Никки Каллен

Рассказы о Розе. Side A (сборник)

© Никки Каллен, текст

© ООО «Издательство АСТ», 2015

Трое и река

Из сборника мемуаров о Каролюсе-Дюране, рассказ Люэса Д.

«Марк Аврелий, я – Люэс, и Каролюс – два моих лучших друга, the bestовских, если можно так сказать, супер, как золотом пишут на эпохальных дисках – «Greatest Hits» – я – ди-джей на радио, потому я так странно говорю – быстро, много лишнего, эфир забиваю – так вот – случилось сие в июне, жара только наступала на город, как за одну неделю нас троих снесло – кого на камни, кого на берег, кого потащило в неизвестные дали, океан там, акулы, пираньи – нас всех бросили наши любимые, милые, возлюбленные, драгоценные, услады душ и отрады глаз, наши девушки: Марка Аврелия – Анна во вторник, Каролюса Марисоль в среду; а меня, слугу вашего покорного, Люэса Джастин в субботу – по сей день этот ненавижу – выбросила вещи на площадку: коробку с CD, пару джинсов и три свитера – видно, я довел ее своей болтовней; ну, если честно, я крутил параллельно с одной еще девушкой, но это было несерьезно, но Джастин этого, конечно, слушать не стала… Довольно грустно – ведь я устал за день, хотел есть и так её сильно любил, её, не ту девушку, не знаю, зачем мне это было нужно, какой-то роман нелепый на стороне, когда я точно знал, что люблю Джастин – будто форму проверял, могу еще понравится кому-то…

Мы всегда собираемся у Марка Аврелия – у него огромная квартира, полная книг – их коллекционировал его отец, тоже поэт, и вина – вино коллекционирует Марк – мы напились, само собой, и стали обсуждать наше бесконечное и, в общем-то, вечное горе – как море… В итоге обсудить мы ничего не успели, потому как сразу сильно напились. Брат Марка, Юэн, был у бабушки, в отъезде, обжирался садово-огородными предметами роскоши, вообще, они сироты, Марк растил Юэна с пяти лет, сам тогда еще пятнадцатилетний, когда родители умерли…. Я как-то, на середине рассказа о чем-то, заснул и проснулся – утром, рано-рано, на рассвете, – от холода – окно забыли закрыть; в нем, открытом нараспашку, сквозь ветки почти черные, розовые полосы плывут, будто бутон огромный распускается – розы гигантской – над городом. Я вылез из кресла, в котором отрубился, все болело – ужасно это, спать в кресле – ненавижу самолеты – споткнулся о свой бокал, у Марка Аврелия они настоящие, из старинного стекла, высокие, широкие, Каролюс еще на этих бокалах играть умеет – арию из какой-то старинной оперы, которая в «Пятом элементе». Он спал недалеко, на софе, а храп Марка Аврелия доносился из спальни – видно, я один такой придурок, что в кресле задрых – все остальные расположились с удобством… Я подошел к окну, свесился, подумал: «блевануть или не блевануть?», но по двору пошла злючая соседка с бидоном, а у братьев и так репутация не очень. Второй моей мыслью была: «а чего она так рано и с бидоном, что за дичь?», и вдруг увидел подъезжающую машину с надписью «Молоко» – так здорово, фермеры приезжают, привозят молоко рано утром; подумал, что можно попить молока с хлебом, омлет сделать – культурное утро – а то свинство полное получилось вчера, о чем твердила разбитая посуда с какой-то семгой, и откуда спрашивается? в соусе – везде по полу… спаниеля Гая Юэн увез с собой на дачу, подъесть-убрать некому… От крика «Молоко! Творог! Сметана!» зашевелился Каролюс на софе; глаза его разомкнулись, когда я нагнулся вытаскивать из пиджака его деньги на молоко.

– Купи пива, – сказал он.

– Нет, – ответил я и ушел, дверь хлопнула и окно тоже – сквозняк. На площадке было темно, свет общий уже отключили; по лестнице поднимался сосед братьев – Льюис, совершенной красоты парень; мы познакомились, когда в очередной раз вместе ловили Гая на лестнице – он поймал, мы знакомимся: «Люэс», «Льюис» – и засмеялись сразу… Он шел в черном костюме и белой рубашке, свежесрезанные розы мокли на плече и руке – такого букетища я не видел еще. Все разноцветные.

– Красота, – сказал я, – откуда в такую рань?

– От крестной, – он расправил один цветок, похожий на наступающий рассвет за окном… Ресницы легли на шелковые щеки сизо-синей тенью – сумерки. Блин, до чего люди красивые бывают! Рядом с ним верилось, что звезды существуют, что это кому-нибудь нужно, нужна же миру была «Yesterday» – и ее написали. Может, он был немного женственным, Льюис, но с парнями я его не видел, так что он просто неземной. – Только что приехал. Из Лидье, – это город-пригород Гель-Грина, весь в белых домах, на пафосе весь такой, Санта-Моника Гель-Гриновская, – а ты чего помятый, как из стирки? Пили? – он тоже иногда пил с нами. Видели б вы, как изящно он блевал. Так только Каролюс еще умеет.

– Ага, – и не стал уточнять почему – ну, с другом-коллекционером вина повод не нужен.

– Ну-ну, – сказал он. – Хочешь розу?

И не дожидаясь ответа, воткнул мне за ухо, в рыжие мои, апельсиновые волосы. Шип оцарапал кожу. Будто в рыцари посвятил – никогда мне роз не дарили так…

Я купил молока литр, пару пачек мороженого и пошел обратно. Розу подарил молочнице – ну, приятная оказалась женщина, пусть; но, оказывается, в дверь Льюис воткнул еще две – как он узнал, сколько нас было…

Моя была желтой; Марк Аврелий взял себе белую – засушил в Перес-Реверте; а Каролюсу досталась в итоге розовая с белыми кончиками, а внутри – будто капелька красная – такая редкая штучка – Каролюс сказал, что вообще, это мутант, таких роз не бывает, одна вот такая случайно уродилась… Он пил молоко и покусывал её лепестки за завтраком. Может, их описать? Ну, Марк невысокий, немного горбится, потому что читает вечно, и даже Гай не может отвлечь его на прогулках – Марк с собой книгу всегда берет; волосы у него темные, такие каштановые, это коричневый с краснотой темной; смуглый от природы, и летом не загорает, просто живет, не беспокоясь; сильный очень, добрый, умный. Лицо немного удлиненное, нос тоже – в общем-то, не красавец, просто приятный. Джастин как-то сказала, что у него красивый рот – малиновый, мягкий, такой… будто улыбается всегда, даже когда Марк Аврелий спит; девушкам виднее. Одевается Марк Аврелий хорошо, удобно смотреть на него – свитера светлые, куртка кожаная светло-коричневая, ботинки мягкие или кроссовки хорошие, ношеные вельветовые брюки.

Я считал Каролюса самым красивым из знакомых мне парней. Вообще, красивых знакомых у меня много – взять, к примеру, друзей на радио – ди-джеев, Сина или Зеню, который его сменил… Син просто римский бог; Зеня даже моделью подрабатывал. Но в Каролюсе есть что-то такое… средневековое, смотришь на него, когда он закуривает или музыку слушает, и думаешь – ему бы меч и латы, или рясу с крестом, или берет весь в перьях… У него внешность, которая будит воображение. Лицо такое тонкое, будто высеченное из камня старым мастером, из тех, кому не лень корпеть над каждым изгибом; такое гипнотическое лицо – большинство из нас же сделано наспех, даже улыбается несимпатично… Он тоже темноволосый, но просто, без игры света; нос тонкий, губы тонкие, ресниц без счета и черные брови к переносице как стрелы летят к цели; на подбородке шрам, как у актера Харрисона Форда – в драке расшибли. Без этого шрама – девчонка девчонкой, а так – почти мачо… Я любил Каролюса любовью как котят любят или на звезды смотрят – безусловно… Одежды на Каролюсе незаметно от красоты, оттого и завидно. Но так – в общем, джинсы да рубашки поверх, и пиджаки.

Мы сидели и курили, после молока-то, и было, несмотря на чудо роз, тошно.

– Что же нам теперь делать? – повторял Каролюс. Марисоль ему очень нравилась, они вместе танцевали в клубе, у них был общий номер, он говорил, что она – танец его мечты, всё такое; но она сказала загадочное – «ты не создан для такой жизни; тебе женщины вообще не нужны; тебе вообще ничего не нужно; ты живешь одним днем; а я хочу замуж, детей когда-нибудь» «ну, я парень честный, католик, женился бы, если она так хочет; так она не хочет; думает, я Ян Кертис какой-нибудь, наверное». Марк Аврелий пускал дымные колечки. Анна его ушла к другому, прямо вот собрала вещи и ушла – хотя они очень долго были вместе – лет пять, наверное. Тоже, наверное, хотела замуж и детей. Ох, женщины… Сейчас я расскажу о Джастин, я не могу без этого – просто чтобы вы поняли, какая она.

Джастин была сама весна. Я встретил её в пасмурный весенний день, когда тепло – курточку расстегиваешь, и небо жемчужное – так и ждешь с неба снежинок, как божьего благословения… Она шла среди тысячи девушек из консерватории, в черной юбке с подсолнухами, книжка в одной руке, спящая скрипка в футляре в другой, и каблук этот высокий, она всегда по весне выше меня, шнурки болтаются, изгиб ноги, уходящий из каблука под юбку – у меня в глазах зрачки расширились от её красоты… Вот я ее так и увидел в толпе – одну из тысячи – просто на улице. Она шла впереди меня, покачивая бахромой на юбке, и казалось, что её шаги – стук моего бедного сердца. Я шел за ней два квартала, сильно отставая, а то вдруг обернется и скрипкой въедет, как маньяку, она перешла дорогу, я стоял, потому что трамвай – он прошел, общественный транспорт, я взглянул вперед, вытянув шею, – а её уже не было, понимаете? У неё карие глаза и светлые волосы – как можно было жить дальше? Я бегал по улицам до сумерек, пришел домой и загрустил, потом пришел Каролюс и обсмеял меня, и мы сели пить чай с лимоном и сливовым вареньем. Весна продолжалась и бушевала в моей крови. Хотелось любить и спать. Нашел её я только через пять недель, уже забыв почти: спустился в подвальчик – бар «Куприн», где собираются все умные, модельеры там молодые, вещи которых невозможно носить, их жертвы-модели, поэты, стихи которых нужно объяснять; там играли только джаз и классику, и там вечно тусовался парень, взявший мой конспект; я спустился туда, чуть ногу не свернул в темноте – я парень солнечный, неон мне противопоказан; а она там, в клубах интеллектуального дыма, играла на скрипке…

А теперь Каролюс сидит за столом, цедит молоко с розой за ухом, а я на окне раскрытом, жопа, отъетая за зиму, во двор свисает, и в квартиру влетают урбанистические звуки точнехонько по The Verve и Ministry; Марк Аврелий моет посуду, и мы рассуждаем, что делать, чтобы боль прошла.

– Можно пить месяц, – это Каролюс.

– А печень? – это я – студент меда, хоть и психология.

– Можно спать со всеми знакомыми, – это Марк. Можно подумать, ему будет не лень – он даже дверь может не открывать из-за лени. Вон, одну тарелку десять минут елозит губкой с «фейри» – в рекламе уже полгорода перемыли бы.

– А вензаболевания? – это опять я.

– У меня нет таких знакомых.

И мы погрузились в мысли. Потом Каролюс предложил поесть. Хмель выходил. Это, конечно, чисто по-женски – есть и избавляться постепенно от несчастья, но парням тоже помогает. Тем более, Каролюс, как все танцоры, много жрет и прекрасно готовит. Он сбацал омлет – соли точь-в-точь сколько надо, и молока не перелил и не недолил. И за едой озарило Аврелия. Он изрек:

– Я кретин. Слушайте, у нас же с Юэном дача есть, на берегу Лилиан, в лесище каком-то. Папа, по-моему, правда, её не достроил… Поехали? Дикарями поживем.

Мы с Каролюсом подумали, что да-да, хорошая идея – вглубь лесов, Уолден, «карпе диа», всё такое. Хотя стадия «дикарства» меня настораживала – Каролюсу-то ладно – он не учится, живет какой-то странной жизнью, танцует в ночном клубе, но вроде бы он из рабочей семьи, портовой, ему слово «топор» знакомо; а я деревья делю на те, что с листьями, и на те, что с иголками, мухомор съем от восторга перед красотой и сырым – и не умру ведь, блин, из вредности…

И мы решились. Я позвонил в больницу, где санитарничал за мелочь и практику, на радио – там сидел Зеня, тоже с похмелья – казалось, весь мир вчера пил; голос у него резкий и глубокий, я представляю всегда под него ночное небо над аэропортом. На радиостанции работали тогда я, он, Син и Кай, и две девушки приходящих, на подхвате, если из нас кто-то заболеет или уедет…

Я упал на чемодан, сумку то есть. «Чего взять-то?» – а вроде сведущие в «дикарстве» Каролюс и Марк Аврелий и не знают.

– Ладно, – сказал Каролюс, – раз все тупые и теряют штаны, составим список. Что нам обязательно нужно взять? Щетка зубная – у каждого своя; полотенца не берем – будем сохнуть естественным образом, тащить еще тяжесть… – и так далее. Даже ручку взял с листиком.

В список были включены кастрюлька, котелок; пара шампуров; ложки, кружки и ножи. Одно полотенце – всё-таки. Резиновые сапоги. Куча анальгина, аспирина, парацетамола, активированного угля, банка с перекисью водорода, вата, бинты и мотки лейкопластыря – это я. Джинсы сменные, носки, по рубашке и одна на всех футболку с надписью «Совы не то, чем они кажутся. Я хочу убить Дэвида Линча». Бритье мы презрели. В последний карман я заныкал батарейки на плеер, но Марк Аврелий вытряхнул их тоже с презрением: «Звуки природы будешь слушать». Куча еды засушенной, думаю – странно, вроде мы все тощие… Идешь на день – еды бери на неделю. Пледы, свитера, спиннинг и ружье.

– Черт, Гая бы, – вздохнул Марк – он охоту обожал. – А так, Люэс, ты или Каролюс, за утками бегать будете…

Потом мы ехали, трясясь по проселочным дорогам в сине-красном автобусе. Марк Аврелий спал. Каролюс смотрел в окно, я в другое. На лазурном небе плыли золотые облака. Как в песенке… золото на голубом. Древние гербы. Я думал – как быстро: утром розы и молоко, а вот вечер тяжелого дня, и мы уже поменяли свою жизнь – как песню в плейлисте переключить… Но невозможно разлюбить свою девушку сразу, даже если ты ввязался в большое приключение… «Облака, повторял я себе, облака, смотри, Люэс, описывай… Они похожи на лицо Джоконды – такие же непроницаемые»…

– Интересно, цел ли еще дом – уже ведь лет десять прошло, – единственная фраза Марка Аврелия за весь путь. Автобус выебало на выбоине, и мы, потрясенные дорогой, были счастливы это услышать – что дома, может быть, и нет…

Высадили нас в лесу. Остановка – пара железных скрепьев, проржавевших, и мелом «Курт Кобейн жив», и сразу за этой конструкцией лес, наполненный тысячей звуков, симфонический оркестр на репетиции. Каролюс уронил рюкзак на колено в темно-синей джинсе и флегматично сказал:

– Куда?

И закат лег на его волосы. Представьте – темнота его глаз, дорога из песка и камня, шелест ветвей и юноша, похожий на ветер, а не на человека, под закатным небом… Я как сейчас помню этот закат, первый закат в лесу – и он был не дик, и не цивилизован, а ни с чем несравним; роза распустилась вечерняя, алая с кровавым подбоем – почему небо похоже на цветы? И мы пошли за спиной Марка Аврелия в коричневом свитере, тащившего пледы, ружье и треть еды.

Через два дня пришлось признать, что мы заблудились. В незнакомых лесах, на полянке, полной ромашек, стоял Марк Аврелий с компасом, чесал затылок, смотрел на компас – старый, дедовский, и повторял: «кажется, на северо-запад». Каролюс лежал в траве – среди солнца и теней – и смотрел в небо. Я прислонился спиной к прогретой солнцем, медом, янтарем коре и вел дневник. Я всегда веду дневник – такая обшарпанная тетрадка, в заднем кармане самых старых джинсов – Джим Кэрролл: «вчера мой дневник упал в ручей; мы нашли воду среди мхов и камня, в глубокой тени; нарвали грибов по пути. Нет ничего особенного в описаниях природы – после Тургенева и Торо трудно кого-то ими запугать; но какое же чудо – ручей; чернила растеклись – ну и хрен на них; всё равно это были глупые стихи…».

– Предлагаю выйти к реке, – наконец, зевнул Каролюс, сжалившись над городским Марком Аврелием. – А потом пойдем вдоль реки и найдем дом… ты же говорил, что он совсем-совсем на реке?

– На берегу, – Марк вздохнул и тоже лег в траву.

Журчало и шелестело. Сотни радуг на ресницах. Незаметно мы заснули и проснулись только на закате. За шкирку Каролюсу заполз клещ…

…К реке мы вышли почти к ночи. Встали лагерем на её каменистом берегу – Марк Аврелий разжигал костер, а я при его свете убивал в Каролюсе клеща. Будто черта – Каролюс шипел и морщился, потом стал готовить в котелке – навалил крупы, соли – не знаю, что и как он так делает; но так съедобно и с тем самым острым ароматом костра и вкусом леса получалось только у Каролюса. Овсянка по-лесному – так и смеялся он; «завтра, Марк, попользуем спиннинг», и мы завалились на пледы спать под шелест нашей новой подруги – Лилиан. Я, отоспавшись днем, под медом солнца, сам напитавшись им, как батарея, не мог заснуть, вертелся, нашел-таки удобную позу – левая нога в колено правой; руки за затылком замком; сердце бьется, челка оранжевая дрожит в такт. Недалеко спал Каролюс, я слышал его дыхание – среди тысяч звуков, упавших на меня – чем дольше на природе, тем тоньше слух; он дышал тихо и легко, казалось, из его души шел запах роз; ромашки не шли Каролюсу – он был средневековым, из рыцарей – кровь на мече, прекрасная дама… Я слушал его дыхание и исполнялся слезами: как же так, уже сколько дней, а ни он, ни Марк ни разу не упомянули имен, а я: «Джастин!» готово было сорваться с языка с пчелиным роем страдательных слов; но они разговаривали о чем-то естественном – о закате, траве, забавной стрекозе или новом альбоме «Точки Росы» – и я давился своими поэтическими графоманскими измышлениями о Джастин… Любовную боль болью не назовешь – это стихи, плохие и нежные, как розовый крем в торте – такая пошлость… Я вздохнул, отвернулся от Каролюса и сел; костер мерцал, мерцала и вода – сколько жизни и в том, и в другом; мы сравниваем всё с человеческой душой – но вот бессмертие её сомнительно; а их – бессомненно – да, я понимаю, я говорю банальности – правда, это моя профессия, простите… Достал из рюкзака Аврелия сигареты и курил, сигареты были с ментолом, так странно; но Каролюс не курит, а я свои уже скурил, не рассчитал, что мы так надолго уйдем… Так прошла моя первая ночь на реке…

Под самый рассвет я задремал, и вдруг мне послышался голос Зени. «Эй, говорил он, проснись, Люэс, я еду в свое учебное заведение, мой эфир закончен, я счастлив; кофе на полке, и не ставь, как в прошлый раз, так много тоскливого – песни о смерти о дожде – для Кая…». Кай – это еще один парень с радио… Я проснулся, почти рассвет.

– Зеня, чего? – понял, что мне приснилось, ни на какое радио мне не нужно, и опять заснул…

На пятый день мы пришли. Марк Аврелий увидел дом, заморгал, вспомнил, как они с родителями сюда приезжали, наверное, мы с Каролюсом вежливо-дружно посмотрели в сторону реки. На реке был яркий солнечный день; резало глаза; всегда думал, сказал Каролюс, как называть вот эту рябь на воде, когда солнце в одном месте как дорожка, искорками, звездочками – будто кто-то бежит… После сопливых секунд оставшийся до заката день мы посвятили разгребанию домика. Из дневника: «Он был классный, синий снаружи и пыльный внутри и даже – ого! – есть погребок – видно, это семейное, с забродившими и засахаренными вареньями, проросшим картофелем и банками замерзших огурцов. За водой ходим на реку, она в двух шагах, склон с цветами и деревянная лесенка. Огород. Тоже полный цветов. Одичавшая клубника. Заросли малины. Мы нашли кресло-качалку, стол, два гамака; на мансарде – раскладушку и плакат с Харрисоном Фордом. Куча книг – конечно… Марк Аврелий потерял чувство времени, правда, еще два дня назад, когда где-то в лесу забыл часы. Все дни теперь он висит в гамаке между сосной и яблоней и читает. Я спросил что, он ответил счастливо: Конфуций, Цицерон, Стругацкие: «я думал, отец их потерял». Человек нашел свое счастье. Каролюс вылизал домик – паутина в его волосах, как седина. Дни стоят солнечные; он в подкатанных по колено джинсах. Потом, плюнув на приличия, или одежду жалея, в одних трусах-боксерах, почти голый; драит полы, лестницы, сидит на крыше, роется в огороде, бегает за водой… Два дня я в поте лица и подмышек помогал Каролюсу, чем мог – правда, скорее путался под ногами: надо придерживать черепицу, а я в небо уставлюсь – на птиц; Каролюс мне по пальцу попадет молотком вместо гвоздя, потому что рука съехала, и весь день извиняется; Марк Аврелий снизу, из гамака – патриций с Горацием – комментирует в сатирическом аспекте наши действа и грозится нарисовать после комикс «Ди-джей и танцор чинят дом» и выложить в интернет; сделать целую серию скетчей – благо, материал перед глазами – и разбогатеть. Мы же сидим на крыше, солнце слепит глаза, волосы липнут к лицу; Каролюс в трусах, хороших, классное у него белье, боксеры от Дэвида Бэкхема, стремительно загорает; скоро он совсем стал как эльф какой-то – незаметный среди ветвей и вод – вот есть дриады и русалки; а он – дух-фей-эльф, заманивающий девушек и женщин цветами, ягодами, светлячками вглубь леса – своих сверкающих карих глаз… Употев и умазавшись, в пыли и паутине, разыскивающие и находящие кучи занятных вещей – например, проржавевшую, но рабочую «буржуйку» – мы шли купаться… Вода присутствовала всегда; река – первое и последнее, что мы видели за день. Каждое утро я просыпался оттого, что Каролюс шебуршался и уходил встречать рассвет; порой мы шли с ним – либо все вместе, либо я, либо Марк Аврелий… Рассвет на реке похож на рождение – изо дня в день – мы праздновали resurrection. Вода на рассвете холодная до вопля. Каролюс врезается в воду с разбега; потом возвращается и брызгает в молчаливо мерцающего улыбкой Марка Аврелия; тот отмахивается от капель единственным полотенцем, до ухода в лес белым, теперь коричневым. Я захожу в воду по пояс, чувствую, как внизу всё сводит, и мелкие рыбешки кусают меня за ноги; потом зажмуриваюсь и плыву. Иногда по утрам мы собирали саранки на завтрак. Марк Аврелий сказал, что их можно жарить и есть, как грибы. Никогда не видел такие заросли саранок. Мы входили в рыжие, оранжевые поля, поднимая тучи бабочек и шмелей. Красота неописуемая. Мы рвали их охапками, сотнями – трава по грудь, всё в росе: «Я вхожу в росу рано-рано поутру…» как в старинных девичьих заговорах. Выходили мокрые, словно из еще одной реки. На вкус саранки похожи на те же грибы; которые, кстати, в отличие от цветов в охапках, я собирать не умел и не умею – Каролюс за месяц в лесу обещался научить меня отличать одну поганку от другой – он в грибном жизненном опыте откуда-то настоящий Борджиа; но – вот к чему веду – на третий день, после обеда: гречка с грибами, травами какими-то душистыми и неимоверным количеством перца; я пошел купаться – уже предвкушал, как я лягу спиной на воду, буду смотреть в небо, а потом нырну в глубину – это тебе не человеческая душа – всё твое, что увидишь – как на лесенке из-под моей босости выскользнула лягушка, я содрогнулся и поскользнулся, полетел как-то неловко; я-то, мастер, учивший народ падать на ролевых играх, и тут подвернул лодыжку; на вопль прибежал Каролюс, Марк Аврелий как раз впервые пошел пострелять зверья (принес, кстати, убиенного зайца, Каролюс упал в обморок, потом очнулся и приготовил нечто, что сам назвал «фрикасе из крольчатины», а, по-моему, вкусно было).

– Не умрешь, не умрешь, – повторял Каролюс, побледнев через загар, и веснушки – темноволосым так идут веснушки; у Каролюса их немного – милых, смешных и трогательных; я всё смотрел на них и его ресницы, словно черные крылья; а он растирал мне ногу и так переживал, когда вправлял – но я почему-то никакой боли не чувствовал – хотя понимал, что должен – но ее не было, будто Каролюс ее всю вынул, вытащил. Но я соврал, что больно – ужас – и на неделю выпал во второй гамак, рядом с Марком Аврелием, и созерцал закаты под мерное шелестение страниц Цицерона. Закат – это тоже что-то: алые паруса, золотая снасть; Марк и Каролюс собирали во влажной глубине леса грибы: маслят липких и бархатных; Каролюс готовил из них ужины; «жалко, вина нет, а то я бы соус по-бургундски заварганил» да, была только «охотничья газировка» во фляге Марка Аврелия: пиво, водка, шампанское, коньяк и какое-то белое вино. Умереть можно было – но Марк берег её до «тяжких времен». От этих грядущих «тяжких времен» у меня мурашки бежали по коже, я переползал из гамака в кресло-качалку и грелся на солнышке. Пока Марк и Каролюс бродили по лесу или купались, или читали, или чинили, мне больше ничего не оставалось другого, как вести свой дневник. Дневник мой был похож на сам лес: запутан, сказочен и скучен. Я всё время думал о Джастин. Я исписывал листы одами, сонетами, элегиями, отмахиваясь от мошкары. Марк захватил мазь, но мы всё равно с ним записали во враги социал-демократии Каролюса, которого комары почему-то не кусали: «с детства» оправдывался он, а мы злобно щурились и кряхтели, как два чесоточных пенсионера…

Моя любовь,

Нежность,

злость,

нос и бровь.

о Джастин —

это жизнь…

Ну и подобный бред. Я смотрел на небо, реку, на лес – и всё кружилось в моих глазах. Я думал, что до конца дней своих вокруг моих зрачков будет либо синь, либо зелень. Восточные флаги. Цвет же воды напоминал мне её карие глаза… Да, да, бред.

…Вокруг меня была природа, не тронутая мегаполисом; то, о чем постоянно мечтаешь в мегаполисе. А я – а я только и делал, что сравнивал природу с женщиной, с девушкой, бросившей меня; только и делал, что скучал по этому мегаполису. Когда выздоровела нога, я спускался ночью – я всегда не спал в лесу по ночам, просыпался то в час, то в два – будто по будильнику, таблетки принимать – и мимо через спящие дыхания и тела друзей спускался, кутаясь в свитер, и со стащенными у Марка сигаретами – сраные с ментолом – сдохнуть – садился на лесенку на склоне и смотрел задумчиво на реку. Она так легко дышала, не-спящая-в-Сиэтле, стекло драгоценное, в ней отражалась луна – так красиво, рассыпаясь на множество лун из-за ветра. Я любил смотреть на реку в полнолунные ночи – в моей жизни было много прекрасного после: рождение детей, постижение смысла жизни, успех; но тогда, в ту жизнь в лесу я вдруг начинал чувствовать, что живу, какое вот это дыхание жизни – свое настоящее, пронзительное, ничье больше. Я почувствовал её – жизнь, что я дышу, говорю, и когда-нибудь умру, и не повторюсь. Я сидел на лесенке склона, шелестела ночная трава, в ней тоже жила тысяча существ сложнее и проще меня; плыла в луне луна; восемнадцатилетний мальчик курил и кутался в свитер, и думал обо всем… Я вспоминал гудки вокзала и порта, машин под моим окном в городе по ночам, в которых за фонарями и неоном не видно игры луны с облаками; голоса своих друзей и знакомых, лектора, читавшего лекцию о символах фрейдизма; чаще всего почему-то голос Зени – я смотрел на лунную рябь реки – будто память слуховую тренировал – вспоминал его голос: подбирал слова, чтобы описать его постороннему – сложное будет сравнение; однажды я видел стройку небоскреба, она велась и ночью, и весь в кранах, голые балки, прожектора изнутри, он сверкал в ночи, как «Титаник» какой-нибудь; я смотрел на стройку с моста, была зима, и вокруг меня медленно летел снег – и это столкновение города и природы, ночи и яркого промышленного света напоминало мне голос Зени; во мне они тоже боролись сейчас… Я плыл мыслями, как заядлый постмодернист, и понимал, что не могу забыть Джастин – и не забывал – вспоминал-вспоминал: как первый раз подарил ей цветы, желтые хризантемы, пригласил в кафе, театр, кино, во что она была одета и как смеялась; как мы ездили в горы, и она не умела кататься на лыжах – неуклюжая, прямо прелесть какая, а я умел; как она умеет рисовать маслом и играть на скрипке – а я не умею ничего такого грандиозного… Ничто здесь не напоминало о ней, но я думал о ней беспрестанно… Я безумно скучал в лесу по цивилизации; по музыке; по асфальту; по корейским салатам; по толкучке в транспорте; по галстукам; по девушке, которую сам же и потерял… Дневник мой – это эмигрантские рассказы. И только река нравилась мне в лесу по-настоящему – в ней было что-то глубоко женское…

И душа моя стала рекой…

Надумавшись, надышавшись, накурившись, замерзнув, я вставал, поднимался по мокрой от ночной росы лесенке – осторожно в этот раз – всё-таки нехорошо вышло с ногой – и шел через шелестящий ночной огород – он тоже зарос травой по самую мою грудь. Где-то вдалеке гудел пароход – река была судоходной – вдалеке. Я переступал через костер с котелками и мисками вокруг; на крыльце домика спал Каролюс, у зарослей малины – Марк Аврелий, ему нравился запах. Каролюс всегда просыпался, смотрел на меня и будто не видел, будто это у него приступ лунатизма такой – просыпаться и смотреть на меня – потом поворачивался спиной и спал дальше, до рассвета, который старался не просыпать-не пропускать – какой-то свой обряд придумал такой. Я шел к Марку Аврелию – к одеялу неподалеку, на траве. Марк Аврелий храпел – всегда храпел – как его Анна выносила? Но всё равно я его очень люблю…

«Через неделю нога моя «зажила». Через неделю – я единственный, кто в лесу считал дни. Кто как их проводил? Марк Аврелий с утра шел на охоту или рыбалку, смотря по настроению. Если на рыбалку – мы с Каролюсом шли с ним. Ослепительно-солнечная рябь, мелкота – твои ноги в ней словно искусственные, чужие, так смешно, Каролюс ищет самые красивые камешки, я же выбираю из его коллекции «блинчики», кидаю, Марк шипит: «рыбу распугаешь». Помню, как втроем искали в заросшем огороде червей – удовольствие несказанное, колени, локти, ладони в земле – все мальчишки хрюшки… Рыбы ловилось немного, тонкой, пестрой, как змеи в траве, но на уху утреннюю хватало. В лесу мы есть одно удовольствие – всякие невообразимые вещи. Иногда Каролюс уходил в лес и не возвращался к обеду-ужину – и готовили мы с Аврелием, из крупы, привезенной с собой и из того, что было под рукой. Однажды я отправился искать Каролюса – было скучно, и я решил узнать, куда же он уходит – ну, мало ли – вдруг интересный секрет, а не просто что-то личное – Марк после утренней активности падал в гамак, спать и читать; Каролюс же жил неведомой мне жизнью – я смотрел на его лицо при свете костра – еще немного мальчишеское, но скоро-скоро – скорлупа лопнет, – и он станет ослепительным красавцем – но не модельным, не журнальным – слишком тонко двигались его брови, дрожали трепетно губы, будто что-то с неба хотело сказать земному через него… Марка Аврелия я знаю с детства, ничто в его словах, мыслях, поступках и улыбке не удивляет меня, а вот Каролюс… Я увидел его сто лет назад в ночном клубе Сина «Депрессия», он танцевал в искусственном свете и все хотели его снять, и спрашивали, есть ли у него кто, а вот сейчас нашел лежащим на солнечном пригорке, полном поздних одуванчиков. Он смотрел карими глазами в голубое небо и радовался жизни. Вот и всё, весь секрет.

– Здорово, – я упал рядом с ним в траву, подняв тучу бабочек вместо пыли. Он не повернул головы, жуя травинку. Он был в рубашке, полностью расстегнутой и завязанной на пупе по-девчачьи и в подкатанных до колен джинсах. Ноги исцарапаны в кровь, на смуглой груди шрам и цепочка из белого золота с крестиком. Он ничего не ответил, я тоже молчал и ел траву, потом выплюнул и спросил:

– Каролюс, ты хоть иногда вспоминаешь Марисоль?

Он прищурился, высматривая в небе подробности птиц, потом ответил:

– Нет…

И две бабочки сели ему на волосы как корона. Он снял их и пустил лететь. Будто прирученных…

То же я спросил вечером у Марка, когда мы жарили другую – убитую им птицу.

– Марк, ты думаешь, ну это, об Анне?

Марк чихнул, почесал облупленный от загара нос – настоящий римский – черным ногтем.

– Анну? А что толку? Она же к Антону ушла… Если бы так бросила… Антон парень хороший, она с ним не пропадет… Знаешь, если честно – есть она, нет – всё равно. Я только помню, что от неё пахло всегда розовым кремом…»

«Каролюс поселился на этом склоне. Полный всегда цветов и солнца – я жалел, что не нашел его раньше. Он спал там. Трава зеленая на тысячи оттенков шелестела вокруг него колыбельной, летали бабочки, две из них сидели в темных волосах, будто он и вправду их приручил, будто они его телохранительницы; в небе, огромном, как купол храма в романском стиле, кружила птица. Я наклонился над ним, спящим святым, и почувствовал запах роз, еле уловимый тогда; «Каролюс» позвал, он открыл глаза; распахнул; и небо отразилось в них, как в огромной ясной луже – его карие глаза стали голубыми – жутковато. Он был испуган и восхищен: «Люэс, о, какой мне приснился сон!» Ему приснилось огромное поле роз, море роз; «понимаешь, Люэс, таких прекрасных, и ни одна не похожа на другую; к ним бежали со всего мира, со всех миров реки роз – и в центре всего стояла башня, огромная, темная; немного похожая на наш маяк, будто он – часть Её, этой башни… И это было так красиво!» Он прижал мою ладонь к своей груди, и я слышал, как толкало его сердце, красивое, как любая роза, кровь, реки крови…»

А потом вдруг пошли дожди. Вот это была жопа. Начался Апокалипсис. Мы с Каролюсом успели втащить в домик «буржуйку» при виде туч на горизонте. Марк Аврелий порубил сухую березку на окраине огорода. Мы занесли дрова, посуду, запас грибов, и хлынул дождь. От ветра скрипели стены. На реку в окно было страшно взглянуть. С первых капель потекла крыша. Как мы об этом не подумали в ясные дни – не подумали, и всё. Каролюс принес с подпола два ржавых ведра, и они спасали нам жизнь – мы выливали их за крыльцо; по нужде бегали на улицу в воду и размокшую землю. Но что делать, когда дождь идет и идет? Тут и я потерял счет дням, как потраченным деньгам. В первую же ночь для поднятия духа мы пели у «буржуйки» песни, пригодилась Аврелевая тщательно сберегаемая «охотничья газировка» – пиво, водка, шампанское, коньяк и какое-то белое вино. Черт! и я по привычке куда-то упал… Я спал и вновь видел Джастин, она же стояла на берегу реки, почему-то со скрипкой на плече, в той черной юбке с подсолнухами, туфли на высоких каблуках – в которых я встретил её весной… Она сказала «Люэс» и сердце мое пошло трещиной, как от молнии, и стала играть. Ветер подхватил её волосы, и она была похожа на Деву Марию, которую Каролюс нашел на мансарде на какой-то там день дождя…

Я влез на мансарду вслед за ним. Она была высокой, с меня почти, Марк Аврелий ждал своей очереди открытий внизу, полна запаха дождя, трухлявости и мокриц. Я взвизгнул и чуть не упал, завидев первую. К концу дождя они расплодились и были просто повсюду…

– Каролюс, – сказал я, – ты здоров?

– Смотри, – он протянул мне полуразбитую иконку. – Какая красивая…

Я подумал «Джастин бы понравилось, она учится на реставратора, любит всякое старье», но промолчал, пожал плечами.

– Не знаю. Я не верю в Бога и не понимаю в искусстве.

Он слез с мансарды и забился в уголок посуше. Ко мне присоединился Марк Аврелий. Он надеялся на еще какие-нибудь книги – но здесь была такая влажность, как в субтропиках; и на патроны; я же ничего не искал. Всё само меня находит. Я откопал приемник. По всем романтическим канонам он должен был быть сломан, и я в поте лица и других частей тела чинил бы его до конца дождей – но он был цел и с японскими батарейками внутри – охренеть – вот это фарт. Я включил его, шипенье поползло по мансарде. Марк Аврелий лазил позади меня, длинные ноги в черных штанах и мокрой пыли; я сел и стал крутить настройку; но ничего не ловилось. «Закономерно» я вылез, как бы и совсем не расстроенный. Каролюс смотрел на огонь в «буржуйке» и пел что-то по-французски – учил его в школе, сказал, что это песенка о девочке, увидевшей сияние в небе, но в деревне никто ей не поверил, и она просит Бога забрать ее насовсем, раз такое дело, раз никто не верит, ее объявляют сумасшедшей, ведьмой, и сжигают – и вот она на небе – Бог исполнил ее желание. «Весело» сказал я и предложил играть в шарады. Я обожаю играть в шарады. С из-под-крышья слез Марк Аврелий, мы хлебнули «газировки», и я загадал Каролюсу изобразить «пьяного маркиза на охоте», а Марк Аврелий с удобством устроился разгадывать. Они чуть с ума не сошли. Я же помирал со смеху. Ну, ладно – пьяного, ну, на охоте – это Марк назвал в два счета; но на «маркизе» дошло до маразма: «смотри, вот король, а в конце барон; между ними – герцог, граф и…» Он попытался мне отомстить «кислым молоком»; я, правда, усомнился, может, простокваша. Хуже всех пришлось опять Каролюсу; как угадать во мне «чуму»? В итоге он отмахнулся – средневеково-заразная болезнь – «сифилис».

– Дурак ты, его только Христофор Колумб в Европу завез, – но Каролюс так напился, что заснул вдруг. А ночью меня накрыло…

Каролюс спал, источая запах роз и перегара, Марк Аврелий похрапывал, вместо подушки – книжка; а мне не спалось, черт возьми, я всё время думал про этот приемник – вытащил его. Дождь шумел за стенами синего домика. «Еще бы несколько дней – и нас унесло бы в реку, или мокрицы расплодились бы так, что зажили в наших ушах, и мы ничего не слышали б, кроме дождя, дождь как жизнь – бесконечен и забывчив, прекрасен и неприятен – навеки» это из дневника всё моего же, дурацкого. Я покрутил ручку настройки, он был черный и громоздкий, какая-то ретро-станция, потом нелюбимая мной хитовая, с кучей рекламы, и вдруг – мокрицы шарахнулись от меня, словно я завопил, я не завопил – но наверное как бы завопил – от восторга – сквозь шип и хрипенье, храп Марка Аврелия, голос – не Зени; вот голос идеально вписался в ночной затяжной дождь в лесу – голос Кая; есть люди – души дождя. Кай тонок и строен, и почти некрасив, но в нем столько одухотворенности, что рядом с ним чувствуешь себя чище, как после душа или там – исповеди – наверное. Его музыка – тоска: Radiohead всех альбомов, Бетховен, какая-то жуткая электроника. Пару раз нам звонили в эфир и угрожали ему смертью. Но сейчас я слушал HIM как самую солнечную музыку на свете. На секунду я поверил в Бога – чудо-чудо. Кай сказал: «Приятной вам ночи. В нашем городе дождь, и я надеюсь, что любимая с вами, или хотя бы собака и камин у вас есть, если вы одиноки, пьете, ну, пропащая вы душа. И, знаете, я вас не держу, вперед – дерзайте – возьмите хотя бы в смерть кого-нибудь – клуб самоубийц организуйте – «Join me in death» – вот вам» – и я слушал, идиотски-счастливый – звуки музыки…

Утром я проснулся позже всех. По-моему, был день девятый дождей. В домике никого. Я вылез из-под пледа и пошел всех искать, кого-нибудь найти. На реке увидел Марка Аврелия со спиннингом. Моросил мелкий, серый; он стоял мужественно по щиколотку в воде – река, подруга наша, что за сезон, что мы всем женщинам не нравимся, – разлилась и угрожала лесенке и огороду.

– Как улов?

Сигарета у него каким-то чудом не гасла.

– Хорошо, – и показал на камни. Там трепыхалось рыбехи три – с мою руку по локоть, и толстые… цвета темного песка. В рыбе, как и грибах, я тоже не пойму. Зачем забивать голову разным?

– А Каролюс?

– Спит на мансарде…

Я удивился – почему спит, он же такой деятельный обычно, даже в дождь – почему на мансарде – там же мокро – хотя везде мокро, постоял с Марком еще немного, глядя на коричневые воды, несущие бревна и пароходы вдалеке – вот мощь – и пошел обратно в домик; залез посмотреть на Каролюса. В лицо мне ударил нестерпимо сильный запах роз. Будто цветочный магазин. Каролюс спал, свернувшись, как котенок, в себя – сберегая тепло, и темные его волосы лежали на трухлявых досках, отросли, как нимб. Голова у меня закружилась от аромата, я слез и сел у «буржуйки», стал есть оставленный мне завтрак и ждать солнца…

«Я нажаловался Каролюсу на дожди, думал, он обидится на мою слабость, скажет «Ну и вали из леса», но он засмеялся: «Конечно, Люэс, я удивляюсь, как ты еще не сдох – ты же порождение солнца, само солнце». И мне стало приятно… Марк Аврелий читает книгу Диккенса «Большие надежды» и пересказывает её мне в подробностях; да только я не помню ни слова; а я по ночам слушаю наше радио – Зеня веселится вовсю, как-то Take That после Sex Pistols поставил…»

И однажды дожди прошли – встала радуга, во всё небо, двойная, как в кино. Марк Аврелий вытащил свой плед и сел на крыльце. От грязи поднимался пар. Во что превратился огород! Коричнево-прозрачная вода плескалась у его подножия. По лесенке можно было спускаться как в бассейн, отталкиваться и плыть. В березовой листве появилось несколько желтых листьев, будто кто-то банку с краской разбил…

Но мы всё еще жили по-старому: река, роса, саранки, обеды по-лесному, ужины по-охотничьи у костра, с созревающей и поедаемой протяни руку-малиной; в огороде даже вырос наивно-зеленый, нежный, хрустящий горох; рыбалка – я учился ловить; охота – окровавленные зайцы; Каролюс на крыше в уже застиранных совсем не шикарных боксерах под лавиной полудня; зачитываемый вслух в особо примечательных местах задолбавший всех Цицерон… А потом я всех предал…

Я ушел в лес, Каролюс спал где-то на своем склоне, видя во сне розы и благоухая ими, этот запах шел от него, как от сказочного святого, жуть какая-то, а я ушел в лес – Марк Аврелий окликнул меня из гамака: «Люэс, ты куда?» – и я не мог сказать «за грибами», потому что всё еще не отличал поганки от опенка, и все это знали, и я ответил как-то обтекаемо: «просто посмотрю» «не заблудись», и Цицерон, давно разложившийся, опять стал ему милее живого друга. Я вздохнул и ушел. Что мне нравится в природе – никогда не будешь один – это чудесно, я не любил одиночества. Я веселый человек, я люблю солнце, а дождь и одиночество не люблю. Я шел и насвистывал, волосы рыжие мои тоже отросли, щекотали шею, я был в ботинках, почти чистых – весь лес они пролежали на чердаке; джинсах, истрепанных на щиколотках; футболке оранжевой с аппликацией-листиком марихуаны в углу плеча. Вышел-нашел тропинку – тонкую, золотистую от солнечного лесного песка, будто волос из шевелюры сказочной принцессы. Лес будто стал мне другом – всё понимал, подмигивал – тогда я впервые за все дни и ночи ощутил и почувствовал лес – как живое существо, после лунной реки… Тропинка вывела на широкую дорогу с фантиками от туристов, а та – на остановку, потерянную нами тысячу лет назад, как секрет греческого огня. На остановке стоял автобус – маленький красно-сине-сизый дрыщ. Я расстроился. Я так хотел в этот автобус. «Эй, парень, – окликнул меня шофер, – подержи баллон… Воды не будет?» У него что-то сломалось. Два туриста в полной экипировке – палатки, спальники, рюкзаки – ели конфеты и скучали в душном мухастом салоне. Я взял канистру и сходил к роднику – я помнил, где он, мы же тут столько кругов навернули. «Возьмете меня за так? Я деньги в лесу оставил, забыл уже про них, всё лето на даче, а мне срочно надо в город» сказал я шоферу, он был вообще как я – молодой, светловолосый, он кивнул, я залез в салон. «Классная вода» крикнул он, отпив, видимо, а я чуть не выбил коленки себе об спинку сиденья на очередной ухабине – старая добрая дорога домой… Так я убежал в город. Я высадился в самом центре, на автовокзале; меня ослепило просто – пронзительным солнцем – такого в лесу не бывает – оно отражалось в зеркалах, стеклах проезжавших машин, в окнах, ветер, воздух – всё совсем другое – не ветер с реки, а соленого промышленного порта неподалеку; я надышаться не мог. Потом я очнулся и прямо побежал домой – в квартиру, где лежала пыль на каждом часто трогаемом предмете, где ванна пахнет искусственной сиренью, где бритва, гель для бритья, шампунь «Фруктис» и твое лицо в зеркале, с облупившимся носом, где горячая вода и чистое полотенце! Я пел в ванне; потом заказал по телефону пончиков, блинчиков и корейских, острых салатов и бутылку полусладкого красного вина и кока-колы; поел, оделся, подстригся в парикмахерской по соседству и поехал на радио. Радиостанция наша на маяке, старом, переделанном, башня и маленький домик с кухней и диваном. В домике стоял запах оладий с медом – Кай, как и Каролюс, божественно готовит; но на кухне его не было; только стопка блинчиков; горячий чай; он был в маяке, где вместо прожектора теперь студия, сидел в кресле и спал. Я поцеловал его в ухо. Тонкое его до неприязни лицо дрогнуло, черные глаза – о, да! – у него были очень странные глаза, без зрачков – абсолютно черные; и ресницы черные на сантиметра три; открылись; будто раковины странные – с черными жемчужинами.

