чудеса. Сердце его было переполнено неизъяснимой легкостью. Осташов в этот момент был уверен, что история с Аньчиком навсегда осталась в прошлом. Как и его работа в недвижимости. А еще с не меньшей уверенностью почувствовал, что обязательно станет настоящим мастером живописи и уже не так далеко то время, когда он сможет писать картины, подобных которым никто не создавал.

Он бежал за смеющимся мальчишкой и смотрел вверх, на сребристый якорек, уходящий в глубины неба, и ему казалось, что стоит лишь взмахнуть руками-крыльями, и он сам сможет взмыть над деревьями, над бульваром и еще выше и выше. А оттуда, с небес, куда ни глянь – огромный город, и дальше, за сияющей линией горизонта – целый мир.

Москва, 1998—2006.

Content

Владимир Ост
Роман
Сергей Нагаев

Часть I

Глава 1. Крайний в последнем ряду

Глава 2. Начальники жизни

Глава 3. Старше Христа

Глава 4. Первый пятикирпич

Глава 5. Василий

Глава 6. Не в ту степь

Глава 7. Ост

Глава 8. Второй день в недвижимости

Глава 9. Иван

Глава 10. Григорий

Глава 11. Все хорошо

Глава 12. Тайный знак

Глава 13. Scolia maculata

Глава 14. Половина

Глава 15. Гонки с козлами

Глава 16. Минуты спокойствия

Глава 17. Без фигур

Глава 18. Точки зрения

Глава 19. На круги

Глава 20. В смятении

Часть II

Глава 21. Коварство

Глава 22. Запланированные свершения

Глава 23. Ничего лишнего

Глава 24. Здравствуйте, я вас не понимаю

Глава 25. Туш!

Глава 26. Старая, проверенная, очень хорошая камера

Глава 27. О том, как милиционеру, который нес службу на Красной площади, в брюки залезла крыса, и он, ошеломленный, нашел укромный уголок, где снял брюки и спас себя от крысы, а также о прочем, о чем говорится в самой главе, и в частности, о том, почему репортера ноги кормят

Глава 28. Кое-что о профессионализме

Глава 29. В чем твоя загвоздка, дружбан?

Глава 30. Анна

Глава 31. Прозрение стеклянных очес

Глава 32. Скрещенные топоры

Глава 33. На скорость пули это не влияет

Глава 34. Железная дорога

Глава 35. Сияние