– Люэс!? Я думал, ты на всё лето уехал в лес? Что-то не похоже, что ты там был вообще.

– Я только из ванны и парикмахерской, не, не, это было ужасно, никакого леса больше никогда…

Он засмеялся. Вообще, он был абсолютно нормальным, он и Зеня, но в эфире в них будто черти вселялись – на нас подали однажды в суд за пропаганду в СМИ самоубийств – из-за его и Зениных эфиров; хотя в студенчестве у него была комната, обклеенная черной бумагой. Как-то мы с ним и Зеней ходили к гадалке; дом напротив католической церкви; она смотрела в синий стеклянный шар, сказала, что Зеня в прошлой жизни был ведьмой, я – римским легионером, а Кай – поэтом-символистом. Теперь же он женат, и у них с девушкой неземной, а какой-то инопланетной красоты, по имени Венера, ребенок с его глазами; и они классные вечеринки закатывают на Хэллоуин и Рождество.

– Зеня будет вечером. Он в запое – с девушкой расстался.

Я прямо даже скажу не удивился.

– Не слыхал ничего о Джастин?

Он крутанулся на кресле с улыбкой – хитрой, как картинка – на кривых тонких губах. Его жена Венера близко дружила с Джастин – они через меня познакомились.

– Она поменяла квартиру, и назову тебе улицу, номер дома, номер подъезда, но не квартиры – надо же тебя по мучить.

Я шел по набережной. Море – это не река. Этому городу повезло – у него есть всё: море, река, горы, леса. Жить здесь можно, никуда не ездя вообще, и не сожалея. Это город создан для счастья – и я был счастлив. Для счастья нужно много – чисто теоретически: спокойствие, нежность, еда в холодильнике и чтобы тебя любили. А я любил. Это счастье вдвойне. Двойные кольца вокруг Сатурна.

И я отправился искать. Да, испытание. Но я любил. Река научила меня этому – знать, что тебе нужно. Мне нужна была Джастин…

…Она жила всего лишь в десятой квартире; в комнате играла музыка с пластинки, что-то классическое, впрочем, как всегда, жарилась картошка, судя по запаху.

– Джастин…

Она открыла в домашнем халате – видно, только что пришла; косметика смыта, и лишь коричневые из полудрагоценного серьги сверкали в рыжих прядях. Желтая роза упала к её ногам вместе со мной. Да, да, я опустился на колени и обнял за её, голые: пяточки, ступни, пальцы, щиколотки, голени, колени и выше, выше… Она испугалась и попыталась вырваться.

– Люэс, ты спятил.

Я целовал её ноги и хватал за халат.

– Джастин, Джастин, ну, пожалуйста, – и заплакал.

Она замерла – «ну плачешь что ли?» – погладила меня и вздохнула. Я поднял зареванное лицо и сказал:

– Будь моей женой.

И тогда она засмеялась, села на пол вместе со мной и тоже заплакала. Желтая роза лежала межу нами, такая красивая. Из квартиры вышла на бархатных серых с проседью лапках её кошка, Плюша, и посмотрела на нас, как на сумасшедших.

– Привет, Плюша, – сказал я.

– Я согласна, – сказала она, и я поцеловал ее, но на ночь не остался, поехал обратно в лес – но теперь моя жизнь – конец английского романа: всё спокойно и не страшно. Люди так стремятся к покою при жизни, что непонятно, зачем им смерть… Таксист быстро развернулся в конце дороги и уехал, видимо, испугался волков; а я пошел обратно, в лес – мир, прожитый-выжатый до каждой капли… Наступала ночь, и я прямо представлял себе ночь как прекрасную женщину – я не верю в Бога, я язычник – я верю в ночь – в солнце, луну – не знаю, почему так; она шла и шла; и шелестела черным платьем. Я шел всю ночь – всё еще чувствуя тепло губ Джастин, её ладони на моей груди и спине…

…Марка и Каролюса не было у костра – он тихо тлел, у костра лежал котелок с остатками лесной каши; я съел пальцами, засмеялся своему предательству и свинству и пошел на реку – еще одну женщину; их тысячи в мире, на свете – они все прекрасны – живые, нежные, а мы должны их любить, потому что они – жизнь, они дают нам эту жизнь, отнимают, когда им захочется поиграть; когда им мало цветов… Увидел в блеске утренней ряби силуэт Марка Аврелия – тонкий, грациозный, он забросил удочку и сел на камень, ждать, курить.

– Марк, – коснулся я его плеча.

Он обернулся и улыбнулся, перекатил сигаретку в другой угол рта, как бильярдный шар.

– Явился, солнышко. Курить хочешь? – будто я просто шлялся по лесу, будто я не подстриженный, не бритый, не в новой городской чистой одежде.

Но курить я и вправду хотел. Мы сидели и грелись, как тогда после долгих дождей, и щурились на рябь.

– Всё, не выдержал?

Я кивнул. Всё-таки заметил.

– Ренегат, – он кинул камешек в реку и спугнул мальков.

Еще курили и молчали. Как красиво на рассвете – теперь я понимал Каролюса.

– Ты её любишь?

Я кивнул опять.

– Женишься?

– Ага.

– Ах, хорошо…

Лег на теплый камень и задремал.

– А где Каролюс? В лесу?

– Нет, – Аврелий зажевал погасший окурок. – Не знаю. Может, на склоне этом, своем любимом…

– Он странный стал, да? – я лег рядом с ним. Камень был теплым изнутри, будто там гномы топили печку, а от Марка Аврелия непротивно пахло застарелым потом – друг всё-таки.

– Мы сплетничаем, – сказал друг.

– Ну, чуть-чуть можно, – сказал я.

– Он не странный, – сказал Марк Аврелий, – он святой.

– Кто?

– Каролюс…

Я привстал на локтях. Небо сливалось с рекой на горизонте, и оттого было не видно, где что – такая серебряная даль сверкающая сплошная.

– С чего бы это? Он парень как все: глаза карие, большие; фигура стройная; смех заразительный, – не знаю, почему я так разозлился? испугался, что не я это заметил, что я потерял его, как друга. – Он же с половиной девушек этого города знаком, а уж с гомосексуалистами – так со всеми – и вдруг святой?

Марк Аврелий тоже сел на камне, вытащил еще одну сигарету – скорее всего, последнюю, не знал, что я привез ему блок – так он вздохнул и покрутил в тонких пальцах с забитыми грязью ногтями; он хмурился – видно, что я ему неприятен своей вдруг злостью.

– Люэс, что ты за задница. Ты женишься, а нам что, на месте стоять? Да, я вот не изменился, мне просто понравилось это лето, но вы с Каролюсом – нашли свой путь…

– Но почему? – закричал я. – Почему Каролюс?

Птицы взлетели с камней неподалеку. Марк Аврелий поднял мохнатые, как мох, брови – развел руками.

– Ты хотел быть святым?

– Ну нет, я не верю, я хочу посмотреть…

Я вскочил, побежал в лес, через лес, через дриад и эльфов, журчал родник, превращаясь в ручей, превращаясь в реку; а река, там за небом – в море. Я побежал сквозь траву; ведь, может быть, мечта – это всего лишь бутерброд с помидором и майонезом, когда хочется есть?.. Что за чушь про святых? Я бежал, и мне было обидно, что у кого-то не такой смысл жизни, как у меня – не в чем-то конкретном – еда, бритва, женщина – а в чем-то далеком, абстрактном – мне было обидно – это значит, что я хуже него? что я плохой? Я выбежал на склон – теперь он был весь в ромашках. На склоне, на самом солнце спал Каролюс, ночной мальчик, рубашка расстегнута на груди, и весь он сладко так загорел, и небо кружило над ним свои загадки из воздуха – узоры облаков. Злость моя затихла – внезапно – будто кто-то переключил режим.

– Каролюс, – коснулся я его плеча.

Он открыл глаза – моя тень падала на него, и теперь его глаза были его цвета – карие, темные, как море в самой глубине, толще, где живут самые странные рыбы со светящимися приспособлениями вместо фонарей.

– Она согласилась? – сказал он своим обычным голосом – ничего не святым.

Я засмеялся и свалился в траву рядом. Щекотало шиворот – муравей заполз, должно быть…

– Каролюс, скажи, почему небо похоже на цветы?

– Потому что это одно и то же. Всё сделано из одного – всё Бог… Понимаешь? Всё похоже – одно на другое: река на тебя, ты на солнце, солнце на стрекозу, а твоя девушка – на реку…

«А ты – на … розу…»

Я начал засыпать – всю ночь на ногах – полетел куда-то, кружился в радугах.

– Я не верю в Бога, – сказал я в солнце. – Я люблю Джастин…

– Это одно и то же. Бог, женщина, которую ты любишь…

– Ну да. Любовь… А войны религиозные, – я уже засыпал, разморенный.

– Войны? – переспросил он, и голос его тихий словно возносился в небо, – войны не обязательны, конечно, но они сами тебя найдут – и иногда неплохо подраться за то, во что веришь – как любимую женщину защищать… Главное…

– Хвост, – засмеялся я, и почувствовал, что он встал и уходит с примятого места.

– Спи, Люэс, – на прощание – я приоткрыл на «до свидания» ресницы и сквозь радугу увидел чудо – то, чего не может быть – старый приемник, который работает – такое же: Каролюс шел по полю, полному ромашек, колокольчиков, куриной слепоты, иван-чая, одуванчиков, саранок; и из его следов тихо, с шорохом, росли розы… Я видел его в последний раз. Проснулся я на закате и увидел, что чудо не было сном – и всё равно не верил, хотя вот – они – рви, нюхай, – настоящие, разноцветные, как из бабушкиного садика. Розы в лесу… Вечером я уехал в город и не вернулся больше в лес. Позвонил Марку Аврелию через шесть дней – на домашний телефон, мобильный он всегда терял, и новый женский голосок ответил, что он в ванной. У Каролюса все дни никто не брал – ни мобильный, ни домашний. Я приехал к Марку Аврелию обсуждать мальчишник; он сидел в кресле-качалке, перевезенном с дачи, и читал. Кажется, Толкина. В пятисотый раз.

– Привет.

– Привет. Новая девушка?

– Энья. Хорошая. Клетчатые юбки любит. А какой она делает шоколадный крем! Садись.

– Где Юэн?

– Гая выгуливает. Ты их не встретил? За молоком пошли.

– Опохмел?

– Ага… Мне понравилось в прошлый раз: молоко, омлет.

Мы сидели, окно было открыто, в него иногда залетали разноцветные осенние листья, и молчали, пока не пришел Юэн. Он принес торт и две пачки молока.

– А всё-таки лес, река…

– Ты б не женился, если б не…

– Да… А где Каролюс?

– Поступил в семинарию.

Я пролил молоко на грудь. Гай залаял, будто засмеялся. Юэн пошел за тряпкой – я и пол залил. Юэн похож на рождественскую открытку – светловолос, голубоглаз, правда, для красоты уж совсем по-картинному. С Марком Аврелием они совсем не похожи.

– В смысле?

– Что значит «в смысле»? Какие тут еще смыслы?

– Да как же… А Марисоль? А клуб?

– Так странно ты говоришь о Каролюсе, будто в его жизни только это было… а приют для бездомных животных, который он организовал с ребятами из Синовского же клуба… а католический приход, в котором он пропадал… Знаешь, я видел чудо, – тут он снизил свой голос до шепота, я пригнулся, будто он не хотел, чтобы Юэн услышал и сдал брата в богадельню, – когда ты ушел… Я ловил рыбу и заснул, спиннинг вывалился из руки и поплыл по течению, и я увидел, как Каролюс подбежал к моей удочке и поймал, и вернулся обратно, положил рядом, тихо так, чтоб не разбудить, – а чудо в том, что он шел по воде, а не в воде – и джинсы у него у щиколоток были сухие-сухие, – и нормальным голосом, без секретности. – Так что, стриптиз нужен? Можно по старой памяти с Сином договориться о столике…

Я сказал – о, ну круто будет, конечно, – и загрустил глубоко лилово внутри…

…Как-то мы втроем, еще до реки, пили у Марка Аврелия: была ночь, бутылка красного вина – настоящего красного вина – ну, вы понимаете, что это значит: не водка и не пиво; благородное опьянение – и вот Марк Аврелий, будучи в стельку, сказал, что, по его мнению, в аду есть специальный круг для просравших свою жизнь: неудачников, неумечников – конечно, порой жизнь не зависит от человека, но можно было бы научиться хоть получать от неё удовольствие и делать людям добро – но всё равно тебя накажут: дали коробку шоколадных конфет – а ты их вместе с фантиками спустил в унитаз… Не оправдаешься… Река, я так понимаю, была нашим выбором…

«Но чего я никак не пойму – это когда он успел стать святым? Каролюс… Неужели это правда – неужели Бог похож на любовь – на Джастин – идешь по улице и бабах! – и влюбляешься, и сразу у тебя за спиной вырастают крылья, ты святой – ты влюблен – и люди на тебя оглядываются: не каждый день посреди мегаполиса и перекрестка торчат мужики с крыльями?..»

Прошла тысяча лет. С Джастин мы и вправду поженились и собираемся прожить до конца дней своих вместе и счастливо. Любовь – она бывает такая: одна и навсегда. Как река – вроде и течет-меняется и остается. Я работал на радио, потом закончил университет и стал работать врачом, у нас родилось трое детей – погодки – Джастин так захотела. Её волосы по-прежнему светлые, как мед; она первая скрипка в оркестре «Гель-Грин-опера» – из всего искусства она тоже выбрала – всё-таки музыку; а я всегда дарю ей цветы после концерта – хризантемы, георгины, тюльпаны – всегда желтые, так уж повелось – счастливый цвет. У нас два мальчика и девочка, да, я не уточнил. Дом о двух этажах, газон, бульдог и машина. По-прежнему веду дневник: в нем стихи о прожитых не зря годах и жене – буржуазные такие. Марк Аврелий стал драматургом, а потом просто писателем. Где-то в мире он получает премии, женщин и бутерброды. Я же получаю все его книги с автографами – бандеролью; и всё надеюсь найти рассказ о реке. В год, когда нам исполнилось двадцать семь, совсем молодые еще вроде, а уже столько всего случилось, я услышал по утренним, самым первым новостям, завязывая галстук – сине-лазурный – смена в больнице – о смерти Каролюса; его убили на войне, он был католическим священником, военным священником – капелланом; а потом, через еще семь лет, его признали святым. А еще через несколько лет мир совсем изменился, и Каролюс стал для этого мира символом самого неба, и огромную его статую поставили над Гель-Грином; и я боюсь упоминать, что был знаком с ним; такое влияние теперь имеет его имя; а сделана статуя верно – он там тот самый мальчик, которого я знал – красивый, тонкий, цветочный стебель, полный силы; и всё время смотрит теперь на реку, там, где она впадает в море; место, где зарождается над городом рассвет; ему бы понравилось… Я ничего не понимаю в церкви – как говорить и о чем думать; но я видел чудо – прозвище моего друга Каролюса «Розовый святой» – потому как где бы он ни появлялся, из следов его росли самые красивые на этой земле розы; а это, мол, особый знак милости от Девы Марии; но я никому про это не говорил еще; ведь мой путь не изменился. И я вот о чем думаю – что со мной не так, что я не заметил там, в лесу? Я в Бога до сих пор не верю, слишком много всего в мире такого, из-за чего я в него не верю, хотя фокус с розами был ослепителен; может, я что-то пропустил в жизни великое, восхитительное, невероятное; предпочел маленькой своей благоустроенной жизни? Но меня утешают слова самого Каролюса: «ты само солнце…»; может, чудо нашей реки было именно в этом – все пути имеют право на существование, всякие бывают дороги… ни на что не похожие… как реки.

Братство Розы

Первый раз Тео услышал о Братстве Розы в чужом разговоре; после воскресной мессы, в приходе имени Сердца Марии – очень маленький, на углу двух центральных улиц, под часовню переделали старое здание химической лаборатории биофака, превратили в сказочный мирок из стеклянного шара, старого фильма с Тоби Магуайром, аля «Плезантвиль»; после воскресной мессы весь приход собирался в Зеленом зале, пить чай, общаться; стол, всякие тортики, пирожные, печенья – всё домашнее – мам в приходе и детей было много; фрукты – лето, самый сезон клубники со сливками и груш; Тео взял вазочку с клубникой, залил ее сливками из молочника, мама на противоположной стороне стола нарезала чизкейк, улыбнулась ему; за спиной Тео отец Матфей рассказывал про детский поход; про то, как ребята предложили ему служить мессы на берегу моря, на рассвете; и кто-то сказал на это, незнакомый, голос цвета выдержанного дорогого бордо: «ну, это как в Братстве Розы прямо…»; Тео обернулся – человек, сказавший про Братство Розы, – смуглый, очень-очень высокий, атлант прямо – красивый, тяжело и хищно, Индиана Джонс, модель Ральфа Лорена и пантера – сразу всё – и в шикарном костюме-«тройке», сером, мерцающем, жемчужном – не покупном – на такую фигуру не купить готовое – сшитый, и преотлично – в белой рубашке, распущенной серой твидовой бабочке – будто с приема благотворительного забежал на детский день рождения; черноволосый, длинноносый, с густыми бровями и пухлыми малиновыми губами; он мог быть Жилем де Рэ, мог быть инквизитором, мог быть мистером Дарси; и вдруг Тео услышал свой голос – высокий, но без дрожи, будто ужас от собственной смелости не сводил его с ума.

– А что такое Братство Розы?

Незнакомец посмотрел на него сверху вниз, потрепал по волосам, но как-то очень правильно – не снисходительно, а покровительственно – и Тео почувствовал запах вишневых сигарет. Рука была красивой – с тонкими длинными пальцами, ухоженными ногтями, сильной, тяжелой, будто мрамор, Тео ощущал ее прикосновение еще несколько часов спустя, как ожог.

– А зачем тебе?

– Нравится название… я люблю розы.

– Что значит «люблю розы» – вообще не понимаю…

– Как садовод. Моя мама председатель местного общества любителей роз. Я с детства с ней езжу на выставки и по питомникам.

– А сейчас разве ты еще не ребенок?

– Мне четырнадцать.

– Да, ты уже подходишь ван Хельсингу, – малиновые губы незнакомца тронула улыбка, восхитительная, как ария Неморино из «Любовного напитка».

Отец Матфей решил вмешаться.

– Это Теодор Адорно, он рисует – комиксы, иллюстрации к книгам, его печатают в разных журналах; и у него уже несколько серьезных премий; мы им очень гордимся – он невероятно одаренный мальчик. Из очень хорошей семьи – их шесть детей, и они все наши прихожане; мама Тео – секретарь «Каритаса», братья все состояли в «бундокских братьях», но Тео не состоит, и курит уже, и больше беспокоится об одежде, чем о душе, но на мессы еще ходит; и рисует с детьми в хосписе… В общем, я никогда таких не встречал до Тео. Теодор непознаваем для меня. Тео, а это – Седрик Талбот Макфадьен, покровитель нашего прихода.

Незнакомец продолжал смотреть на Тео; улыбка не оставляла его лица – ресницы, губы, глаза – перелетала, как бабочка, как луч – фантастически красивая – Тео подумал – будто смотрю на витраж в переменную облачность; он знал, что покровителем прихода является одна из самых богатых семей в мире, Талботы, кто-то из них сейчас министр, кто-то – знаменитый рок-музыкант; но никого из них не видел до этого.

– Братство Розы, – сказал Седрик, – это школа для необычных ребят, которые хотели бы посвятить свою жизнь Церкви, но еще не знают, как и в каком качестве; быть воином или священником в обычном маленьком приходе, или миссионером в тяжелых климатических условиях; ты ведь тоже затрудняешься? вот для таких ребят мой друг Габриэль ван Хельсинг восстановил свой старый замок на берегу моря; белый пляж, сосны, горы, лестницы, башни, розовый сад; школа для одаренных подростков – школа волшебства, школа сновидений, школа людей Икс… можешь представить, как там хорошо? До Бога можно достать рукой, – Тео казалось, что кроме них, нет никого в Зеленом зале; будто они провалились в сказку; только хриплый голос и огненные глаза Седрика удерживают его на весу; и сейчас он замолчит, и Тео увидит, что стоит на тропе эльфов – но если оглянешься, она исчезнет, – и ты просто по колено в зарослях дикой ежевики, никуда не ведущих.

– А как… как туда попасть? Габриэль ван Хельсинг сам отбирает братьев? Или нужно написать письмо и сдать тесты? – Тео всё еще слышал свой голос со стороны – не застрявший в горле, как крошка, не дрожащий, как листва на ветру, – обычный, будто речь идет о книге, которую несколько раз читал; «Ночная гостья», «К критике политической экономии знака».

Седрик засмеялся; низко, звучно, будто кто-то тронул струны контрабаса.

– Нужно, чтобы ты сам туда пришел – ты же идешь к Богу.

Теперь отец Матфей положил руку на Тео – на плечо; теплую, как подогретое заранее в хорошем ресторане блюдо; разговор ему не нравился.

– Братство Розы для избранных, Тео, – сказал он, – Габриэль ван Хельсинг и его школа не всем по нраву даже в Ватикане.

– Потому что он растит суперменов, – Седрик забавлялся, глядя на потрясенное, обнаженное лицо подростка, красивого, сверкающего, как стразы Сваровски; мальчик-стрела, мальчик-ружье, дорогое, с резьбой, инкрустацией, красным деревом, висящее на стене; неужели они не знают, что оно должно стрелять, неужели они серьезно думают удержать этого Дориана Грея до грехопадения в своем крошечном приходе, как заколдованную принцессу ведьма – какая принцесса, это птичка, ваше высочество, всего лишь птичка… – Его ученики ничего и никого не боятся; а чего бояться? ведь у них за спиной Бог со всем ангельским воинством. Понимаешь, Тео, ван Хельсинг научит тебя самому необыкновенному – верить в Бога без сомнения и трепета. Ты будешь видеть ангелов, ходить по воде, изгонять дьявола, а Христос будет твоим лучшим другом… Ван Хельсинг вытянет из тебя все твои таланты и научит служить Господу.

– Пожалуйста, господин Талбот, не нужно, – сказал отец Матфей, – Тео, конечно, необычный мальчик, но человек он самый обыкновенный. Не внушайте ему больших надежд. Он будет мечтать, а потом ему будет сложно жить в этом мире, потому что всё будет в углах, а не в плюше, как в мечте.

– В мечтах о Господе нет ничего плохого, – пожал плечами Седрик; у него только что черные крылья за спиной не распускались, подумал Тео.

– Не сложно быть героем, сложно быть маленьким человеком и жить каждый день, и не утрачивать веру. Помните стихотворение: маленький человек умер маленькой смертью, и на всей земле не хватило мрамора вырубить памятник ему в полный рост?..

– Вам виднее, отец Матфей, вы ведь служитель Господа, а мы… те самые обыкновенные маленькие люди с манией величия – о, на нас держится большой мир, – но отец Матфей будто не заметил иронии; или пропустил; или проигнорировал; или простил; они забыли о Тео и ушли к столу; отпустили его; и он полетел – с лестницы, на мраморный пол, с моста, в ледяную, полную камней, порогов, реку; вокруг все опять ели тортики, говорили о детях и ценах на фрукты на рынке; отец Матфей налил Седрику вина – его не было на общем столе; дорогое, крепкое, запах сильный, как у свежего кофе – муската, кардамона, каких-то восточных специй; такой плотный, что Тео показалось, что он в воздухе – осязаемый, как пылинки в луче; видно, его держали где-то в холодильнике, зная о приезде Талбота; к Тео подошла мама.

– Почему не набрасываешься на свою клубнику? – сказала она. – Что-то случилось? Кислая?

Тео вспомнил о клубнике, стал рассеянно есть; вкус клубники у него с тех пор был связан с открытием; яблоко – закон гравитации; вода – закон вытеснения; апельсины – приступ ясновидения, шоколад – несданный экзамен; а клубника – мир, полный этих заколдованных принцесс, новых звезд, мечей для сражения с драконами, дорог, ведущих прочь из дома; здесь – граница, дальше которой я не заходил; не бойся, Сэм, шагай, мир ждет тебя…

Потом они собирали посуду, мыли ее в приходской кухне; иногда Тео делал маме такие подарки – принимал участие в жизни прихода; все старшие братья и сестры обожали приход Сердца Марии, делали уборку, приносили цветы, салаты, ставили спектакли с детьми, раздавали песенники; а Тео жил своей жизнью; приходские побаивались его, сплетничали, что младший Адорно – гей, не иначе, и наговаривали-выговаривали маме; но она не брала в голову – она видела, что Тео – с крыльями, из книжек Грина и Толкина; потом мама завязла с тетей Луизой Максвелл, в делах «Каритаса», все эти пакеты помощи, адреса; вокруг носились дети, делили последние конфеты и фрукты. Наконец, Тео с мамой пошли домой – сквозь солнечный день – они жили недалеко от прихода; в доме с французской булочной на первом этаже; булочная открылась задолго до рождения Тео, все вещи в их доме пропахли ванилью и корицей: ковры, мебель, собаки, одежда, сам Тео; одна девочка в классе сказала как-то другой: «Адорно такой чудесный, сладкий, будто булочка с ромом и изюмом; так и хочется его съесть»; квартира была огромная – на велосипеде кататься – Тео так и делал, сто лет назад, когда новый велосипед – он прозвал его «Снежок» за белый цвет – подарили зимой; прихожая с настоящий дворцовый холл, с диваном, книжными полками, сразу из нее – веер дверей – кухня, столовая, гостиная, и пять спален – родительская и детские – в семье Адорно было шесть детей, Тео – самый младший – самый старший брат стал капитаном трансатлантического лайнера, роскошного, как «Титаник», две старшие сестры уже вышли замуж, двое средних – брат и сестра, близнецы – учились в университете, девушка на печатника-технолога, мальчик – на иллюстратора детских книг; Тео еще учился в школе – в хорошей гимназии, с греческим и латинскими языками, философией, бесконечными сочинениями по литературе. Их отец был военным летчиком, погиб в одной из «горячих точек»; Тео тогда было три года; он помнил, как к ним пришел командир отца, сказал о трагедии маме; и они сидели до почти полуночи на кухне, и пили чай с английским закрытым яблочным пирогом, со сливками; мама не впала в отчаяние, оцепенение, депрессию, как это бывает в книгах и фильмах; у нее было шесть детей, и им нужна была нормальная мама; и она ей была – усталой немного, но всегда внимательной и чуткой; интересовалась их музыкой и походами, разрешала всех мыслимых домашних животных и пирсинг; дети старались ее не разочаровывать в ответ – хорошо учились, рано начинали работать, складывали вещи в комод и вешали на вешалки, мыли посуду и заправляли постель…

Весь день и вечер Тео искал в Интернете хоть что-нибудь про Братство Розы; но ни одного упоминания, комментария, заметки, строки; Тео решил, что над ним пошутили; над вечной страстью подростков быть избранным; он вздохнул и сел рисовать – он мог это делать часами – ему нравились формы; например, уже неделю он делал серию «Деревья», кора, узлы, сплетения ветвей; на дорогущей чешской бумаге – белоснежной бархатистой, как кожа – черной тушью и пером – что-то японское, средневековое, садо-мазохистическое было в этой в бумаге; потом пошел в ванную и спать. Ему снились сначала его рисунки; а потом что-то странное – поле, полное красных роз, «Glad Tidings», «Evelyn Fison», «Josephine Bruce», «Royal William»…» классифицировал краешком сознания сорта мальчик; огромная темная башня в центре, похожая на маяк – круглая, с узкими окнами по стенам – полны разноцветного света, будто в каждой комнате своя необыкновенная лампа: красная, в форме губ Мэй Уэст, оранжевая, с бумажным абажуром, расшитым золотыми нитями, розовая – огромный шар, накрытый тканью, бледно-желтая, из настоящей, огромной, витой раковины – «наутилуса»; башня росла все выше и выше, будто собиралась пронзить небо, а небо неслось над ней – золотое, алое, синее, серебристое, черное; а на краю поля стоял человек в сутане – словно почувствовав взгляд Тео, он обернулся – совсем молодой, с тонким запоминающимся лицом, красивым, правильным, – но не правильность черт делала его таким привлекательным – а какое-то безотчетное ощущение старинной духовности, благородства, будто он был рыцарем Жанны Д`Арк, не меньше; и еще Тео вспомнил портрет какой-то герцогини кисти Гейнсборо – женщина-Белоснежка: черные брови, алые губы, и словно отблеск от губ на белых щеках; яркие, как отражение всего в огнях – день рождения принца – исполинского парусного корабля в ясной ночной воде, глаза; парень был похож на ту женщину; красивый не ослепительно, а гипнотически; «кто вы? где я? что это?» спросил Тео; и проснулся. Было ранее утро; края серого неба окрашивались в красное; будто там, под серым, было то поле из роз; как роскошная кровать – серое покрывало, а под ним – розовое белье; Тео понял, что не может жить дальше обычной жизнью, спать дальше, например, – надо сесть на велосипед и поехать куда-нибудь, на берег реки, посмотреть на рассвет; он оделся – вытащил из шкафа свежее – белую рубашку поло, узкие джинсы, светло-голубые – все его братья носили такие, потому что это была часть формы «бундокских братьев», католической молодежной организации, патрулей улиц, смотревших, чтобы никто не обижал стариков, ботаников, детей и животных: светло-бледно-голубые джинсы и черные футболки, и черные короткие пальто, и тяжелые военные ботинки; мама привыкла покупать эти джинсы в промышленных количествах для сыновей, и Тео, в общем-то, даже не то, что смирился, привык, а даже любил их, в какие-то моменты жизни; будто бы сразу разношенные; закатал под колено; и еще белые носки и легкие совсем кеды; черные, прошитые белым; толстые плоские шнурки; самая классика; потихоньку, чтобы не разбудить маму и близнецов, вытащил велосипед; прохладный гулкий подъезд был уже полон запахов тмина, растопленного сливочного масла высшего качества, финского, и ванили. Улицы встретили его свежестью, пробирающей до костей; он пожалел, что не взял пуловер; заработал педалями, чтобы согреться и не пропустить рассвет. Рассвет поднимался над городом, как огромный цветок; Тео ехал и вспоминал рассказ Кайла Маклахлена, он обожал Кайла Маклахлена, молодого, красивого, умирающего от рака легких, писателя с внешностью из нуаровых комиксов – черные волосы, глаза, брови, белая кожа, будто шелк для каллиграфии, пухлые губы, подбородок с ямочкой – парень, в которого в конце стреляет блондинка: «я же любила тебя!»; рассказ был о папе и двух его сыновьях, они живут без мамы; скучная жизнь – вставать рано утром, отцу на работу, сыновьям в школу; старенький автомобильчик цвета весны – серо-голубой; он всегда глохнет посредине дороги; и сыновья всегда опаздывают на первый урок; потом вечер, с уроками, книжками; и старший брат от всей этой тоски постоянно придумывает истории, переживает их – и младший так любит старшего брата, что слышит что-то – например, звук выстрела: «там погиб кто-то?» – и старший кивает и плачет, потому что нечаянно, случайно, нелепо погиб его любимый герой; и вот среди историй старшего брата одна была о рассвете – огромном цветке, расколовшем огромный город; исполинский цветок вырос в одну ночь посреди площади и расколол город на две половинки; Тео выехал к реке, затормозил резко и чуть не упал; зачарованный – вода вся золотилась; старинная парча на алтаре; и в ухо ему кто-то прошептал: «Святой Каролюс гуляет по воде».

– Кто вы? – сказал Тео голосу. – Кто такой Святой Каролюс?

Он смотрел на воду, пока почти не утратил зрения; а потом повернул домой; ехал и ехал, и в сердце его билось, повторяя фразу из «Общества мертвых поэтов»: «я хочу… я хочу прожить свою жизнь… необыкновенно» – будто печенье с предсказанием раскусил, овсяное, с кусочками шоколада. Мама и близнецы уже встали; кто-то плескался в ванной; грелся чайник и шкворчал бекон на плите; на столе лежала утренняя газета; «ты уже встал, Тео, зачем так рано? каникулы только начались; жаль, я уже не в школе, я бы спала бы и спала» сказала сестра сквозь фен, увидев его; Тео пожал плечами, налил себе единолично чаю с молоком, взял кусочек пирога, миндального, политого шоколадом, развернул газету – и обомлел: на первой полосе был тот самый парень из сна, рыцарь Жанны Д`Арк; «Каролюс Дюран канонизирован. Розовый святой» – и рассказывалось о том, кто он такой – капеллан, военный священник, он умер семь лет назад, убит на Святой войне; ему было двадцать семь лет; ничего особенного – просто красивый и молодой, и очень добрый; в его жизни не было ничего, кроме Бога; люди, вспоминавшие его, говорили, что он потрясающе улыбался, никогда не уставал, и всегда находил верные слова, даже в пасмурный и полный потерь день с ним было как идти под зонтом с любимым; рядом с ним верилось, что Бог есть; это было поразительно; ведь в современном мире Бога нет, Богу нет места, с Его жертвой и теорией греха – и самое главное – никто не верит в Его любовь; а Каролюс Дюран стал его свидетельством и доказательством; в его присутствии всегда пахло розами, так ощутимо, что даже запах пороха и раскаленной земли перебивало, и розы росли из его следов, диснеевские такие чудеса, и еще он умел ходить по воде – Каролюс был родом из морского города, большого порта, и там уже сияние на воде, солнечную рябь прозвали «Святой Каролюс бежит по воде»; он из Гель-Грина, прочитал Тео, он отсюда, он ходил в магазин и катался на велосипеде к морю по этим улицам, что и я – каждый день…

– Святой Каролюс гуляет по воде, – повторил Тео.

– Что? – спросила мама. – Что там, в газете, отчего ты стоишь, будто впервые узнал о смерти?

– Святой Каролюс, – сказал Тео, – ты знаешь, кто это?

Мама взял газету, вздохнула.

– Красивый. Жаль, он не стал делать карьеру в церкви, какой был бы Папа…

– Я… – он хотел сказать: «я видел его сегодня во сне, а потом как он гуляет по воде» – но не стал; это стало его заветное, сбывшееся; он взял газету, аккуратно вырезал материал про Каролюса и стал ждать – знака; потому что все это было не случайно – в самом конце статьи говорилось о том, что Каролюс умер на руках маршала Габриэля ван Хельсинга; и именно ван Хельсинг, которому Ватикан и весь христианский мир обязан победой на Святой войне, возглавил движение за канонизацию Дюрана…

…Фотографии Габриэля ван Хельсинга в газете не было; в Интернете на него тоже ничего не отозвалось; только ссылки на кампанию по канонизации; Тео пытался представить воспитателя суперменов от религии – как можно научить верить без сомнений и трепета? Каким надо быть? Каролюс был добрым, спокойным и смешливым, и немножко даже насмешливым, темноволосым, в веснушках еле слышных от солнца, такая красивая девочка, наша маленькая девочка, как называли Наполеона солдаты во время итальянской кампании, думал он, а какой же Габриэль? Суровый, весь в шрамах, молчаливый – он же тамплиер, воин, рыцарь в сверкающих доспехах. И что они там делают тогда? Учатся драться, дышать, терпеть боль и неудобства, как в школе ниндзя? Тео улыбался собственным нелепостям – мысли о Братстве Розы занимали его полностью, как влюбленного – до краев – мечты, размышления, фантазии, догадки. Он даже начал рисовать комикс о Братстве – вот воин ван Хельсинг, в кимоно, вот его ученики, один балансирует на бревне над пропастью с вазой, полной роз, в руках; второй пытается двигать взглядом предметы… а третьим у него получился Каролюс – как он приснился ему – обернувшимся, в капюшоне; сияющие глаза, в которых звезды падают в море и гаснут, шипя, и можно смотреть на это бесконечно, и загадать миллион желаний; и все они сбудутся; даже те, что о любви; губы – изысканно изогнутые, в стиле рококо, и при этом не женственные, не пухлые, не капризные, – корзинка, полная лесных ягод; прямой нос, черные брови, высокие острые скулы-лезвия, твердый подбородок с ямочкой и небритостью; и темная прядь через лицо до середины щеки; посыльный в бакалейной лавке, оказавшийся наследником престола. Тео подумал, что это самый лучший его рисунок; можно уже больше в жизни не рисовать; он повесил его над кроватью, лег и смотрел; окно оставил открытым – улицы шумели, кричали, играли дети, ветерок развевал легкую белую занавеску – комната у Тео была светлой, как йогуртовый торт, как музыка Грига – кремовое кресло, светлый паркет без ковров, только пушистый белый у кровати, для босых ног, мебель из сосны; торшер белый, расшитый белыми и золотыми нитями; дети сами обставляли себе комнаты; плакаты с рок-музыкантами и кинозвездами не запрещались, но у Тео висели только его рисунки – и колыхались теперь в такт занавеске – Тео крепил их слабо – на пару иголок; по рисункам была видна душа – молодая, страстная, жаждущая движения, на велосипеде ли, против ветра, – и направление мысли – мелочи мира – взгляд в толпе, поворот головы, крыши, кошки; и вот теперь Святой Каролюс; а потом Тео зажил обыкновенной своей жизнью. Несмотря на свои четырнадцать, он уже много кем был; его рецензий на новые комиксы и сами комиксы и рисунки ждали журналы и издательства с репутацией; сейчас он доработал пару рисунков для одного журнала по юриспруденции – он оформлялся в викторианском стиле, с рисунками из зала суда, а не фотографиями; Тео часто делал для них заказы; сидел в судах и слушал всякие подробности, и рисовал. Сходства он добивался поразительного. На гонорары Тео покупал себе всё, мама на него не тратилась: краски, бумагу, карандаши и одежду – Тео обожал одежду. Стоял перед зеркалом, еле слышно раздражаясь, оттого, что поехал узел на галстуке; и не представлял, сколько людей думает о нем сейчас, в душе, в ванне, слушая музыку, проглядывая бумаги; на ночь, мечтая и расслабляясь, проваливаясь в сон, – он был чем-то невероятным, произведением искусства, экстазом святой Терезы, таблицей Менделеева, формулой превращения свинца в золото – для девочек из гимназии, прохожих, клубных знакомых, – такой юный и уже такой красивый, с идеальной фигурой, кожей и волосами. Сегодня вечером у него был ужин с Артуром Соломоновым, другом и учителем; Артур контролировал все его договоры, гонорары и счета; шикарно одетый, сверкающий остроумием гомосексуалист; Тео не рассказывал маме об этой части своей жизни; «Дориана Грея» посмеивался он над собой. Итак, белая приталенная рубашка, серый пуловер, пунцовый атласный галстук, серые чиносы и черные кеды с красными шнурками; взял папку с листами и набор карандашей; он все время делал наброски; покидал в льняную сумку на плечо с цитатой из Маяковского; брат сидел на кухне, тоже рисовал; «уходишь?» – окинул Тео рассеянным взглядом, человека, бродящего в собственном мире с подсвечником в руке; Тео нужно было в «Красную Мельню», кафе недалеко от дома – краснокирпичный подвал с репродукциями Тулуз-Лотрека на стенах и настоящим камином; деревянные столы, деревянные стулья, глиняная посуда – будто Париж накануне Коммуны; здесь собирались художники, писатели, журналисты, проститутки, влюбленные; разговоры и дым «Голуаза»; и никто не спрашивал, сколько Тео лет – Артур сидел уже под «Клоунессой Ша-Ю-Као в «Мулен Руж»», пил белое вино; «тебе заказать?»; Тео кивнул; официантка Алина – настоящее чудо, запретные мысли – шоколадные волосы, вишневые губы, чулки с подвязками, кружевной передник – принесла еще бокал и еще бутылку, и чистую пепельницу.

– Скажи, ты знаешь, кто такой святой Каролюс?

Артур поднял взгляд из книги, которую читал – «Игроки и джентльмены» Харрис; он любил женскую прозу. Маленький, манерный, обаятельный, носатый, голубоглазый; волосы зализаны гелем, блестят; одет в стиле американских тридцатых годов – эпоха Говарда Хьюза и Кларка Гейбла – широкий пиджак двубортный, жилет, широкий галстук, часы на цепочке; безупречные ботинки; самые красивые руки на свете – тонкие, точеные, хрупкие, как чашечки для эспрессо из китайского фарфора – яичная скорлупа, а не вещь для наследства; эльф, а не человек. Никто так не писал о кино, как он. Он был редактором «Искусства кино», стильного черно-белого журнала, распространявшегося только по подписке; журнал для продюсеров, режиссеров и актеров; перед ним трепетали, будто речь шла вовсе не о кино, о суете сует, а о Римской, русской империи; как критик Артур был безумной помесью ясновидящего, шулера в покер, французского повара и настройщика роялей. Он ни разу не ошибся, в том, кто победит, а кто разочарует, никого не щадил, никого не жалел, всегда был справедлив – и всегда фееричен, как нижние юбки для канкана; «для него «Гарри Поттер и орден Феникса», «Седьмая печать», «Мальчишник в Лас-Вегасе» – всё кино – настоящий социалист» шутили про него. Помимо кино, Артур мало чем занимался, но был в курсе всего – утром ему на стол клали пачку газет, и он их отсматривал с тремя маркерами – желтым, розовым и салатным.

– Да, конечно, хоть я и не католик. Это же во всех газетах.

– А твое мнение, хоть ты и не католик? – Тео рисовал, подогнув под себя ноги, упершись коленями в край стола – совсем мальчишка.

– Он был очень красивым.

– И все?

– Ну, это важно – для святого, тем более такого свежего.

– Ты опять циничишь.

– Ну, нет. Я объективен. Я встречался с ним… совсем мельком… совсем по-дурацки.

Тео посмотрел на него поверх рисунка. Артур положил книгу на стол и застучал пальцами по столу. Идеальный маникюр. Руки, не касавшиеся земли.

– По-дурацки?

– Я был на съемках одного фильма, итальянского, и мы пошли на экскурсию в Ватикан; и попросили молодого священника нас сфотографировать – совсем молодого, поэтому попросили – не постеснялись; он был просто душка; ходячий афродизиак. Обсуждали его потом до вечера.

– И?

– Я узнал его в газете.

– А какой он был?

– Я же тебе сказал – очень красивый. У него была какая-то удивительная улыбка – милая, добрая, и при этом немножко с вызовом; я даже не могу описать тебе, как она была хороша – такая теплая, такая не общая, а предназначенная конкретно тебе – знаешь, я сразу подумал, что если бы мне пришлось переживать какие-нибудь пытки, сильное физическое страдание, от эсэсовцев, например, я бы думал только об этой улыбке и вынес бы все; даже не почувствовал; сияющие глаза, ямочки на щеках, ресницы, веснушки еле слышные… На него можно было смотреть вечность, как на свечу или море. И еще у него был хороший голос – такой хрипловатый, глубокий, почти как у Брайана Ферри, с французским акцентом.

– Я даже ревную, – засмеялся Тео, – никогда не видел тебя таким. Даже о Феллини ты говоришь не так проникновенно.

– Не зли меня. Ты спросил, я ответил. Теперь ты циничишь. Защищаешься? Боишься, что я тебя спрошу – а зачем тебе Каролюс Дюран?

Тео покраснел, он не вспыхивал, как большинство подростков, а заливался медленно краской, можно было проследить, как кровь поступает в щеки; это завораживало, как цветение – белый, розовый, пунцовый.

– Ну… я сегодня услышал… о Братстве Розы.

– Есть такой триллер. Средней поганости. Про цэрэушников. НедоБорн.

– В общем, ты не знаешь.

– Нет. Про это нет. Какое-то общество, движение, как эти… «бундокские братья»?

– Нет… ну, в общем… нет… – Тео махнул рукой с карандашом; он знал, что Артур не спросит дальше – Артур из-за обилия информации был на редкость не любопытен. – Можно, я закажу горячий шоколад с мороженым?

– Можно. Еды только не заказывай, у меня дома полно – курица в апельсиновом сиропе с корицей, тыквенный пирог, кофейный мусс, крабовый салат с рукколой и кинзой. Мне вчера не спалось и не писалось, и я наготовил еды, – думал, раз ты придешь ночевать…

– Я столько не съем.

– Да ладно, ты же подросток, ты должен все время есть.

Их встречи с Тео были чисто-семейными – вроде разведенного отца с взрослым сыном; каждый занимался своим делом, но чутко реагировал на малейшее движение другого, как свеча на сквозняк. Они просто сидели за столиком; что-нибудь ели иногда – Артур был очень привередлив в еде, а Тео этому учился; пили вино, курили – по пачке за вечер, никаких сигар и трубок, выпендрежа этого дорогого; Тео чаще всего рисовал; иногда делал уроки; Артур читал книги и письма; иногда правил гранки; разговаривали они обычно дома у Артура – половина одежды и дисков Тео жила на самом деле у Артура в квартире; у Тео там была даже своя спальня; и Артур никогда не пытался приставать к нему, прикасаться, вести двусмысленные беседы – Тео был для него младшим братом – так они были похожи; только Тео со стальным, алмазным, острым стержнем внутри, которого никогда не было и не будет у Артура, – человек-стек. «Светлая сторона моей Луны» говорил он шутливо про Тео, и уважал его бесконечно; поражался ему – Тео был еще совсем мальчиком, но про него можно было так много говорить, весь вечер, как про Элвиса Пресли или Джеймса Дина, про то, как он рисует, все просто с ума сходили по его рисункам, сюжетам, технике; про то, как он одевается и злится, просто в депрессию впадает, когда не может купить что-то из одежды – нигде не продают водолазок горчичного цвета; и эта его благотворительность – сам Тео благотворительностью сие не считал – ему это нравилось по-настоящему – вести у детей, больных раком, уроки рисования – Тео ходил в хоспис три раза в неделю, все сам покупал для занятий, хорошую бумагу, дорогие краски и кисти, фаберовские карандаши и кариоковские фломастеры… Тео часто оставался у него ночевать – мама благополучно представляла Артура Соломонова, редактора журнала «Искусство кино», изысканным старцем, с выцветшими до цвета пепла глазами, в бледно-сером костюме, с белыми волосами, слушающим Вагнера иногда, и не переживала за невинность сына. Посиделки в «Красной Мельне» были для них обоих ценностью, не имевшей цены – как шум дождя в ночи, такой роковой, напоминающий шаги детектива в плаще и шляпе, эдакого Марлоу, пистолет, винтажная машина; или как внезапно прорвавшиеся ночью тучи, в которых сверкнули звезды и медленно поплыла луна. Где-то в полночь они пришли домой; Артур поставил на плиту чайник – конусообразный, хромированный; квартира у него была стильная, но не дизайнерская – вся в каких-то предметах, которые покупали без разбора, но все подходило друг к другу; полосатые кресла и плетеные стулья, занавески из белого шифона и бледно-голубого бисера и кремовые жалюзи, статуэтки ангелов из гипса и нераскрашенного фарфора, рождественские домики-подсвечники из стекла, белый клавесин, полосатые деревенские коврики, бильярд, шахматный столик из стекла с напылением, лампы с бумажными абажурами, огромными, изогнутыми, будто люди в белом, играющие странный спектакль; и книги-книги-книги – на самых простых полках из некрашеной сосны – от пола до потолка; и картины – только рисунки Тео и черно-белые фотографии со съемок – «Унесенных ветром», «Красавицы и чудовище» Кокто, «Списка Шиндлера», «Однажды в Америке», «Асфальтовых джунглей»; комната Тео напоминала девичью – белая кровать с металлической спинкой, с прутьями и шарами, и белый полупрозрачный балдахин над ней; белый письменный стол, стул с высокой спинкой, из прозрачного пластика – будто в стекло садишься, белая ванная, с джакузи, белые коврики, белая занавеска, и везде белые в мелкие синие цветочки металлические коробочки – с мылом, салфетками, желе для душа и бомбами для ванны от Lush. Чай заварили черный с зеленым, смесь – не смогли выбрать; с цветками жасмина; Тео поел курицы и крабового салата; и пошел спать; «постельное белье новое, лиловое, ничего?» «ничего; я люблю лиловый, он так редко попадается» «ну мало ли…» Артур остался сидеть за компьютером; Тео проснулся ночью, понял, что хочет пить – вода стояла в кувшине на столе, но ему хотелось холодной; было жарко; видимо, сломался или работал вполсилы кондиционер; он надел пижаму – он спал обнаженным, очень боялся дом, что мама однажды войдет, а он вот, без ничего, поэтому всегда держал рядом, под одеялом, пижаму; если дома он носил полосатую хлопковую, то у Артура – белую шелковую, с серебристым рисунком; и прошлепал в кухню, увидел свет из-за двери комнаты Артура – узкую полоску, желтую ленту, кусок сыра; вошел – Артур часто засыпал в кресле, или на полу у ноутбука, винтажного красного «мака»; и Тео оттаскивал его на кровать, раздевал и подтыкал плед – Артур никогда не спал под одеялом, он обожал пледы – вязаные коричневые, мохеровые белые, шерстяные в шотландскую клетку; сейчас Артур спал в кресле, свернувшись клубочком; как котенок; умилительный, милый, как полевые букеты, который в конце августа бабушки продают у метро; как Элайджа Вуд; как полосатые носочки; Тео собрался взять его на руки, и тут увидел текст на компьютере – переписку – у журналистов уровня Артура был своя аська, очень стильная – аля «Матрица» – сияющие зеленые буквы на темно-зеленом, изумрудном, буквы то исчезали, то появлялись; так в фильме Ховарда «Игры разума» герой Рассела Кроу, математик Нэш, видит цифры, кажущиеся ему разгадкой вселенной; буквы гласили: «и что… ты ему не сказал?» «нет» «и чего ты боишься?» «остаться один в старости» «ты же не спишь с ним» «он мое спасение» «а если он в состоянии спасти весь мир?»; Тео прочитал это и улыбнулся; отнес Артура на руках в кровать – весил как шоколадный торт, средне; снял с него жилет жемчужного цвета – видно, жемчужный в моде, часы из кармана – серебряные, с открытым скелетоном, – бережно положил на антикварный перламутровый ночной столик, рядом – кружевной носовой платок, Артур обожал аксессуары; рубашку, тонкую, шелковую, с твердым крахмаленым воротником, брюки, тоже серые – Артур постоянно носил костюмы, сшитые на заказ; и только иногда, на пикник, за город – джинсы, темно-синие, цвета индиго, самой его сердцевины; и разноцветные рубашки, и галстуки желтые или красные, и пуловеры или жилеты из шерсти викуньи; носки, слава богу, Артур сам снял, дома все ходили босиком – в жилетах и босиком, смеялся Тео; накрыл его пледом – темно-красным, багровым почти, с золотыми проблесками; очередной чей-то подарок на Рождество; все знали, что Артур обожает пледы – и корзины для пикников, и бокалы под все виды спиртного, чем удивительней и реже спиртное, тем лучше; он не рассердился на Артура, он так и знал, что Артур что-то знает, но никогда не скажет ему. Так же как и отец Матфей – из-за того, что Тео уйдет из их жизни; это как больше никогда в жизни не услышать «Across the Universe» Битлз; он еще и сам был не уверен, что хочет уйти… Нашел в холодильнике ледяное молоко и сахарное кокосовое печенье; стал хомячить, включил тихонечко радио – он любил слушать «Туман» – странную радиостанцию, которая находилась на старом маяке; за городом; про этот маяк говорили, что он все, что осталось от древнего города, бывшего здесь когда-то, на месте Гель-Грина; что где-то, на дне бухты, есть полуразрушенные кварталы; маяк купили ребята, все друзья, устроили на нем радиостанцию, просто так, не для бизнеса, а для души – в эфире не было рекламы, не было формата, они ставили то, что хотели – у каждого ди-джея был свой неповторимый, как стиль одежды, эфир; отвечали на звонки, вели длинные смешные психоделические беседы с «неспящими в Сиэтле»; сегодня в эфире была чудесная девушка, Мари-Николь, голос у нее был нежный, полузадыхающийся, будто она только прибежала, бросила сумку, полную книг, в кресло у микрофона; губы липкие от леденцов от кашля; голос принцессы из взрослых сказок вроде Нила Геймана; актрисы из черно-белого кино, которое только-только научилось говорить; и люди с ума сходят по ее дыханию в паузе между выяснениями отношений с героем или злодеем; кто-то даже мастурбирует в кинотеатре, в темноте; сейчас она разговаривала с одним парнем, который ночью любил готовить шарлотку; они обсуждали, с чем ее лучше всего подавать – Мари-Николь была за ванильное мороженое, а парень за классические сливки; потом она спросила, что ему поставить; он ответил, что ему все равно, что-нибудь классное, просто по-настоящему классное, безотносительно – Take That, Лили Аллен, кантри, Мейербер, альтернатива, лишь бы это была действительно классная вещь – Мари-Николь сказала, что поставит молодую, всем по восемнадцать, но уже всю в наградах и платине группу, «Лео и Мартин» – «L&M» – музыканты так назвались в честь Леонардо Ди Каприо и Мартина Скорсезе, которые вместе сделали кучу фильмов; Тео улыбнулся – он, как и Артур, искренне любил «Авиатора» и «Отступников», несмотря на злоязычие критики; «они поют на латыни и на старофранцузском; двое из них – вокалист и гитарист – семинаристы, католики; из Братства Розы; тексты у них абсолютно средневековые – про розы, про ключи от неба; про видения; я поставлю вам песенку про Жанну Д`Арк; она фантастически сексуальная» «про Жанну?» спросил недоуменно парень с шарлоткой «вы мне не верите?» – и Мари-Николь поставила диск – Тео боялся дышать – это было слишком невероятно – все в мире знают про Братство Розы, кроме него; будто это игра какая-то; но когда зазвучала музыка, он пролил на себя молоко – она была действительно прекрасной – страстной, молодой, бессердечной в своей красоте, безжалостной, завораживающей, как стриптиз, – с тяжелой гитарой, ударными, скрипкой, арфой, волынкой, целым симфоническим оркестром; а голос был красивый, богатый, словно Алладинова пещера – все переливалось и сверкало в свете масляной лампы – сапфировый, рубиновый, изумрудный, золотой, – будто молодой Франко Корелли ушел в симфонический панк, постбрит-поп, смешанный с готикой, под который при этом можно было танцевать, и вообще – передвигаться, вихляя бедрами и размахивая руками, по комнате, убираясь или одеваясь на вечеринку или свидание; Тео влюбился в них стремительно, как в лицо во сне, упал в их музыку, будто с большой высоты – доверяя тому, что внизу – натянутый парус, стог свежескошенного сена; сразу полез в Интернет, искать всё, что можно; вот они – с концертов в каких-то клубах – именно так он и представил себе вокалиста – его, кстати, звали Йорик Старк – совершенно безумным, прыгающим на барабаны и с колонок, танцующим с микрофоном сальсу, ползающим по полу, с накрашенными глазами, и телосложением кинозвезды экшенов – эдакий юный Хью Джекман, длинноногий, широкоплечий, рельефный, но изящный; в мокрой, облепившей торс, белой рубашке с кружевом на манжетах и воротнике, черных брюках; синеглазый, черноволосый, волосы вьются вдоль щек, как гиацинт, на других фотографиях у него были уже красные волосы, поставленные дыбом гелем, в какой семинарии ему позволяют так расхаживать, подумал Тео, черт побери, да что же такое, это Братство Розы? Он стукнул по столу, стакан с молоком подпрыгнул, как живой: «эй, ты чего?» – будто читал газету, задремал, а тут буйствуют. Закачивать музыку Тео не стал, он любил диски – вещи, мир предметный, идеальный, платоновский; нравящихся групп он покупал даже синглы – My Chemical Romance, Алекса Тернера; пошел в кровать; почти не спал, всё, что началось с фразы Талбота, сводило его с ума; в какой-то момент, в лихорадке, ему даже показалось, что он болен, что у него температура; и теперь Артуру с ним возиться; Артур этого не умел; надо будет возвращаться домой; а мама расстроится – что он болеет летом; не надо было пить ледяное молоко; «святой Каролюс, – сказал он, когда совсем измучился, – я не могу, пожалуйста, я хочу спать; а у меня все пылает, будто я святой Христофор, на раскаленной решетке; скажи только слово – и исцелится душа моя» – иногда он обращался так к Деве или к Жанне Д`Арк, с какими-нибудь просьбами – о, Жанна, я так рад, что ты со мной – вдруг она существует; но сейчас его услышали – словно кондиционер включился – в комнате стало прохладно, и кто-то сказал – «спокойной ночи, родной», и закрыл за собой тихо стеклянную дверь матовую, с настоящей золотой ручкой – купили на барахолке, пришел в гости коллекционер, посмотрел в лупу, восхитился, позавидовал по-хорошему; и Тео вздохнул и сразу заснул; будто только этих слов ему не хватало. Утром он проснулся, полный радости, как комната – солнца – Артур еще спал; в квартире было тихо-тихо даже на улице тишина, будто ночью был карнавал, и люди устали, спят до вечера; все улицы в конфетти и мишуре, и лентах; Тео сварил себе пару яиц пашот, сделал соус из лимонного сока, оливкового масла и зелени, сварил пакетик пшеничной каши, добавил в нее тоже масла, сахара и апельсинового джема, согрел чай и сидел, ел, пил, и читал первое попавшееся – старый «Эсквайр»; с Леонардо ДиКаприо на обложке; «ну, конечно, подумал он, кто еще тут мог быть…» – помимо фильмов со Скорсезе, ДиКаприо рассказывал о том, что его волнует: Африка, глобальное потепление и что он не гей; Тео закрыл глаза и откинулся на спинку кресла – солнце грело ему лицо; никогда еще так близко Тео не ощущал Бога; так ясно – что он в чьих-то руках, что кто-то поведет его сейчас по дороге из желтого кирпича, к Святому Граалю. Когда Артур проснулся, Тео уже не было – только завтрак на столе и записка: «ушел за дисками»; вот так всегда, подумал Артур, ушел за спичками, дисками, слоеным тестом, сигаретами – и не вернулся – попал в другой мир.

«L&M» Тео нашел только в пятом магазине – большом, старомодном, с кабинками для прослушивания; он назывался «Башня»; у них было три альбома: «Двести сигарет», в честь одной эмтивишной новогодней комедии, «Девушка в красном платье» – «Ну как она тебе?» «Кто?» «Девушка в красном платье! Это я ее придумал; если хочешь, могу устроить встречу» – первая «Матрица», подумал Тео, больше он не помнил девушек в красном платье, и «Пьяный корабль» – в честь самого известного стихотворения Рембо, Тео знал его наизусть, он рисовал к нему иллюстрации в классе пятом, на конкурс графики, и победил всех взрослых; Тео даже устал от совпадений; на обложках никаких крестов, пылающих сердец, четок, Дев Марий, священников, монашек, костелов – ни следа католической символики; только отличные фото – красные платья в разных магазинах девчачьих, на плечиках – Тео узнавал дизайн магазинов, он часто с сестрами ходил за одеждой по их просьбе; потому что смотрел все швы, знал ткани, и всегда говорил, что думает; пачки старинных сигарет, русских, американских, английских, французских; и кладбище ржавых кораблей, такое грустное и фантастическое; где они его только нашли; Тео зашел в кабинку для прослушивания, в кабинке слева кто-то на всю громкость в наушниках слушал Сесилию Бартоли, арию из оперы «Siface» Порпоры, в кабинке справа подпевали Backstreet Boys, старенькой теме «Straight through my heart»; Тео улыбнулся – он любил и то, и другое; он вообще любил музыку; она была как одежда – если она подходит, значит, всё получится; он рисовал часто под определенную музыку; работать над судебными рисунками было здорово под Брайана Ферри или под тяжелые финские группы; делать комиксы – под бойз-бэнды, Доницетти, Россини, саундтреки – к «Гарри Поттеру и ордену Феникса» и «Звездной пыли»; а когда он просто сидел и водил пером, отрабатывал технику, как например, на «Деревьях» – то слушал брит-поп или женский вокал, Лили Аллен, Тори Амос, Бьерк, Пи Джей Харви; музыка для него была безгранична из-за старших братьев и сестер – дом и компьютеры были забиты-завалены записями разных стилей и направлений. Тео включил диск «Пьяный корабль» и слушал, закрыв глаза, вызывая образы, будто напившийся абсента, – пока ему не постучали в кабинку, Тео не сразу услышал, испугался, уронил наушники – тяжелые, профессиональные, чебурашные, – но это оказался не нетерпеливый следующий в очереди и не работник магазина, а красивая девушка, просто мечта – златоволосая, в рок-н-ролльной короткой пышной красной юбке с розовым подъюбником, розовых балетках из блестящего атласа с бантиками, от «Карнаби», белой футболке с Одри Хепберн и маленькой розовой сумочкой-клатч в розовых стразах – девушка-баунти; красивые ноги, тонкая талия, прекрасная кожа, грудь не большая и не маленькая, а как книги-покетбук – само то.

– Привет, – сказала она. – Прости, что ломлюсь к тебе, как в туалет… я просто хотела спросить, что ты слушаешь… у тебя такая громкость, что слышно в моей кабинке, я сняла наушники, собиралась купить свой диск и уходить, и тут услышала твою музыку, она мне очень нравится, я по радио слышала недавно, но не знаю, кто это…

– Это «L&M», – ответил Тео; лицо его побелело, так он напугался стука в дверь; черноволосый, взъерошенный, смазливый, зеленоглазый, в приталенной бледно-розовой рубашке с коротким рукавом, шикарно сидящих коричневых вельветовых штанах, малиновых кедах, малиновом атласном галстуке – «ликер «Амаретто», вишня в шоколаде, о, Боже, какая лапочка, – подумала девушка, – жаль, маленький». – А вы слушали Backstreet Boys?

– Да, – она засмеялась. – Ты тоже услышал? С первого класса обожаю Ника Картера, всё никак не проходит.

– А Вы в каком классе?

– Заканчиваю первый курс. А ты?

– Перешел в девятый.

– А я тебя даже знаю… ты Теодор Адорно? Я знаю твоих брата и сестру, Сильвера и Сильвен Адорно, мы с ними в одном потоке слушаем лекции по технологии; я учусь на дизайнера-книжника. Сильвер показал твой рисунок, никто из нас не поверил, что так рисует подросток; еще он сказал, что один твой комикс издала французская компания каким-то немыслимым тиражом.

– «Кастерман», бельгийское. А комикс называется «Бэнд в бегах» – про группу музыкантов, одного из которых принимают за молодого итальянского мафиози, и за ними гоняется и полиция, и мафия; такой смешной, в стиле американских черно-белых фильмов, Билли Уайлдера, «В джазе только девушки». Он всем нравится, красивый очень. Я ребят рисовал с Duran Duran времен «Свадебного альбома». Они хорошо на характеры разбиваются: Ник все время беспокоится о том, как он выглядит, Саймон – самый ответственный и сильный, всех бьет, Уоррена как раз таки принимают за мафиози, он переживает, что всех подвел, а Джон просто красивый… ну, он же бас-гитарист…

– Да, я читала сканы в Интернете. Очень смешной. Сильвен, чтобы мы поверили, что тебе тринадцать, показала в журнале твое фото – «Искусство кино»; там была твоя статья про фильмы по комиксам…

– Мне уже четырнадцать. Спасибо Сильвен за подъем авторитета. А как Вас зовут?

– Матильда Макфадьен.

Тео сдвинул брови. Уровень совпадений хотелось замерить – как у Джаспера Ффорде – какой-нибудь банкой с перемешанной крупой – гречневой и тайским выпаренным коричневым рисом – когда все ненормально, зашкаливает, крупа выкладывается спиралью или елочкой; носить в кармане, поглядывать иногда, как на песочные часы, быть готовым…

– А… Седрик Талбот…

– Это мой дядя… двоюродный. Откуда ты его знаешь?

– Он покровитель нашего прихода – имени Сердца Марии.

– Ой, я даже такой не знаю.

– Он очень маленький. В центре, на пересечении улицы да Винчи и Андерсена…

– Ну, наша семья куче католических церквей покровительствует. А я даже в Бога не верю. Хожу только в Рождество и на Пасху. А ты католик? Кошмар. Мама меня постоянно мучает, пытается свозить то в Лурд, то еще куда-нибудь, четки и книжки мне кладет на столик… А ты католик?

– Ну да.

– Простите, у вас занято? – спросил кто-то в спину Матильду; это оказался покупатель с кучей дисков и пластинок Pink Floyd; «нет, я уже всё» сказал Тео, взял «L&M» – «дай, еще раз посмотрю название, ой, как дешевые сигареты, у нас в типографии такие начальник смены курит, крепкие» – и на кассе сказала: «а можно мне такие же диски, как у этого мальчика?»; потом они вышли на улицу – после полумрака – красные и желтые лампы – магазина – улица показалась Тео сверкающей, металлической, отполированной.

– Ты домой? – спросила Матильда, вытащила тонкую белую сигарету, щелкнула серебристой зажигалкой. На них все оглядывались – так хороши они были; как охапка выпущенных в небо разноцветных воздушных шаров – в самые будни – летят над городом, и люди останавливаются даже на переходах, и улыбаются, и видят небо.

– Нет, я живу сейчас у друга.

– Его родители уехали за город или за границу, и вы гуляете – пиво, игры компьютерные, легкая порнушка?

– Нет, мой друг взрослый.

Она что-то заподозрила – посмотрела на него еще раз – изящный, но уже мускулистый, будто жеребенок от дорогого скрещения, веснушки, прямой нос, шикарные, как вечернее платье от Версаче – перья, бархат – черные ресницы – черт возьми, конечно, такое счастье никогда не достанется девочкам.

– Ты гей?

Он засмеялся, взял у нее из губ сигарету, затянулся; губы его были как Рождество – красное с золотом, шоколад и апельсины, огонь в камине в сердце зимы, подарки и тайна сущего.

– Как-то не думал об этом.

– Не думал о мальчиках и девочках?

– Да.

– Так много рисуешь?

– Я много чем занимаюсь. Смотрю кино, пишу про него иногда, а это сложно, как в шахматы играть на звание мастера спорта, слушаю музыку, катаюсь на велосипеде, обожаю математику, учу детей рисовать, – между бровей пролегла складочка; миллион долларов, подумала она, я хочу его, как вещь; отдать за поцелуй; как женщина хочет драгоценности и меха, обручальное кольцо или развод; как мужчины хотят машины, красные, гоночные, дорогого виски, выиграть на бирже, раздавить кого-то, победить; так я хочу этого мальчика, хищнически, запустить пальцы в его волосы, привлекательные, как редкий цвет – лиловый с серебром в глубине…

– Серьезный, – она отобрала сигарету. – Кофе со мной выпьешь? – ей не хотелось с ним расставаться, такой он был удивительный – совсем мальчишка, а уже такой секси, и не пошлый ни капли, не застенчивый, будто это она младше его – будто он идет своей дорогой, к Темной Башне, в Мордор, в Изумрудный город, а она всего лишь на пути.

– Давай.

Они пошли в «Black&White» – пол в шахматную клетку, столики из стекла, черные кресла; черно-белая посуда; Тео взял горячий шоколад с мороженым, Матильда – молочный коктейль с корицей и мятой; он назывался «Минтек» – «я даже знаю парня, который придумал этот коктейль, – сказала Матильда, – он владелец «Красной Мельни»» «о, да, я его тоже знаю; такой шикарный парень; похож на Нормана Ридуса; был лицом Prada два года; у них и вправду там куча необычных коктейлей из кофе, шоколада, мороженого; мне нравится «Темный рыцарь» – айриш-сироп, немного ирландского виски, эспрессо и молочная пена, и сквозь трафарет летучей мыши натерт черный шоколад – ну, я же обожаю комиксы» «да, а мятный молочный он назвал в честь сигарет «Кент» с ментолом, они раньше назывались «Минтек»» – они разговаривали о полной ерунде так тепло, будто старые друзья; даже лучше – у старых друзей есть обиды, усталость, дети и неприятности, а у них была куча свободного времени, стопка новых дисков, пачка сигарет и взгляды; «черт возьми, почему же он такой маленький?»…

Самые классные диски Тео слушал ночью – он вернулся к Артуру; но теперь того не было дома – он уехал на закрытый показ, потом прием; если надумаешь, гласила записка, вот адрес… билет твой у администратора… и смокинг на кровати; но Тео не захотел; поставил альбомы «L&M» один за другим, лег на кровать, надел наушники и так заснул; Артур приехал ночью, пьяный, пропахший табаком и чьим-то «Хьюго Босс», парфюмом из спортивной коллекции, чьим – Артур и не помнил уже через час; заглянул в комнату Тео – тот спал, левой щекой в подушку, руки под грудью сжаты; сквозь белый балдахин – как замерзшая принцесса, – подумал Артур сквозь хмель, бедненький, нашел плед, пунцовый, турецкий, весь расшитый, накрыл его, как всегда ужасно боясь коснуться, разбудить, в наушниках что-то играло, что с волынкой и скрипкой, и басами, отзывавшимися даже у соседей, Артур не стал выключать, лег у кровати, на пол, на белый пушистый ковер, поразмышлял немного гениально о просмотренном кино, жалея, что нет машинки, записывающей мысли, наутро ведь все забудется, и слова будут идти с трудом, как камни из почек; и провалился в сон… Тео чуть не споткнулся об него рано утром – он захотел в туалет; переложил плед на Артура; под «L&M» ему снились потрясающие сны, приключения Индианы Джонса, «Титаник» Кэмерона вперемешку с Жюлем Верном; хорошо, что я не взял ее телефон, подумал Тео, я ведь все время думал не о ней, а о Братстве Розы, о том, что Талбот, ее дядя знает, где оно – а это подло.

…Лето было наполнено знаками: Тео брал сигарету в рот, хлопал себя по карманам, понимал, что забыл зажигалку, покупал в маленьком магазинчике спички, а на них был нарисован маяк; и ветер сносил со лба челку – совсем не Гель-Гриновский, родной, соленый, холодный даже в середине июля, а полный запахов – другого моря, теплого, песка нагретого, сосен, по коре которых течет янтарь, целясь в насекомых; поехали с мамой на выставку цветов – исполинскую, за городом, разноцветные шатры, сахарная вата, все стоянки забиты, разговоры на всех языках, и там презентовали новый сорт розы – под названием «Каролюс» – высокий узкий тугой бутон, нежно-нежно-розовый, кончики лепестков почти белые, прозрачные, с прожилками, а внутри, сердцевина – темно-красная, будто капелька крови упала; в этой розе было что-то страстное, шекспировское, шиллеровское даже – смерть во имя любви; и яркий сладкий аромат, от которого ноги подкашиваются, «такой плотный, что кажется искусственным» услышал Тео в толпе; люди умирали от восторгов, будто им было нечем заняться, будто от новых духов в «Парфюмере»; роза к тому же, уверяли, спокойно, даже философски переносила затяжные дожди и заморозки, и была устойчива к вредителям; настоящий святой, подумал Тео, всё время на ногах, всё время радует; они с мамой купили куст, хотя стоил он как новый велосипед; «но мы же не можем устоять?» сказала мама, и они поняли друг друга, обнялись; Тео срезал и принес в «Красную Мельню», и церемонно подарил один цветок Артуру – «похож?» «на кого?» «на Каролюса Дюрана – в честь него назван это сорт» Артур был поражен, взял розу и покрутил в пальцах, рассматривая со всех сторон, вдохнул запах – «сама так пахнет? или набрызгали?» «сама» «фантастика; а я, как ни куплю в магазине, они не пахнут, или едва-едва, холодновато так… а эта благоухает…. медом и янтарем…» «да, теплая, как руки в варежках» «да… похожа… на вашего святого»; а однажды Тео проработал всю ночь над рисунками – графический роман в стиле неонуар, сборная солянка из повестей Чандлера, Кейна и Хэммета, он был одним из авторов, второй художник жил в Нью-Йорке, а сценарист жил в Праге; спать ему не хотелось; в голове грохотали «L&M»; за окном собирался рассвет – Тео нравилось, что лето такое ясное, полное солнца, не жары, а именно света – в Гель-Грине это было редкостью, колдовством, не иначе, кто-то влюблен, и хочет все лето гулять с кем-то за руку по улицам, и навел чары, чтобы никаких дождя и тумана и слякоти, и наводнений, только теплый внезапный ливень, под которым так здорово целоваться; Тео сел на велосипед и поехал опять к реке по спящим улицам; небо над городом было великим и великолепным, Тео услышал его вселенский вес, и огромные, как нефтяные танкеры, облака были как беломраморные греческие великаны, держали его на плечах: «и покоилась бело бескрайность на плечах, и цвела пунцово на груди твоей пучина»; мальчик вдыхал холодный прозрачный воздух, само небо – сам космос, звездный свет были в этой свежести; и ни одной мысли не было в голове, только радость от бытия; и вдруг на своем любимом для наблюдения за водой месте, среди нескольких больших серых камней с вкраплениями слюды, в солнце они сверкали так, будто кто-то нечаянно рассыпал новогодние блестки, в форме звездочек и сердечек, иногда такие кладут в хлопушки, а самые маленькие девчонки клеят на лицо, возле глаз, или в декольте, Тео увидел Матильду – он сразу узнал ее, со спины; она сидела и слушала плеер, покачивала ногой в такт музыке в ушах; в серой кофточке с капюшоном, отороченном кружевом, в серых вельветовых брюках, серебристых балетках; Тео уронил велосипед на бедро и смотрел на нее минут пять, потом поставил «Снежка» и подошел к ней, тронул за плечо; она не вздрогнула, не вскрикнула, обернулась просто и улыбнулась, и вынула наушники из ушей.

– «L&M»? – спросил он.

Она кивнула.

– Они прекрасны. Я уже хочу от вокалиста детей. Но ему нельзя – он из Братства Розы. Его зовут Йорик Старк, он из какого-то маленького городка в Норвегии. Будет священником, и, может быть, даже Папой.

– Знаю, – будто знал.

– Я даже стала ходить на мессы. А, знаешь, в кафедральном соборе так много красивых парней в воскресенье, больше, чем в любом ночном клубе.

Тео засмеялся, сел рядом. Камни были теплыми, хотя солнце еще не встало, а в реку было страшно даже пальцы окунуть – казалось, они сразу станут стеклянными, прозрачными и разобьются.

– Смотри, так и в Бога поверишь.

– И перестану париться насчет собственной клевости. Вылечу из клуба «баунти» – знаешь, так девчонок популярных называют везде, так как забуду про французский маникюр, новые коллекции и туфли от Маноло. Да ладно, это всего лишь группа, красивые парни и красивая музыка – это еще не свидетельство Бога на земле.

– У нас один дяденька в приходе стал католиком после того, как посмотрел фильм «Жанна Д`Арк» Люка Бессона; с Йовович…

– Круто. Страшный фильм.

– А еще есть парень, он сейчас учится в семинарии, он пошел в католики, потому что обожает Мадонну, певицу… Фотку ее на столе держит, в семинарии. Хотя настоятель не одобряет.

– Какие странные пути бывают у Бога, – Матильда достала из маленького замшевого серого рюкзачка розовый термос. – Хочешь? Здесь горячий чай, черный, крепкий, да еще и с ирландским виски и капелькой лимона.

Тео отпил, закашлялся от крепости, Матильда постучала ему по спине, сделала вид, что прикосновение никак не тронуло, не поразило, не взволновало ее. Он сидел рядом, теплый, яркий, как магазин игрушек, или витрина с десертами, и пахло от него чудесно – корицей, ванилью, будто он всю ночь пек булочки; хотелось поцеловать его, в щеку, прохладную, гладкую, как камешек, отполированный водой веками – для кидания блинчиков, в краешек губ – тонких, четко очерченных, малиновых, с ямочками в уголках; губы умника, они делали его чуть надменным, серьезным, будто считал себя выше других, избранным, такой мальчик-омен, Дэмьен Торн четырнадцатилетний, который знает кто он, но еще не придумал, как получить от этого удовольствие, пока видит только обязательства и ответственность.

– А что ты здесь делаешь? На моих камнях?

– На твоих? Ты еще под стол пешком ходил, когда я здесь села в первый раз; я часто сюда приходила после школы в первых классах; смотреть на реку, на рассвет или закат… и всегда одна… не с подругами, не с мальчиками… – она покраснела, прижала ладони к щекам, будто пыталась поймать румянец, остановить, запихнуть обратно, в грудь, к сердцу, к легким, как правду. – А потом перестала; и вот этим летом опять приехала… что-то особенное в этом лете.

– То же самое.

– Тогда почему мы не встречались?

– Не судьба, – она не засмеялась, как он ожидал. – Это из анекдота, не знаешь? Навстречу друг другу вышли из пункта А и Б два поезда, на одинаковой скорости. Стрелочник с утра был пьян, и забыл перевести рельсы. Так почему же они не врезались друг в друга? Не судьба… – она опять почему-то даже не улыбнулась, Тео отпил еще чая, уже не подавившись, достал сигарету и закурил. – Что ты грустишь? Смотри, уже золотая полоска, скоро будет солнце…

– Почему ты не взял у меня тогда телефон? – спросила она.

Тео пожал плечами.

– Ну… ты же старше меня… намного. Да и я не встречаюсь с девушками.

– Из-за твоего друга, гея, редактора?

– Ой, нет… мне просто некогда. Да и не случалось никогда.

– Готовишься быть миссионером, поняла. Разве миссионеры курят? Кстати, не рано ты начал курить? Да еще, ого, – она взяла пачку, – «Лаки страйк», крепкие, серьезно.

– Ну, ты говоришь как моя мама. Или отец Матфей, наш священник. И причем тут миссионерство? Я художник.

– Нет, нет, не все так просто. Есть в тебе что-то… стальное… и крылатое.

– Теперь ты как мой друг-гей, он постоянно, как напьется, говорит, что я сделан из стали и алмазов… а я из грифеля… у них с алмазом просто одна формула – суть остроты…

– Тогда я возьму твой номер, – сказал она, взяла у него из губ сигарету и затянулась. – У меня тоже есть велосипед, хочешь, будем иногда вместе кататься, и можно съездить загород на пикник? Не слишком я быстрая?

Она и вправду стала звонить ему – иногда просто поболтать, на ночь, о фильмах, об опере, о Йорике Старке, о снах, о книгах – она прочитала всё, что было Рэймонда Чандлера, чтобы понять, что он рисует; пару раз они ходили вместе в кино и на выставки; много катались на велосипеде, обгоняя друг друга – она в светло-голубом развевающемся платье, в соломенной шляпе на спине, он в голубой рубашке-поло и светло-голубых подкатанных джинсах; люди думали, что они брат и сестра; съездили на пикник, сидели на траве, пили «кока-колу» из сумки-холодильника и ели хот-доги – с ярко-желтой горчицей, с пикулями, морковкой че, яблочным кетчупом и паприкой, а сосиски обязательно с сыром; Матильда фотографировала на черно-белую пленку, причем неплохо; распечатала фотографии с пикника – Тео показал снимки Артуру, ого, сказал Артур, он писал какой-то материал, сидел весь хмурый, с морщинкой между бровей, отвлекся немного раздраженно; но раздражение мгновенно сменил на милость – еще раз ого, девочка увидела тебя таким, каков ты есть – Алисой Селезневой, подростком из будущего, без недостатков и слабостей; да ладно, сказал Тео, я курю… и вещи люблю, и вещи я люблю больше людей; и еще ругаюсь иногда матом, когда что-то не выходит; типа «сукаблявонючка», все в одно слово»; Артур рассмеялся, и попросил одно фото на память – где Тео стоял у дерева, лицо близко-близко, смотрел куда-то вниз, ресницы опущены, веснушки и брови, и губы малиновые поджаты, и тонкая линия между губами и носом само совершенство, даже что-то архитектурное, безжалостное, от Гауди было в его лице, и челка до носа, шея с ямочкой в полурасстегнутом белом воротнике, и распущенный черный галстук; Тео походил на свои собственные рисунки – резкие, яркие, черное, белое, серое кружево – серебряный бог с изумрудными глазами; «Пусть ночь в глаза твои вложит невинные мысли, пламя, крылья – и такую зеленую зелень, какой никогда не выдумать солнцу. Нет, не ночи тебе не хватает, но могущества ночи»…

– У тебя девушка? – спросила мама однажды за ужином; одна из старших сестер приехала в гости, с ребенком, ребенок сидел на полу, у ее ноги, на подушке, и играл с плюшевой машинкой, большой, пухлой, красной; на ужин было картофельное пюре, морковные маффины, запеченная рыба, три вида сыра. Окна были открыты, где-то внизу играла музыка, Тео прислушался – хорошая, Travis «Closer»; Тео любил думать, что Travis не живые люди – это ангелы; ангельский бэнд, который не понятно, что делает на земле, ищет кого-нибудь, охраняет, а английский бэнд – всего лишь прикрытие; но ангельскую природу не скроешь – оттого такой свет, радость, нежность, печаль и совершенство; как ночь в дороге, как дождь в солнце.

– Вау, девушка, – сказала Сильвен, – давно пора бы, – подмигнула.

– Я сейчас возьму тарелку, – озвучил Тео, – и уйду в свою комнату.

– Я просто спросила. Она красивая. Только, по-моему, старше тебя. Она как Сильвен. Как ее зовут, Тео? Такое красивое имя, звукопись…

– Матильда Макфадьен, – ясно проговорил Тео.

– Знаю я тут одну, – ответила Сильвен.

– И она тебя знает. Только, пожалуйста, Сильвен, Матильда не моя девушка. Мы просто болтаем, и находим болтовню друг друга занимательной.

– Боже, Тео, ты разговариваешь, как персонажи Оскара Уайльда, – застонала Сильвен. – сейчас я возьму тарелку и уйду в свою комнату.

– Ты знаешь ее, Сильвен?

– Да, мам, мы на одном потоке. Очень богатая девочка. Все крутое: машина, туфли, шарфы из шелка и кашемира, и даже перо на ручке золотое.

– Завидуешь? – спросила мама, доставая маффины из духовки.

– Нет… защищаюсь. Просто она… ну, она может быть жестокой. Она из мира, где задано, как в геометрической задаче, что все неравны.

– Макфадьен, – повторила мама, будто это слово было кусочком фруктового льда, слишком большим, и обожгло ей нёбо. – Я вспомнила, где слышала эту фамилию. Тот человек, однажды в воскресенье, месяц назад. С которым ты разговаривал… в дорогом костюме… и потом к вам подошел отец Матфей, и вы были явно недовольны вмешательством…

– Седрик Талбот Макфадьен. Он покровитель прихода.

– Да. Это совпадение?

– Он ее дядя… Это совпадение, мам, – и Тео взял свою тарелку, и ушел в комнату, лег на кровать, положил тарелку на живот, и понял, что есть уже не хочется. Он в чем-то завяз. В измышлениях, снах, музыке, и всё это несбывшееся, всё это надоело; Тео хотел назад свою прекрасную распланированную жизнь; все расписано в ежедневнике – каждый год новый – в бело-золото-красную полоску, черный кожаный, с атласной коричневой лентой-закладкой, нежно-голубой, с импрессионистским маяком, еще один черный, глянцевый, с «Наполеоном на Аркольском мосту»; вот живешь и мечтаешь, что однажды будешь на вершине горы, сидеть рядом с кумиром, и болтать ногами, скидывать докуренные сигареты вниз и пить вместе «кровавую мэри»; живешь и думаешь, что идешь по пути, не сворачивая, начертанном свыше; молишься; и даже видишь его в облаках – все складывается в рисунок от этой детской веры; а потом понимаешь, что проваливаешься – в черную дыру, поглотившую все твои звезды; что нет ничего и не будет; что ты ни на сантиметр не продвинулся, ни приблизился; все так же далеко, как и в детстве – мечты о собственном Воклюзе, мечты о синеглазом человеке рядом, плечом к плечу; и что лучше бы не было ничего, никаких фантазий, никакого яркого воображения; лучше бы ты вообще ни о чем не мечтал, не умел; а делал бы то, что лучше всего получается; что-то руками и простое, и всегда нужное, что может прокормить тебя и после Третьей Мировой войны, среди руин; и не думал бы никогда о смерти, как об освобождении; любил бы просто близких, а не себя; а так ты все время думаешь о ней, о мечте – всё время это «лучше бы я умер, я предал сам себя». Тео поставил тарелку на пол, и заплакал, навзрыд, от усталости. Зачем ему это проклятое Братство Розы? Что там? Его никто не звал туда, ему просто рассказали. Это еще хуже, чем девочки влюбляются в Роба Паттинсона-Эдварда Каллена, начитавшись-насмотревшись; тщетные, бесплодные усилия любви, этот путь проложен мертвыми…

– Я в отчаянии, – сказал он сам себе, в потолок; глаза горели от слез, как старый сад – осень, полно листьев, и вспыхнул от ветра пожар, и в пожаре погибает множество воспоминаний; в дверь никто не стучал – в семье было принято стучаться, прежде чем войти; значит, он никому не нужен; даже на чай не позвали; телефон не звонил; темнело – на потолок когда-то в детстве были наклеены звезды и месяц, и теперь они светились мягко, зеленовато, будто под водой; «отчаяние – грех» сказал ему кто-то в голове – тот же голос, что сказал про Каролюса – молодой, красивый, ясный, спокойный, будто его владелец работал спасателем в детском бассейне, у пропасти во ржи, или смотрителем маяка.

– Не смертельный, – огрызнулся Тео.

«Отчаяние – это паутина Шелоб; это из «Властелина Колец», знаешь? Если ты вспомнишь о цели, ты вырвешься, Тео; мы ждем тебя»

Тео вскочил на кровати – это был голос не в голове – не двойника, не друга внутри тебя, или врага, которому ты даешь имя и даже придумываешь, как он выглядит; это был настоящий голос, очень тихий, будто человек разговаривал в комнате, полной спящих людей; он был здесь, рядом с Тео; будто кто-то вошел босиком, ступая неслышно, пока он смотрел в потолок, и наклонился к его уху.

– Кто здесь? – спросил он; испугавшись; схватился за подушку; вот-вот дверь шкафа заскрипит, а там ужасы из Тима Бартона. Но было тихо; только за пределами комнаты звуки – с улицы – машины, порт, окрики, ветер в деревьях; в квартире – мама с Сильвен на кухне, и радио в гостиной – играла песенка Донована, «She», не песенка, а серебряное кольцо – такая тонкая, выверенная, ювелирная, Сильвер обожал Донована, вообще английскую, шотландскую, ирландскую музыку, от народной до Dropkick Murphys, позвонил, наверное, на «Туман» и попросил поставить. – Кто вы? Кто меня ждет? Ох, я с ума сойду… – включил свет, пошел на кухню к родным, попросил чая; стало легче; будто обезболивающего выпил.

Чтобы не думать о том, кто его звал, о Братстве Розы, не видеть больше звезд на потолке, Тео попросился у мамы пожить у Артура всю первую четверть; у Артура не было времени остановиться и послушать воздух вокруг, собрать собственные мысли, – щелкнуть пальцами и увидеть, как предметы стоят, висят вокруг – как в фантастических, сказочных фильмах: школа, новое расписание, новые учебники, новая одежда, куча работы, осенью все возвращаются с отпусков и набрасываются на работу, как на двойной чизбургер; вечеринки, новые фильмы – все самые сильные выпускаются в прокат осенью и зимой, готовясь к «Оскару»; Тео увез к Артуру даже свои розы – у него их было пять – по основным цветам – красная, белая, розовая, желтая, и «Святой Каролюс»; иногда звонила Матильда, и они ходили в кафе, пили горячий шоколад; «ты делаешься все красивее и красивее, – сказала она, – однажды ты разнесешь этот мир, как сверхновая» «красота спасет мир» – пошутил он «нет, – сказала она, – там же не о том было, в «Идиоте»; там было иронично» «было «красотой мир спасется»» – она смотрела на него через столик – он в белой рубашке, коричневом вельветовом пиджаке, волосы поставлены гелем наверх, глаза такие яркие, будто накрашены – зеленые, прозрачные, серебристые почти, старинные монеты; пальцы все в туши – я много рисую, сказал он по телефону, когда не смог прийти на очередной горячий шоколад; она ругалась сама с собой, уговаривала, обзывалась, даже записалась к психоаналитику, но не пошла – за ней ухаживал шикарный парень, из семьи, близкой по положению к Талботам, – дизайнерская квартира-дюплекс, серебристый «купер», капитан университетской математической команды, высокий, стройный, спортивный, загорелый, «Гуччи» и «Дольче и Габбана», красивые нос, шея, руки – вылитый Мэттью Макконахи; зимой – лыжи в Финляндии, летом – свой дом с бассейном и теннисным кортом в Майами; да только это было все не то – она ходила с ним, куда нужно, на приемы, в клубы, на ужин с родителями, целовалась; но думать думала только о Тео – это было как подсесть на одну и ту же музыку – «L&M», My Chemical Romance, бойз-бэнды, Роя Орбисона – слушать по ночам в наушниках, спать, мечтать вернуться в наушники на лекциях; в Тео была тайна – он будто бы все время напряженно думал про себя о чем-то, тяжелом для него, неподъемном, роковом, но чего нельзя миновать, что нельзя обойти, от чего нельзя убежать; он улыбался, говорил о чем угодно – о «Клубе Дюма» Перес-Реверте, о «Травиате» новаторской, о разновидностях удобрений для роз; но эта напряженность, одержимость, отсутствие его в настоящем не отпускали его – будто он увидел преступление – в темном переулке, или в лесу, схоронился, не выдал себя, но теперь мучается; или строит внутри себя теорию о сверхчеловеке; или влюблен безответно; и лицо его истончалось от отчаяния; в голосе, как в хрустале старинном, потемневшем, чувствовалась трещинка – отчего хрусталь еще дороже; Матильду это завораживало и также доводило до отчаяния – она была влюблена в него безответно, и думала об этом всё время – была его отражением; только Тео страдал по несбывшемуся, а она – по нему. Она пригласила его на день рождения – первого ноября; на каток ночью; «у тебя есть коньки?» «конечно; в моей семье у всех есть коньки и велосипеды» – и он пришел, хотя сказал, что вряд ли сможет; в черной водолазке, черных бархатных штанах, достал коньки, тоже черные; «а где все?» «кто все?» «ну… твои подруги, парень» «я тебя одного пригласила; сделала себе подарок»; он не смутился; «ну, я рад»; подарил ей розу в горшке – красную, пышную – «это датский сорт, очень неприхотливый, главное – поливать иногда, чуть чаще, чем кактус» и дис с «Историей американского кино от Мартина Скорсезе»; она же принесла кучу бутербродов – с сыром, креветками и кресс-салатом, с запеченными с рыбой и грибами, с авокадо и копченым лососем, с беконом, брынзой и помидорами, шоколадный торт, кока-колу и два термоса – один с глинтвейном, второй с чаем; каток она сняла на всю ночь для них двоих; и они катались, болтали, под музыку из старых американских мюзиклов; «спасибо, – сказал Тео, – это было здорово – как гулять по крышам; или посмотреть за раз всего Тарантино; я, правда, в этом году впервые на коньках, так что неделю не разогнусь» «извини»; катался он здорово, даже фигуры кое-какие умел; «мои сестры все ходили в детстве в секцию фигурного катания; и занимались на школьном катке, и я с ними, вот, что-то помню» «а что ты еще умеешь?» «ну, про розы ты уже знаешь – это от мамы; еще я умею танцевать вальс и немножко рок-н-ролл, и еще фокстрот, и танго, и свинг – я не тренируюсь, так что не знаю, насколько хорошо – но это тоже от сестер – они еще ходили на танцы, и мы все были их жертвами» «смешно» «ах, смешно? тогда ты рассказывай, что ты умеешь» «я… я умею чинить часы… правда-правда – настоящие, механические, не современные, «Омегу» там, а до годов пятидесятых – меня дедушка научил; он был потрясающий – он много чего умел делать своими руками, хотя мог ничего не делать – империя Талботов процветала века с тринадцатого, при всех королях, министрах и канцлерах; он любил сидеть со мной, не доверял няням и гувернанткам, и разбирал часы и собирал, и рассказывал мне сказку про каждое колесико, и зубчик, и пружинку; еще он научил меня играть в шахматы; с трех лет; довольно диктаторски, как Моцарта на клавесине его папа; даже не играть – видеть; так что я кого угодно разобью; еще я умею кататься на лошадях; это, конечно, не суперумение, Талботы почти все занимаются конным спортом, и держат лошадей; и у меня своя лошадка – Прозерпина; мы с ней уже барьеры берем крутые; параллельные брусья; а еще я умею готовить самую вкусную на свете манную кашу с изюмом, корицей и мускатным орехом…» «и в чем секрет?» «в сгущенке; надо всю банку, даже если на одного; и ничего не слипнется, предвосхищая Ваши шуточки» «серьезно? я думал, ты понятия не имеешь о сгущенке» «ну что ты… я училась в обычной школе, не частной, это дедушка так хотел; он был очень простой; донашивал пальто своего отца, например, пальто из хорошей шерсти, и дед говорил, что такого сейчас не купить, и оно, правда, в отличном состоянии; я его храню; так что я могу сойти за обычную; за обыкновенную»…

А потом она пригласила его на Рождество; они сидели опять в кафе – в «Красной Мельне»; опять горячий шоколад; он делает уроки; запустил пальцы в волосы, дергает.

– Ты мозг так стимулируешь?

– Нда… пропустил пару занятий и теперь не примеры, а пьеса абсурда, «Стулья» какие-нибудь, сидишь и не понимаешь ничего, то ли ты глупый, то ли дурят.

– Дай посмотреть. Да тут все просто.

– Я думал, ты дизайнер.

– Я только учусь. Но у нас знаешь, сколько расчетов, тем более, что мы программы сами пишем; я же тебе рассказывала – механизмы и шахматы.

Она объяснила и показала, Тео все понял и решил, и когда он сверял ответы, она спросила про Рождество – не хочет ли он отпраздновать у нее дома.

– Но, ты, наверное, все время с родителями празднуешь… или с Артуром, твоим другом.

– Да ну что ты, он же не католик. Что не мешает ему дарить подарки и устраивать прием. И напиваться. Он даже елку ставит. Покупает каждый раз новые шары – разных цветов – один год серебристые, другой – синие; в это рождество будут прозрачные, стеклянные, как мыльные пузыри. Наши все празднуют со всем приходом – я тебе рассказывал, у нас маленький приход, крошечный, как китайские лавочки; все что-нибудь готовят, приносят, служится полуночная месса, и потом полночи все пьют вино и чай, и где-то в пять утра разбредаются по домам спать.

– Звучит здорово. А у нас будет большой прием, маскарад, балет «Щелкунчик», огромная елка посредине бальной залы, съедутся все Талботы, дедушки и дяди будут курить сигары в кабинете у папы, пить самое дорогое виски и обсуждать курсы валют и президентов, бабушки и тети будут фотографировать молодежь и мериться драгоценностями и мужьями; ну, а мы можем объедаться сладостями, смотреть фейерверк, танцевать до утра с бенгальскими огнями в руках и под дождем конфетти, участвовать в конкурсе костюмов и получить приз – всё, что угодно – от коробки конфет до старинной венецианской маски; ну, и куча подарков – их раздает Санта-Клаус в процессе бала; подходит бесцеремонно и говорит: «вам два подарочка» – как валентинки, только поувесистее…

– И что, все друг другу делают подарки?

– Нет, не обязательно. Кому хочется. В этом-то и вся прелесть и коварство – кто больше получит.

– Мне будет нужен костюм? И подарок для тебя…

– О, так ты пойдешь?!

– Ну, я думаю и мама, и Артур будут не против. Они бы тоже не отказались от маскарада – они похожи на самом деле с моей мамой, но я их все-таки не познакомлю – они могут стать друзьями и объединиться. Только… на мессу-то вы ходите? Я люблю полуночную мессу.

– Конечно. Праздник будет в доме у дяди Седрика, а у него там своя часовня, невероятной красоты – вся в драгоценных камнях; Янтарной комнате до нее далеко; он строил ее для своей матери; просто декорации для «Парсифаля» Вагнера. И он ярый католик. Приедет епископ, один из моих двоюродных дедушек, он всегда служит мессу.

– Удобно. Всё под рукой.

– Так ты придешь, Тео, о, неужели? Как здорово! Научишь меня танцевать фокстрот, и мы зажжем. А еще можно заказать парные костюмы…

– Тристана и Изольды, или Ромео и Джульетты… он монах, она… с крыльями? Или Чипа и Дейла… или Бэтмена и Робина… я, конечно, Бэтмен… Конечно, приду. Хотя бы ради «Щелкунчика» – я его не видел, несмотря на страсть к балету у мамы и сестер… как-то братья не дали испортить мне вкус и настроение, не пускали меня в театр с женщинами, сидели со мной, играли в разрушение башни из «лего»… и «Формулу-1» из машинок, на которые потом все наступали ночью…

Матильда держала его за руки, не замечая, что держит его – крепко-крепко, будто поймала Синюю птицу; желание в обмен на жизнь; а Тео не замечал боли.

«… ну, и для того, чтобы проломить голову Седрику Макфадьену» мрачно добавил он про себя.

Мама была потрясена, когда Тео сказал, что Рождество будет праздновать у Талботов Макфадьенов – не тем, что не с ними, с семьей; а тем, что он уходит в высший свет, в разреженный воздух; «скоро он получит «Оскар» или Нобелевскую премию, а мы будем смотреть на него со стороны, в телевизоре; и он не будет чужим, он будет далеко; интересно, ведь у святого Каролюса тоже была мама; что чувствуешь, когда твой сын меняет мир? О, Боже мой, да что это я? Ведь Тео всего четырнадцать, и он просто идет в гости к очень богатой семье; а я уже думаю о нем, будто он епископ или рок-звезда» засмеялась, обняла себя, разрешила; Тео поцеловал ее, и сразу принес подарок – «зачем, Тео, ведь еще пять дней… оставь, я просто разверну в Рождество».

– Мам, нет, пожалуйста, разверни сейчас, – сверток был в темно-красной бумаге, плотной, без рисунка, и в форме сердца; ее это взволновало, будто он был не сыном, а возлюбленным. Дети задаривали ее сердечками, но в этом сердце было что-то темное, томительное, как в бокале красного вина иногда по вечерам – пьешь и знаешь, что одна на всю жизнь… Она нашла места склейки, аккуратно развернула. Там была коробка-сердечко, из красного бархата, цвета раздавленной вишни; она даже расхотела знать, что внутри – такой непростой была эта коробка, дорогой, великолепной, как парадные залы в домах-музеях; но Тео так смотрел на нее, этими своими зелеными глазами, полными серебра – словно вода в ледяных морях, никаких тебе разноцветных рыб, коралловых рифов, только полуразрушенные корабли и города – Атлантида – и пустота; никто не думает о ледяных морях, а в них сокровищ не меньше, и они все в сохранности; их охраняют айсберги; и она открыла – внутри был тот же цвет, вишневый, цвет тайны, и камень – с фалангу большого пальца величиной, круглый, с неровностями; всех оттенков красного – она даже испугалась его: «Что это, Тео?»

– Рубин, мам, смотри, – он взял его просто, как печенье – курабье или ореховое, повернул на свет; камень так ярко вспыхнул, что она ощутила движение воздуха – в лицо, горячее, словно из пустыни, или от взрыва, огня; волосы всколыхнулись. – Смотри, мам, он был неправильно огранен, ювелир, видимо, решил поэкспериментировать, и сделал розу, что испортило камень в глазах специалистов – навсегда; но зато это роза… тебе не нравится? – Тео вложил камень ей в ладонь, он был теплый и тяжелый, будто только с берега, прогретого солнцем – купальный сезон, кто-то пускает «блинчики», кто-то слушает радио, летний хит, песенку к диснеевскому фильму про мультяшную принцессу, провалившуюся в настоящий Нью-Йорк.

– Нравится, но… Тео, страшно, а меня из-за него не убьют?

– Ну что ты, мам, я же тебе сказал – он не очень ценный, извини. Он есть во многих каталогах, но везде написано, что форма его разрушена. У него даже есть имя – Роза Марена.

Она обняла сына, пораженная. Рубин в форме розы… это как получить в подарок целую библиотеку или розовый лимузин; ног под собой не чувствуешь.

На бал Тео опоздал, как Золушка; Матильда ждала его в фойе уже с восьми вечера, сразу, как оделась, расчесалась после душа, накрасилась – еле-еле, ресницы, блеск для губ, блеск для тела – они договорились быть в костюмах Ромео и Джульетты из фильма База Лурмана – рыцаря и ангела; белое платье, тонкое, развевающееся, весенний ветер с лепестками вишни; картонные крылья, обтянутые шелком, и перья, мягкие, нежные, как взбитые сливки, почти не ощутимые пальцами – только губами; подъезжали лимузины и роллс-ройсы, коллекционные, сверкающие от мокрого снега, будто из сна – прозрачного, холодного, полного осколков звездного неба; сна, в котором ты потерял свою любовь и понимаешь, что ты будешь жить всю свою жизнь с дырой в груди; будто сердце вырвал дракон или враг; но тебя заколдовали, и ты все еще жив; а твое сердце бьется само по себе в стеклянном кубе на чьем-то письменном столе из красного дерева; пока с ним кто-то говорит – угрожает, смеется над ним, несчастным, рассказывает свои истории, ты жив; такой страшный сон на Рождество; здоровалась со всеми, обнималась, целовалась; «как ты здорово выглядишь, как выросла, жених уже есть?» – все эти общие вопросы от родственников, с которыми давно не виделся; все были в масках, терпко пахли духами; «Матильда, ну что ты, замерзнешь» говорила мама; а Матильда все стояла в прихожей; часы пробили десять, месса началась, она не пошла; потом одиннадцать; в пятнадцать минут двенадцатого она вышла на улицу; замерзну, подумала она, ну и пусть; буду как смешная девочка серебряного века из стихов Ахматовой; небо над городом было заполнено фейерверками; и тут подъехала простая машина – разбитая задняя фара – такси; из него вышел Тео; в блестящей кольчуге, мягкой, облегающей, как свитер из кашемира; и черных бархатных брюках, кедах с серебристыми шнурками; сумка на плече черная, из ткани, с эмблемой канала сумасшедших мультфильмов для взрослых; он был такой юный, милый, взъерошенный, с румянцем на щеках – они поцеловались – от него пахло уже спиртным, не противно, а сладко, каким-то кофейно-вишневым ликером; губы у него были горячие, как камни, нагретые солнцем, она сразу запылала от поцелуя, будто выпила с его губ; «с ума сошла, – сказал он, – стоять на снегу; хотя ты прекрасна; вся в снежинках, – он тронул ее волосы, руки у него тоже были теплыми, будто он был не отсюда, не из наступающего Рождества, а из лета – полного солнечных лугов, васильковых, иван-чаевых, такой маленький мальчик-рыцарь в кольчуге и кедах, идет по дороге и поет что-то под нос, из «Точки Росы», про «я забыл в кармане упавшего солнца слова», несет что-нибудь далеко, как Фродо – кольцо, меч, книгу, в рюкзаке из кожи и парусины, – извини, что опоздал, пил с Артуром и не заметил, как время идет; мы смотрели Тарантино, «Бесславных ублюдков»»; он смешно покачивался, сразу достал сигарету; она внезапно так разозлилась на Артура, которого не знала, только читала рецензии в «Искусстве кино» – она выписала его, когда поняла, что Тео занимает в ее жизни куда больше место, чем мама-папа-учеба; почти всё – как группа Take That – все стены, все сны; или что-то мистическое – картина, на которой для всех просто – сидят люди и играют в шахматы, немецкое Возрождение, на заднем фоне озеро и сад, – и только тебе кажется, что в картине загадка и разгадка преступления – Перес-Реверте такой; «ты пропустил мессу, ты же говорил, что ты ее обожаешь» «да, ужасно, я просто…» он не мог сказать ей про Седрика, что он его знает и боится увидеть, убить его; «ну, ладно, сходим в твой приход завтра утром, правда?» он поцеловал ее в висок, в мокрые от снега волосы, благодарный, тронутый; часы пробили полночь где-то в городе; в небе начали лопаться фейерверки; «ты замерзла, а я курю» «ничего, пошли, у дяди Седрика можно курить в доме»; с сигаретой он и вошел в дом дяди Седрика; дворец – роскошный, вишневый, карамельный, шоколадный, пунцовый, золотой; бал был уже в разгаре – на балконе играл оркестр, никаких ди-джеев; что-то из Muse, медленное, роскошное, барочное; люди танцевали – золотые и черные маски, вуали, перья, мех, боа, перчатки, бриллиантовые и рубиновые ожерелья, янтарные и жемчужные бусы в семь рядов до пола, шлейфы, веера, подвязки, туфли от Маноло, ботинки от Прада, клатчи от Вивьен Вествуд, сюртуки, фраки, камзолы, манжеты, кружево, золотые обшлага, эполеты, шпаги, кинжалы, перстни с печаткой и иглами для яда, корсеты, корсажи, алые и черные шнуры, свежие цветы – розы и лилии, антикварные карманные часы, носовые платки с анаграммами из батиста, вышивки из шелковых нитей, люрекса и бисера, стразы, пайетки, пуговицы с резьбой и гербами, запонки, бабочки, галстуки, мундштуки, портсигары, коробочки с нюхательным табаком, пудреницы, крошечные зеркала на поясе, шарфы вместо пояса, оборки, воланы, ремни, подтяжки, разноцветные нижние юбки, открытые плечи и спины, лорнеты, монокли, цилиндры, локоны, прически высотой в метр с кораблями, черные коралловые и изумрудные камеи, атласные балетки, плащи, капюшоны; золотое, черное, серебристое, красное, малиновое, пунцовое, лазурное, зеленое, изумрудное, бирюзовое, белое, коричневое, ореховое, синее, сапфировое, фиолетовое, лиловое, желтое, лимонное, сиреневое, охряное, оранжевое, розовое, серое, бежевое – и все это отражалось в зеркалах, множилось, дробилось, распадалось, сливалось, перекручивалось; у Тео закружилась голова, будто он попал в «Мулен Руж» или в «Алису в стране Чудес»; еще чуть-чуть, и он потеряется, как в бессознательном. «Это все Талботы и Макфадьены?» «Да» «Кошмар; не удивительно, что вы захватили мир; как итальянская кухня» «шампанского?» они взяли по бокалу – один из красного стекла, второй из золотистого, янтарного; с потолка, расписанного под звездное рождественское небо, с огромной люстрой, переливавшейся разноцветным, изображавшей Вифлеемскую звезду, падало конфетти в форме снежинок – «ой, здесь тоже снег» засмеялся Тео; на его губы легла одна снежинка – узорчатая, крошечная, как крошка; она хотела сказать, стряхнуть, убрать, дотронуться; «Тео» «что?» но тут к ней подошел Санта-Клаус, выдал ей кучу подарков – книг в роскошных переплетах, плакат с «L&M» с автографами, золотые часики в розовых стразах, сережки-рыбьи скелетики из черного серебра, антикварный елочный шар – из стекла, вручную расписанный – заснеженная деревня в горах, и белого персидского котенка, которого срочно нужно было отнести на кухню и дать молока; Тео что-то сказал Санта-Клаусу и дал ему сверток в черной блестящей бумаге; потом вернулся к ней и впал в детский восторг от котенка; «как ты его назовешь?» «не знаю; Йорик, наверное» – Тео, подумала, я назову его Тео, Теодор Адорно, пусть у меня будет свой Тео; «здорово» они пошли вместе искать кухню. Дом был огромен, как океан; повсюду стояли маленькие елочки в золотых горшках, опутанные гирляндами; «волшебный лес» сказал Тео; кухня нашлась только через полчаса; котенок успел уже задремать на плече Матильды, уткнувшись носом в распущенные волосы; на кухне царил бедлам – повсюду блюда, ящики с шампанским, люди в фартуках; «что вы здесь делаете?» спросил один из помощников повара – молодой, смуглый, глаза как чернослив, пропахший оливковым маслом и тертыми орехами – словно сам цукатный пряник; Матильда показала котенка, юноша принес блюдечко и запотевшую бутылку молока; «может, отнести его в библиотеку, ну его, этот бал, попросим пару бутылок шампанского, тарелку закуски и просидим там, что скажешь? все Рождество с котенком» «думаю, это будет самое уютное и лиричное Рождество в нашей жизни; а кто его, кстати, тебе подарил?» Матильда покраснела: «мой парень… Джонатан-Риз» «ух ты, – легко отозвался Тео, будто узнал что-то интересное, но незначащее, очередной рецепт приготовления горячего шоколада в домашних условиях, например, – не знал, что у тебя есть парень… то есть, у тебя, конечно, должен быть парень, но ты о нем никогда не рассказывала; он тебя не потерял?» и тут у нее зазвонил телефон; они уже почти подошли к библиотеке; это был Джонатан-Риз: «мы тебя потеряли» он танцевал с ее мамой – мама тоже начала говорить что-то в трубку, уже пьяная от шампанского, что-то веселое, подзадоривающее Джонатана-Риза; Матильда морщилась, корчила рожи, Тео смеялся, зажав рот ладонью; «это надолго, мне придется что-нибудь врать, не смущай меня» она отдала ему котенка и корзинку с едой и бутылками, которую им собрал и выдал на кухне все тот же самый славный помощник повара; Тео вошел в библиотеку, вздохнул от восторга – панели из мореного дуба, старинные карты Европы, витражи, мерцающие корешки книг, и елка, пушистая, как девушка – проснувшаяся рано утром девушка, снявшая папильотки и расчесавшаяся, и улыбающаяся сама себе в зеркало; вся в гирляндах; без украшений; Тео почувствовал себя дома; в бальной зале ему было страшно, а здесь нет; он опустил котенка на ковер, коричнево-карамельный, ворс до щиколоток, поставил блюдечко, налил молока, котенок попил чуть-чуть, замурлыкал; Тео посадил его в старинное резное кресло у камина, полное крошечных шоколадных подушек – словно разломанная плитка «Милки»; котенок устроился и стал умываться, белый с розовым, эмаль, лилия; Тео же побрел по библиотеке – для такого дома она была невелика; скорее всего, это был чей-то кабинет; «чей-то… – подумал Тео. – Седрика… это же его дом; вот черт, вот удача» – и все, чем он жил всю эту осень, снесло – порывом ветра – по мостовой полетели записи, рисунки; Тео стоял с обожженным лицом и слышал только голос внутри, все тот же, знакомый, молодой, спокойный, как синий цвет, глубокий, мерцание в синем стекле, луна над Колизеем, сосредоточенный, будто обладатель чинит и точит резаком целую пачку цветных карандашей: «Ищи, Тео». Он кинулся к столу, тяжелому, черному, зеленое сукно сверху, но все ящики были заперты; Тео стукнул по сукну кулаком; стал смотреть карты – может, на них знаки; но это были просто карты, просто дорогая коллекция; потом встал на передвижную книжную лестницу и стал двигаться вдоль книжных полок – вдруг какая-нибудь книга выдаст себя – обычно они Тео не подводили; а Матильды все не было, будто кто-то ее отвлекал, держал за руки, признавался в любви; Тео вздохнул, устал, повернулся к полкам спиной, все еще цепляясь за лестницу – похоже, здесь были только книги по юриспруденции всех веков, да энциклопедии по насекомым и оружию; и словари; и вдруг Тео увидел – в углу стоял столик, для тайного посетителя; и кресло рядом, в пару к тому, что у камина; только подушки в нем были темно-малиновые, почти черные; бархатные, стершиеся; похоже, в этом кресле часто сидели; Тео сполз с лестницы, подошел к креслу, потрогал, будто оно было живым, дремало; одна подушка была прожжена – сигарой или сигаретой; пахло оно табаком и каким-то хорошим парфюмом, мужским, немного старомодным – мандарин и кориандр, сандаловое дерево, ваниль, амбра; Тео включил маленькую зеленую венскую лампу на столике – газеты, письма, пепельница из черного камня; похоже, именно здесь Седрик Талбот предпочитает вести свои дела; Тео взял одно из писем – толстая бумага, темно-бежевая, искусственно состаренная; ему понравился почерк – витиеватый, с «хвостами», затейливый, но явно очень быстрый – человек много пишет рукой; «привет, Седрик…» Тео не стал читать дальше из вежливости, перевернул посмотреть подпись – «твой Габриэль в. Х.» и сломанная красная восковая печать на письме, будто оно не конверте доставлено было, а курьером на лошадях в кармане камзола – на печати греб – меч и роза и раскрытая книга; «Братство Розы» прочел на латыни Тео; и закричал; на стене над столом висел меч – настоящий, роскошный, с царапинами на теле; рукоять в черных камнях; Тео схватил его – предчувствуя невероятную тяжесть, как от дня, полностью расписанного; но меч оказался вполне по руке – на первое прикосновение; Тео повернулся и приставил его к горлу Седрика Талбота. Тот был в костюме монаха – темно-коричневая ряса, пояс из веревки, черные агатовые четки до пола. Безумно хорош собою – не человек, а черный револьвер с серебряными пулями.

– Я не слышал, как Вы вошли, сэр.

– Что ты делаешь в моем кабинете? Откуда ты вообще взялся в моем доме, Адорно?

– Меня пригласила на Рождество ваша племянница, Матильда.

Седрик нахмурил лоб, припоминая; меч у горла ничуть не волновал его.

– А, да, такая светленькая, красивая девочка; модель. Она в тебя влюблена?

– Боюсь, что да.

– Что ж, для нее это честь.

– Я думал, Вы скажете, что для меня. Она же из Талботов и Макфадьенов.

– Ну, а тебя ждет великое будущее.

– Конечно, сэр. После того, как Вы скажете мне местонахождение Братства Розы.

– Ты все никак не успокоишься. Я думал, ты уже забыл. Я имел в виду твои рисунки.

– Комиксы?! Вы издеваетесь? Ван Хельсинг, друг, тут есть смешной мальчик, он рисует комиксы вообще-то, но может спасти мир… Или не могу? И поэтому «иди и рисуй себе, и больше не греши» …

И тут Седрик схватился за лезвие и рванул его на себя, порезав пальцы; Тео отпустил меч от неожиданности; остался безоружным; и тут кулак Седрика врезался ему в лицо; голову пронзила боль, острая, горячая, как суп с гренками; Тео влетел в стену, ударился головой и сполз на ковер; кровь потекла по губам так густо, что Тео сглотнул; кровь отдавала железом и корицей; Тео дал себе секунду и кинулся на Седрика, но тот опять ударил его – не ударил даже, толкнул; Тео врезался в книжные полки, ничего не упало – книги, шкаф – как в фильмах, только Тео; больно было ужасно, он застонал и заплакал от злости; встал на четвереньки, собираясь с силами, утирая кровь шелковым рукавом – вытащил рубашку из кольчуги; Седрик стоял и смотрел на него, опираясь на меч; невозмутимый, как брошенный маяк; потом что-то щелкнуло; запахло дымом; Седрик подошел к Тео, сел перед ним на корточки и дал ему зажженную сигарету – вишневую, коричневую, крепкую. Тео взял, сел на ковер и стал курить, с трудом, сквозь разбитые губы.

– Чувствую себя в книге Чандлера. Простите, сэр, я вам ковер закапал.

– Ничего. Ты и вправду был готов убить меня?

– Да, я только для этого и пришел.

– Бедная Матильда. А что бы ты делал с телом?

– Не знаю, сэр, оставьте меня в покое, я с ума сойду сейчас со стыда. Я бы умер… сам умер, если бы не сказали. Покончил бы с собой.

– Кровавое Рождество в доме Талботов-Макфадьенов. Зачем тебе Братство Розы, Теодор, сам подумай, так ты станешь знаменитым художником, по твоим комиксам снимут кино, женишься на Матильде, будешь купаться в деньгах. Ты же любишь деньги – любишь одежду, книги, музыку, хорошую бумагу, карандаши… Как ты будешь без своих костюмов, вельветовых пиджаков, шейных платков алых, а, Адорно?

– Вы меня с Артуром, моим другом, путаете, я все-таки практичнее одеваюсь, у меня даже кеды есть, – Седрик протянул ему платок, и Тео высморкался – кровавыми сгустками. – Вы мне, блин, нос сломали.

– Тебя и со сломанным носом куча народа любить будет. А что ты хочешь сделать с ними – с Артуром и Матильдой – просто бросить? Ты же их путеводная звезда, их смысл жизни, они чувствуют себя хорошими только рядом с тобой…

– Я знаю, сэр; мне было бы нетрудно провести всю свою жизнь рядом с ними; но я решился; я эгоист; я хочу счастья для себя. Я ведь несчастен сейчас. Я ничто. Я будто дом Крота из «Ветра в ивах» – он ушел от меня, а потом вернулся и зажег свет, камин, потом опять ушел, и я жду его… пустой, темный… Как только я что-то встречаю, какой-то знак, намек, просто совпадение – я сразу же загораюсь – во мне будто Рождество наступает; я чувствую такую радость; она будто от музыки, от снега; радость обладания миром.

– И ты готов умереть, если я не скажу? – Седрик приставил к его горлу меч и надавил, Тео ощутил, как острие на миллиметр вошло в его кожу.

– Да, сэр. Раз я не смог убить Вас. Что за меч?

– Это мой меч. Моего ордена… Мне дали его, когда я принес обет.

– Убивать?

– Ну да. Иногда и это нужно. Это до сих пор нужно. Слава Богу. Я рад. Ибо ничего другого не умею. Я завидую тебе – ты талантлив, и мне жаль. Ты – настоящий дар Божий, ангел. Свет. Крылья. Как Каролюс. Не то, что мы с Габриэлем – ищущие вход в ад, чтобы убить Дьявола, и оттого ничем от него не отличающиеся; мы – гнев Господень.

– Свет всегда будет со мной. Я не разочарую Вас, сэр.

Седрик опустил меч. Потом подошел к столу, большому, с зеленым сукном, достал из ящиков – замочки были кодовые, цифровые, – ту самую бумагу, темно-бежевую, состаренную, чернильный «паркер», литой, золотой – «у нее даже перо на ручке золотое» вспомнил сестру Тео, улыбнулся в окровавленный платок; Седрик написал пару строк; позвал Тео.

– Вот адрес. Я написал, как ехать – рейсы, потом поезд, потом автобус. Будь счастлив, Тео. С Рождеством. Бери плащ и сапоги резиновые, у них там дождливо сейчас.

– А ван Хельсинг примет меня, сэр?

– Он уже принял тебя. Я пришел тогда в приход на мессу только ради тебя; я ищу ему братьев по всему миру. Так же, как и ты искал – по знакам, по слухам, в газетах, в разговорах в толпе… Мне показалось, что так много совпадений не бывает – мальчик, увлекающийся розами, щеголь, католик, художник, и при этом жаждущий свершений…

– Так ему и вправду нужен художник? – Тео засмеялся; голова у него кружилась, будто он стоял на краю тринадцатого этажа – от выветривающегося спиртного, от боли.

– Скорее, садовник, – Седрик тоже засмеялся; капюшон лежал у него на плечах, как снег на горе; Тео так и запомнил его – мрачно-красивый монах, «Имя розы», «День расплаты».

– Что же вы сразу не вручили мне визитку? Охотника за головами…

– Ну, так неинтересно…

– Я для вас Санта-Клаусу передал подарок, вы уж не сердитесь.

– Удар колом?

– Нет. Комикс.

– О, да, комиксы я люблю.

– Правда? Извините, я вам наговорил ужасных вещей.

– Нет, правда, люблю. А про что?

– Про Марлоу, первая глава, он заходит в бар, пьет, там еще один парень, кроме него, сидит за стойкой и уже в стельку пьян; заходит еще один парень, ищет девушку, описывает ее подробно, и вдруг парень, который пьет за стойкой, стреляет в спрашивающего, и понятно, что ни фига он не пьян; убивает, и убегает; потом приезжает полиция, трясет Марлоу с барменом, там один очень мерзкий полицейский; потом уставший Марлоу идет домой – бар напротив дома, потому-то он в него и ходит; и возле лифта видит девушку, одетую точь-в-точь как описывал убитый парень… Я сразу сканирую и отправляю в издательство; а оригинал – первой главы – решил подарить вам.

– Спасибо. Это один из лучших подарков в моей жизни.

– Да ладно.

– А я, прости, не приготовил. Не думал, что ты меня найдешь. Как-то я все время забываю про красивых девушек. Как и Марлоу. Недооцениваю.

– Я не нарочно с ней познакомился. Мы вместе в магазине покупали диски «L&M»…

Седрик покачал головой.

– Группа Йорика Старка и Грина Гримма… Да, вот уж точно – совпадениям нет числа; Шекспир какой-то, «Темная Башня» Стивена Кинга… Нет, у меня есть подарок. Он, правда, чисто символический. Но крутой. Как раз в стиле неонуар, – и он достал из ящика стола бутылку почти черного виски, запечатанную, квадратную, на бумажной этикетке было написано поблекшими от времени чернилами от руки название, месторасположение вискикурни – в Корке, и год – 1933.

– Ох, а там можно пить? – Тео взял ее осторожно, как тикающую бомбу.

– Можно иногда. Если очень сильно замерзнешь после купания в море, пьяный, – Седрик расхохотался. Тео фыркнул, его вдруг отпустило – все напряжение, копившееся осень, отчаяние, тоска – будто его топили, привязав к ногам мешок камней, и мешок вдруг соскользнул; или он снял тесные ботинки – так сразу, внезапно, легко, само собой; Тео казался себе воздушным шаром, который сейчас подхватит ветер, таким легким и слабым он стал; уже двинулся к двери, когда вспомнил про котенка, спящего в кресле; обернулся.

– Там, в кресле, котенок Матильды. Его зовут Йорик.

– Нассал?

– Не знаю, сэр. Вроде бы просто спал, – Тео посмотрел, – и сейчас спит.

– Да ладно, не бойся, я не ем котят. Я отдам. Поглажу и отдам. У меня тут еще виски немного, сигареты – и теперь вот котенок – что еще нужно для прекрасного Рождества? Передай Матильде, – и он послал воздушный поцелуй.

Тео уже почти закрыл за собой дверь, как опять вспомнил – про корзину с провизией.

– Что еще? – удивился Седрик. – Почерк нечитаемый?

– Нет, сэр, корзина, – он показал на корзину, взял за ручки. – Мы собирались тоже куда-нибудь забиться и пить, есть и болтать.

– Зачем я устраиваю балы-маскарады? что бы на них танцевали! а не сидели по углам! – рявкнул Седрик. – Ты что, танцевать не умеешь? Научить?

– Вы серьезно, сэр?

– Ну да. Вальс?

– Ох нет, сэр, я не танцую с теми, кто меня бил, – Тео засмеялся – истерично так, хотя ужасно больно было смеяться. Седрик кинул в него книгой со стола, и Тео выскочил, и пошел искать Матильду, абсолютно счастливый.

Она сидела на лестнице в фойе, накручивала волосы на палец.

– Привет, а вот и я. Меня не было, как Рипа ван Винкля – сто лет?

– Ну да, – она обернулась, собираясь сказать что-нибудь колючее, мелкое, как укол от кактуса, и увидела его разбитую физиономию, кровь Тео смыл, найдя по пути туалет. – О, Господи, Тео! Ты что, упал где-то?

– Да, свалился с лестницы в той библиотеке, знаешь, с книжной такой, она сама двигается вдоль полок, стал на ней кататься, и упал… а почему ты здесь? Почему ты не пришла в библиотеку?

– Меня нашел Джонатан-Риз, и потащил танцевать.

– Ты отдавила ему все ноги?

– Конечно.

– Молодец девочка. Прости, я не отдал твой подарок Санта-Клаусу, забыл, я вообще сегодня блистаю – опоздал, напился, пропустил мессу, упал с лестницы… и подарок мой, наверное, тебе не понравится.

Он вытащил из сумки огромный розовый альбом, весь в блестках; альбом закрывался на крошечный золотистый замочек; Тео вручил ключики, маленькие, как пинетки.

– Что это?

– Альбом принцессы. Ну, открой же.

Она открыла. Внутри все было в кружевах, пайетках и пахло розами.

– Смотри, в нем триста шестьдесят страниц; на весь год; куча наклеек; все такие блестящие; а еще можно рисовать, смотри, карандашики – золотой, серебряный, розовый; а еще вести дневник; а еще здесь предсказания на каждый день, триста шестьдесят, на весь год… тебе не нравится?

Она была поражена. Однажды в «Красной Мельне» он ушел в туалет, она стала смотреть его книги и тетради, разбросанные на столе, и увидела среди всего прочего каталог драгоценных камней – она пролистала – один камень, рубин в форме розы был обведен фломастером – красным – она затаила дыхание, и закрыла каталог, и спрятала его обратно под учебник алгебры; я дура, сказала она сама себе, он подарил его своей маме или сестре, или Артуру; я в его жизни всего полгода; просто девушка, чудачка, гожусь ему только в старшие сестры; он никогда даже не думал обо мне, как о возлюбленной; альбом был красивый, невероятный просто; в детстве она бы пошла ради него на преступление.

– Спасибо, – она вздохнула и подумала мстительно – все сюда про тебя напишу, и фоток наклею, усы подрисую золотые. – А я твой отдала Санте.

– О, я хочу подарок.

– Тогда надо идти в зал и танцевать.

– Ну, тогда подари мне один танец.

– Учти, наступишь раз на ногу, я наступлю два…

Они пошли в зал; там было жарко и пахло елкой, и селитрой от бенгальских огней. Оркестр играл Роя Орбисона «Oh, my love»; хотя Матильда не знала, точно ли это песенка Орбисона, у нее на диске она была в его исполнении, сказочная и страстная одновременно; «хочешь, фокстрот закажу, чтобы ты совсем опозорился?» «нет, мне эта нравится» сказал он так тихо и славно, и обнял ее, так нежно, ласково, как только мамы умеют, будто все понял; уже прочитал весь дневник – она и вправду будет вести дневник принцессы; все про него – как он далеко от нее, навсегда; ее розовый принц; и они танцевали, даже не танцевали, просто стояли на месте, обнявшись, и слушали с закрытыми глазами музыку. А потом подошел Санта и подарил ему её подарок – в коробочке со старинной картой; он открыл, а там был калейдоскоп: необычный – из двух трубок – одна смотровая, а вторая, к ней крепившаяся – сам калейдоскоп – стеклянная трубка, полная золотистых бусин и разноцветных блестящих звездочек. Тео стал сразу смотреть – направив на свет и переворачивая, как песочные часы; «фантастика; знаешь, я понял, что с нами не так – мы все еще дети; мы еще не выросли из “Щелкунчика и Мышиного короля”».

Последний раз они увиделись в парке – шел снег, липкий, соленый, белый; пронзительно-белый, огромными хлопьями; будто кто-то порвал кружевное платье; от страсти или от горя; куски бумаги без текста; разлетающийся одуванчик; он сказал по телефону, что уезжает; через неделю после Нового года; «далеко?» «да, – сказал он, – как в «Царстве небесном»: сначала будут земли, где говорят по-итальянски, потом – где говорят на неведомых языках» «неважно, что далеко, – поняла она, – главное, что навсегда, да?» «да» ответил он «и ты не отступишься?» «нет». Он был в белой куртке с пушистым капюшоном, будто Кай, приемный ребенок, возлюбленный Снежной Королевы; синяки почти зажили; коснулся ее щеки теплыми, будто чашка с ромашковым чаем, губами; «ты бросаешь меня?» пошутила она; буду веселой, решила Матильда дома, перед встречей, ни слова печального упрекающего не скажу, это дико – мы же всего лишь друзья, девушка и мальчик; надела красное платье с капюшоном, полосатые чулки, красные сапожки, расшитые бисером, красное пальто; «какая ты…» ответил он на это «красная?» «ослепительная; ты похожа на розу»; они шли и болтали, снег попадал в глаза, обжигал; у нее был тамблер с горячим карамельным какао; «как твоя мама?» «как отреагировала? удивилась. Она думала, что я вообще в Бога не верю, а в церковь хожу из любезности; и из-за того, что католиком быть круче, чем кем-то еще – будто религия – это галстук или пиджак; ну, и спросила, буду ли я еще рисовать» «а ты будешь?» «буду – всё, что движется; знаешь, такой размазанной акварелью; я сказал, мама, это ты в меня не веришь» он засмеялся; а у нее будто кровотечение было внутреннее – «а что мне делать без тебя?». Черт, тут же подумала, ну зачем, зачем я это сказала, выдала себя, и сейчас меня застрелят. Он остановился и взял ее за руки – она была в красных тонких шерстяных перчатках, узких, по локоть, будто в крови; сжал пальцы.

– Матильда…

– Да, прости. Я знаю, нельзя так говорить… будто ты мне что-то должен… всё в порядке. Я просто буду ужасно скучать… по несбывшемуся, знаешь… мне уже стыдно. Я так много напридумывала про нас с тобой, что мне стыдно даже стоять рядом; будто я слежу за тобой по ночам… я не слежу… я просто…

Она вырвала руки из его пальцев и побежала, неуклюже, спотыкаясь, завязая в размокшем снеге и земле. Он догнал ее через секунды; схватил, она аж ахнула от боли.

– Матильда… – она вырывалась, но он держал ее крепко, будто она пыталась покончить с собой; потом повернул к себе, и поцеловал, так, как ей хотелось уже полгода – будто поцелуй – это по-прежнему колдовство – можно разбудить, а можно погрузить в сон, украсть, познать душу, разум; лишить всего.

– Это еще один подарок на Рождество? На прощание? – проговорила она после, задыхаясь.

– Да, чтобы не забывала. Ты все равно забудешь, но хотя бы первые два дня… – он коснулся ее губ, улыбнулся, совсем, как дядя Седрик, покровительственно и нежно, будто ты – что-то маленькое – цветок или рыбка в аквариуме; хотелось одновременно и стукнуть и на ручки от такой улыбки; что она сразу и озвучила; и он поцеловал ее еще раз, так мягко, будто секрет рассказывал; и Матильда растаяла, как сахар в чае, простила его.

– Почему же ты уезжаешь? – прошептала она, уткнувшись ему в плечо потом; они стояли посреди парка, обхватив друг друга, как очень замерзшие.

– Потому что… это как идти за упавшей звездой. Я хочу жить не с тобой, не с мамой, не с Артуром – я хочу жить вечно.

– А как жить мне? Уйти в монастырь? Я могу тебя ждать, и потом быть с тобой, как Клара Шиффи со святым Франциском, брат Солнце и сестра Луна… Просто скажи – хочу, и вот увидишь – я не такая неженка, принцесса, как думают… я буду ждать тебя. Конечно, я состарюсь, и все будут думать, что я твоя старая тетушка, ключница, кастелянша, домоправительница, что-то из творчества сестер Бронте; буду шлепать в мягких тапочках и готовить тебе кофе с кардамоном и тмином – такой любит дядя Седрик… ну? Тео? Почему ты не смеешься?

– Ты будешь со мной, а не с Богом.

– Бог простит.

– Ой, дура, – он еще раз поцеловал ее. А потом ушел; снег стал гуще, белая простыня для кино; вещи были уже собраны – он взял с собой немного одежды и книг, и свои принадлежности для рисования; билеты он купил еще в ту ночь, через интернет, когда вернулся с бала домой, принял душ, завернул лед в носовой платок, приложил к носу и скуле, сел смотреть самолеты и поезда. Утром вся семья завтракала – рождественский завтрак – блинчики с медом и кленовым сиропом, яичница с беконом и помидорами; «о, Боже, Тео, ты что? дрался с кем-то на дуэли за честь Матильды?» прокомментировала Сильвен, Сильвер только хмыкнул; «мам, мне нужно поговорить с тобой» сказал Тео «после завтрака?» «нет, сейчас»; они сели в гостиной; пахло елкой; день был солнечный, и вся комната была в бликах от елочных игрушек; он рассказал ей о Братстве Розы; «это какой-то университет? или семинария? когда ты вернешься?» «не знаю, мам, может быть, никогда» «но… зачем это тебе? ты же художник» она была потрясена и растеряна – Тео был такой далекий и красивый сейчас, как лицо из журнала – принц Каспиан, Бен Барнс, можно дотронуться, но не прикоснуться; «мам… пожалуйста… ты отпускаешь меня?» «разве тебе нужно согласие? ты ведь уже решил; ты открыл свое небо в никуда» «мам…» он сполз на ковер, положил голову ей на колени, обнял ее ноги, и она услышала его сердце; и заплакала, будто он шел на войну на заре; «благословляю тебя, Тео, иди в свой крестовый поход; пусть повезет тебе найти и успокоиться; ты мне будешь сниться» «а если я захочу вернуться? если не смогу? ты примешь меня?» «конечно, милый; ох, милый… я уже сейчас готова пойти к Богу и сказать ему, прокричать – ну за что? зачем тебе мой сын?.. как на войну детей отдавать… всегда думаешь, что это твой долг, говоришь о нем, молишься за других – чтобы кто-то пошел служить Богу – а как только твой ребенок уходит от тебя… чувствуешь, что он уносит с собой твое сердце… и ведь он будет небрежен, будет носить твое сердце в кармане, который порвется… о, Тео!»; сердце в форме розы, рубин, младший сын, самый красивый; костюмы, галстуки, красные и черные кеды, велосипед, сумасшедшие рубашки; диски, пластинки, альбомы репродукций, журналы про кино – она сложит это все в коробки из «Икеи», самые дорогие, коричневые, розовые, серые и малиновые, поставит коробки на антресоли, и будет хранить.

Заниматься с детьми в больнице Тео попросил Сильвен и Сильвера; они удивились – они даже не знали, что Тео это делал; но согласились; и потом организовали почти весь свой курс; и Тео уехал – о, мир был прекрасен – Тео обожал путешествовать; в самолете показывали «Пиратов Карибского моря», все три части; когда ему надоедало, он слушал плеер – «L&M», новый альбом – «Снег и книги» – на обложке фотография страницы из повести «Волшебная зима» Туве Янссон – просто фотография книжной страницы с закладкой – деревянной линейкой, исписанной латинскими глаголами – шпаргалкой; «“Здесь раньше росли яблоки” – заметил общительный Муми-тролль, глядя на голые деревья. «А теперь здесь растет снег» – равнодушно ответила Туу-тикки и пошла дальше»; альбом вышел двадцать четвертого декабря, в сочельник, и был абсолютно фантасмагоричным; кружевным, искрящимся; орган, флейты, клавесин, скрипки, басы; три больших симфонии и много маленьких песенок, которые закрутят на радио – но все равно не жаль – альбом был прекрасен, как любимое пальто Тео – большой его секрет, джедайская сила – шикарное, черное, приталенное, с подкладкой, на которую пропечатали страницы из комикса Фрэнка Миллера, из первого выпуска «Города грехов»; Тео купил себе диск и Артуру – в подарок, на прощание; Артур сказал на «я уезжаю» Тео «я не верю»; сидел за компьютером и даже не повернулся; такой красивый равнодушный затылок; «ты меня на слабо берешь что ли, – спросил Тео, он не рассердился, Артур делал вид, что ему все равно, а рука с сигаретой дрожала, – я не вернусь; пожалуйста, попрощайся со мной» «нет»; и сказал только, что ничего не будет менять в его комнате сколько нужно – хоть сто лет; Тео был тронут; но ни жалости, ни сочувствия, ни грусти от разлуки не услышал внутри себя; такую радость от поездки, от предвкушения чуда, пути он испытывал; весь альбом был про далекий северный городок, в котором выпал снег и завалил все дома до крыш, и люди ждут весны, и читают книги; все тексты были по мотивам книг, которые читают жители – по сказкам братьев Гримм, по Умберто Эко – про тамплиеров и рукопись Аристотеля, по мифам Древней Греции, по Вальтеру Скотту, «Ветру в ивах», Жюлю Верну, Герберту Уэллсу, Эрнсту Теодору Амадею Гофману, и даже была песенка про рассказ Кайла Маклахлена – рассказ, сюжет которого, собственно и взяли «L&M» за основу – о маме и мальчике, что жили высоко в горах и однажды их засыпало снегом; мальчик читает книги и думает о девочке из школы, в которую влюблен; Тео это привело в неописуемый восторг; песенка была самой короткой в альбоме, легкой, нежной, просто пирожное-тирамису. После самолета был поезд – шикарное купе без соседей; все под красное дерево, пледы цвета топленого молока, темно-желтые лампы-лилии; Тео спал, читал – Джонатана Страуда, он взял с собой всю «Трилогию Бартемеуса», и представлял Натаниэля как себя; смотрел в окно – огромные, заснеженные поля; будто путешествие игрушечного поезда по белой постели; потом Тео пошел в вагон-ресторан – пассажиров было немного, все пили горячий шоколад, кто-то – горячий виски с лимоном, сморкаясь в платок; на Тео все оглядывались – черноволосый зеленоглазый мальчик в серой глянцевой рубашке, зеленом блестящем пуловере – атлас и кашемир, темно-синих шикарных джинсах, зеленых кедах; совсем один; красивый, как музыка Ханса Циммера, саундтрек к «Темному рыцарю»; Тео выбрал грибной суп-пюре, зеленый салат, блинчики с шоколадом и какао; ел и читал; потом вернулся в купе и опять читал, и смотрел в окно, на надвигающиеся сумерки; поля сменились острыми хвойными черными лесами; Тео стал придумывать всякие ужастики и рисовать – Финляндия, домик, компания молодых ребят, приехавших кататься на лыжах на рождественские каникулы; а в лесах живет зло; Тео стал придумывать зло, какое-нибудь не сильно затасканное – не зомби-фашисты, не секта маньяков, а что-нибудь ближе к «Твин Пиксу», только побойчее; нарисовал почти половину; потом увидел в окно луну и смотрел на нее, как она исчезает и появляется; будто человек, бегающий по квартире в поисках вдохновения. В купе можно было курить; Тео скурил, смотря на луну, почти полпачки; потом заснул, опершись на локоть; и проснулся от стука проводника – «через час ваша станция, сэр»; Тео переоделся в черный свитер с серебряными нитями и светло-серые вельветовые штаны с кучей карманов, и серое приталенное пальто, и черные ботинки. Остался автобус – Тео нашел автовокзал, купил билет, сел в автобус; он был единственным, кто ехал от конца до конца – до городка Шинейд, где это, на краю земли, моря, гор; «если захочешь в туалет, юноша, говори, остановки по требованию разрешены» сказал водитель; Тео поблагодарил и прошел на свое место – у окна; высокое раскладывающееся мягкое золотистое кресло; автобус почти не гудел, и была отличная вентиляция; потом стали садиться в разных городках и выходить люди; бегали по проходу дети, кто-то даже вез курицу в клетке, рыжую, мегапородистую; автобус наполнился шумом, запахами – дождя – всю дорогу лил дождь; Тео восхитил его запах – не такой, как в Гель-Грине, северный, острый, ледяной, как лезвие, а теплый, ароматный, морской, с пряностями, с хвоей; а потом автобус остановился – «Шинейд, конечная» – и Тео вышел – это был маленький городок, красивый, весь в красных крышах; супермаркет, маленькое кафе, магазин цветов; и горы, зеленые у подножия и белые, как сахар, наверху, будто игрушечные; и запах моря, океана; «тебя кто-нибудь встречает?» спросил шофер «не знаю» ответил Тео «если что, вон там гостиница, отельчик такой маленький, рядом с кафе, очень уютный, домашний, его мои знакомые держат; ты в гости?» «я в Братство Розы» сказал Тео, шофер посмотрел на него так, будто Тео признался в убийстве и был знаменитым киноактером – одновременно – с ужасом и восхищением; и тут в спину Тео кто-то произнес:

– Тео?

Этот голос Тео узнал бы из тысячи – как люди ищут ту самую песенку или книгу – «Чернильное сердце» – это был голос, который сказал ему однажды ночь в ухо, будто капнул яду: «Мы тебя ждем». Спокойный, хрипловатый, молодой, сдержанный, будто человек несет что-то горячее, или идет по карнизу и предельно сосредоточен; Тео обернулся и увидел молодого парня под зонтом, черным, прозрачным, как чулки; парень был старше его года на четыре, невысокий, тонкий, как девушка, снявшая каблуки – пришла с вечеринки, скинула «Маноло Бланик», перелезла в атласные балетки; он был в черном свитере, темно-синих обтягивающих джинсах, очень модных, вызывающих, швы наружу, с ремнем с полудрагоценными камнями, в черных высоких шнурованных лакированных тяжелых ботинках, и черном лакированном дождевике с капюшоном; светлые мокрые волосы, густые, шапкой, красивый нос, подбородок с ямочкой, тонкие, как у немецкой актрисы, и оттого невероятно сексуальные губы; и светлые, необычные глаза – желто-зеленые, как у кошки, цвета яблок голден; короткие черные ресницы с золотом, такие же брови.

– Привет, – сказал парень, подняв зонт, – я Грин Гримм. Я за тобой.

– Ты… ты гитарист в группе «L&M»? – поразился Тео.

– Да.

– Хочу автограф.

Парень улыбнулся, улыбка у него была прелестная, совсем детская, ребенка, попавшего в место мечты – на ярмарку – карусели, сахарная вата, воздушные шары.

– Да ну, на фига. Пошли, на ужин опоздаем. Ты, наверное, ел в дороге что попало, оголодал. Это все твои вещи?

– Не хватит? Я взял немного, далеко ехать.

– Ну, не хватит одежды, закажешь по каталогам. И библиотека у нас хорошая. Диски и пластинки там тоже есть, если чего будет не хватать – напоешь – мы тебе с Йориком что хочешь сыграем.

С Грином сразу стало так легко, захотелось пережить вместе приключение, странствие; они сели в машину – роскошный черный тяжелый джип, передвижную крепость; внутри было тепло, играло негромко радио, пахло шоколадом и бананами; и вправду – на пассажирском сиденье валялась банановая кожура и куча оберток от шоколадок «Твикс»; «извини» покраснел Грин, краснел он стремительно, как все светловолосые – будто сухие листья вспыхивали; все сгреб вниз, под ноги; сумку Тео закинул на заднее сиденье, к книге «История зеркала»; «кто-то забыл» «Дилан Томас, наверное, он обожает такие книжки; исторические, монографии, научпоп всякий» «это твоя машина?» «нет, общая; мы на ней в Шинейд ездим; тут в дождь такие дороги, что только на танке пробираться; что тебе из музыки включить?» «не знаю, что-нибудь спокойное, но не усыпляющее» «Саймон и Гарфанкел, Донован, Keane?» – они ехали сквозь дождь и вечер; Тео пытался смотреть на дорогу, но из-за дождя все расплывалось – лес, небо, горы – будто краска текла по холсту; и в итоге кто-то распсиховался и просто все стал замазывать одним цветом.

– Волнуешься?

– Очень.

– Не стоит. У нас все хорошие. Кроме Ричи – он задница. Да нет, он тоже хороший, когда спит зубами к стенке. Куришь?

– Да.

– Хорошо, я тоже, – Грин опустил стекло, и они закурили, «Голуаз» и «Лаки страйк», дым уходил в темноту, на лицо иногда попадали капли; шум дождя был такой, что казалось, там ураган уносит домик Элли; или водопад или плотина рядом.

– Ричи – это кто?

– Ричи Визано; ему восемнадцать, как и мне, он медик, он закончил мед экстерном, до этого – тоже экстерном – специальную школу с медицинским уклоном; его родители врачи, ученые, профессора, хирурги оба; так что он знает все, что нужно делать с человеческим телом. Очень надменный. Очень богатый. Очень красивый. Светлые волосы, голубые глаза, в которых прямо лед похрустывает. Он собирается возродить Инквизицию. Ты его сразу испугаешься, он вполне светский себе парень, но ты ему не понравишься, он обязательно начнет проверять, допрашивать, клеить ярлыки, говорить, что тебе здесь не место, что ты недостаточно веришь в Бога, в Церковь, будет ловить на всем, на всех фрейдистских оговорках, будет казаться, что ты в фильме «Знакомство с родителями». Но ты не расстраивайся, держись, мы все тебя защитим. Потом Ричи привыкнет к тебе и первый полезет защищать и укрывать, если ты убьешь кого-нибудь. Шучу. На самом деле, у него отличное чувство юмора, и еще он обожает рэп и оперу; это нечто.

– Жуть.

– Да ладно. Еще есть два брата – они близнецы – Роб и Дилан Томасы; они как солнце и луна. Роб яркий, как рынок летом, такой же шумный, красивый, все время лазит по горам, купается в море, скачет на лошадях, дерется на мечах со своим другом детства – Женей Даркиным. А Дилан – будто кентервильское привидение, прозрачный, хрупкий, все время сидит с книжками; он дружит с Ричи и Дэмьеном – о, кстати, ты будешь не самым маленьким у нас, Дэмьен Оуэн младше тебя на год; он классный – вундеркинд, он в десять лет закончил школу, пришел к нам со второго курса университета; Ричи его наставник; но им совершенно не о чем говорить – Ричи медик и сумасшедший богослов, а Дэмьен – философ, филолог, историк, искусствовед; он очень хороший, он тебе понравится, он всем нравится, не специально, а потому что он ангел, по-моему. Очень хорошенький, такой сладкий, как клубничное варенье, но из-за мозгов его уважаешь невероятно.

– А я его знаю… то есть не его лично, а я его книгу – у него шикарная книга по искусству есть – про образ Христа в кино и в современной литературе… она одна из лучших книг про кино, что я читал. Роскошная, постмодернистская, витиеватая. Он и вправду гений.

– Ого, а я вот не знал… Так, про Дилана не дорассказал. Дилан – изгоняющий дьявола и следователь; он никогда не читает художественной литературы, ему скучно; он изобретатель, все время взрывает что-то; слушает старые джаз, свинг, диксиленд, все довоенное; ничего, что было создано после Второй Мировой. Он довольно замкнутый; его надо завоевывать, как принцессу.

– О, в принцессах я знаю толк…

– Что, была знакомая? – Грин улыбнулся, подмигнул Тео. – Так. Женя Даркин. Маленький, кареглазый мальчик, волосы цвета меда и орехов, все время поет, но к группе присоединяться не желает. Говорит, что его голос годится только для фильмов ужасов – маньяк приближается к нему в душе с ножом, и тут Женя поет, маньяк в ужасе убегает из душевой, зритель в ужасе убегает из кинозала… Он чудесный, золотко такое. Из южан, его отец – специалист по антикварному оружию и доспехам, так что у него дома всегда было полно мечей; и Женя умеет ими махать просто виртуозно. Так что если захочешь движения – то это к Робу и Жене – они отвечают за конюшню, пинг-понговый и бильярдные столы и огнестрельное оружие в огромных количествах. Они наши рыцари Розы – сейчас же военные ордена возрождают, если ты в курсе. Так, кто еще… Изерли Флери. Редкого интеллекта, простоты и серьезности человек. Красивый и ужасно несчастный.

– Почему? У него кто-то умер?

– Он сам умер. Почти. У него кошмарные мама и папа – они ортодоксальные католики, из какой-то чуть ли не секты, но сделали его почему-то задолго до свадьбы, и когда венчались, Изерли пихнул маму ногой, впервые, она потеряла сознание от неожиданности, и так раскрылось, что она беременна под венцом. Ужасный позор, решили они, и искупить его подумали, отдав ребенка в монастырь. Средневековье такое бытовое. Он рос лет до одиннадцати в атмосфере вины, хотя ни в чем не виноват, его все время заставляли читать Розарий, школа и дом, а дома держали в строгости. Он сбегал из дома несколько раз, его здорово наказывали – у него на спине одни шрамы. Не понимаю, как ребенок мог это выдержать. Он пытался даже пару раз покончить с собой; последний раз его из больницы забрал Габриэль ван Хельсинг, – Грин помрачнел, сдвинул брови, рассказывая об Изерли; сердце Тео наполнилось жалостью, как бокал вином – до краев – к еще незнакомому мальчику. – Изерли отвечает у нас за все хозяйство, он повар и кастелян в одном лице. Он здорово готовит, я так даже в хороших ресторанах не ел. Мы наверняка будем вспоминать Братство Розы как лучшее время жизни еще из-за стряпни Изерли. И вообще, он классный. Я бы убил его родителей, не задумываясь. Изерли до сих пор вздрагивает, если кто-то входит в комнату, и спит со светом. С Ричи они, конечно, не в ладах, Ричи не понимает, зачем он у нас в Братстве, я даже слышал, как они спорили об этом с ван Хельсингом, и ван Хельсинг влепил пощечину Ричи, как в кино, – Грин засмеялся.

– А ван Хельсинг? Кто он?

– Подожди, ты еще про нас с Йориком не послушал. Мы что, тебе неинтересны? – Грин взял еще сигарету, улыбнулся лукаво, как девочка, которая хочет что-то получить шантажом – платье, мороженое. – Мы отвечаем за сад, но мы садовники никудышные, загубили даже крапиву, так что я рад, что ты приехал.

– Я только в розах что-то понимаю, – Тео подивился, откуда Грин знает – Седрик писал письма, которые читались вслух?

– Сойдет… Йорик откуда-то с севера, с Норвегии; его мама умерла от родов, и у него был отец, но он ему не родной; он был какой-то странный, отверженный, националист, он тоже бил Йорика; и его тоже нашел и забрал ван Хельсинг, это все, что я знаю; он тебе понравится; он сумасшедший, веселый, смелый; он пишет классные стихи, очень образован – математик и астроном; здорово танцует; он как огонь; у него невероятный дар слова – люди за ним идут на край света; влюбляются с первого взгляда; ну, и я… Я из самой обычной семьи – моя мама – учительница, папа – механик. У меня есть старшая сестра, она уже замужем, знает кучу языков, все какие-то редкие – сербский, чешский, хорватский; работает в посольстве. А я гитарист. Вполне себе приличный. Мы все психи, когда дело доходит до Бога. Но я… Я точно знаю, что Он есть.

– Тоже дар, – Тео улыбнулся, но понял, что Грин не так прост, как кажется; он как нарисованная дверь, за которой еще дверь. И задал самый простой вопрос. – Почему именно ты встретил меня?

– Я могу найти любого человека, в толпе, в незнакомом месте. Я никогда никого не теряю, – Грин помедлил, и Тео понял, что сейчас узнает большой секрет; зимний, из-подо льда. – Я знаю, кто и где. Я просто вижу всех людей. Понимаешь? Я могу выйти сейчас из машины и найти заблудившегося в этом лесу, сквозь ночь и дождь, тропинки будут светиться для меня. И могу сказать этому человеку, чтобы он не боялся, я скоро приду. Могу сказать – спрячься вон туда, там дупло, ты поместишься, потому что рядом идет маньяк, а там он тебя не найдет… Раньше я просыпался и видел весь свой день, и мне становилось скучно, и я даже перестал из постели вылезать, мне не хотелось так жить; и тогда меня нашел ван Хельсинг и научил меня пользоваться своим даром предвидения только тогда, когда нужно; но в казино и на фондовой бирже даже он не разрешает мне играть.

– Ты ясновидящий? – Тео был потрясен; это было так сюрреалистично – сидеть в джипе, пробирающимся сквозь дождь, с гитаристом любимой группы, курить в окно и услышать от него такое признание; рассказы Келли Линк – «Все это очень странно», «Магия для чайников».

– Да. Я вижу всё-всё; ван Хельсинг шутит, что я истина в последней инстанции; еще я, конечно, вижу призраков и разговариваю с ними. В детстве мне даже друзья были не нужны, у меня было полно воображаемых – как считали родители. Мы уже придумали, что однажды откроем детективное агентство – «Простые истины» – что-нибудь такое – я и Дилан. Ван Хельсинг будет наш начальник – он же убийца вампиров. И будем бороться с нечистью. Охотники за демонами, вурдалаками, привидениями. Будем бегать в красных комбинезонах и ездить на машинке с сиреной.

– Эту машинку звали «Экто-1». Так это твой голос я слышал, когда…

– Отчаивался? Да, мой. Ты мне очень нравился, просто ван Хельсинг считает, что всему свое время; но я решил тебя поддержать. Помогло?

– Да. Так в Братстве Розы со мной всего девять человек? Я думал, вас сотни две…

– Ну, нас и не должно быть много, мы не первые воспитанники ван Хельсинга, братьев Розы уже достаточно в мире – они преподают в университетах, они в Ватикане, занимают высокие посты в политике, они настоятели кафедральных соборов в столицах. Мы Пинки и Брейн, Тео, мы захватим мир. Мы вдохнем новую жизнь в церковь, и вдохновим людей вновь на веру в Господа нашего. Для этого и создано Братство Розы. Конечно, мы не распространяем брошюрок и рекламных проспектов, но братья Розы знают, зачем они, с самого начала, да, и ты, Тео, ты же ничему не удивился. Ну, кроме банановой кожуры… – Грин засмеялся, а Тео думал – расскажи мне это полгода назад кто-нибудь – я бы не поверил; просто нарисовал бы комикс, очередные люди Икс; продал бы; купил классный костюм; а теперь это моя жизнь. Я бросил школу, семью, Артура, Матильду, карьеру ради… Бога? Ради веры в чудесное, невероятное, восхитительное. И Бог не оставил, не разочаровал меня.

Уже издалека Тео увидел огни – аллею в старинных скрипящих на ветру резных фонарях; дорога стала асфальтовой; кованые ворота; Грин вылез из машины и открыл их – на решетке – меч, роза и раскрытая книга; почему на гербе Братства нет креста, подумал мельком Тео; «ты умеешь водить? – крикнул Грин. – Заехать сможешь? а я ворота закрою сразу»; такое Тео умел; а потом парк открылся, как створки раковины – и вот он, замок – Тео вздохнул от восторга – полуразрушенный – огромные башни, способные выдержать осаду орков и сарацинов, заросшие плющом и хмелем; полузатопленный ров, по поверхности воды шли пузыри от дождя; настоящий подъемный мост; окна в частых свинцовых переплетах; витражи; свет горел на первом и втором этажах; «мы сейчас отнесем твои вещи, потом будет месса, потом ужин; все ждали тебя на мессу, перенесли на вечер, обычно у нас мессы по утрам; все ждут тебя; готов?» – и они вышли под дождь; Грин раскрыл зонтик, Тео достал свою сумку – стильную, полосатую, с золотистой кожаной ручкой; Сильвен всегда одалживала ее у Тео для поездок на дачу к кому-нибудь; «Тео, подари ее мне, тебе, мальчику, такая не полагается» «ну, конечно; я ее купил; и купил, между прочим, в мужском отделе» – она была потрясающе распланирована внутри, как современная маленькая квартира, ванные принадлежности, парфюм, обувь, книги, лекарства – все было учтено; плюс двойное дно; уже на улице Тео услышал музыку – кто-то слушал в доме оркестр Марека Вебера; на виниловой пластинке; «это Дилан, у него проигрыватель, отличные колонки» сказал Грин; он выключил печку, выгреб весь мусор в карман дождевика; и они поднялись по роскошной каменной лестнице – дождь лил с такой силой, что капли, ударяясь о камень, летели опять вверх и сверкали, как стекло, искрились, бликовали в свете фонарей и падали обратно, и только тогда разбивались; ночной парк, горы и море скрытые в пространстве, во мраке, ощущение – как по комнате темной знакомой идешь, здесь где-то стол, кресло – мягкое, налечу, не больно будет, и «Rio Rita» с пластинки – таким Тео запомнил свой первый шаг в замок Розы – полным блеска, темноты, его оттеняющей, – витрина ювелирного – и «трам-парам» цыганское тридцатых приглушенное.

Внутри, безо всяких коридоров и фойе, сразу была огромная комната – с камином, каменным полом, лестницей, уходящей вверх, шириной с главную улицу городка, из которого его забрал Грин; с перил свисали старинные знамена; на каменных стенах висели картины – старинные портреты – епископов, Пап, просто молодых людей, читающих книги и улыбающихся зрителю краем губ, рыцарей, лордов – самых разных эпох – от раннего средневековья – с крошечными деревьями, голубым выцветшим небом, до современных работ, почти фотографических; они все были похожи – люди с портретов – будто одно лицо варьировалось – как основная тема в импровизации джазовой: правильные черты, темные, вьющиеся на кончиках волосы, синие или карие глаза, очень красивые, с длинными ресницами, уголками кошачьими; и ямочки в уголках губ, от которых с ума сходят девушки; Тео подумал, странно, но почему-то такое нагромождение портретов никак не угнетает это пространство; еще в комнате стоял рояль – шикарный, как джип на улице – черный, сверкающий, начала века примерно, с подсвечниками, со свечами – оплывшими, и ноты повсюду, на полу, всё, как надо; и куча кресел, самых разных, полосатых, клетчатых, резных, кожаных, вельветовых, и три дивана – красный, черный, золотой; и столики – квадратные, низенькие, на колесиках – на одном был недособранный пазл, старинная карта мира, с всякими завитушками, людьми в национальных костюмах, корабликами в морях; на другом – стопка книг; на третьем – журналы и шахматы – безумно красивые, стеклянные, прозрачные – типа белые, и матовые – типа черные, на зеркальной доске; в камине, огромном, как еще одна комната, пылал огонь; и было тепло. Свет шел от множества ламп – на столиках, на стенах, на полу – тоже самых разных: белых шаров, конусов из бумаги, расшитой разноцветными нитями, оранжевых и розовых стеклянных колб, расписанных бабочками и цветами; а в середине стояла елка – пушистая, душистая, вся в гирляндах; красивых – лампочки в форме звезд; это было место из сна – смешение детской комнаты и средневековой залы; на каминной полке, величиной с односпальную кровать, стоял домашний кинотеатр; по нему шел «Титаник»; айсберг еще не появился; Роуз и Джек разговаривали, гуляя по палубе первого класса, сейчас Роуз возьмется смотреть рисунки Джека; Тео любил это кино; будто кто-то родной встретил на пороге; он вспомнил, как волновался, уезжая в детский лагерь летом – давно-давно, мама и кто-нибудь из сестер провожали его, напихивали леденцы в верхний карман рубашки; и Тео всегда искал знак – как будет в лагере – хорошо или одиноко, или скучно; сейчас «Титаник» стал для него знаком, что всё будет хорошо; Тео даже расхотелось знакомиться, а захотелось сесть и посмотреть чуть-чуть со всеми, что дальше – до кадра с рукой на запотевшем стекле; знаменитом, обсмеянном, но все равно прекрасном; он даже стал выбирать себе любимое место из кресел и диванов.

– Привет, – громко сказал Грин всем, отряхиваясь от дождя. Сидевшие в креслах и на диванах обернулись, кто-то сделал звук тише, почти выключил, и опять стало слышно Марека Вебера откуда-то за залой – «One Step To Heaven»; и все встали, кроме одного парня – на красном диване, он сидел, скрестив ноги, положив сверху подушку – такую же красную, вельветовую; Тео сразу понял, что это Ричи Визано; красивые очки без оправы, платиновая челка.

– Это он? – спросил невысокий, загорелый, крепко сложенный мальчик, светлые волосы – вихры во все стороны; будто из детской книжки про озорников; Том Белли, Пенрод Скофилд; тонкие брови, необыкновенно красивые – летящие, как на японском рисунке, линии, – и столь же изящно очерченные губы – будто кто-то рисовал на его лице иероглифы – бежевые, золотистые, розовые, красные, темно-коричневые; его можно было рассматривать бесконечность – как слушать музыку, полную скрипок и колокольчиков; изумительное лицо – полное средневековой китайской поэзии, при теле боксера.

– Надеюсь, – Грин рассмеялся; легко, коротко, с всякими переливами серебристыми, стеклянными, так девчонки смеются на переменах, и кажется, что над тобой, а на самом деле над кем-то абстрактным – Дэниелом Рэдклифом, Робом Паттинсоном; и подтолкнул Тео вглубь комнаты. – Прошу любить и жаловать. Теодор Адорно. Наша новая звезда. Наш новый герой.

Мальчик, задавший вопрос, перескочил ловко через пару кресел и подал Тео руку – «я мокрый, дождь» извинился Тео, «фигня» сказал мальчик; рука у него была шероховатая и теплая, будто какой-то фрукт; персик-маракуйя; «я Женя Даркин» «я догадался» подумал Тео; одет был Женя очень просто – в черный свитер, мягкий, разношенный, кашемировый, рукава закатаны до локтей, руки красивые, сильные, все в мелких шрамах, царапинах, будто у него капризная кошка; черные бархатные штаны; и носки полосатые – красные с черным – он выглядел таким уютным, домашним, открытым; «а это мой друг, Роб Томас» – парень сидел на спинке кресла в красную полоску, мягкого, для сна с пледом и сказками Топелиуса; читал что-то, положил на сиденье и подошел к Тео, тоже жать руку – они были чем-то похожи, не как братья, а как люди, думающие одинаково; но если Женя был маленькой часовней, уютной, с разноцветным ковром на полу, букетом свежих роз каждый день и парой свечей, то Роб Томас – кафедральным собором, роскошным, с бесценными фресками, тремя алтарями, колоннами и органом – необыкновенно хорош собой, высокий, сексуальный, длинноногий, с золотыми вьющимися волосами, яркими карими глазами, черными ресницами, пушистыми, как снег; в черной футболке с классным принтом – рисунком из книги-комикса Рэя Макфлая «Белый космос» – Сигурни Степанова с розой и ручным пулеметом, в красном разорванном платье; поверх футболки – черная толстовка на молнии с капюшоном; драные на коленях синие джинсы с цепочкой; и тоже в носках – сине-красно-черных – удобно, подумал Тео, полосатые носки как униформа; в ухе у него блестела бриллиантовая сережка; а губы были такие яркие, будто накрашенные; вообще, он напоминал кого-то мифического своей яркой, осязаемой, тактильной красотой – Мэрилин Монро, Вивьен Ли, Элизабет Тейлор – от него становился плотнее воздух, ощущался физически, будто кто-то духи разлил: корица, инжир, китайский апельсин, белый перец…

– Привет, – рука Роба была тоже теплой, и сильной, и тонкой, как глоток хорошего коньяка; потом к Тео подошел Дэмьен Оуэн – Тео сразу его полюбил, просто с первого взгляда, как когда-то – розы, и совсем недавно – летом – «L&M»; он был не то, чтобы очень красивый – просто хорошенький, нежный, большеглазый, как олененок; мальчик-Одри Хепберн; в облегающем белом свитере, в протертых коричневых вельветовых брюках, как старый профессор; и очки большие, в тяжелой черной оправе; с простыми стеклами – для солидности; пухлые губы, ямочки на щеках; челка до носа, которую он вечно ерошит; волосы цвета кофе с молоком; отросшие просто до неприличия; «я Дэмьен Оуэн» «Тео… Теодор Адорно» два гениальных подростка – «обожаю твой комикс «Банду в бегах»; и собираю все рисунки из газет с судебных заседаний» «спасибо; а я читал все твои эссе, в «Искусстве кино»; и твою книгу – «Все поцелуи неба» «о, спасибо»; между ними протянулись золотые нити симпатии и уважения, и восхищения, сродни влюбленности; Дэмьен же представил его Дилану Томасу – Грин был прав – они с братом были как солнечный день и лунная ночь – Дилан был полупризрачный, сквозь него словно предметы просвечивали; в черной футболке с автопортретом Дюрера с длинными рукавами и капюшоном, и в клетчатых штанах – серых с черным; синяки под глазами, светлые волосы, но не яркие, как у брата, сверкающие, будто у Рапунцель, а серые, тусклые, будто припудренные; кожа такая тонкая, что видно, как кровь течет по капиллярам; и руки такие хрупкие, что все косточки прощупываются; анатомическое пособие. Лицо у Дилана было сосредоточенное, будто он ищет про себя параллели между Аристотелем и Энди Уорхоллом, и все, кто его о чем-то спрашивает – налить ему чаю или кофе – ужасно его раздражают; и он явно жаждет вернуться в свою комнату, к книге и винтажному проигрывателю с оркестром Марека Вебера; это было мило. В общем-то, Дилан понравился Тео – вокруг него раньше было много таких людей – талантливых, замкнутых и сердитых. Но Дэмьен – Дэмьен просто вошел в его сердце сразу – Тео даже забыл про остальных; ему хотелось сесть с Дэмьеном в два кресла напротив и разговаривать; ему было даже наплевать на Ричи – который так и не повернул головы; перламутровой, платиновой; куклы Барби; сидел и смотрел «Титаник» – как Джек стоит у лестницы в одолженном смокинге и ждет Роуз, и гримасничает, пытаясь подражать великосветским хлыщам вокруг; Грин направился к Ричи, сел рядом, что-то сказал, тот что-то буркнул в ответ; Грин засмеялся и позвал Тео.

– Ричи, будь такой лапочкой, поздоровайся с Тео. А то Тео решит, что мы тебя плохо воспитали, подумает, что ему тоже можно, и тоже перестанет с людьми здороваться.

– Не надо выставлять меня идиотом, – ответил сердито Ричи, голос у него был очень приятный, хрипловатый, выразительный, таким хорошо читать на ночь Диккенса; завораживающий, уводящий вдаль. Он был классический красавец – безупречные черты лица, почти мраморные, но не тяжеловесные, прозрачные голубые глаза, почти кукольные, длиннющие ресницы, безупречные руки, ноги, плечи; он был в белой рубашке, в голубом пуловере, в синем галстуке, отчего его глаза казались еще ярче; голубых джинсах, почти белых; в синих кедах. Такой мальчик-отличник-выпускник Хэрроу. – Привет, Тео. Рад, что ты добрался. Просто все сидят, ждут тебя, занимаются ерундой, и ждут ужина.

– Отлично. На самом деле, меня все ненавидят, – сказал Тео.

– Ну, типа того, – ответил Ричи.

В комнату вошел кто-то, очень тихо, будто заменить свечи.

– А вот и шеф-повар… Эй, Изерли, ну, все, он приехал, можно вытаскивать ирландское рагу из духовки, или что там у тебя из парадного, – голос Ричи был одновременно и язвительным, и маскирующим язвительность – смотрите, какой я грубиян, но я шучу, – Тео обернулся, чтобы увидеть того, кто вызывал у Ричи эмоции – сильные, яркие, как картины Ван Гога, полу-ненависть, полу-вожделение – Тео были знакомы такие двойственные интонации – так реагируют девушки на того, в кого были влюблены, и кто их отверг, и теперь они его преследуют злобными уколами – у Тео было три сестры, и он наслушался; юноша у лестницы поднял на него длинные ресницы – такие темные, что они казались тенями, или поплывшей от дождя косметикой – за его спиной была арка – еще комната, вся в гобеленах; он был в черном свитере, в простых темных джинсах, узких, на бедрах, в черных кедах; темные волосы, красивого цвета – коричнево-красноватого, густые, до плеч, мягкие, подумал Тео, наверняка они мягкие, как батист или перо, почти неощутимые; как дорогое нижнее белье; лицо нежное, усталое; Тео вспомнил, что такое лицо часто бывало у мамы, когда она сидела на кухне, читала, и считала, что никто на нее не смотрит; не трагическое, не романтическое, а живое, выразительное, нервное; такое лицо здорово снимать в кино – максимально близко, такое оно подвижное; тысяча мыслей и движений души в секунду; будто игра света на воде; это Изерли Флери, понял Тео, «здравствуй, – сказал он, – я Тео»; Изерли кивнул; глаза у него тоже были темные, не человек, а готический роман; подумал сначала, что черные, но потом увидел, что зеленые – редкие – Тео даже испытал изжогу ревности – у него были зеленые, и ему по жизни не попадались люди с зелеными глазами; только в книгах; и Тео привык к своей индивидуальности; уникальности; избранности; но у Изерли они были другие – как ночной парк; беспокойные, с шорохами, шелестами, которые пугают сильнее, чем явная угроза – маньяк, погоня, крик; темно-темно-зеленые, как хвоя в самой глубине леса, куда почти не попадает солнце.

– А, все уже в сборе, – и чья-то рука легла на плечо Тео, он вздрогнул от неожиданности – рука была теплая и тяжелая, как книга про Древний Рим; голос – взрослый, но со смешливыми нотками, мальчишескими, звонкими, как капель; красивый, яркий, как старинное знамя; Тео поднял голову и увидел человека с портретов вокруг – ожившего, сошедшего – высокого, стройного, темноволосого – рыцаря, короля, воина; идеальное лицо – прямой нос, синие глаза, подбородок с ямочкой, чистый лоб, ресницы как крылья ворона, и складочка между бровей, и восхитительные, как малина со сливками, губы; этот человек был просто богом, совершенством, архангелом – в облегающей водолазке, черной, с горлом, с закатанными рукавами, часами с открытым скелетоном, черными стрелками, и классных дорогих брюках, черных, отливающих на швах атласом; черных ботинках, мягких, лакированных; пахло от него чудесно – имбирем, кардамоном, кедром, розой, мускатным орехом; он был само благородство, сама страсть – «Барберри» и Бэтмен в одном лице. – Добро пожаловать в Братство Розы, Тео. Будь как дома. Броди по ночам, спи при свете, ешь из холодильника. Я – Габриэль ван Хельсинг. Ты со всеми уже познакомился? А, с Йориком, наверное, нет. Знакомьтесь.

Йорик обнял Тео и постучал по спине дружески, «привет, братан» – он был высокий, как ван Хельсинг; Тео был ему как девочка-пара для танцев – по плечо едва; долговязый, как ливень, худой, с красными волосами; широкоплечий; очень привлекательный; аж дух захватывало – такой он был яркий, праздник имени Тела Господня, выставка роз; красный свитер, красные вельветовые штаны, красные кеды; да уж, подумал Тео, как же он будет священником, его же разорвут, как в «Парфюмере»; «обожаю твою группу» сказал он полузадушено, Йорик засмеялся и отпустил его; «я тоже». Но самодовольным не выглядел – просто очень красивым и счастливым, капитаном фрегата; это только я вижу, подумал Тео, или все, да только привыкли – они так безумно похожи с ван Хельсингом, будто… отец и сын… тайны Мадридского двора. Спрошу потом Грина… или Дэмьена – ему казалось, что Дэмьена можно спросить обо всем; и рассказать – даже про Артура и Матильду, даже про сомнения.

– Ну что, римляне, месса, и потом ужин?

Уж этого-то от Братства Розы Тео не ожидал – все заныли, будто и вправду детский лагерь – «ууу, еще месса»; «а Тео устал, наверное, с дороги, – сказал Грин, – ему бы поесть и поспать; что мы как ведьма в детской сказке – сразу в печку», все поддержали, загалдели; Роб Томас и Женя Даркин стали прыгать по диванам; дети-дети. Тео представлял, что они здесь встают с рассветом, постятся и молятся без конца – Розарий, мессы, часослов… а они живые, смешные, сумасшедшие, непослушные; ван Хельсинг стоял, сложив руки на груди, и улыбался своей головокружительной улыбкой, и не собирался топать ногами и карать.

– Тео, ты же устал? – спросил Грин и подмигнул.

– Ну-у, – Тео не мог выбрать – поддержать ребят или понравиться ван Хельсингу – кто здесь главнее?

– Месса, – сказал ван Хельсинг, – отец Дерек приготовил отличную проповедь про гостеприимство. Вы же просто отвратительны. Тео, не верь – они не анархисты; они просто выпендриваются перед тобой. Ночью будь готов выпить с каждым бутылку виски; а когда ты заснешь, твой пододеяльник обязательно пришьют к матрасу, и ты будешь утром дурак дураком. Через месяц станешь таким же – будешь бегать в простыне по коридорам и изображать привидение для Грина и Дилана…

Тео засмеялся, поняв шутку.

– Вещи можешь оставить пока здесь, – сказал тихо Изерли, он был единственным, кто не кричал, не прыгал, не смеялся, будто действительно держал свечу, и тающий воск обжигал ему пальцы, а он терпел боль по одному ему понятным причинам: разбитое сердце, испытание, – потом, после ужина, я покажу тебе твою комнату.

Месса проходила в замковой часовне – Тео поражало, что вокруг него настоящий замок – каменные своды, каменный пол; сколько лет дому, спросил он Дэмьена, около тысячи, ответил тот, это один из фамильных поместий ван Хельсинга; сам он называет его «своим неофициальным склепом» – он был почти разрушен, пока ван Хельсинг не принял решения об организации Братства Розы; часть здания восстановили, провели воду, отопление, электричество; но здесь все равно очень холодно; так что камины все действующие; днем, в ясную погоду, можно полазить по развалинам – башни, лестницы – мечта подростка; последняя осада; часовня же была похожа на женский будуар – стены обиты шелком, голубым, с золотыми лилиями; и множество старинных флагов – откуда они, опять спросил Тео шепотом, это все настоящие боевые знамена из Ватикана – из крестовых походов и религиозных войн; черные скамейки, подушечки из голубого шелка с бахромой под колени, протертые, видно, им тоже пара сотен лет; «ты знаешь мессу на латыни? у нас служат на латыни» спросил Дэмьен шепотом; Грин уже уселся за маленький орган из черного дерева; играл он превосходно; «нет»; Дэмьен вытащил из кармана сложенную вчетверо распечатку с текстом мессы – на латыни и подстрочником на английском; Тео это тронуло – Дэмьен думал о нем; «выучишь за два вечера» Дэмьен даже не сомневался, видно, в талантах Тео; рядом с Грином встал Йорик – петь; все подпевали, и очень хорошо – будто кто-то репетировал с ними; сам Йорик, наверное, подумал Тео, и Грин, – собирают так всех после обеда и разучивают гимны; Йорик ходит с линейкой и лупит фальшивящих; елка, тоже в звездных гирляндах, и вертеп под ней – очень красивый, старинный; из дерева, резной, с настоящими золотом, серебром и драгоценными камнями; надо будет обязательно подползти, изучить, загадать желание подумал Тео; мне ведь так и не довелось сходить на рождественскую мессу; алтарь был из гладкого белого камня с проблесками слюды – просто отполированный; камень с берега моря, прошептал Дэмьен, красивый, правда; священник – отец Дерек Стюарт – Тео представили ему перед мессой – был классный – немолодой, красивый, седой, сероглазый, обаятельный, эдакий Энтони Хопкинс, Шон Коннери, роковой, роскошный, мудрый; «если понадобится исповедь – в любое время суток, и это не шутка, молодой человек; вы все тут на многое способны» сказал отец Дерек; Дэмьен рассказал, что отец Дерек должен был стать епископом епархии, и мог пойти выше, но ван Хельсинг позвал его в Братство Розы, и он пошел, и епископом назначили другого – но он дядя ван Хельсинга, и очень его любит; и поддерживает во всем; а почему ван Хельсинг сам не служит мессу, спросил Тео; так он не священник, у него другие обеты, он воин Церкви, ответил Дэмьен; не удивляйся, я ничего не знаю, я о Братстве-то узнал чудом… Дэмьен улыбнулся – мы все узнали чудом.

Проповедь и вправду была хороша – Тео впервые слушал – у отца Дерека был прекрасный голос, идеальная дикция и модуляция, он говорил так, будто месса – это роман Стивенсона – хотелось продолжения; министрантом был Дилан; в длинной белой рубашке средневековой какой-то; на чтения вышли Роб и Женя, как зачинщики бунта; они не мяли, не жевали, а читали так, будто шли в бой – размахивая руками, с выражением; просто My Chemical Romance, подумал Тео, экстаз святой Терезы; откуда в них такая убежденность, разве им не скучно…

После был ужин – они опять шли по коридорам, под сводами – низкими потолками, прокопченными, просыревшими; в столовую, длинную, каменную, одновременно величественную и простую – на стенах фонари наподобие уличных, старинных, и картины – теплые, хорошие, уютные: оливковые деревья, рынок, мост Менял, торговцы фруктами и водой, – французы и итальянцы, век семнадцатый, подумал Тео, и наверняка оригиналы; столовая было соединена с кухней – огромный стол посредине, балки над ним с кастрюлями, сковородками, связками лука и чеснока и перца – настоящее средневековье; Тео моргал и думал – я во сне; на плите – хорошей, модерновой, стояли кастрюльки с едой – картофельное пюре, желтое, как ромашки; с молоком, яйцом, сливочным маслом, базиликом; мясо с ежевикой и малиной; салат из оливок, маслин, разных видов салата и помидор с оливковым маслом; на десерт – торт «наполеон» с сюрпризом – ягодным желе внутри – из земляники и малины; со сливками; посуда была глиняная, столовые приборы – серебряные, с гербом Братства – меч и роза и раскрытая книга; к мясу подавали ананасовый сок, кока-колу и воду – в красивых стеклянных стаканах, высоких, узких, как стебель розы; к торту – чай или кофе или какао – кто что хотел; в шикарных пузатых глиняных чашках, прямо из повести о Тиле Уленшпигеле; такую чашку здорово обхватить ладонями и греться, слушать разговоры; куча салфеток на столе, не бумажных – настоящих, с гербом, из темно-красного полотна; стол был деревянный, грубо сколоченный, но отполированный, темно-коричневый; весь в отпечатках от кружек и тарелок; стулья – полу-кресла – из того же дерева, с подлокотниками, короткой спинкой, до середины спины, очень удобные; внизу у стола были балки, на которые была замечательно ставить ноги; за кухню отвечал Изерли – но все ему помогали – так же, как все в мессе участвовали – все – Тео вручили стопку тарелок под пюре, и он их расставлял, и подкладывал салфетки под каждую, и потом за ним Дэмьен раскладывал вилки и ножи; Грин ставил стаканы; Роб и Женя нарезали хлеб и расставили миски с салатом и мясом; Ричи принес графины с водой и кувшины с соком; потом Грин, Дилан и Йорик принесли чайники с кофе, чаем и какао; Изерли же за всем наблюдал, чтобы всем всего хватало, все до всего дотягивались; в концах стола сидели отец Дерек и ван Хельсинг, а между ними – ребята – лишние стулья убрали – просто с одной стороны сидело пятеро: Роб, Женя, Грин, Йорик, Ричи; с другой – четверо – Дилан, Дэмьен, Тео, Изерли – с краю, потому что он все время вскакивал; все друг друга слышали, видели, стол был небольшой, Тео подозревал, что складной; Тео заметил, что Ричи и Изерли сидят далеко друг от друга; они и вправду были как бывшие возлюбленные – никогда не смотрели друг на друга, никогда не разговаривали; «Изерли, ты и вправду сам это все готовишь?» спросил Тео с восхищением, захмелевший слегка от обилия вкуса; Изерли даже глаз не поднял; «ну да» «это здорово; ты учился?» «по книгам»; было непонятно, приятно ему или все равно; он был одновременно и открытым – измученным, печальным, отчаявшимся, и закрытым – для разговоров об этом; обо всем. Тео тоже захотелось убить его родителей.

– После ужина, – сказал ван Хельсинг, когда все стали под руководством Изерли носить тарелки, миски, чашки, стаканы назад в кухню, составлять в огромную, как ванна, раковину в башни, – у нас свободное время, Тео, можешь читать, собирать пазлы, смотреть кино, играть в шахматы; отец Дерек читает в часовне Розарий, можешь присоединиться к нему; но если не хочешь, никто тебе слова не скажет, это правда. У Изерли много дел по хозяйству, он кастелян; я сижу в кабинете, читаю газеты. Вообще, часовня открыта всегда, ты можешь прийти туда в любое время суток. Можешь пойти в душ, ребята покажут тебе, где душевая, она общая на всех, тут довольно мало места, живем мы по-спартански; можешь уже найти свою комнату и лечь спать.

– Во сколько вставать?

Ван Хельсинг улыбнулся.

– Тебя разбудят.

Тео стало легче.

– Я бы помылся и досмотрел «Титаник».

– Звучит здорово; да, ребята в этом месяце под влиянием Дэмьена отсматривают всех лауреатов «Оскара». Да, кстати, ко мне ты можешь тоже обращаться в любое время суток. Сейчас я назначу тебе наставника. Такая у нас традиция – наставник – еще один человек, к которому ты можешь прийти со всеми проблемами. Итак… – ван Хельсинг смотрел на Тео, будто оценивал произведение искусства – подделка или подлинник. – Тебе же кто-то уже очень понравился?

– Дэмьен… и Грин.

– Да, Дэмьен… когда-нибудь Дэмьен будет прекрасным наставником, но он одного с тобой возраста, у него у самого есть наставник – Ричи…

Тео вроде и знал, что Ричи уже занят, но всё равно будто отпустило – Ричи пугал его, как детский кошмар, живущий в шкафу или под кроватью; ван Хельсинг заметил его гримасу, и засмеялся.

– Ты недооцениваешь Ричи – он может быть противным, как вареный лук, но он человек чести. Он научил бы тебя кодексу рыцаря короля Артура, да так хорошо, что ты никогда от него не отступишь. Скажи мне, Тео, что ты любишь больше всего на свете?

Тео задумался; он понял, что настоящий вопрос; ему мучительно захотелось курить. Он нашарил сигареты в кармане, но стеснялся их вытащить. Ван Хельсинг отследил движение рукой.

– Ох, Бог мой, почти все ребята курят, и я тоже. Пойдем в мой кабинет, там можно развалиться, и смотреть на огонь в камине, и курить; это поможет и тебе, и мне не ошибиться.

Они вышли из столовой – ван Хельсинг заглянул на прощание в кухню; Изерли стоял перед раковиной, полной посуды, как полководец перед картой; в темно-коричневом фартуке с кучей карманов; лицо его не выглядело несчастным и усталым – как раз таки, понял Тео, он был в своей стихии – проблема – решаемая; Изерли включил воду и стал что-то даже насвистывать – предсмертную арию Эдмунда из «Лючии де Ламмермур», которая для непосвященного в либретто звучит как песенка Бритни Спирз; слух у него был прекрасный; «спасибо, Изерли, ужин был просто супер» Изерли обернулся и улыбнулся ван Хельсингу – Тео впервые за вечер увидел, каким еще может быть Изерли – мерцающим изнутри, как гадальный шар; «спасибо, сэр»; ван Хельсинг шагнул к Изерли и поцеловал его в макушку; Изерли вздохнул, и вернулся к посуде; пошли, сказал ван Хельсинг Тео, и зашагал через коридор, так стремительно, будто начался дождь, а он был без зонта; Тео боялся смотреть в лицо Габриэля – достаточно было того, что в воздухе запахло тлеющими проводами; ван Хельсинг толкнул дверь – тяжелую, резную, дверь в сокровищницу; Тео настигло дежавю – это был кабинет Седрика Талбота Макфадьена – те же стены в книгах, пушистый темно-красный ковер, черный пылающий камин, два кресла – черное и белое, огромный стол у окна с резным троном; и портрет – напротив стола – чтобы человек всегда мог его видеть – в резной черной раме с золотом – Каролюс Дюран – Тео споткнулся на пороге, таким реальным был Каролюс – прекрасный, как летний сад; и чуть не расплакался от мысли, что никогда не увидит его; ван Хельсинг не заметил гаммы чувств, обрушившейся на Тео; взял из ящика стола сигареты, пепельницу, протянул Тео – темно-коричневые сигареты с запахом винограда, крепкие, длинные, как девичьи ноги.

– Садись, – Тео сел в белое кресло, ван Хельсинг в черное. Они закурили. – Ну, так что? Что тебе нравится делать больше всего на свете?

– Я просто не знаю, как ответить на вопрос – сложно? Перечислением?

Ван Хельсинг выпустил дым вверх.

– Мы все любим родителей, или не любим; мы предпочитаем что-то из еды; из одежды, из музыки. Еще многие любят дождь, снег, море и солнце. Но есть вещи и действия, которые мы любим по-настоящему – это что-то сокровенное, или незаметное. Я люблю кофе… черный, со специями… и смотреть на портрет Каролюса, долго-долго, пока он не начинает двигаться, моргать, улыбаться… хоть это и причиняет мне настоящую боль. Прошло уже несколько лет, а я все еще с ума схожу оттого, что Бог забрал его. Я люблю пить кофе, курить и смотреть на Каролюса. А Каролюс любил лежать на траве, жевать травинку и смотреть в небо; «и ниибет» – цитата, – засмеялся ван Хельсинг, – он был простой парень, выражался иногда, как портовый грузчик. А ты, Тео? Я знаю, что ты любишь рисовать, читать, смотреть кино, говорить о нем, галстуки и кеды, но что ты любишь на самом деле?

– Спать без одежды; и быть одному в незнакомых местах – не знаю, как объяснить; в родном городе я часто просыпался рано утром и ехал по рассветным улицам на велосипеде, и все вокруг было новое, незнакомое; и также в путешествии – я всегда ездил один; мне нравится быть одному, когда вокруг все другое… дорога сюда было одним из лучших переживаний в моей жизни – только я и мои мысли; и я делаю, что хочу – ничего особенного; но так здорово. Не в смысле, что мне не нравятся другие люди… Я люблю быть самостоятельным, заботиться о себе – выбрать сам одежду, еду… Мне нравиться путешествовать, и путешествовать самостоятельно… Ну, и рисовать, конечно. До самого утра. Пережить сразу несколько жизней за эту ночь. Может, через пару лет это будет не важно, но пока это самое существенное. Я плохо ответил?

– Нет, хорошо. Спать голым?

– Да, – Тео покраснел. – Я ужасно боялся, что меня застукает мама; или мой друг-гомосексуалист; не в смысле, что он набросится на меня… ну, просто это мое… я всегда рядом держу пижаму и надеваю сразу, если в туалет надо, или воды попить. Просто днем у меня много времени уходит на одежду, на то, чтобы классно выглядеть, а ночью я как есть, только я и мои мысли… Мне просто так удобнее… думать, спать… я могу здесь спать в пижаме, если всё прочее аморально.

– Да кому какая разница, у тебя здесь своя спальня. От каменных стен здесь жутко холодно, но Изерли выдаст тебе электроодеяло, и кучу пледов, так что спи, как хочешь.

– Так кто будет моим наставником? Для этого был вопрос?

– И для этого тоже. Изерли. Изерли Флери.

Тео удивился. Изерли был кем-то из романтических сказаний – узником замка Иф; человеком, которому нужна была помощь – письмо, любовь, пила в куске хлеба, завещание в пользу; а не братом Розы, который научит его вере, силе, даст крылья.

– Изерли… – он не скрыл своего разочарования. – Мне нужно будет помогать ему, мыть посуду и чистить картошку?

– И это тоже, – ван Хельсинг не рассердился, не стал сверлить его взглядом, улыбнулся насмешливо, будто увидел все романтические бредни Тео насквозь, и сщелкнул пепел в камин. – Еще ты отвечаешь за сад – розовый; самый простой; никто не требует от тебя шедевра в духе Андре Ленотра; Каролюс… Каролюс ведь Розовый святой; в твоем подчинении Йорик и Грин, как рабочая сила; и еще будешь преподавать рисование и теорию искусства вместе с Дэмьеном. У нас все в чем-то профи к своим годам, обучают друг друга… Не переживай, Изерли не простая лягушка, Изерли настоящий принц. Ну, все, иди мыться и смотреть «Титаник». И передай Изерли, что он твой наставник.

…В коридоре Тео встретил Грина, Йорика, Роба и Женю, они как раз шли мыться. Роб нес сумку Тео.

– Мы тебя ищем; ты с нами, брат Тео? – и засмеялись дружно, но не обидно; Грин обнял Тео за плечи, чтобы тот не испугался. Душевая чувствовалась за километр – по влажному запаху, аромату гелей для душа; и теплу стен – от труб с горячей водой. «Ну ладно, подумал Тео, потом найду Изерли, скажу ему».

– За полотенца и халаты не переживай; здесь все казенное; Изерли каждое утро и вечер вешает свежие, – полотенца и халаты, белоснежные, мягкие, как детские, висели на крючках – одиннадцать штук; еще на крючках висели пустые плечики – для одежды, стояли лавочки, деревянные, темные, с резными ножками, – тоже для одежды, и посидеть, привыкнуть к обычной температуре замка; стояли корзины для грязной одежды – если кто-то считал ее грязной, бросал сразу туда; утром или когда-то там она отправлялась в стирку – догадался Тео; подумал, что ему нужно будет заниматься хозяйством, подумал – вот тоска-то; и понял, что никакой тоски не испытывает – раз так сказали, значит, надо. Он, в общем-то, любил чистоту и уют. Тем более интересно, как такой большой механизм работает. Душевая была простая – ряды кабинок с полупрозрачными занавесками, кафель цвета слоновой кости и золотистый, красно-кирпичного цвета плитки на полу, и все теплое, с подогревом – это было прекрасно; в замке и вправду было зябко. Парни поснимали свитера и футболки, все были как на подбор – мускулистые, рифленые; Тео здорово позавидовал; а у Йорика на всю спину была огромная шикарная татуировка – черный ворон, раскинувший крылья, на взлете; король-ворон, подумал Тео, «Джонатан Стрендж и мистер Норрел»; а Роб и Женя были в шрамах и синяках, и ушибах; будто каждый день попадали под град величиной с яйцо, спасали людей из горящих домов; «это они на мечах дерутся; или боксируют» объяснил Йорик; все разбрелись по душевым кабинкам, но занавески никто не задергивал, потому что все разговаривали; спросили Тео о саде, когда он будет приступать; Тео пожал плечами; сада он еще не видел; «там Изерли и Ричи посадили себе по огородику; у Изерли – рядом с кухней, в деревянных ящиках, под полосатым навесом, – сказал Грин, – выглядит здорово; там травы – кинза, орегано, розмарин, базилик, укроп, петрушка, чеснок, лук; все благоухает; а у Ричи – где-то в глубине сада, над обрывом, средневековый тайный, лечебный; всё с бумажками, подписями на латыни – серьезно так; мы-то думали, что он там канабис растит или трупы закапывает, – но однажды нашли сад, нечаянно; там оказалось так красиво – вид с обрыва на море вдохновляющий, на мысли, что ты король мира…»; все менялись шампунями и гелями для душа, как девчонки; Тео заметил, что у каждого – своя коллекция, свой запах; ему понравились Гриновские; мандарин, мята, манго, яблоко; нагретые солнцем фрукты; а потом Роб и Женя начали играть в мочалкобол – кидаться друг в друга мочалками, причем обязательно мыльными; Тео заехали по затылку, он стоял с закрытыми глазами, намыливая голову; и чуть не упал от неожиданности; реально испугался, как проломившейся ступеньки; схватил мочалку и пошел лупасить, того, кто первый попался – Грина; Грина было приятно бить; эй, это не я; а вокруг, сквозь щиплющую мыльную пену от «Фруктиса», кто-то бегал и хохотал; и тут Грин, удиравший от Тео, поскользнулся и упал, и охнул; сквозь мыльную пену потекла тоненькая струйка крови; «о, Грин, прости-прости-прости, пожалуйста»; все столпились возле Грина; «да все в порядке, – просипел тот, – отплевываясь от мыла, – губу кваснул»; губа и вправду начала распухать; «голова не болит? – спросил Роб, – а то вдруг сотрясение?» «болит; все болит; на ноге вон уже…» «мда, не совсем боевое ранение, – засмеялся Женя, – не переживай; смотри, Тео, у меня шрам на виске; вот я однажды здесь так шваркнулся; кровь брызгами полетела, только что не мозги; причем мы даже не дрались; я просто уронил мыло, не заметил, а оно растаяло, с кремом было; и я на него наступил, и поехал, ударился об краны» он отлепил волосы, и Тео увидел маленький, будто его мелом кто мазнул, шрамик; «мы больше не будем, Грин, прости нас» потому что виноваты были все-таки Роб и Женя; Грина подняли, сунули под холодную воду; Тео смыл «Фруктис»; Грин с опухшей губой был еще забавнее – такой трогательный, мокрый; он уже замотался в халат, нахохлился, как птица; они тоже; переместились в гостиную, на диван; красный; все влезли; «кто будет чаю с коньяком?» спросил Йорик; «все!» и они с Робом принесли чай с кухни, и коньяк, и лимон, и сахар – все на подносе – плетеном; Тео глотнул чаю, сладкого, крепкого, горячего, оглушительного; и заснул на плече у Йорика на эпизоде в столовой, когда Роуз и Джек убегают от Лавджоя, телохранителя Кэла, а пол наполняется водой, и тарелки падают со столов; «я отнесу его, – сказал Йорик, – какая его комната? рядом с Ричи?» взял его на руки, легко, бережно, будто Тео был горшком с дорогим цветком, и отнес. В комнате уже горел камин, постель была расстелена. Йорик положил мальчика, накрыл одеялом, подоткнул со всех сторон и ушел.

Тео проснулся среди ночи; и не понял, где он находится; балочный средневековый низкий потолок с отблесками огня в камине; я в раю, подумал он; привстал; халат, одеяло, плед; ему было жарко; волосы прилипли к вискам; комната была маленькой, с каменными стенами, с квадратным окном в старинном переплете; маленьким, как фламандский пейзаж; в глубине был камин, и в нем мерцал огонь, который кто-то развел на славу, и теперь он тлел, живя своей сложной метафизической жизнью; потрескивал, пощелкивал; камин, кровать, – в нише, большая, тяжелая, с деревянной полукруглой спинкой, распятие над ней, статуэтка Девы Марии из темного дерева на каминной полке, простой стол у окна и два небольших кресла, с резными ножками; и несколько пустых полочек; и крючки для одежды – вот и вся обстановка. Я в Братстве Розы, вспомнил Тео – самолет, поезд, Грина под зонтом, драку мочалками в душевой, Седрика, меч, боль от разбитого носа, шею и плечо Йорика, который нес его по темным коридорам замка; он снял халат, бросил на край постели, замотался в одеяло; и смотрел на огонь в камине – рядом с камином лежали аккуратно сложенные в башенку дрова, на стену опиралась маленькая кочерга; за окном шумел дождь, ветер, деревья; капли сверкали на стекле; хорошо, подумал Тео, боже, как хорошо; Бог будто сел рядом с ним на край кровати; юный и красивый; сам святой Каролюс; когда Тео ехал в поезде, он придумывал, что заблудится – почему-то он представлял, что пойдет сквозь лес, полный солнца, и заблудится, и встретит красивого темноволосого парня, который покажет ему дорогу; а потом он, Тео, поймет, что это был сам святой Каролюс; Тео чувствовал тепло и свет, и такой покой в душе; я нашел себя, сказал он Ему, спасибо Тебе… Потом он опять заснул, и спал, спал; утром было солнечное, свет скользил по комнате, влажный сверкающий сад стучался в окно; но Тео ничего не услышал; и проснулся сам по себе; от чего-то быстрого во сне; и понял, что его никто не разбудил, как обещали, и что теперь делать; от ночного покоя и счастья ничего не осталось, его охватила паника и стыд. Что он проспал? Мессу? Завтрак? Собрание какое-нибудь? он посмотрел на часы, охнул, рядом с кроватью стояла его сумка; открыл ее – и пахнуло ванилью, корицей, яблочной начинкой – запахом дома; Тео вздохнул коротко; некогда грустить, сентиментальничать; нашарил одежду – что-нибудь самое любимое, в чем комфортно, в чем можно пережить ужас; полосатая футболка-поло, черно-белая, классный пиджак, вельветовый, черный, приталенный, с крупными круглыми металлическим пуговицами по три, с нарочито короткими рукавами; джинсы узкие, тоже короткие – английские, по щиколотку; белые носки и ботинки с квадратными носами, легкие, кожаные, черные, винтажные; и выскочил в коридор – свежесть от ночного дождя и травы, солнце пронизывало старинный каменный коридор насквозь из окна в конце – огромного, с широким подоконником, с множеством форточек и планок; несколько открытых, и с улицы Тео услышал голоса. Он пошел вдоль дверей – таких же, как его – тяжелых, деревянных, резных, маленьких, с медными ручками, пластинами и замками; абсолютная сказка; будто за каждой была комната принцессы, маленькой, но отважной, отстоявшей однажды замок от гоблинов с помощью друга – прекрасного папиного – королевского – пажа; возле окна была открытая дверь в сад – тонкая тропинка, выложенная камнем, заросли малины, ежевики, смородины; по тропинке Тео вышел на площадку, так же уложенную камнем; и вздохнул от восторга – с площадки открывался чудесный вид – на море, все еще серое от ночной непогоды, но вдалеке уже синее, темно-темно, будто кто-то кисточкой провел, и водой не стал разбавлять, размазывать, тушевать; замок стоял на вершине – со стороны городка Шинейд, из которого они приехали, дорога была в горку, но плавная, как сцена в больших театрах, оптическая иллюзия, так что Тео не заметил подъема, а здесь – практически обрыв – деревья цеплялись за камни; узкий белый пляж внизу, полный раковин; к нему вело множество лестниц, естественных, протоптанных, и плющ, как веревочные; и горы, там где не море – горы, нежные, тающие в тумане, как на японском пейзаже на шелке.

– Привет, Тео, – услышал он, вздрогнул, обернулся, это был Роб, его красота при дневном свете казалась почти языческой; яркие губы, волосы, глаза – будто факел; Роб был в узких черных кожаных штанах, вправленных в высокие облегающие сапоги, отчего его ноги казались просто черными, и в белой рубашке, на старинный манер – без пуговиц, через верх, широкие рукава, широкий ворот, рукава подвернуты до локтя, а запястья перебинтованы; в руке Роб держал меч, очень похожий на тот, что Тео видел в кабинете Седрика – легкий, изящный, средней длины; продолжение руки.

– Роб, почему меня никто не разбудил?

– А кто должен был тебя будить? Ты кому-то дал такое поручение?

– Но разве… не знаю… вы не встаете в шесть утра, не идете на мессу? Какие-нибудь стояния? Молитвы?

– Ну, если кому-то надо вставать в шесть, он встает. Если кто-то хочет молиться в это время, то идет в часовню или договаривается накануне с отцом Дереком, если не хочет быть один; или еще с кем-нибудь… Здесь так принято – ты делаешь только то, что нужно тебе. Есть одна обязательная месса – перед ужином, которая служится для всех нас, причем ее время меняется – надо чтобы были все – как вчера – мы ждали вас с Грином.

– Так что мне делать? Извини за вопрос, я просто так испугался, что проспал все на свете…

– Ну, это нормально – ты же устал. Для начала можешь позавтракать. Идешь в столовую, там всегда до самого обеда стоят на плите кастрюльки с сосисками, вареными яйцами и беконом, и тарелки с паштетом и маслом, и джем, и молоко.

– Спасибо. Безумно красиво здесь.

– Да. Всё для полета, – Роб улыбнулся, воткнул меч в щель между камнями, в землю, оперся на него картинно; Тео начал искать в кармане блокнот и карандаш, но забыл их в комнате – пожалуй, впервые в жизни; из кустов появился взъерошенный Женя – вернее, он поднялся по «лестнице» – плющу, жимолости и хмелю, сросшихся в толстую косу; он был как плюшевый медвежонок Тедди – очарователен.

– О, привет, Тео, первое утро в Братстве Розы, и без похмелья – это что-то… исключительное.

– Я провалился?

– Нууу… – Женя засмеялся; он был одет также, и запястья у него тоже были в бинтах, а меч у него был за спиной, удобно пристроен, в «кобуру» – в легкие кожаные ножны на ремнях, тонкие, черные, издалека – подтяжки. – Идешь завтракать? Роб, а мы есть не хотим?

– А вы не завтракали? – Тео подумал, что если они пойдут с ним, то будет легче перенести встречу с Ричи, который наверняка скорчит рожу. Или с Изерли, которому надо что-то сказать – Изерли, я люблю розы, карандаши, путешествия и спать без пижам, а ты что… и почему, и как мы должны дружить?

– Ты отлыниваешь, Даркин. Ты сожрал три кусочка бекона и пять сосисок. Двойную порцию омлета. И три тоста с маслом и джемом. И выпил две чашки какао – это не какой-то там «Несквик», а настоящее домашнее какао – от Изерли – топленый шоколад с молоком и сливками.

– Я не отлыниваю. Что для рыцаря две чашки какао, правда, Тео?

– А какао там еще есть? – спросил Тео, он понял, что и вправду очень хочет есть.

– Попроси Изерли, он тебе сварит.

– Изерли, наверное, занят.

Роб посмотрел на него внимательнее; будто у него звякнуло что-то в кармане – улика.

– Вот кто отлынивает… Изерли назначили тебе в наставники?

– Нуу… да.

– Забавно. Бедный Изерли теперь еще больше забьется в свою скорлупу. Его и так Ричи донимает душеспасительными беседами, так еще и маленький Тео будет преследовать в поисках истины, – развеселился Роб. Женя нахмурился, а Тео вспыхнул.

– Никого я не буду преследовать, – и решительно направился обратно в замок, искать столовую. Поблуждав в нескольких коридорах – в одном увидел потрясающий витраж – перерисовать – этот замок, осаждаемый сарацинами, и защищаемый крылатыми ангелами в доспехах; другой коридор неожиданно оказался развалинами – провалившаяся крыша, разбитые стены, хотя в некоторых комнатах всё еще стояла мебель; почерневшая, распухшая, со следами тонкой работы; стены заросли плющом и дикими розами, Тео опять подумал о замке Спящей Красавицы, и понял, что заблудился, как и хотел. Он вернулся и встал посреди родного коридора – с дверьми в комнаты принцесс – и тихонько позвал: «эй, кто-нибудь…» – но никто не отозвался, конечно; тогда он стал стучаться во все двери; и та, что рядом с его комнатой – стена к стене – открылась – открыл ему Ричи; при свете дня он был не столь суров – очки он надвинул на лоб, как старый профессор, и его юное красивое лицо, идеальное, точеное, во всех подробностях – и глаза – почти васильковые. Разве человек с такими глазами может быть злым… У Тео упало сердце.

– Привет, стажер, что тебе? – сказал он весело и нетерпеливо, будто за спиной у него чего-то взрывалось. Руки у него в чем-то синем, правый рукав рубашки тоже; светло-голубая рубашка, невероятная, подчеркивающая синь глаз, приталенная, галстук черный в синюю полоску, темно-синие джинсы, босиком; Ричи знал, чем брать.

– Я заблудился.

– А куда тебе надо, в туалет?

– Нет, в столовую.

– Вот блин… – Ричи оглянулся; похоже, у него и вправду там шел эксперимент – по выведению гомункулуса, подумал Тео, – ладно, только очень быстро… заодно кекс захвачу…

Он схватил Тео под локоть и поволок.

– У Дэмьена есть восхитительная карта замка – кстати, у замка есть имя – Рози Кин – замок Розы – это имя возлюбленной одного из ван Хельсингов; «карта мародеров»; он сам нарисовал; попроси, он тебе даст; там все развалины с пометками «здесь могут водиться тигры» – это про обваливающиеся крыши и лестницы, – Тео пытался запомнить, коридор, арка, еще коридор, тоже с витражами – опять замок, опять сражение, опять сарацины, но другие, и ангелы – ангелы те же; видимо, все витражи были сделаны по истории Рози Кин; бесконечные повороты, и как они вышли на столовую, Тео так и не понял, будто его нарочно вели окольными путями; пахло кофе и сосисками, свежим хлебом; солнце заливало комнату, играло на стекле и металле; уютно, как в книжке Беатрис Поттер. «Изерли» позвал Ричи; Изерли был в кухне, выглянул – он был в темно-зеленой рубашке с закатанными рукавами, в вельветовых коричневых брюках, зеленых кедах, парень Робина Гуда; в своем роскошном коричневом фартуке с кучей карманов, взъерошенный, безумно привлекательный, до порочности, сладкий почти, как пирог с малиной и сахарной пудрой; на кухне у него играл приемник – маленький, красный, ретро, годов шестидесятых, песенка Keane «Is it any wonder»; Изерли вытирал бумажным полотенцем огромную сковородку; и вовсе не казался таким олицетворением скорби и печали, Русалочкой при женатом принце, каким был вчера; он напевал, кивнул им обоим, поставил чайник; легкий, изящный, как будто полжизни занимался танцами, бросил, закурил, но навыки не ушли.

– Можно нам какао? – спросил Ричи, встал в проеме кухонной двери, оперся о косяк, картинно, будто для рекламы часов позировал, хотел понравиться Изерли, как девчонке; фу, сказал сам себе Тео, бери сосиски, перестань думать, что Ричи хочет всех съесть; сосиски и вправду были хороши – не магазинные, розовые, картонные, а как в немецких пивных заведениях – коричневые, брызжущие, с перцем, грибами, салом; свежий хлеб – белый, пышный, с тмином на корочке, овсяный с сыром, черный с изюмом и кориандром; вареные яйца в идеальную всмятку, масло бледно-желтое, лунное, сыры – целая тарелка: мягкие, почти кашеобразные, твердые с красной корочкой, все в дырочках, с оранжевыми прожилками, со специями; джемы – апельсиновый и малиновый; хлопья, молоко, сливки, бекон. Тео ел и смотрел на Ричи, который, в свою очередь, смотрел на Изерли; а Изерли будто не замечал никого – будто он всегда один, в солнечное утро у себя в кухне, где все так, как ему нужно и удобно; свободный, по-настоящему; влюбленный сам в себя, в свои движения, и жизнь для него – богатство ощущений; корзина фруктов; Тео позавидовал Изерли, его грации и умениям, что они защищают его от всех бурь и комет.

– Так что насчет какао? – повторил Ричи.

– Тео или тебе? или вам обоим?

– И себе чашечку.

Изерли кивнул, полез за молоком и кастрюльками; Ричи сел за стол и стал задумчиво щипать хлеб; Тео вспомнил о своих обязанностях послушника, расстался со слезами с беконом, пошел на помощь.

– Я помогу.

Изерли покосился на него в ужасе.

– Нет, спасибо.

– Изерли, ну, пожалуйста… Приперлись два бугая и требуют какао… покажи, как надо, и я сам сварю, что тебя не беспокоить, я быстро учусь.

– Тео, – сказал Ричи из-за стола, улыбка таилась в уголках рта, – Тео, не надо.

– Мне не трудно, – настаивал Тео. – Объем же работ не такой, как в «Старбакс»?

Ричи улыбался, так насмешливо и тепло одновременно, откинувшись на спинку кресла, скрестив ноги, будто всё знал про жизнь, окончательно сбив Тео с толку; сначала Изерли, не потерянный в лесах ребенок, а наследный принц; а теперь еще и Ричи; не Нерон, а Марк Аврелий; как он крепко навесил вчера на всех ярлыки.

– Это не сложно, но Изерли не трудно это сделать, понимаешь? Это то, что ему нравится. Это то, что он умеет, и это наполняет его жизнь смыслом; это и есть его жизнь – кухня, какао, завтраки, порядок; представляешь, если бы ты сидел и рисовал, а кто-то лез к тебе и говорил: «Тео, я тоже умею рисовать, давай я тебе подсоблю…»

Тео вздрогнул от этой фразы – формулы – то, что тебе нравится – и все понял; сел и стал смотреть на Изерли. Тот разогрел молоко в маленькой блестящей кастрюльке, натер туда шоколада – Тео вспомнил «Щелкунчика» – карамельки в ступке – да, он бы так не смог. Потом Изерли разлил какао по трем глиняным кружкам, кинул еще по кусочку шоколада в каждую и поставил перед Тео и Ричи, и сел рядом со своей, напротив Ричи, достал из кармана фартука, одного из бездонных, Тео не сомневался, что там порталы в другие миры, как шкаф из «Хроник Нарнии», ридикюль из Келли Линк – в этих карманах – пачку изящных женских сигарет – длинных, тонких, легких, с легким запахом розы, и с темно-розовым фильтром, будто кто-то испачкал их помадой; и закурил, вызывающе глядя на Ричи. Тео понял, что он здесь лишний, у этих двоих были свои секреты. Но доесть и допить хотелось, поэтому он остался. Да и его никто не прогонял, просто все молчали, и пили какао. Ричи достал из пачки Изерли сигарету, Изерли щелкнул зажигалкой – самой обычной, «Крикетс», темно-синей, фиолетовой почти; Ричи наклонился и прикурил, так близко, что почти коснулся челкой руки Изерли; жестокий и влюбленный. Тео это всё напомнило нуаровые фильмы.

– Тео не сказал тебе, что ты его наставник? – наконец, произнес Ричи, выпуская дым. Тео вздрогнул – откуда этот гад знает? У него сеть стаканов по всем стенам? Жучков, как в сериале «Равновесие»? Изерли моргнул, посмотрел на Тео.

– Нет, я еще не говорил, – неохотно ответил Тео, он жевал, и получилось невнятно и неприлично.

– Откажешься? – Ричи смотрел на Изерли, будто играл в плохого полицейского. Тот пожал плечами. Ричи повернулся к Тео, объяснил свое коварство. – Наставничество – дело добровольное – если кто чувствует, что не готов, может отказаться. Правда, надо объяснить ван Хельсингу и своему послушнику, и всем – перед мессой, почему. Не думаю, что Изерли готов брать на себя ответственность за чью-то душу и жизнь, он за свои-то поручиться не может. Придет дьявол – и цап-царап – и нет Изерли, – будто дьявол был его собственностью, прирученным зверем в клетке; и Ричи управлялся с ним плеткой и кормом, как с питбулем.

Изерли не реагировал, он смотрел на Тео своими темными зелеными глазами, в глубине которых шел дождь, по верхушкам хвойных деревьев, будущих грот-мачт, и молча курил, какао в его чашке покрылся шоколадной пленкой. Тео занервничал – он понял, что надо было сразу найти Изерли, и сказать, и спросить, согласен ли он, потому что это не Тео выбирать, а Изерли; а не играть в мочалкобол, и не «Титаник» смотреть.

– Прости, Изерли, – тихо попросил он. Тот пожал плечами, погасил сигарету в пепельнице, которую достал из еще одного кармана, – самой простой, из толстого стекла, которые во всех барах и гостиницах стоят, бьются, воруются.

– Я бы не согласился на твоем месте, – провоцировал, следил за ними, как рыжая кошка, Ричи, сгорбился, подобрался, вот-вот напрыгнет. – Братство Розы не приют, хватит с нас незаконных сыновей и отлученных… Брать на перевоспитание малолетних геев – это уже слишком…И на третий день Бог создал ремингтон, чтобы мы могли стрелять в динозавров и гомосексуалистов. Это из «Дрянных девчонок», это цитата, ты псих.

Сам Тео не помнил точной раскладки кадров – так кровь ударила в голову; Изерли рассказал потом в подробностях: он перелетел через стол, так стремительно, человек-паук, преодолев все законы гравитации, вся посуда, еда полетели на пол, и вцепился Ричи в горло; Ричи был его выше, старше, сильнее, но Тео смог его повалить, и ударить несколько раз в лицо; как в фильмах Тарантино, кулаком, безжалостно; пока Изерли не обхватил его сзади и не оттащил – за руки и шею, как-то всего сразу, не шевельнуться, будто скотчем облепил.

– Прекрати, – шепнул он ему в ухо. – Оставь его. Он просто мразь.

– Я хочу его убить, – Тео вырывался; Изерли держал крепко, Тео и не подозревал в нем такой силы, в мальчике-балерине, и еще Тео чувствовал сердце Изерли, ровное, будто и не случилось ничего, будто у него порок, и он бережет себя от всех волнений, как герой Тоби Магуайра в «Правилах виноделов».

– Не надо. Просто забудь. Тебе не все равно? – и голос у Изерли был ровный, будто он по-прежнему сидел и курил, и не пил свой шедевральный, как да Винчи, какао.

– Нет. Убью, суку. Какого черта…

В кухню на грохот вбежали все, кто услышал – отец Дерек, ван Хельсинг, Йорик, Грин – отец Дерек с четками, белыми жемчужными, в безумно-красивой бархатисто-черной сутане, ван Хельсинг с газетой, в джинсах, черном пиджаке приталенном, шарфе и высоких сапогах, грязных и мокрых, будто он только зашел в кабинет откуда-то с конюшни; Йорик в пунцовом свитере, темно-серых в синюю и зеленую клетку брюках, с цепочками, настоящий рок-музыкант, еще более ослепительный, чем вчера, букет махровых роз, закат на все небо, корабль с алыми парусами; и Грин, в белой рубашке, сером жилете, тонком черном галстуке, в своих откровенных обтягивающих джинсах; с бело-золотой гитарой, на гитаре была нарисована пинаповская девочка – в чулках и с книгой; в розовом платье; здорово, подумал Тео в сторону, я видел эту гитару во всех клипах.

– Что вы здесь, блять, устроили? – спросил гневно отец Дерек. Зрелище и вправду было странное – Ричи на полу, из носа кровь, неподалеку сверкающий глазами, как Зорро, Тео и сжимающий его Изерли; посуда разбитая, лужи какао; Ричи, к его чести, не кряхтел, не стонал, просто сел, вытащил из кармана голубоватую бумажную салфетку, пропитанную лавандой, и прижал к лицу. Она сразу же окрасилась кровью. Вот черт, подумал Тео, вот черт… Изерли ослабил хватку, просто обнял Тео. И тут Тео увидел его руки – рукава у зеленой рубашки закатаны – изящные, загорелые, с пикантными ямочками, вдохновляющими изгибами, еще пара лет – и настоящие красивые мужские, с ума сводящие – и в шрамах, ни одного живого места – толстых, белых, жутких; будто человек себе не просто не раз-два резал вены, а пилил их, как веревки, стремясь к свободе, как в греческом мифе – наказанный за непокорность богам.

– Я обозвал Тео гомосексуалистом, а он за это дал мне по морде, – сказал Ричи сквозь платок; а Тео не мог оторвать глаз от рук Изерли, они были как дневник, найденный в нижнем ящике стола; потому-то до него не сразу дошел смысл признания.

– Ну и идиот, – отозвался Грин. – В споре, кто здесь педик, я бы поставил на тебя.

– Визано, ты отвратителен, – сказал отец Дерек; на лице его такая неприязнь, будто он открыл ящик с чем-то мерзким, с гнилыми апельсинами. Ван Хельсинг все это время молчал, постукивая себя по бедру газетой, лицо непроницаемое, будто он учитель, который смотрит на доску с неправильно решенной заносчивым отличником математической задачей и думает, что сказать. Йорик стал собирать битую посуду; какао был повсюду. Ужасно, подумал Тео, теперь я точно никогда не смогу попросить Изерли сделать мне какао.

– Извини, Тео, не надо, Йорик, – Ричи, убрал платок, выглядел он ужасно, весь в крови. – Принесите мне лед, кто-нибудь. Я сейчас приду в себя и уберу.

– Я уберу, – сказал Тео, – я виноват, я уберу. Отпусти, Изерли.

Изерли разжал руки, Тео все равно не ожидал и выскользнул, будто ваза; чуть не упал; «где тут швабра?»; Изерли повел его в закрома; вручил швабру, ведро – вода в ведро набиралась из колонки во дворе – дверь кухни выходила в сад, где была колонка, шланг и тот самый маленький огородик, и скамейка – старинная, с изогнутыми ножками; видимо, Изерли поставил ее для себя; сидеть, отдыхать после трудов праведных, курить и читать книжку Джейми Оливера, например; Тео увидел на кухне у него стопку книг по кулинарии, причем не просто рецептов, а путешествий, описаний, эссе, мемуаров поварских; «Моя серебряная башня» Клода Террайля, «Французская кухня пяти президентов. Воспоминания повара Елисейского дворца» Жоэля Нормана, собрание Питера Мейла; когда Тео вошел с ведром, осколки уже убрали – Грин и Йорик; отец Дерек и ван Хельсинг сели за стол, отец Дерек требовал у Тео и Ричи отчета о случившемся; Ричи стоял и прижимал лед к носу и скуле, они уже наливались синим; ему пойдет, синий же, подумал про себя Тео; блин, какой же козел; его обидело даже не то, что Ричи посчитал его гомосексуалистом, а то, что он обидел всех – Йорика, Изерли; что он все время про всех думает говно какое-то; «ко мне оба, на исповедь, – сказал отец Дерек, он был в ярости, – сегодня до мессы; и Розарий со мной после мессы; и утром – молитва в шесть»; потом все ушли, и Ричи тоже – и его пошатывало; «ему, наверное, нужен врач» виновато сказал Тео, «он сам себе врач; он только что эксперименты на себе не ставит» ответил Изерли; Тео помыл пол – от шоколада он был жирный; Изерли добавил в воду жидкость для мытья полов; все заблестело; потом они помыли стол; осколки все сложили в отдельный пакет; Изерли спросил, включить ли радио, Тео кивнул; сначала была песенка Пола Маккартни, а потом поставили «L&M»; «вау!» сказал Тео, Изерли улыбнулся; «тебе нравится их музыка?» «ну как тебе сказать… мы-то здесь слышим только черновики и репетиции, и это терзает душу; но по радио нравится»; Тео засмеялся; его отпустило, наконец-то, руки дрожали, ноги тоже; но рядом с Изерли было удивительно спокойно, будто после тяжелого дня; все неприятности сбылись, но позади, и можно пить чай, и не терзаться, а просто забыть; Изерли будто был бабушкой; надо уже готовить обед, сказал Изерли, я с тобой, ладно, черт с тобой. Тео чувствовал себя на кухне в безопасности и понял, что Изерли тоже; как в книжке Бананы Есимото; на обед Изерли придумал тыквенный суп с копченостями, белую фасоль с лесными грибами, сладкий перец в маринаде и гигантские оливки – Изерли писал меню на листочке – блокнотик он тоже выудил откуда-то из карманов; у тебя там бакалейный магазин, игрушечный и пара вселенных на случай, пошутил Тео; ага, ответил Изерли, я Мэри Поппинс; и еще смотри, что у меня есть – погреб – моя часовня, да простит меня Господь – незаметная дверца в полу – Изерли спустился, а Тео лег на пол и смотрел, как он ходит там; погреб был не пыльный или сырой, с мышами и тенями по углам, это была комната, уютная, обжитая; куча полок с банками, ряды бочек, мешков с овощами; бутылки с вином и маслом; картины на стенах, старинные лампы. «Изерли, это просто фантастика; у меня ощущение, будто я болен и читаю какую-то дивную книжку, помесь Гофмана с Сервантесом» «рад, что тебе нравится – не музыка, конечно, как у Грина и Йорика, не книги, как у Дэмьена, но тоже произведение искусства в своем роде – я его нашел, он был весь в паутине и крысах; я навел тут порядок; это мой корабль – я плыву на нем в бесконечность» Изерли подал Тео миску с оливками – «можно я съем парочку?» «конечно» «такие большие; мутанты?» «нет, сорт такой; покупаю у одного местного фермера по демпинговой совершенно цене и мариную; ничего так, да?» «Изерли, да я бы ими век питался; а знаешь, у меня есть друг, он ест только салат «Цезарь» и оливки всякие, фаршированные» «звучит ужасно» «не, он забавный; гомосексуалист, кстати» Изерли скорчил рожу; подал перец и фасоль, тоже из банок, в глиняных мисках; «значит, Ричи был прав?» «про гомосексуализм?» «нет; про то, что ты мой послушник?» «ну, если хочешь…» «о, Бог мой, Тео, это ведь не на кухне помогать» Изерли смотрел на него снизу вверх, из подвала, лицо его было тонким и бледным, будто он был под водой; точь-в-точь ДиКаприо вчерашний, недосмотренный; Тео вздрогнул, протянул ему руку – «мне нравится быть на кухне; я еще ничего не сделал, а ты уже прогоняешь меня». Изерли вздохнул, выключил свет и взял его руку, поднялся рывком по лесенке, закрыл дверцу. Подумать только, Тео аж мурашки пробрали, под моими ногами целый мир; будто в сказке братьев Гримм: в подземелье – три леса – из серебра, золота и бриллиантов, озеро, дворец посредине на островке, и принцессы уходят туда по ночам танцевать, а утром ничего не помнят, а королю не то чтобы жалко бальных туфель, порванных в таком количестве, но все-таки странно, почему они обуви переводят, надо нанять кого-нибудь разузнать-проследить; «у тебя есть свои обязанности, – сказал Изерли, – ты должен смотреть за садом; а ты еще его не видел – там не сад, там заросли… берешь Грина и Йорика, Женю и Роба, даешь им секаторы и тяпки… нет, лучше не давай, они поубивают друг друга…» «после обеда можно?» «хорошо, после обеда»…

Ричи на обед не вышел, Дэмьен Оуэн – как послушник Ричи – отнес ему на подносе обед; Изерли очень красиво его сервировал, салфетки, ветка дерева изящная в маленькой синей вазочке, никаких пауков, плевков и мышьяка – Тео поражался этому человеку; после обеда Тео пошел в «сад» – он же обещал; хотя хотелось завалиться на кровать и рисовать; всё, что случилось за день; но сад… розовый сад, решал Тео, основной цвет – красный и розовый, и чуть-чуть белого по краям, никаких сложных сортов, штамбовые и плетистые; и в самом центре – огромный куст «Каролюса»; как самая красивая девушка на вечеринке; они же не знают, что есть такой сорт, а он их поразит… Где-то через час блужданий по каким-то зарослям вокруг Рози Кин он вдруг понял, что это и есть тот сад, который ему нужно привести в порядок – и можно начинать хоть откуда – да хоть отсюда: вот несколько арок, на которых уже и без его помощи шикарно вьется плющ; вот дорожки, которые просто идеальны и для гуляния, и для ухода за кустами – разбитая плитка – не проблема – можно так и оставить, просто разровнять, подстричь траву; из-за развалин и горной местности здесь естественные террасы; насадить розовых кусты разной высоты, пусть идут переливы цвета – от красного к ярко-красному, к темно-красному, к розовому – медленно, постепенно, чтобы можно было сидеть на лавочке, курить и смотреть, какой фантазер был Бог; а наверху протянуть сетку из новогодних гирлянд… твою ж мать, думал он, с такими планами мне придется задержаться здесь лет на двадцать. Он вернулся, сказал, что ему нужно, Изерли выдал инструмент, перчатки из ткани, клетчатые, – сам шил? – пошутил Тео, ну да, ответил серьезно Изерли; Тео заткнулся и до самого вечера провозился в саду, разгребая камни и выдергивая траву; плечи и спину ломило; принял душ, переоделся – по пути забредая всё еще не в те коридоры; тонкий черный свитер в обтяг, очень теплый, с белыми полосками на рукавах; черные вельветовые штаны с классным ремнем – серебристым; кеды; пошел на исповедь к отцу Дереку; и, наконец-то, не заблудился, нашел часовню; там сидел Дэмьен, улыбнулся ему – в руках у него были красивые четки – из красного стекла; и сам он был весь в красном – бордовом, вишневом, цвета спелой малины – бархатные штаны, протертые уже чуть-чуть на коленях и попе, рубашка, галстук с розовыми полосками, пуловер; «извини, Дэмьен, но где…?» «отец Дерек в своем кабинете, это соседняя дверь; но ты подожди, там сейчас Ричи пинают» – шепотом; Тео встал у окна, за которым было уже темно, и он видел только свое отражение да пару веток, касавшихся стекла; руки горели от работы; ужас, второй день, а уже подрался с Ричи; и идет на исповедь; он на исповеди лет сто не был, с прошлой Пасхи, на это Рождество не успел; и в приход не зашел, сказать отцу Матфею, что уезжает – в Братство Розы; тут дверь, вся в фантастических узорах – виноградных лозах, фавнах, как шкаф у Андерсена – открылась, и вышел Ричи – отек у него не прошел, но и хуже не стало; «эээ… привет» сказал Тео; «привет» спокойно отозвался Ричи; опять весь в синем-голубом, рубашка, пуловер, джинсы; сделал пригласительный жест рукой; Тео вошел осторожно, оглядываясь, вдруг цапнет, клеща за шкирку бросит; но Ричи сразу пошел по коридору к себе. Кабинет у отца Дерека был в том же духе – Макфадьенов, Талботов, ван Хельсингов – три окна – днем, наверное, здесь очень светло, насквозь; старинный стол, весь в бумагах, и с ноутбуком, «маком», черным; огромный резной стул, с золотом и какими-то почти черными камнями; и два современных круглых мягких золотистых кресла у окна в центре; а между окнами – книжные полки; и на столе – аквариум в форме бокала для вина, и в нем – две золотые рыбки; золотистые и красные лампы повсюду, круглые, будто отец Дерек пришел в магазин и скупил всю партию, все вариации; сам отец Дерек сидел в одном из золотистых кресел и указал на соседнее; «садись, Тео» – это была не совсем исповедь, как привык Тео – скорее, разговор; отец Дерек спросил, гомосексуалист ли он; Тео подпрыгнул.

– Можно, я скажу как есть?

– Уже не радует, – ответил отец Дерек.

– Мне это вообще не важно – секс, прикосновения, понимаете, девушки, парни. Я понимаю, почему это важно, я знаю, что еще пара лет, и меня тоже начнет кидать по стенкам от каких-то пока неведомых мне страстей и измышлений, но я уверен – с этим я справлюсь; на самом деле, меня куда больше возбуждают произведения искусства – кино, музыка, какая-нибудь восхитительная картина – «Свобода на Баррикадах», комикс Рэя Макфлая, фотография рекламная хорошая; все мои эрогенные зоны – в мозгу, понимаете?

– Понимаю, – самое поразительное было, что отец Дерек действительно все понял, будто не раз уже слышал подобное.

– И вас это не радует? – Тео подумал, что получится задорно, но получилось отчаянно.

Отец Дерек улыбнулся, супер, подумал Тео, он реально голливудский актер в прошлом, невероятно красивый человек. Мне б в его годы такую улыбку – с хитринкой, бровь одну так, вверх еле заметно…

– Очень часто нам говорят, что жизнь непредсказуема, что мы планируем одно, а получается в итоге… то, что все бы хотели. Я говорю не о преодолении общественного мнения и стереотипов; я здесь, чтобы научить вас не отступать от задуманного, чтобы вы умели самое главное – очень эгоистичное – никогда не предавать самих себя. Вы действительно выбираете себе странную жизнь, и мое дело подготовить вас не просто бороться с сомнениями…

– Не иметь их.

– Переступать через них, и если понадобиться – через их источник.

– А если…

– Если и вправду любовь?

– Ну да.

– Ага, попался! – отец Дерек схватил Тео за плечи, как делают, когда страшные истории рассказывают – «отдай свое сердце!» – и Тео завизжал. Отцу Дереку пришлось налить ему стопку «Джека Дэниелса», так по-настоящему испугался Тео…

…На ужин было что-то фантастическое – картофель «Анна» – в сливочном масле, с беконом; салат из редиски и груши с зернами граната, миндальное печенье и компот из ревеня и клубники. Тео, преодолевая ломоту в суставах, помог Изерли убрать со стола; «Тео, иди в коечку» сказал Грин, видя, как морщится мальчик; «мне страшно; буду сидеть в комнате, а вы что-нибудь классное будете делать – кино смотреть, «Влюбленного Шекспира», ржать…» «а мы сейчас всё помоем и к тебе придем» Йорик подмигнул; Тео стало тепло, будто в плед завернули; он поверил и пошел в комнату, и лег; все ныло; но так хорошо; будто внутри играет классная музыка, Pulp «Common people», например; надо написать маме, проконсультироваться, я ведь никогда не делал сад, еще позадушат друг друга, точно как в пьесах Шекспира; и попрошу у нее росток «Каролюса»; есть специальные коробки для рассылки растений по почте; они с мамой их сотнями рассылали и получали; «Каролюс» ведь сможет доехать до Рози Кин, он же выносливый… вот была бы сказка… Ребята пришли где-то через полчаса; Тео уже начал подремывать и видеть рваные сны, кусочки, фрагменты, будто пазлы перепутанные, перемешанные; они принесли текилы; Грин, Йорик, Женя; «Роб пошел спать, у него башка болит, ему Женя заехал на тренировке, передает привет, Дэмьен что-то пишет, лучше ему не мешать, Дилан тебя стесняется еще пока» объяснили они; с собой принесли рюмки, пепельницу, соль и лимон; пили, смеялись, рассказывали какие-то безумные истории из жизни; Тео даже набрался смелости спросить, выпив, правда ли Йорик сын ван Хельсинга; «да… причем не единственный, – засмеялся Йорик, – у меня есть брат, младший, такой классный парень, рыжий, синеглазый, владелец паба, семейный бизнес; Себастьян Эббервиль – Басти; отличный повар и чемпион по ирландским танцам; я у него жил почти год, пока ремонтировали Рози Кин; у Басти квартира над пабом, вся в комиксах, такая классная, с барной стойкой, кроватями у потолка, с лестницами, над книжными шкафами; еще у него тоже группа – рокабилльная, они все такие с баками, коками, в узких джинсах, выступают пока только в пабе Басти; но столько народу на концерты набивается, просто жуть; и у него куча поклонниц; он красивее меня – настоящий Элвис, мальчик с пинаповской рекламы; и голос у него сладкий, как карамель; я его очень люблю; мы письма пишем друг другу километровые». Тео переживал, что надо будет соответствовать ночной пьянке – пойти купаться в море голым, как пугал Талбот, и там все эти понты, прыжки с обрыва, пройти по разрушенной лестнице на спор; но все просто сидели – на полу, подложив пледы, захваченные с собой, и болтали, смеялись; и Тео не заметил, как напился; мир закружился перед глазами; он все это время сидел на кровати и заснул в какой-то момент; ему снилось что-то яркое, город, полный солнца, будто он покупает на улице засахаренные фрукты вместо мороженого в вафельном рожке, и сверху фрукты поливают горячим шоколадом; «а вкусно-то как, подумал он, надо Изерли предложить» – и проснулся; хотелось пить; где ж я возьму пить, идти искать кухню в темноте – страшно; надо срочно-срочно выучить географию; и тут кто-то сказал: «воды, Тео?», и он почувствовал холодное рядом с пересохшими губами – стакан запотевший; Тео открыл глаза, сел резко на постели и расплескал себе на грудь.

На кровати сидел Изерли, зеленая рубашка, синий пуловер; такой английский мальчик; рукава закатаны, и опять видно эти шрамы.

– Что… что ты здесь делаешь?

– Принес тебе воды.

– Мне… который час? – за окном было темно; все тело передавило – он заснул в одежде, и его просто накрыли одеялом.

– Пять утра. Не переживай, я всегда встаю в это время. Мне ехать на фермерский рынок, он работает до семи утра; самые свежие зелень и рыба. Просто зашел проведать, живой ты… послушник… – и засмеялся, легко так, не режуще, а будто ветер на шелковые лепестки в вазе дунул, и они полетели. – Моя комната между комнатами Грина и Жени, я слышал, как они вернулись; я читал… подумал, вдруг тебе плохо станет, вон даже тазик принес, потому что ребята пьют немало обычно… а ты не привык…

– Ты читал? Ты вообще спишь? – Тео взял стакан и допил остатки воды – впрочем, Изерли принес целый графин.

– Очень плохо. Я сплю с включенным светом, с книжкой под рукой…

– Джейми Оливера?

– Иногда, – ответил Изерли, он не обиделся, – по телику его я люблю больше. Иногда я читаю просто книги – романы там, не очень странные, то, что Дэмьен посоветует.

– И что ты читал сегодня? – Изерли поражал его все больше и больше; он был как жемчужина – нежная и мерцающая, не бриллиант ослепительный; а вещь, на которую можно смотреть вечность… рябь воды… снег… звездное небо… он открывался, как цветок, ночной, неказистый, но с дивным ароматом.

– «Девушку с татуировкой дракона» Ларссона, а до этого – автобиографию Стивена Фрая. Еще я люблю Вудхауза, у меня почти весь, и детские книги, – какой приятный у него голос; будто он всю жизнь с детьми работал – успокаивающий, ласковый, всепрощающий; лавандовый, темно-лиловый; глубокий, чистый; голова у Тео раскалывалась, и если бы говорил кто-то другой про свои любимые книги в пять утра, можно было умереть, а голос Изерли, такой тихий, он был как эта вода – то, что надо.

– А я с собой привез «Трилогию Бартемиуса», она как раз детская, хотя такая нуаровая, я бы детям не давал читать.

– О, я слышал про нее, но еще не добрался.

– Возьми, там, на столе, первая называется «Амулет Самарканда».

– Хорошо.

– Тебя не смутит, если я разденусь и буду дальше спать?

– Нет. Извини. Я ухожу уже. Мне нужно ехать. Я тебе хоть помог чем-нибудь?

– Изерли… ты ясновидящий будто… я так хотел пить…

– Ну ладно. Я рад.

И ушел, тихо-тихо так, будто его и не было, приснился, привиделся; как голос Грина когда-то; Тео запутался в одеялах, потом выпутался; попил еще; лег и не стал засыпать – на молитву ведь идти через час, с отцом Дереком и Ричи; смотрел на огонь в камине, погасший почти, огоньки подмигивающие, будто едешь по ночной дороге в машине, и иногда попадаются дома, в которых еще кто-то не спит; и чувствовал такой покой – опять; абсолютное счастье; сладостные мурашки по шее; представлял, как Изерли едет в черном джипе по проселочным дорогам, занимается рассвет, и что он слушает по ночному радио, и как его выразительное лицо постоянно меняется, – как по небу несутся облака – ведь его никто не видит, и он может думать обо всех, все что угодно.

А Изерли ехал по проселочной дороге, в черном джипе – сначала он вытряхнул из него весь мусор, оставшийся после Грина – тот старался, но все равно забывал обо всех фантиках и кожурках; археологических слоях; проветрил, потом залез и включил печку; радио он редко слушал, но сейчас настроил – на волну радиостанции Шинейд, в городке была своя круглосуточная; с поразительно хорошей музыкой; у Изерли было подозрение, что радиостанцию купил ван Хельсинг; по привычке всё контролировать – чтобы они в машине слушали хорошую музыку, если своего не возьмут; тихо-тихо – Изерли вообще не выносил громких звуков, если это не кухня – шкворчание, кипение, пара матов; Джонни Митчелл, потом фортепьянная тема из «Сумерек», потом «Rolling home» Fools Garden, потом что-то из Яна Тирсена; Изерли подошло, и он оставил волну. Он думал о Тео – зачем ему Братство Розы? Грину понятно – со своим талантом он давно бы уже покончил с собой; а ван Хельсинг учит его управлять видениями; использовать их, как газовую горелку, лопату, ружье – по назначению; Женя и Роб при всей их симпатичности совершенно асоциальны – они умеют только воевать; машины для убийства; стрелять они умели еще лучше, чем владеть мечами; Дэмьен – чернильное сердце и игры разума; когда он заходит в библиотеку, книги шепчутся и дрожат от нетерпения, как девушки при виде самого красивого мальчика в школе; Дилан Томас просто странный – замкнутый, холодный, его интересуют только загадки и зло; пожалуй, Дилан нравился ему больше остальных; с ним можно пережить все на свете, любое горе и радость – он кажется хрупким, как китайская фарфоровая чашка, но не боится ничего – ни Бога, ни дьявола – по-настоящему; ему бы Изерли доверил свою жизнь – в горах, под лавиной, или при кораблекрушении. А Йорик наверняка станет епископом, или кардиналом, или самим Папой – его дар – Иисуса – вдохновлять, влюблять и вести за собой; сейчас ему можно всё, пусть всё пробует, пусть пока играет со своей музыкой; он само солнце; тепло и сила; краски, чувства; именно после знакомства с Йориком Изерли понял, что еще раз попытается – жить. Отец и мать Изерли были богаты – дорогие автомобили на заказ, влиятельны и болезненно религиозны; и очень хотели, чтобы Изерли стал монахом; в каком-нибудь самом суровом ордене – с молчанием, темнотой; но это как-то теоретически – в общем-то, они были обычными родителями, просто строгими: Адвент и Великий пост, месса каждый вечер и две мессы в воскресенье; контроль всех книг и телевизора; чтение Розария всей семьей три раза в день; молитвы перед едой, утром и на ночь; Изерли, в общем-то, даже любил какие-то вещи – Рождество, Пасху, поездки – в Лурд, Ватикан, Иерусалим; его коротко стригли, никаких «человеков-пауков» на одежде; но зато у него были самые классные кеды, и карандаши и фломастеры в классе – они любили с мамой рисовать; клеить аппликации; мама сама делала новогодние гирлянды из блестящей бумаги, Изерли их обожал; им было хорошо вместе – они ездили в зоопарк, кататься на лошадях, в детский театр иногда – на кукол или оперу; часто Изерли там засыпал, и папа нес его на руках; и целовал в мокрый лоб; «спи, зайка»; а уж в приходе Изерли все обожали – настоящий ангел с рождественской открытки – всё время с четками, все молитвы знает наизусть, даже самые редкие; и такой тихий, видно, но не слышно ребенка. Родители гордились им, по-настоящему – он хорошо учился, ездил даже на олимпиады – по математике; но когда родилась Кира – мою сестру зовут Кира, подумал Изерли, а я и забыл; а потом родился Ансельм, – Изерли понял разницу между своей жизнью и их – они также ходили в церковь и терпели посты, но вот молиться с утра до вечера их никто не заставлял; слушали, что хотели – Эминема или тяжелый финский рок; потом учитель предложил Изерли заниматься математикой больше – выбрать профилирующим предметом – «куда ты будешь поступать?» спросил учитель; Изерли замялся – «я… я…. спрошу родителей» – посвящу свою жизнь церкви Изерли не смог выговорить; а потом услышал Киру – она сидела в гостиной с подружками, по телевизору шел фильм с Заком Эфроном, и одна девочка сказала – ой, он похож на твоего старшего брата, такой же клевый; «вам ничего не светит, – ответила она – он конченый человек, он уходит в монастырь»; Изерли даже попытался поговорить с родителями – ведь это неправда, он же может распоряжаться своей жизнью; ему так хочется – будто ветер звал его; полный специй, жасмина; он сказал о том, что не чувствует в себе такой силы Бога, которая нужна для монастыря; мир слишком привлекателен; и тут началась жесть, как любит говорить Женя. Родители назвали его «неблагодарным», еще какими-то бессмысленными словами; «забудь обо всем, – сказал отец, – нам было виденье, ты должен уйти в монастырь»; и тогда Изерли сбежал; он сбегал раз пять; он пел в переходах, покупал на это еду; но его находили социальные службы, полиция; и тогда отец начал его бить; это было ужасно; и еще стал запирать в подвал; крыс там не было, ничего такого, но была полная темнота и тишина, и еды ему не давали, только воду; после последнего побега Изерли пытался покончить с собой; один раз он наелся снотворного; его еле откачали; второй раз он вскрыл себе вены, там же, в больнице; на обеих руках; зеленым карандашом – взял из коробки для рисования – мама накупила карандашей, красок, мелков, по старой памяти; это было ужасно – больно, кровь из туалета выплеснулась в коридор; а когда отец попросил приора ордена, с которым говорили об Изерли задолго до всех этих событий, принять мальчика побыстрее, тот отказался – самоубийца, такой скандал; и сказал, что вообще бы мальчика вывести из церкви, раз такая беда; и даже, кажется, запросил какую-то такую бумагу; Изерли думал, что такого уже не бывает – все эти бумаги – отлучение, индульгенции – учебник по истории; но все равно был счастлив – может, сейчас они оставят меня в покое; но они не оставили; они закрыли его, только что из больницы, всего в бинтах, все в том же подвале; закрыли и уехали кататься на лыжах в Финляндию. Изерли просидел в подвале дней пять; пытался открыть дверь, изломал себе все пальцы; открылись порезы; опять пошла кровь; он кричал, сорвал голос, потерял сознание от голода и обезвоживания; очнулся он все в той же больнице, где все его уже знали; переживали бесконечно; все медсестры натащили ему в палату цветов и игрушек, хотя ему уже было пятнадцать лет; над ним стоял ван Хельсинг в белом халате; кто он, Изерли понятия не имел. Он был похож на темного ангела; «кто Вы?» – ван Хельсинг не улыбнулся; просто сжал ему руку; «все теперь будет хорошо, Изерли, держись»; он был в городе по делам; и священник местного прихода, немолодой, обаятельный, безгранично, как океан, добрый, внимательный, хромой – ветеран войны, попросил его об аудиенции, и рассказал о мальчике из семьи Флери, волнуясь, что не видел его на рождественской мессе; «они хорошие люди… были… со своими тараканами, ортодоксальные, но симпатичные в общем, если бы не история с их старшим мальчиком… они вбили себе в голову, что он должен посвятить свою жизнь церкви в расплату за их какой-то старый грех… они стали бить его после побегов; я пытался их увещевать, объяснить, что он просто ребенок… что у него должен быть выбор, но они не слышат… они перешли какую-то грань в своем разуме… я написал епископу, но тот сказал, что это личное дело семьи, и церкви лучше в это не вмешиваться, а то начнутся проблемы с социальными службами» «а где он сейчас?» «вся семья уехала на каникулы; но Изерли с ними не было; может, он дома смотрит телевизор наконец-то, один; а может… уже умер…» ван Хельсинг взломал дом, обошел все комнаты; потом выбил дверь в подвал и нашел Изерли; вынес его на руках, на лицо его было страшно смотреть; у него будто крылья черные выросли за спиной; родителей Изерли судили, приговорили к десяти годам тюрьмы каждого; сестру и брата отдали бабушке и дедушке; опеку над Изерли получил ван Хельсинг. Изерли не было на судах; он лежал в больнице и не хотел жить, чувствовал себя бездонно виноватым, что его существование разрушило жизнь всей семьи; никакие слова психолога не помогали, что виноваты родители, а не он. В газетах начался ад – дело раздули, превратили в очередной суд над католической церковью – откопали даже письмо родителей в местную газету с просьбой запретить последний фильм Мела Гибсона, «потому что он развелся». Толпы журналистов стояли у больницы, на имя Изерли приходили тонны писем – от самых разных людей – кто-то поливал грязью его родителей и католиков вообще, кто-то приглашал «найти свет и утешение» в своем приходе; ван Хельсинг охранял его от всего этого – выбирал письма – только простые, добрые, рассказывающие о своей собственной нелегкой доле и выходе из ситуации; пригрозил увечьями одному фотографу, который залез в больницу под видом медбрата. Ван Хельсинг приходил к Изерли в больницу каждый день: принес шахматную доску, ноутбук, игры, кучу книг; одежду; классную – мягкие свитера, рубашки голубые, зеленые, белые, полосатые, приталенные все, джинсы точно по бедрам, кеды, белье; «у Вас, наверное, столько дел, – сказал однажды Изерли, – а Вы торчите в этом Богом забытом городишке из-за меня; я для Вас такая помеха»; ван Хельсинг обнял его так хорошо, крепко и ласково, одежда его пахла кофе, табаком, дорогущей парфюмерией – еле слышно – мускатным орехом, апельсинами, ромом, кедром, амброй – словно пират Карибского моря – не зимний запах; «щас как тресну» сказал ван Хельсинг; Изерли заморгал и поверил – нет, не помеха; «я хочу тебя кое с кем познакомить; когда ты будешь готов принять гостя?» «кого?» «мальчика, который помог выбрать для тебя одежду; ему столько же лет, как и тебе, и жизнь у него была тоже долго не самой веселой»; Изерли оделся, всё заправил, поправил; и вошел Йорик; влетел; было ясно, что порядок ему ни к чему; он – гибель Помпей; еще худой и нелепый, еще не оброс мышцами, но уже красивый, как модель от Шанель; еще родного цвета волосы – темные, цвета горького шоколада; в красном свитере, черном коротком пальто, малиновых вельветовых штанах, черных высоких ботинках; он пах весенним влажным снегом; Изерли подумал, что уже сто лет не был на улице; Йорик пожал ему руку, крепко, по-взрослому; он был похож на песню The Depeche Mode, ночной прекрасный странник, полный тайн; «я принес тебе кучу кина»; они пили горячий шоколад и смотрели «Темного рыцаря», потом «Гладиатора», валяясь на диване, вытянув ноги; никакого напряга; будто были знакомы лет сто; Йорик жил в гостинице; ван Хельсинг тоже спас его – у Йорика родами умерла мать; отец был сумасшедшим, нацистом, бил и насиловал Йорика; Йорик рассказал это спокойно, после фильма; они еще сварили по горячему шоколаду – ван Хельсинг подарил на день рождения Изерли – в больнице у Изерли был день рождения – свою старую итальянскую кофемашину с капучинатором, «будешь об нее греться» – и Изерли обожал: прижаться к ней и слушать гул внутри; назвал её Джемма; и первое, что научился делать на ней – горячий шоколад, самый разный – белый с корицей, черный с мороженым и сливками; он обнаружил, что после бесконечного поста обожает вкусы; Йорик ему помогал; они намешали в шоколад малинового джема, апельсинового сиропа; Йорик все время перемещался, танцевал – у Изерли стоял музыкальный центр, он всё время слушал радио, пытаясь найти музыку, которая ему нравится; танцевал Йорик очень классно; балетные па с хип-хопом; «а чем ты сейчас занимаешься?» спросил Изерли; «я пою; я пел в церковном хоре дома; я обожаю петь – я тогда будто лечу»; и он спел Изерли пару своих песен; и несколько оперных арий; голос у него был фантастический – всё было в этом голосе – море, небо, звезды, сосновые леса, корабли, старинные города; «я познакомился через ван Хельсинга с одним парнем, Грином Гриммом, он музыкант, играет вообще на всём – на пианино, барабанах; но больше всего он любит гитару – видел бы ты ее, белая с золотом, и розовой пинаповской девочкой; мы сколотили группу; он пишет музыку; я слова»… Изерли просто лежал на диване, смотрел на Йорика и улыбался; его поразило количество жизни в Йорике; он был как Рождество, полный огней, необъяснимой радости; красный цвет, расшитый золотом; Изерли никак не мог понять, почему Йорик так счастлив, когда у него в жизни было столько горя; он спросил Йорика; а тот ответил – «мой отец не был плохим, он был просто несчастным… мне его жаль… а я всегда был таким – я всегда чему-то рад… я рос в очень красивом месте, там такое красивое море, розовое, с кусочками льда, и северное сияние; и у меня были друзья; мы строили замки из песка, лазили по деревьям; ходили вместе в школу и хулиганили, я был даже влюблен в одну учительницу; я могу плакать, могу злиться, ломать вещи, но весь мир принадлежит мне!» и раскинул руки в разные стороны и стал прыгать на диване, поверх Изерли, потом упал на него и стал щекотать, щипать; Изерли орал и смеялся; они даже подрались; упали на ковер, запыхавшиеся, взъерошенные; Изерли будто проснулся от удара. «А куда ты потом поедешь?» «ну, мы с этим парнем, Грином, записали демо, отправили на одну студию, и нам предложили записать альбом; класс, правда? поедем писать альбом в Лондон; а вообще, я живу в Братстве Розы; знаешь, что это? я думаю, что ван Хельсинг повезет тебя туда же» – «я не вынесу этого больше, – сказал Изерли ван Хельсингу, – религии… месс… вообще… я никогда не стану священником» «Братство Розы не для этого, – ответил ван Хельсинг, – у нас не семинария» «воином я тоже не смогу стать… у меня сил хватает только на то, чтобы встать утром» «подумай, что тебе нравится больше всего». Изерли подумал – он понял, что вопрос не праздный: «дома меня не трогали только, когда я что-то делал по хозяйству – у нас были слуги-мексиканцы, но я любил им помогать – это отвлекало меня от размышлений на тему «как я несчастен» – всякие эти… помыть полы… загрузить машинку стиральную… ведение хозяйства – это ведь своя религия; под религией я понимаю порядок» «вот и построй свой мир, свою религию; будь демиургом; нам там очень нужен порядок; парни – они ведь знаешь, к порядку не приучены…» «но ведь однажды вы потребуете от меня выбрать…» «я хочу только одного, – сказал ван Хельсинг, – чтобы ты выбрал жизнь»…

По радио играла «Falling Down» Duran Duran; Изерли вспоминал, как всему учился – готовить, покупать продукты, шить, стирать; как много нужно вещей, оказывается – все эти лопаточки деревянные для сковородок; банки для солений на вес золота в сезон; отбеливатели без хлора для одежды; и травы для готовки – Изерли посадил свой огород – в первые недели он с ума сходил от радости и валился с ног от забот. И у него всё получалось – и Рождество со всеми пудингами и елками, и Пасха с шоколадным тортом и кучей яиц – он сажал всех братьев накануне раскрашивать; и погреб – как ни странно, закрытых темных помещений Изерли не боялся; особенно любил Изерли варить варенье, сливовое, и потом спускаться за ним в погреб, и подниматься – держать банку, живую, звенящую тихо внутри летом, и потом накладывать золотисто-синее варенье в розетку и есть, и вообще ни о чем не думать, только про Рэя Брэдбери; и еще перемешать с домашней сметаной – ее Изерли покупал на рынке; густую, нежную, крем практически… пока не появился этот Ричи.

Ричи. Изерли поморщился, будто заболело что-то старое – перелом руки, ребра, ушибленная коленка – забыл, задел. Ну что за козел, как сказал про него Тео. Он приехал сразу после отъезда Дэмьена Декампа в семинарию – Дэмьен точно решил принять сан, стать священником; высокий, стройный, с потрясающей фигурой, классный наездник, настоящий аристократ – потомок наполеоновского генерала; в Дэмьене было даже что-то от самого императора – молодого, с картины Жана Антуана Гро – орлиный нос, глаза как раскаленная сталь, узкое страстное лицо, даже стрижка – под якобинскую – челка до середины лба, баки, длинные, почти до шеи, волосы сзади; и одевался он в стиле той эпохи – всегда в белой рубашке, галстуке-банте, разноцветных жилетах, пиджаках или пальто аля сюртук, в обтягивающих джинсах с высокими сапогами, – они с ван Хельсингом катались на лошадях; ездили на соревнования по верховой езде и привозили призы; Дэмьен с нуля обустроил конюшню в Рози Кин; еще Дэмьен был очень хорошим оратором – начитанным, едким, эмоциональным; всему его учил отец Дерек; отец Дерек преподавал им почти все, пока не появился Дэмьен Оуэн; Дэмьен взял на себя литературу и историю искусств; отец Дерек читал латынь, греческий, мировую историю, географию, философию; после символических двух лет в семинарии и принятия сана Дэмьен Декамп сразу получил пост настоятеля легендарного «брошенного» Собора в Асвиле – католики построили Собор в городе, который перешел к протестантам, и Собор так и стоял в центре города пустой, один остов, в нем даже не служили ни разу, в нем не было ни алтаря, ни скамей, одни птицы летали да спали бродяги иногда; из «брошенного» он сделал настоящий Собор – и стал знаменитостью – как, невероятно, из развалин практически – просто Дэмьен умел все делать безупречно – как хороший мафиозный бухгалтер – чтобы не поймали. «Завтра приедет новый брат, – сказал ван Хельсинг, – он вам ужасно не понравится – сразу всем… вы будете вопить о несправедливости, но я серьезно прошу – засуньте свои дурные манеры в жопу; он нам очень нужен» – все засмеялись, ничего не поняли, как это так, всем сразу не понравится – так не бывает; был ужин, братьев тогда осталось совсем мало – только-только освоились Женя и Роб, они приехали вместе – не разлей вода; Йорик и Грин – они были душой Рози Кин; Дилан, брат-близнец Роба, приедет только через полгода; Дэмьен Оуэн – через год. Изерли приготовил комнату, ужин; и они ждали нового брата, смотрели «Остров проклятых», орали в страшных местах. Тогда за братьями ездил сам ван Хельсинг. Был ясный вечер, и закат медленно таял в море, как мороженое в кофе; Изерли вышел посмотреть на такую красоту – он любил закаты, как Маленький принц; будто взорвался розовый сад, и тысячи алых лепестков плыли по воде; и пропустил приезд Ричи. Он вошел, когда его позвал Женя; все смотрели на Ричи – он показался Изерли очень бледным – будто из глубин Исландии; прозрачные голубые глаза, бледно-розовые губы; Изерли представил его сразу в медвежьей белой шкуре – заколдованный принц; «привет, – сказал Изерли, – прости, что я пропустил твой приезд…» Ричи молчал, и Изерли смутился – он всё еще не избавился от робости при виде незнакомых; Йорик тогда был исключением; смотрел на Изерли странно – будто знал его в прошлой жизни, и они там были – врагами или возлюбленными – Изерли не мог понять. Потом Ричи перевел взгляд на его руки – рукава Изерли не стеснялся закатывать, все в Братстве знали его историю; и лицо его скривилось.

– Ты самоубийца? – спросил он вместо приветствия.

Изерли обмер.

– Нет, он с кошкой так крепко однажды сцепился, за кусок рыбы, – пошутил Грин, схватил Изерли за локоть и оттащил его от Ричи. Что-то страшное исходило от этого бледного голубоглазого существа. Он был будто фея Моргана – сейчас достанет палочку и всех заколдует.

– Мой отец хирург, мой дед хирург, и я закончил экстерном медакадемию, я дипломированный врач, – сказал Ричи. – Я видел такие раны… проходил практику в отделении «скорой помощи». Это суицид. Чем ты резался? Вообще не понятно. Не ножом, не бритвой явно… – нос его заострился, скулы, его лицом сейчас тоже можно было что-то резать.

– Отвали от него, чувак, – Роб толкнул Ричи в грудь. Они были одного роста. Ричи даже не дрогнул, сжал руку Роба своими ледянющими пальцами, и крутанул, Роб охнул, и другой рукой ударил его в лицо, и выбил Ричи зуб…

Чудесное знакомство. Ричи, починив зуб, нашел все газетные сообщения об Изерли, о том, как родители заперли его в подвале, о суде над ними, и откомментировал в стиле: «ну надо же, хороших католиков засадили в тюрьму из-за одного маленького вонючего атеиста, сраная толерантность». Он отказывался есть еду, которую готовил Изерли, разводил в кружке какие-то каши, супы растворимые. Уходил с мессы, если на нее приходил Изерли. К аду в своей жизни Изерли привыкать не приходилось, ужасно было то, что ребята постоянно задирали Ричи, и Братство Розы за неделю превратилось в поле битвы – Земля. О, боже, думал Изерли, я опять виноват, Ричи верно говорит – у меня нет никаких прав находится здесь; я должен называться не братом Розы, а кастеляном, просто слугой… Когда он пришел жаловаться ван Хельсингу, тот ответил: «Я думаю, ты уже сам в состоянии за себя постоять». И улыбнулся своей с ума сводящей улыбкой, ворохом синих бабочек – хорошо ему, взрослому, сильному, красивому, с кучей оружия на стене и в ящике стола. Изерли просидел всю ночь на кухне, распил бутылку собственного изготовления вишневой наливки, и слова ван Хельсинга проникли в него; черт, стукнул Изерли по столу, это и мой мир тоже, я не позволю Ледяной Деве поймать меня. И с тех пор он просто игнорировал Ричи; все его фразы, движения – будто его нет в комнате; и о том же самом попросил ребят – после месяца полного бойкота Ричи однажды просто сел со всеми за общий стол…

На самом деле, он был очень крутым – Ричи – мне никогда не стать таким, меня так раздавили в детстве, размышлял Изерли – я не смогу так двигаться, так смотреть в небо – будто весь мир и вправду принадлежит мне; к тому же Ричи и вправду оказался очень хорошим врачом, когда Роб расшибся серьезно, поскользнувшись на мокрых камнях, сломал руку, рассек голову, потерял сознание; Ричи его выходил за неделю; «в Шинейд, в больницу… вот ужас-то» сказал отец Дерек; но замолчал – Ричи в секунду всем раздал команды – воды, ваты, здесь держать, у меня в комнате под кроватью чемодан, принести – быстро! Почти все делал и принес Изерли; и держал тоже – крови после своей он не боялся вообще; а вот Женя блевал в траву; потом извинялся; «я чужую могу видеть, а друга нет… я просто так испугался за Роба… что он умрет… как я без него»; в чемодане – от Луи Виттона, на заказ явно, лежал целый садо-мазо арсенал; Ричи вколол Робу обезболивающее; промыл и зашил рану на голове, так аккуратно, будто золотом и бисером; потом осмотрел руку, прощупал: «фигня», наложил гипс – развел в тазу; отнес Роба аккуратно, не штормя, будто на каталке, на руках в комнату; и сидел с ним, пока тот не очнулся. Утром Изерли принес им завтрак – на подносе; молоко, блинчики с медом и кленовым сиропом, фруктовый салат, творожную запеканку; поздравил Роба с благополучным исходом; «черт, рука, – ругался Роб, – правая, она мне так нужна; что ты ухмыляешься, Визано, не в том смысле»; «спасибо, Изерли, за помощь вчера» сказал внезапно из глубины кресла Ричи; Изерли кивнул и вышел. Так закончилась Мировая война и началась холодная. Потом Ричи стал преподавать им химию, анатомию, основы медицины; Изерли не ходил, хотя очень хотелось – образования у него не было никакого, и в разговорах ребят о книгах, фильмах, религии и музыке он чувствовал себя очень неуклюжим; однажды все-таки решился – он переделал все дела по «дому», все-все; делать решительно было нечего; Дэмьен дал ему новый роман: «южноамериканская готика, Энн Райс, тру блад практически», «Крик ночной птицы» Маккаммона; Изерли держал его на локте, стоял под дверью библиотеки – там читались лекции, слушал голос Ричи – хрипловатый, поставленный; он показал ребятам какой-то плакат, с внутренностями, по видимому, потому что раздалось дружное – «бэээ» – и тогда Изерли тихо постучался; «войдите» крикнул Ричи; Изерли вошел; Ричи кивнул; и Изерли сел на один стульев; и слушал; рассказывал Ричи классно, с кучей мерзких подробностей, но зато с такими экскурсами в историю, что мир будто оживал – анатомические театры, синдром вампира, экзотические яды; «с тех пор как ты стал ходить, его действительно можно слушать, не тыкая в себя ручкой, чтоб не спать, – съязвил однажды Грин, – мне мнится, отношения у вас сложнее, чем кажется на первый взгляд; вы просто Хитклифф с Кэтрин»…

Так что с Ричи тоже все ясно – одержимость. Однажды Дилану придется изгонять из него дьявола, потому что Ричи не видит разницы; оси ордината и абсцисса – его собственное эго. Но зачем приехал Тео? Ему только в кино играть – Дориана Грея; по мотивам; улыбаться в камеру, смесь порока и предельной нежности; дерзкие тряпки, брит-поповские; почему я не Тео, подумал Изерли, эхх… играло что-то из Backstreet Boys – ночь закончилась, начался утренний эфир – бодрый, ритмичный, чашка кофе и свежий круассан; душ с гелем, полным цитрусовых и морских минералов; указатель – «Фермерский рынок» – и джип въехал на парковку; народу было много; Изерли нашел место и поставил машину; вылез, взял сумки, белые, хлопковые; ему нужно было все на свете; для него еда была одеждой, книгами, он ходил по рынку, как девушка по торговому центру с новой кредиткой, с пылающими щеками; шопоголик. Молочные ряды, потом мясо, потом овощи и зелень, и еще – самый любимый – ряд с всякими вкусностями – домашней выпечкой, медом, пудингами, наливками, домашним вином, джемами и мармеладом. Покупал он то, что нужно для вдохновения – основные продукты: масло, молоко, муку, картофель – привозили фермеры по договоренности в саму Рози Кин на грузовичках. Изерли здоровался со всеми – это было непривычно – мир, где он ничего не боялся, никого – знал всех; фермеры его любили – он приносил удачу, если что покупал с утра, то за ним выстраивалась целая очередь; так что «парню из замка» придерживали самое лучшее: цветочный мед, в сотах, самый свежий, оливковое масло, которым только в спа-салонах обтираться, душистое, мраморную говядину, произведение искусства, голубику и клюкву в середине января, сыры – с белой плесенью, голубые, мягкие, домашние, творог – рассыпчатый, как порванное жемчужное ожерелье, домашние йогурты, бекон, кровяную колбасу с перловкой и гречкой, яблоки сорта «розовая леди», паштет из кролика с маслом и грибами, шпик с красным и черным перцем, свиной рулет с миндальной начинкой, домашние овощные чипсы, яблочный и грушевый сидр, домашнее датское коричневое печенье – хозяйки старались – фермерши, с красными обветренными щеками, веснушками, в платках; Изерли все разрешалось пробовать; и он всегда хвалил, какими-то теми, что нужно словами, «Вы книжки про нас пишите» шутили фермерши; называли его «зайка-монашек»; хихиканье на весь ряд; но Изерли даже не краснел, привык; Братьев Розы скорее побаивались в Шинейд; а он был совсем для них существом из сказки – из балета «Щелкунчик» – принцем; но не тем принцем, что идеальный парень, а эфемерным, фантастическим, с картинки, из кино, из детских воспоминаний; с бледностью утренней, розовыми губами, чертами лица тонкими, прозрачными, как раковина, темной дорогой одеждой; он сам был для них почти вещью – на которую смотришь в витрине, вздыхает и бежишь дальше по своим делам. Изерли, конечно, таких тонкостей не знал, понимал, что вроде бы он всё равно фермершам нравится, значит, всё будет высший сорт – редиска, сельдерей, брынза, ветчина, виноград «дамские пальчики», глазированные окорока, вареная с маслом кукуруза, вяленые помидоры, помидоры черри, помидоры «бычье сердце», чечевица, каперсы, соевый соус, маленькие, как подсвечники, тыквы, бананы, болгарский перец, цуккини и кабачки, копченый лосось, цветная капуста, весовой шоколад; Изерли шел по рядам, счастливый абсолютно; от утреннего холода румянец разлился по щекам, будто от вина; купил ореховый латте в закрытом бумажном стаканчике и слоеный пирожок с яблоком и корицей; выпил и съел, и пошел договариваться насчет больших поставок – выбирать оливковое масло. Фермер – Джон Анно, торговавший маслом, налил масло на пробу в глиняную мисочку и дал Изерли ломоть свежего хлеба, Изерли обмакнул и съел, кивнул «, да, у Вас, как всегда, самое хорошее, три бидона, в субботу можете?»; «Джон, и мне литра три свежего масла, вот этого, что молодой человек пробовал» нежный девичий голос, почти диснеевский; Изерли обернулся – это была дивная девушка, чуть ниже его, по висок, роскошные косы цвета молочного шоколада, кожа – мед, яблоки «гольден» и клубничный йогурт, карие глаза – такие же, как волосы – шоколадные; Изерли отступил; такая яркая она была, и живая – улыбка играла в уголках пухлых губ всех ягодных цветов – летняя корзина; такая нетерпеливая и задорная – будто бутылка шампанского вот-вот бабахнет; в теплом свитере, коричневом, домашней вязки, пальто сером, с коричневыми круглыми пуговицами, юбке по колено, вельветовой, пышной, с вышивкой – желтой, красной, зеленой – цветы, по подолу; коричневые чулки и серые туфли, совсем ретро – не старые, но потертые, будто мамины, очень запоминающиеся, маленькие, с круглыми носами, с вычурными пряжками аля Людовик XIV; «здравствуй, Изобель» сказал Джон и стал аккуратно наливать масло в большую бутыль; и вдруг девушка тронула Изерли за локоть – «а где Вы покупали такой чудесный виноград?» – углядела в сумке, лежал сверху, розовый и желтый, гора самоцветов. Изерли вдохнул со свистом воздух – он не умел говорить с незнакомыми. Девушка словно поняла, протянула руку все с той же улыбкой – лукавой, но не насмешливой.

– Я Изобель Беннет, не бойтесь меня, я не укушу, я добрая фея.

Она старше меня, подумал Изерли, но не намного, года на три; он как-то всё видел, и это ужасно его смущало – какая у нее красивая, пышная, высокая грудь, как идеально поднявшаяся в духовке шарлотка, и при этом – тонкая, как у голливудских актрис талия, просто созданная для пышных юбок, парных танцев; ноги чудесные совершенно, с ямочками, с изящными, резными практически щиколотками; и косы эти, с руку толщиной, до пояса; и пахло от нее хорошо – выпечкой, ветром; она и вправду была какая-то сказочная, немецкая Розочка.

– У Дика Дикинсона, – пробормотал он. – У него самый лучший виноград, и лимоны в этом сезоне. И еще зелень – но я ее не беру, у меня своя в огороде.

– У меня тоже есть огород, – ответила девушка. – С травками всякими колдовскими.

Надо рвать когти, подумал Изерли, ну только этого мне не хватало – общаться с местными. О Братстве Розы, конечно, знали в городке, сплетничали в пабах и на кухнях; Изерли часто приезжал на рынок с кем-нибудь из ребят – с Грином чаще всего или Женей, Робом, ездил на почту забирать газеты, журналы, письма, ящики книг, лекарства и химикалии для Ричи; скорее всего, в городе его как раз таки видели чаще всего; тонкого, молчаливого, зеленоглазого, в черном коротком приталенном пальто или черном шикарном блестящем плаще-дождевике, высоких черных грубых модельных ботинках.

– Ну, удачи с колдовством и виноградом, – вывернулся он, – до свидания.

– Я вас знаю, – вдруг сказала девушка, – я читала о Вас в газетах. Вы Изерли Флери.

Изерли не знал, что ответить; подумал, что бы сказал Женя или Дэмьен – иногда ему это помогало, переместиться в них, будто надеть чужой свитер.

– Я… не знаю, что Вы хотите услышать в ответ? – это Грин скорее, добрый и слушающий людей, как врач, старый доктор Дулиттл. Сам Изерли охвачен приступом клаустрофобии, паники – мне нужно домой, я хочу домой…

– Простите меня, я Вас напугала. Хотите, я куплю вам еще кофе и пирожок? – и засмеялась, будто читала об Изерли исключительно хорошие, светлые вещи – что он изобрел новый вид карусели, например.

– Вы следили за мной что ли? – смех у нее был такой… заразительный и смешной, что у Изерли сразу все прошло – удушье, паника, паранойя – и ему захотелось опять посмотреть на ее ноги и грудь; ну и что у нее там в бумажных пакетах из покупок – из спортивного интереса.

– Конечно. Я слежу за Вами уже с год, как вы первый раз появились в городе – я пошла в аптеку, и тут на улицу въехал большой черный джип – ни у кого в городе нет такой машины – остановился у этой моей аптеки, и из машины вышли вы и еще один парень; но его я не помню, а Вас – помню. Я спряталась за витриной с витаминами и смотрела, как Вы покупаете аспирин и что-то от кашля, с таким благоговением, как другие смотрят высадку Армстронга на Луну. С тех пор я все время караулю, не появилась ли в городе ваша машина, и подглядываю за Вами из-за полок и углов, даже если у меня в духовке горит пирог с почками…

– Ничего не понимаю, – сказал Изерли, – Вам что, заняться больше нечем?

– Вы ужасно грубый. Я ведь могу и стукнуть, – она нахмурилась, но так не серьезно – скажи он ей «ну-ну», она сразу же опять заулыбается.

– Я просто не понимаю, что Вы мне хотите сказать…

– Ничего. Просто сказать Вам что-нибудь… и несу всякую чушь, – она густо покраснела. – Вы ничего не знаете о любви с первого взгляда?

– Я… – Изерли чуть было не сказал – «католический монах вообще-то». – Вы меня с ума сводите просто…

– В каком смысле? – вот он сказал это «ну-ну», и она счастлива; Джон Анно давно уже залил масло в бутыль и наслаждался разговором, точно решив, что никому не скажет – дети уж больно славные. Тем более, Изобель… странные и сильные. Пусть у них все складывается.

– В самом худшем – когда чувствуешь себя в пьесе Беккета какого-нибудь…

– Или на пьесе… – подхватила она, – декорации в стиле городская свалка, актеры кричат и руки заламывают, картонные коробки кругом, авторская трактовка короля Лира…

– Ну типа того, – он выгнул бровь, и сразу же обругал себя – «ну что я за сноб… сам-то ты только неделю назад от Дэмьена узнал, кто такой Беккет…». – Предложение «кофе и пирожок» все еще в силе?

– Ох, Вы согласны? – она вновь тронула его за локоть, такое теплое и мягкое было ее прикосновение, будто кошка пришла, толкнула лбом – погладь. – А Вы всё купили, что хотели? Мне-то только масло… я шла за Вами, – и покраснела, так чудесно, что Изерли захотелось дотронуться до ее лица, чтобы ощутить ее тепло в этом холодном, полном выкриков торговцев воздухе – она, наверное, сама как горячий кофе…

– Так масло тебе не нужно, Изобель? – вставил свое Джон.

– Нужно, – ответила, очнулась, – ты же знаешь, с моими отцом и братьями его на неделю.

– Я его занесу, – сказал Джон. – Ты сейчас не тащи, тяжелое.

– Спасибо, Джон, ты сокровище.

Она расплатилась, и они пошли с Изерли по рынку, к лотку с кофе и выпечкой, взяли по ореховому латте и пирожку – он опять с яблоком и корицей, а она – вишневый, со сливками, покупки сгрудили под ноги.

– Вас все любят здесь, на рынке, говорят, Вы приносите удачу.

– Надо попробовать съездить в Монако.

Она опять засмеялась. Изерли отвел глаза – ее смех был такой телесный – горло, губы…

– Так что же Вы там делаете?

– Где?

– В этом монастыре…

– Это не монастырь, это Братство Розы…

– Ну и что. Это же часть церкви, а Вы ее должны ненавидеть.

– Я не ненавижу… Мне просто некуда деваться. Ван Хельсинг, глава Братства Розы – мой опекун.

– Кто такой ван Хельсинг?

Изерли напрягся. Не нужно ничего говорить.

– Мой опекун.

– Так значит Вы не монах?

– Я… нет… я кастелян.

– Значит, Вы все можете бросить и убежать со мной на край света? Открыть гостиницу на юге Франции, где-нибудь в Провансе… это моя мечта… Прованс и Вы…

– Мне некуда бежать. У меня нет ничего.

Она покачала головой. Он был безнадежен. Он даже не услышал, что она призналась ему в любви. Он только и думает о том, как несчастен. Она так мечтала о нем; как другие девочки мечтают о Робе Паттинсоне, Заке Эфроне или Бене Барнсе; а она мечтала о нем – с тех пор, как увидела; девочка моя, сказал ей одна фермерша, ну зачем, не нужно – она шла за ним, и трогала те предметы, фрукты, овощи, к которым он прикасался минуту назад, они будто светились, сияли от его прикосновения, – он не для тебя… не для нас… он как принц Гарри – есть он, нет его – погода не меняется; меняется, ответила она тихо, для меня теперь всегда солнце; фермерша покачала головой – как Изобель Беннет и парень из Братства Розы могут быть вместе – это как предсказание оракула в древнегреческой трагедии – непреодолимо, неизменно – фатум. Изобель было все равно – будут они вместе или нет – это было спасением ее жизни – думы о нем; она коллекционировала и берегла каждый его жест, взгляд, поворот головы, помнила, во что он был одет; и вот сейчас он здесь, рядом, пьет латте, ест пирожок – как-то удивительно ест, не так, как другие парни, непротивно, а восхитительно; жует, глотает; отщипывает кусочки, и губы у него как цветы; горло как произведение искусства – Дега, Роден; иногда она злилась все-таки на свою любовь бесполезную и говорила – он самый обычный на самом деле, мерзкий, скучный, носки у него, на батарее висят, и ест он гадко, роняя крошки; но ел чудесно, как дети – рассеянно, отвлекаясь на что-то все время; и она это сделала – подошла и все сказала – сразу, с разбега; Джон Анно никому не скажет – она знала его, он добрый человек; не сплетник, не бабник; не скажет ни в пабе, ни жене на кухне. Ах, сейчас он уйдет; и все, навсегда; в это свое Братство; таинственный, зеленоглазый, в черном приталенном пальто, зеленом пуловере; он глотнул кофе, и глоток заскользил по его горлу, драгоценности, из алебастра, слоновой кости и хризолитов; вблизи Изерли оказался совсем нестерпимо прекрасен – Изобель так захотелось прижаться губами к его горлу, стать этим глоточком кофе, попасть внутрь Изерли…

– Изерли, – сказала она, сколько бы раз она не повторила его имя, оно оставалось все таким же чудесным и самым важным, как что-то, что надо запомнить, как тайну, съел бумажку, на которой записано, и теперь только помнить, наизусть, Библию, Монтеня, Рильке, карту сокровищ; его имя не стиралось от носки, не обессмысливалось, как если тридцать раз повторить «мыло», – пожалуйста, не бойтесь. Я не буду Вас преследовать. Приезжайте на рынок смело, я может, иногда буду попадаться на глаза и всего лишь мило предложу кофе….

Изерли посмотрел в свой стаканчик, будто проверяя, во что гуща сложилась.

– Я… не боюсь… – охрип и откашлялся.

– Вижу-вижу – трясетесь, как зайчик, спрятались под лист лопуха и надеетесь, что ваши уши не торчат.

– Вы странная. Смеетесь надо мной, – лицо у него было беззащитным, как у ребенка только что проснувшегося.

– То есть фермерские шутки Вас не пугают, а мои – про зайцев… милые и нежные… смущают или злят? Ну, пусть странная, лучше быть странной, чем смешной.

– Спасибо. Вы еще и колючка, – посмотрел на часы – черные, с серебром, будто старинные, пиратские, – ой, я опаздываю, мне надо завтрак готовить…

– Сколько? Семь? Мне тоже, – она схватила все покупки – убегу, как Золушка, первая, это мое право как девочки…

– Хотите, помогу вам, – сказал он, – могу довезти. Куда?

Эта девушка, такая смелая, как космонавт, смешливая, вдруг залилась краской и замерла, будто внутри нее что-то заболело внезапно, разбилось, и она слушает, что.

– Не нужно. Мои братья и отец… им не понравится…

– Что? Я?

– Что я с вами заговорила. С вами ведь никто не разговаривает.

– Со мной?

– Нет. Я не имею в виду аптеку или рынок… я имею в виду Братство… вас как всех. Красивых парней в черных пальто и плащах; вы здесь что-то сродни голливудским знаменитостям, мафии и прокаженным – одновременно.

– Никогда не думал…

– Потому что вы надменны. И богаты.

– Я не надменен и небогат, я конкретно приезжаю сюда только по делам. А остальные – со мной. С кем нам разговаривать? Если бы у нас здесь были друзья…

Она еще сильнее покраснела, будто горела изнутри, падали балки, потолок рушился, и никого невозможно было спасти, и ничего – ни антиквариат, ни библиотеку, ни автограф Элвиса…

– А я думал, людям не нравится, что мы верим в Бога.

– Нет, здесь много людей, верящих в Бога… но Братства они не понимают. Вы не кажетесь им добрыми и светлыми, верующими, в том значении, что им доступен.

– Это из-за меня?.. я очень грустный человек.

– Почему?

– Не курил давно, – сбил он пафос; они подошли к джипу, он загрузил свои покупки, достал сигарету, с розовым фильтром, – Вы курите?

– Да, по секрету всему свету, – она вынула из кармана пальто крепкий «Житан», – но я люблю мужские. Это из-за трех старших братьев. Люблю настоящие запахи…. – они закурили, будто время все-таки еще было. – Мне так не хочется с Вами расставаться. Я знаю, что говорю Вам кошмарные вещи, что они Вас беспокоят, тревожат, раздражают и совсем не нужны Вам. Но это все от того, что я больше не увижу Вас. Только случайно.

– Я поздороваюсь, если это случится.

– Не надо. Сплетни пойдут. Вы ведь не можете на мне жениться?

– Не могу, – сказал он. – Да, вы меня совсем с толку сбили. Мне теперь только валерьянку пить и давление мерить. До свидания. Вы уж простите, у меня, правда, девять голодных дядек ложками об деревянный стол стучат… десять… точно. У нас новый брат – Тео… и удар некоторых из них весьма силен – что-то из супергеройского, Халк, искусство ниндзя – стол хрясь – и пополам… а он старинный.

– Скажите, – сказала она, поймала его локоть, когда он уже стоял ногой в джипе, – зачем Вы там? Что Вас заставляет идти туда?

– Десять голодных…

– Нет, вообще… не только Вас… Тео… Кто вы?

Лицо его стало как покрытая снегом равнина, без единого следа, или комната в сумерках – невыразительным, непроницаемым.

– Это Вы для подружек спрашиваете?

– Нет, – сказала она. – Для себя. Что у вас там? Красота?

– До свидания, – повторил он как можно вежливее, хотя было все равно – они переступили уже через все приличия, залез, хлопнул дверью, выехал со стоянки, и уехал, и посмотрел в зеркало заднего вида – что она делает, ушла, или тоже смотрит – вслед… Она ушла.

Вот кошмар. Кто она? Что это такое было? Он включил радио – опять играла какая-то печальная песенка, Адам Ламберт что-то перепел из U2; Изобель Беннет, повторил Изерли, я Вас знаю… Вы Изерли Флери… что за ужас приключился с ним. Он гнал машину, потому что уже опоздал, все наверняка встали и не понимают, где завтрак; он ненавидел, когда что-то менялось, что-то мешало; он думал, привезет кучу вкусной еды и наготовит прекрасного; сегодня надо будет еще заказать мыльно-рыльные принадлежности, как все это называли – мыло, шампуни, гели, порошки для стирки; Изерли знал, что кому, кто чем любит пользоваться, кому какие запахи: сам он любил шалфей, миндаль, шиповник, инжир – горьковатые, Женя и Дилан – лесные, древесные ароматы, хвоя, белый перец, кедр, можжевельник, листья черной смородины; Роб был весь теплые тона, не чувственные, а именно теплые – мед, дыня, ананас, коньяк; Дэмьен предпочитал совсем тонкие, свежие, нежные, почти девчачьи – артемизия, фиалка, белый мускус; у Ричи были привязанности роскошные, как музыка Пуччини – кардамон, лаванда, ирис, ветивер; Йорик был как раз весь в отца – сама чувственность – как он собирается быть священником, опять задумался Изерли – он ведь ходячий афродизиак – мускат, сандаловое дерево, янтарь, табак; Грин был самым простым из всех, купи мне что-нибудь с морскими минералами, шутил он, что в каждом супермаркете стоит, Изерли сам подобрал ему ароматы, мягкие и сочные – мандарин, манго, мята, папайя; надо только в список внести Тео; Изерли даже уже стал думать, что ему подойдет – сочетание цветов и пряностей – как сам Тео – невинность и обольстительность – роза, герань, перец, жимолость, тимьян; отец Дерек любил какой-то старый парфюм, который придумал его друг-модельер пятьдесят с чем-то лет назад, и его выпускали для отца Дерека до сих пор – Изерли это поражало, вся семья Макфадьенов Талботов ван Хельсингов, их скрытая власть над миром; и Изерли подобрал всё под эти духи, и отец Дерек был доволен – лимон, грейпфрут, полынь, эстрагон, ладан, ваниль; ну и конечно, ван Хельсинг – кофе, черника, амбра, нероли. Изерли запомнил на всю жизнь – как он нес его по коридорам больницы; ни погоды в тот день он не помнил, ни боли, только запах, исходивший от одежды и кожи ван Хельсинга; и как потом он обнял его; поцеловал в макушку; чудесный аромат; будто ван Хельсинг был из другого мира; Марсель, край Европы, где корабли уходят к Святой земле; чуть-чуть соли, ветра, нагретого песка, еды чужеземной, вина; запах от одежды, подумал Изерли, как хорошо пахнет от Тео – именно его одежда; будто она хранилась где-то в булочной, где уже в пять утра для студентов и школьников готова первая порция свежих булочек с корицей и яблочным джемом… Надо спросить его, что он кладет в одежду – какое-то саше? Мысли о запахах отвлекли его, он думал о них так, будто решал математическую задачу; или вспоминал, что за песенка крутится в его голове; отличное средство отвлечься. Так любит делать Дилан – думать о чем угодно, только не о том, что здесь и сейчас.

Он приехал в восемь почти; по его расчетам все уже встали, ну, может, кроме Тео, он еще не придумал себе режим; а, его же «наказали» – совместной молитвой с Ричи в шесть утра; значит, тоже не спит; но было тихо; на кухне никого не было, и в коридорах, и в гостиной; и на площадке Роб с Женей не занимались. Изерли шел по коридорам, надеясь ну хоть кого-нибудь встретить – ему нужно было общение; да что же это, эпидемия, апокалипсис, все вымерли? Постучался к ван Хельсингу – никто не ответил. Может, все с Тео и Ричи на молитве, которую за счет Розария и прочих дополнительных обращений к Богу отец Дерек раскатал на два часа? В часовню он не пойдет. Ладно, тогда на кухню, выгрузить все из машины и готовить завтрак, сделать вид, что ничего не случилось, просто опоздал. Из-за двери в библиотеку услышал голоса – о чем-то говорили. Изерли постучал.

– Да, да, войдите.

Толкнул дверь. В креслах сидели напротив друг друга Дэмьен и Тео; оба в белых рубашках, распущенных галстуках, будто гуляли где-то всю ночь. Повсюду книги, у них на коленях, на столике рядом, на полу, все открытые; еще на столике стояли две чашки, пахло кофе, горел камин; здесь тоже была елка; и было уютно, как в книге Диккенса, когда все закончилось хорошо; все наследники найдены и все поженились.

– Привет, Изерли, – сказали они хором, очень веселые, будто выпили по чуть-чуть.

– Ребят, а где все? – спросил Изерли, щеки его горели. – Я прошу прощения за опоздание. Задержался на рынке, и все без завтрака…

– Да ладно, Изерли, ты что? Никто тебе слова не скажет. Все сделали себе по кофе из банки и разошлись по своим делам. Роб и Женя чистят оружие, Ричи нахватал атласов по анатомии и читает в своей комнате, или спит, накрывшись самым толстым, Йорик с Грином в часовне, сочиняют уже к Великому посту гимн, сказали, что будет очень тоскливый, Дилан ушел гулять в лес с фотоаппаратом, сказал, что свет обалденный… ван Хельсинг и отец Дерек тоже гуляют, внизу, у моря, что-то там обсуждают.

– Я так испугался, мне валидол, кажется, нужен. Ну что я за идиот, раз думаю, что без меня мир развалится? Правда-правда, всё в порядке?

– Бедный Изерли… Ну, все хотят есть, конечно. И хотя кто-то умеет готовить яичницу, а кто-то даже омлет, а кто-то даже яйца-пашот, но все решили ждать тебя, чтобы ты не расстраивался, что ты вдруг никому не нужен, что все выросли, – Дэмьен увернулся от щелчка по лбу. – Изерли… милый…. Это от большой любви.

– А у вас что за дела? Тео, по-моему, собирался спать до следующего утра, сделав вид, будто дня этого и не было вовсе… Дэмьен растолкал тебя, чтобы поделиться откровениями по поводу Марселя Пруста?

Дэмьен засмеялся.

– Ну-у… это правда, Тео, однажды я растолкал Дилана, чтобы рассказать ему свои изыскания на тему одного романа прустовского, просто никто больше не захотел слушать это в четыре утра, а мне так хотелось кому-нибудь рассказать… мне казалось, это так гениально… а Дилан вообще не читает художественной литературы, только всякие странные книги – «Историю английской картографии», «Повседневную жизнь ацтеков накануне испанского завоевания», «Египетский поход» Наполеона, что-нибудь такое… но он слушал меня с большим интересом, кажется, сидел в пижаме с мишками на кровати в позе лотоса и не зевнул ни разу… наверное, счел это за испытание веры… Мы придумываем лекцию – вообще цикл лекций – по культурологи, составляем план; и зацепили всю эту символику на картинах классицистических – про то, что раньше был целый язык знаков – цветов, веера, и в том числе картин; все эти лиры, растения, книги, свитки, весы, цвет накидки или драпировки – все что-то значило, и люди, привыкшие к языку знаков, спокойно считывали на картинах, видели – например, это портрет судьи, а это – военачальника; даже без подписи; потому что они знали этот язык наравне с родным; а для нас он как латынь – мертвый; поэтому так успешно продаются искусствоведческие книжки.

– И что, мы должны будем все записывать – все эти знаки, как египтологи? – спросил Изерли; его поразило, что никто на него действительно не рассердился; Ричи скажет, конечно, что-нибудь, как школьная красавица, отпустит шпильку; но всё и вправду в порядке; он будто принял лекарство от спазмов, и вот отпустило, и так хорошо стало, что он решил еще немножко опоздать; посидеть с ребятами, послушать. – Я вам не мешаю? Если что, вы скажите: Изерли, извини, но твое место на кухне…

Они опять засмеялись – в унисон – как Грин и Йорик умели, Роб и Женя; Изерли вдруг понял, что нужно было Тео от Братства Розы – друзья… друг… по себе, по своему размеру. Конечно, в той жизни у него были друзья, знакомые, но вряд ли уж такие… навсегда… Тео был слишком хорош, слишком красив, слишком умен и слишком чист… слишком талантлив… все что угодно «слишком» для обычного мира. А здесь такие же люди – исполины духа и материи, в золотых рамах. Дэмьен – отличный друг, у них даже ямочки на щеках от смеха одинаковые; книги, кино, знаки, цвета, эстампы, фотографии драгоценностей и каталоги антикварных магазинов и редких сортов роз – вся эта каша в голове, и умение ею пользоваться.

– Конечно, а ты думал, что лекция по искусству – это день на пляже?

– Ладно, так уж и быть, когда будете говорить о малых фламандцах и Фрэнке Миллере, я приду. А сейчас – омлет с белыми грибами – сойдет? И пара паштетов? И гора бекона?

– Звучит гениально, как менуэт Боккерини. Изерли, а можно нам еду сюда принести? А мы помоем посуду за всеми.

Изерли вышел, аккуратно придержав дверь, улыбаясь; Дэмьен постучал карандашом по зубам; «малые фламандцы, вот задница…» – и засмеялся; и Тео подумал – как я жил раньше без Дэмьена, он ведь как яблоневый сад…

Изерли сготовил обещанный омлет, бекон, нарезал ветчины, сыра, зелени, нажарил гренок, выложил купленные паштеты на огромные, со спартанский щит тарелки; включил Джемму, свою кофемашину, подарок ван Хельсинга, которую привез сюда – она вообще была его самой любимой вещью; сварил себе кофе, взбил молоко, выложил пену, насыпал мускатного ореха, корицы, натер шоколаду и сел пить; зная, что на запах кофе все сползутся. Когда они только приехали в Рози Кин и все обустраивали, обсуждали, в том числе, и то, как звать всех на обед-ужин, сообщать, что все готово; Йорик и Грин предлагали повесить огромный китайский гонг, или колокол, как на корабле, чтобы бить в него; пока не заметили, что автоматически сползаются на запах свежесваренного кофе, вентиляция в Рози Кин была никакая; если кто курил в комнате или брызгал духами, то слышали все. Первыми прибежали Роб и Женя, как самые голодные, «какао сегодня не ручной работы, – извинился Изерли, – простите, ребята… я сегодня не могу… не мой день… каппучино? мокко? белый горячий шоколад?»; потом пришли отец Дерек с ван Хельсингом; выпили по чашке двойного эспрессо с коньяком; оба стояли и грели руки о бока Джеммы – замерзли на берегу; Йорик и Грин заказали и напились горячего шоколада с взбитыми сливками; Дэмьену и Тео Изерли согрел по огромной чашке молока, разложил омлет, грибы, ветчину, паштет и гренки по тарелкам, поставил на столик с колесиками – ван Хельсинг дал из своего кабинета – из черного дерева, с поцарапанной зеркальной столешницей; мальчишки уже ползали по полу, раскладывая репродукции, открытки и фотографии в сложном порядке; обрадовались еде чрезвычайно. Когда Изерли вернулся от них, на кухне сидел Ричи, читал газету, оставленную ван Хельсингом; Ричи попросил большой латте; он тоже любил молоко; ел он мало; «невкусно?» спросил Изерли, поражаясь своему равнодушию; Ричи поднял на него глаза, ярко-синие, вангоговский цвет, подумал Изерли, такой яркий, южный, полной грудью, ладонью цвет, это я после общения с искусствоведами из библиотеки; ресницы, нос, брови – все королевское; и еще он был почему-то без очков; «не, просто приболел» также спокойно ответил Ричи; «вколол себе что-то не то, скоро у нас будет свой Хайд» съязвил Грин; последним пришел Дилан; с фотоаппаратом, висящим беспомощно на руке, будто он был собакой, и его затаскали по болотам; сам Дилан был мокрым от росы, взъерошен, в свитере застрял репейник, в волосах – сухая трава, сапоги и джинсы были все в грязи; «тебе дать тряпку, лапы вытереть?» спросил Изерли; Дилан рассеянно посмотрел на свои ноги, пожал плечами – ему вообще было все равно, как он выглядит; он набросился на еду с детской жадностью, ел руками; но он был не противный, не средневековый; что-то было удивительное в Дилане, в его узких, прозрачных почти пальцах, благородное, утерянное; как секрет дамасской стали. Он мог как угодно нарушать этикет, ковыряться в зубах, носить, что угодно, пить, проливая на себя, как собственно и делал, он все равно был маленькой принцессой. «Получилось что-нибудь?» спросил Изерли, кивая на фотоаппарат. Дилан задумался, будто что-то отсматривая у себя в голове – слайды, пленку, кино.

– Да, пара кадров. Я сегодня напечатаю, покажу тебе, – в одной из комнат, предназначенных под спальни, обнаружился очередной секрет Рози Кин – тайная дверца в полу; под ней была темная комната; тоже типа погреба, только обитая вся изнутри деревом и шелком; такая шкатулка; эту спальню взял себе Дилан; а из погреба сделал фотомастерскую; уж он не боялся темноты, так не боялся. Он вообще ничего не боялся. Дьявол, если встретится с Диланом, просто ошалеет.

Потом все ушли, Изерли остался один; сварил себе еще кофе; достал сигареты, сел за стол, полный грязной посуды, и вдруг вспомнил про Изобель; ее голос, смех, горло, грудь под свитером; таким его и застал Тео, пришедший мыть посуду – с застывшим взглядом, с незажженной сигаретой в руке.

– Эй, Изерли, подкурить?

Изерли жалобно на него посмотрел. Тео растрогался.

– Изерли, не переживай. Еда была обалденная. А посуду я помою, и Дэмьен сейчас придет на помощь, он книги просто сложит на стол хотя бы, а то ван Хельсингу даже ходить негде, – он называет его уже ван Хельсинг, он уже дома.

– Я… не могу придумать, что на обед. Голова совсем пустая. Что-то я устал… – голос у него был совсем детский, сорванный, и Тео увидел, что руки у Изерли дрожат, еле слышно, будто он чего-то очень испугался.

– Ну, конечно, устал, ты же сам сказал сегодня утром, что почти не спал; пойдем, Изерли, я отведу тебя в кроватку, – Тео взял его плечи и поднял, Изерли не сопротивлялся; будто и вправду ребенок, набегавшийся за день.

– Нельзя спать. Мне нужно еще столько всего сделать, – еле слышно.

– Да у тебя глаза слипаются, – Тео подхватил Изерли и повел в коридор. – Ну, где твоя комната? – Изерли махнул рукой – в соседнем коридоре; Тео открыл дверь; комната была маленькой и солнечной; очень уютной, чистой, никакой одежды на кровати, как у него; куча ковриков на полу, разноцветных, будто кто-то разорвал детскую книгу с картинками; огромная розовая раковина на столе, витая, как локон; стол тоже безупречен – книги стопками по росту и весу, бумаги в папках, карандаши и ручки в глиняной кружке с отбитой ручкой, шахматная доска; Тео подумал – декорации «Богемы» просто; полосатое вязаное покрывало, домашнее такое; классное покрывало, сказал он, укладывая Изерли, сам связал, из Икеи, ответил Изерли, засмеялся, тебя укрыть, плед лежал в ногах, пушистый, черно-коричневый, с золотистыми блестками, да, Тео, только, пожалуйста, разбуди меня через два часа, хорошо, да спи уже давай. Тео посидел чуть-чуть на резной старинной табуретке, слушая дыхание Изерли; нежное, фиалковое; потом вышел тихонько, закрыл дверь, аккуратно, будто это была ширма китайская шелковая; и тут его схватил кто-то за горло, так больно, что сразу потемнело в глазах; впечатал в стену; Тео ударился затылком, и потерял на секунду сознание.

– Что с ним? – дышать было нечем. Тео пытался выцарапаться из рук – сильных, как наводнение; это был Ричи; Тео понял, что вчера в столовой ему повезло; Ричи в действительности намного крепче его. Ему казалось, что даже ноги его болтаются в воздухе, как в комичном кино.

– С кем? – просипел он сквозь пальцы Ричи; лицо его, совершенное, было так близко, что Тео видел каждую ресничку, бровинку, пору – кожа у него была как атлас, а каждый волосок золотился, будто внутри Ричи был золотой остов.

– С Изерли, – Ричи встряхнул Тео, Тео показалось, что из него высыпалась вся мелочь и перхоть.

– А что с ним?

– Ты дебил?

– Ты меня об стену стукнул. И душишь. У меня кислорода в голове не осталось… Да чего ты хочешь? Я не понимаю…

Ричи ослабил хватку, ноги Тео коснулись пола.

– Что-то не так с Изерли, – но за горло он все еще держал, и прижимал к стене так плотно, Тео подумал, что ее рельеф каменный останется у него на полдня на спине, как от плетеного стула.

– Что не так? Ты из-за завтрака позднего так переполошился?

– И это тоже. Что-то задержало его в городе.

– Очередь? – Ричи тряхнул его весьма чувствительно, и Тео закашлялся.

– Не смешно. Кто-то напугал его. Что-то сказал ему, – губы и скулы у Ричи были как лезвия, и пальцы тоже; Тео понял, что его ответ не так уж важен, Ричи просто размышляет вслух, как это делал бы наедине с собой, а он, болтающийся и полузадушенный, как вещь, которую крутят в руках для сосредоточения.

– Да что? Что ему можно сказать? Ты его так за это время натренировал, что ему уже ничего не страшно. Даже камни в спину…

Ричи мрачно на него взглянул, будто они на полюсе, и Тео вышел посмотреть, что там снаружи метеостанции и вернулся с новостью, что все посты и сигналы исчезли; и почти отпустил, Тео вдохнул и закашлялся.

– Ты не должен его оставлять одного.

– Ты издеваешься? Как я это ему объясню? Изерли, я тут посплю у тебя на коврике…

Ричи прикусил губу.

– Я не это имел в виду, идиот. Господи, у тебя что, разжижение мозга? Я прямо слышу, как он плещется в твоей голове…. Ты не должен его отпускать одного в город.

– Да я сдохну вставать в пять утра на рынок. Да и в капусте я ничего не смыслю. Может, ты ему просто жучков в комнату и одежду понатыкаешь?

Ричи молчал. Лицо его было бледным, лоб мокрым, будто он и вправду приболел. Тео понял, что тут что-то большее, чем ненависть. Может, и вправду опасность.

– Зачем он тебе? Хочешь его добить? Так он там спит… подушку сверху…

– Адорно, ты тупица, – отбросил Тео, будто куклу, Тео опять влетел в стенку, охнул; Ричи же достал из кармана конвертик с влажными салфетками, вытащил одну, она пахла лавандой, вытер руки, будто мог чем-то заразиться от Тео – нежностью, добротой, проказой. – Давай договоримся – ты следишь за Флери…

– И что мне за это? – Тео держался за стенку и думал, что ему не помешает глоток виски. И еще о том, что если Ричи здесь выполняет обязанности медпункта, то к кому ему идти, если у него сотрясение и когда он начнет писаться по ночам…

– Я подарю тебе куст «Святого Каролюса» для твоего сада.

Тео боялся шевелиться.

– Ты… ты знаешь, что это такое?

– У меня мама коллекционировала розы… она умерла в прошлом году… от рака… я посадил такой куст на ее могиле. И посажу на твоей, если не согласишься.

– Но… это нечестно. Ты меня подкупаешь! Как я могу следить за Изерли? У меня ведь сад. У меня лекции с Дэмьеном. Ну да, он мой наставник, но у нас с ним общего, как… как у Чайковского с Вагнером… как у вас с Дэмьеном… ты сука, Визано, я тебя ненавижу.

– Я знал, что ты согласишься. Самое главное – чтобы он не оставался один. Если едет в город за почтой, или на рынок этот свой драгоценный, прыгай в машину за ним. И во все глаза – что в списке покупок, с кем здоровается…. Если что, одолжи фотоаппарат у Дилана, если телефон не берет далеко.

И ушел, оставив после себя запах лаванды; пронзительный и нежный, как скрипичное соло. Это испортит мне жизнь, подумал Тео, вот черт, во что я ввязался. Надо сказать отцу Дереку… Он вышел в сад, потирая горло, синяки уже проступили; было пасмурно, но не уныло, а будто кто-то задумался; пишет письмо и не может найти слова; неясность такая, в поисках вдохновения. Почему-то поступок Ричи не напугал Тео, не испортил ему настроения, не разозлил даже, а удивил – такой силой чувств, что жила в этом красивом молодом человеке; он мог горы передвигать, поднимать грузовики. Тео никогда такого не видел; Ричи не стеснялся своей ненависти, тревоги. Ребята из Братства были очень откровенны в своих чувствах, во всем: они громко слушали музыку, никаких плееров, не разменивались на случайное чтение и случайную еду и носили только то, что нравилось, ни одной случайной вещи; что-то Тео уже умел; а к чувствам придется привыкать; учиться; чувствам, эмоциям, свежему ветру, страстям, которые могут завести тебя и в ад, и в рай… ван Хельсинг хочет, чтобы мы нашли себя, «вызрели» и «запечатлели» – запомнили такими – и такими пережили самое прекрасное – пребывание в Братстве; тогда мы никогда не сможем утратить себя до конца; воспоминание о том, кем мы были в Братстве Розы будет как шпага внутри трости; суть и содержимое…

Через два часа он пошел будить Изерли; все эти два часа он сидел в саду; диком, заросшем, мокром, смотрел, как пасмурный воздух оседает на тонкие ветки, будто серебряная краска; и слушал море внизу; подумал – надо будет спуститься, погулять; а потом прийти и погреть руки о бока Джеммы; тишина была такая, что казалось, будто в воздухе играет саундтрек к «Амели»; он думал, что Изерли будет горячим, слипшимся, как карамель от солнца, будет не просыпаться; говорить «еще чуть-чуть»; но только он коснулся его плеча, как Изерли открыл глаза, будто ждал его; будто они готовились к побегу; собирали вещи; и вот пробил час; и улыбнулся.

– Я придумал, что на обед, – счастливый. – Рыбный суп по-бретонски, он такой рыжий, веселый, с сухариками, салат с ростбифом, пряный рис и баклажанное соте. И шоколадно-ягодный мусс, его вообще готовить пять минут.

– А я думал, у нас будет капуста с сыром, как в «Папском городке», – Тео был рад, что Изерли воскрес; будто напился перед сном витамина С растворимого, аспирина, глинтвейна и наелся шоколадных конфет, и что-то из этого подействовало. – Изерли, скажи, а на пляже бывают мессы? Мне рассказывали, что в Братстве Розы служат мессы на рассвете на берегу моря…

– Тебе рассказывали о Братстве Розы? – Изерли удивился. – Кто?

– Седрик Талбот… он друг ван Хельсинга… и дядя одной моей подруги… от него я, собственно, и узнал – и о Братстве, и дорогу… Дезинформация?

– Утечка, – Тео засмеялся, Изерли тоже, и вдруг отогнул ему воротник. – Что это? – на синяки. Тео дернулся, так близко был Изерли, как пару часов назад Ричи; и то же золото на ресницах; будто внутри них один и тот же сплав.

– Визановские лапы.

Изерли отпустил медленно, глаза его потемнели, как темнеет в комнате, когда на лампу накидывают ткань – читать можно, соседям спать не мешает.

– Надо сказать отцу Дереку, он единственный, кто может ударить его по лицу безнаказанно. Ну, и Папа Римский, наверное.

– А ван Хельсинг?

– О… если кого-то ударит ван Хельсинг… это не разговор, это удар.

– Не хочу даже думать об этом, сразу чувствую себя трусом…. Наплевать, Изерли. Пойдем готовить это… твое баклажанное соте… туда, наверное, нужно очень много баклажанов… вот у меня будет трудовая терапия; а потом я пойду ковыряться в саду. Это про Гессе история? Местный житель шел мимо его дома, писатель сидел и думал, покуривая трубку, местный житель спросил: «отдыхаете?» – «работаю» ответил Гессе; на обратном пути абориген увидел Гессе копающимся в огороде: «работаете?» «отдыхаю» ответил Гессе.

– А точно не какой-нибудь математик?.. Хотя похоже на Гессе. Пусть будет Гессе. Он такой клевый.

– Так что там про мессы у моря?

– График месс у отца Дерека. Он делает нам расписание. Но вообще, обычно такие мессы летом служатся; сейчас довольно холодно и пасмурно; он любит, чтобы мы могли уже бегать босиком, чтобы никто не кряхтел все время, что мерзнет, и не простыл потом, и чтобы был такой восход – знаешь, во все небо, будто флотилия кораблей с алыми парусами…

– А мы доживем до лета, Изерли?

– Зимой все кажется невозможным, – ответил Изерли; и это фраза невероятно запомнилась Тео – раскручивалась внутри, как капля акварели в воде, расцветала, пускала корни, распадалась на цвета спектра; и Тео повторял это себе потом, в черные минуты жизни, и помогало – соберись, это всего лишь зима…

Они пошли на кухню, чистили и резали баклажаны; потом Тео ушел в сад; земля, полная влаги; я совсем не рисую, подумал Тео, я работаю руками, как и хотел; профессия после Третьей Мировой – садовник; весь мир – это дикий сад; потом принял душ; Тео стоял под струями воды, горячими по максимуму, слушал тишину внутри себя и струи, стекающие по телу, как музыку Ханса Циммера; скрипки из моря; Тео опять взял гель для душа Грина; Изерли ему уже пообещал собрание сочинений парфюмерии – Тео ждал, как Рождества; не сомневаясь, что Изерли не просто угадает – он откроет нечто новое и неведомое, путешествие с Кастанедой; а я люблю Изерли, подумал Тео, правда, я его уже люблю; я ему доверяю и беспокоюсь за него – наверное, то же чувствовал ко мне Артур; потом был обед; все собрались, пили сок, чай, кофе, смеялись, курили, хвалили; мыли посуду; потом опять библиотека, Дэмьен, какой же он был чудесный – как белые розы; огромная охапка; снежная; горы, полные облаков; морская пена; перламутр раковины; на середине разговора об Энгре постучался Йорик; коричневый свитер-кенгуруха, облегающий, с капюшоном, большим карманом на животе для обеих рук, и рукава как митенки; классный свитер; и темно-красные вельветовые штаны, и темно-красные кеды – горячий шоколад с малиновым ликером; «расселись, теоретизируете? Фома Аквинский с Альбертом Великим… в часовню, и по-бырому… репетировать… гимны к Великому посту»; в часовне были не все – не было Ричи, не было Изерли, не было Дилана; но все остальные пришли, уже опытные – с кофе в термосах, бутербродами; Грин сидел за органом; и играл что-то нежное, завораживающее; музыкальная шкатулка Дэйви Джонса; сердце пирата; ага, я угадал, обрадовался Тео, сейчас Йорик возьмет линейку; но Йорик был не злой; он просто матерился или хохотал, прыгая по скамейкам; Тео обнаружил в себе вполне пристойный голос – вот что значит петь в душе Coldplay «Viva La Vida» и One Rebublic «Apologize»; ноты он читать умел; Грин показал ему, как распеваться; это было здорово; трудно, непривычно; горло саднило, как руки после первого дня работы в саду; но зато в конце, в награду, Йорик спел им один старинный гимн – за все мучения – без музыки, закрыв глаза; роскошный, барочный, изысканный; и голос его был как червленая парча; гимну под стать; он пел, сжав руки в коричневых митенках на груди, как застенчивая девочка, читающая стихи; и это было невероятно – как из него такого тонкого, как трубочка для коктейлей, шел такой густой, богатый, переливающийся, сильный звук – огромный и величественный, как Нотр-Дам де Пари; он был такой юный, такой красивый, Йорик, и казалось, что он сейчас взлетит, и небо откроется ему во всем своем янтаре; и когда он умолк, никто не захлопал; никто даже не шевелился, пока последняя нота таяла в тишине, будто от дыхания лед на стекле окна автобуса. Йорик открыл глаза, улыбнулся, и Тео пришел в себя; ущипнул себя за руку; это всё правда, он в Братстве Розы, а не умер.

В субботу он опять копался в саду; готовил, исследовал землю; он старался не следить за Изерли; вообще не думать об этом; занимался как можно тщательнее своими делами: садом, планом сада, книгами, разговорами с Дэмьеном; они были совсем другими, не такими, как с Артуром; с Артуром они сидели в «Красной Мельне», а с Дэмьеном – в библиотеке старинного замка, или лазили по лестницам-лианам; у каждой из лестниц было свое имя – женское, в зависимости от коварства – Клеопатра, Лукреция Борджиа, Екатерина Медичи, Мата Хари; они рисковали жизнью, и всё для того, чтобы погулять на пляже, набрать камешков и раковин; все так делали; даже отец Дерек и ван Хельсинг; другой путь на пляж был далеко от замка, в нескольких километрах – долгая пологая тропа; так что все пользовались «девчонками». Это было восхитительно, как только в юности бывает – балансировать на развалившихся в труху ступеньках, цепляться за растения, в кедах, джинсах подкатанных, рубашке мокрой, свитере, куртке соленой, и земля под ногтями не выводится, всё; с Дэмьеном дружить как идти к Темной Башне – настоящее приключение, настоящая романтика; будто открывать с кем-то кафе, теорию Большого взрыва или новый пролив. Тео нарисовал его портрет однажды, набросал черным мелом, пока тот сидел, читал Аврелия Августина «Исповедь» в поисках эффектных цитат для какого-то своего эссе, – за считанные секунды, будто вытащил из огня: наклон головы, нос, свет на щеке, тень от ресниц, рука, волосы, белая рубашка; думал, разучился уже, но рукам как будто только отдых и требовался; все линии были точными и легкими, танец прима-балерины. Это обрадовало Тео безмерно – легкость; потом он нарисовал Роба и Женю; полную раскладку боя; будто для фильма вроде «Гладиатора» комикс; картинок сорок; добавил немного акварели; им понравилось; и ему тоже; он раньше не пробовал рисовать так много движений – резких, страстных; «Кармен» Бизе; только движения; одни спецэффекты; он повесил все листы на стену, над кроватью; и портрет Дэмьена; рядом с портретом Каролюса, который он привез и повесил первым; и еще, что отвлекло его от Изерли – письма – от мамы, Сильвен, Матильды и Артура. Здесь был интернет, отличный, но они все написали ему письма от руки; запечатали в конверты и дошли до почты; это тоже было восхитительно. У Сильвен в письме оказалось еще семь писем – от детей из хосписа, и их рисунки; их Тео тоже развесил в своей келье; мама писала простые волшебные вещи – про погоду, приход, покупки, и еще про то, что его комнату никто не трогает, она только пыль вытирает, и иногда спит на его кровати, в одежде, поверх покрывала – скучает очень; и что на велосипед его, «Снежок», тоже никто не покушается. Их с Сильвен письма пахли булочками с корицей, Тео сидел и нюхал их, и улыбался еле-еле, будто засыпая, растроганный. У Матильды было большое письмо, листы, специально купленные – желтоватые, толстые, атласные – у меня все хорошо, котенок подрос, он классный – ласковый, умный, красивый и независимый; кого-то он мне напоминает; смайлик… в письмо она вложила фотографию – себя с котенком; домашняя такая фотография, в пледе, толстючем свитере со снежинками, подкатанных джинсах, в полосатых носках; нос красный, будто она простыла и натерла нос салфетками, сморкаясь; такая живая; Тео она понравилась безмерно, но вешать фото не стал; оставил в конверте; письмо Артура было отпечатано на машинке; Артур ей пользовался иногда, старенькой, портативной, маленькой, красной; вещь-в-себе, свежее яблоко; Артур писал о новых фильмах и книгах, что стоящего из новинок, спрашивал, прислать ли дисков, книг, передавал привет от Алины – официантки «Красной Мельни».

И было так хорошо – будто ты бегал весь день по делам, все успел по списку, и можно упасть на диван лицом в бархат обивки, и вообще не двигаться; Тео работал в саду, сад уже приобретал черты, как статуя; и вдруг услышал звук подъезжающей машины; была суббота; по звуку – не джип; и не «феррари» ван Хельсинга – черная, гоночная, и не машина отца Дерека – серебристая «тойота», практичная, простая; это кто-то посторонний; разбитый грузовик. Тео разогнулся, закряхтел, засмеялся сам себе – он был в восторге от себя в роли садовника-первопроходца; и прокрался на кухню, изображая Джима Керри в «Маске», как Маска крадется по коридору мимо квартиры хозяйки дома, и скрипит каждая половица; точно – грузовик, старенький, синий, разбитый, маленький, встал не у парадного входа, а объехал Рози Кин, к заднему двору, где рубили дрова для каминов; Тео спрятался за дверью, ощущая себя заговорщиком, герцогом Гизом, Гаем Фоксом.

– Привет, Джон, – сказал Изерли; день был не ясный, но и не пасмурный, кружевной такой, нижнее белье, ванна, полная пены; он был красивый, Изерли, в темно-зеленых брюках, в синей рубашке, темно-зеленом свитере, манжеты и воротник рубашки поверх, синие кеды, джинсовые, маленькие, будто Изерли тринадцать лет, ладошки, дубовые листья, а не ступни; некий Джон привез оливковое масло, и вытаскивал его сейчас в бидонах на песок двора.

– Здравствуйте, мистер Флери. Мисс Беннет передавала вам привет.

– Кто? – голос Изерли словно надломился, вот это «кто?» и все, он больше ничего говорить не сможет, приступ астмы; вот оно, понял Тео, внезапно, будто судорогой ногу дернуло, в кино страшный кадр – труп – при вспышке молнии – и опять темнота; вот черт, ну зачем меня понесло подслушивать. Ричи будет бить меня головой об стену, пока вместе с зубами из меня не вылетит это имя.

– Изобель Беннет, вы с ней на рынке разговаривали.

Изерли молчал. Воздух запах черносливовым вареньем.

– Ммм… да, помню… милая девушка.

– Самая красивая девушка в городе, мистер Флери.

– Да?

Тео не видел лица Изерли, он стоял к нему спиной, неподвижный, тонкий, как изваяние Девы. Джон же говорил и разгружал грузовик.

– Но парня у нее нет.

– Принца ждет? – Изерли сказал это не язвительно, а просто, буднично, бесцветно, будто они о качестве масла говорили; или о погоде; надо же о чем-то разговаривать.

– Ну, она достойна принца. Готовит, шьет, весь дом держит. А парней она просто за людей не держит – у нее отец и три брата старших, она парней как яйца бьет, на омлет.

– А мамы у нее нет? – голос Изерли не менялся – серый, твидовый.

– Умерла; от пневмонии; Изобель тогда совсем маленькая была; годика четыре; но уже тогда всем домом командовала. Она, знаете, на язык острая, и добрая притом. Не всем она по душе, но те, кто ее любит, готовы ради нее на край света… И она готовит потрясающе. Говорит всегда, что мечтает быть хозяйкой маленького кафе в Провансе, чтобы кормить всех – от голливудских звезд с Каннского фестиваля до работяг с виноградников, как ее братья… когда она готовит свое рагу из ягненка с чесноком, то запах на квартал стоит; они еще в центре живут – на площади, напротив аптеки, большой дом с красными ставнями; и весь город идет и принюхивается, и завидует братьям Беннет…

– Джон, пожалуйста… – перебил Изерли, Тео прямо увидел, как он поморщился, как от резкого звука. – С маслом все? – он рассчитался, достав из кармана пачку наличных.

Фермер взял деньги, пересчитал, кивнул, довольный.

– Я к тому… – прочистив горло, сказал он. – Что вы ей нравитесь. А это плохо.

– Я знаю, – ответил Изерли все тем же скучным, как урок в школе, голосом.

– Ну ладно. На следующей неделе привезу вам оливки.

– Спасибо, Джон, – Изерли помахал ему рукой, потом сунул руки в карманы, как Том Сойер на старых черно-белых иллюстрациях, воплощение беззаботности, прогулянной школы, смотрел, как грузовик разворачивается и уезжает. Потом обернулся. Увидел Тео.

– Привет, Тео.

– Привет, Изерли. Извини, я… руки собирался помыть, – показал на колонку.

– Да хоть ноги, – спокойно ответил Изерли, достал сигарету, прикурил. – Можем чаю попить, если хочешь… У меня там шоколадные конфеты есть.

– Хочу. Дашь? – он кивнул на сигарету и показал свои честно грязные руки.

Изерли прикурил ему вторую, свою розовую, сунул ему в рот, они стояли и молчали. Тео подумал – он знает, что я все слышал, он знает, что Ричи из меня этот разговор вытянет, но ему все равно. Он не боится ни меня, ни Ричи. Он боится того, что внутри него. Боится заглянуть туда – как ребенок в шкаф; там или дверь в Нарнию, или скелет; или просто старое пальто, три штуки, и винтажное платье от Диора, бабушкино…

– А я думал, ты все на рынке покупаешь.

– Ну что ты? Там я просто ищу всякие классные штуки… как вы с Дэмьеном – в книгах – вдохновение. А масло, муку, овощи все – оптом; фермеры сами привозят.

– А потом сплетничают у себя на кухне?

– О чем? В этом городке живут довольно приятные люди, – Изерли пожал плечами. – Фу, ну и дурак ты.

Тео засмеялся, таким милым был Изерли, как диснеевская зверушка.

– А можно я с тобой как-нибудь съезжу на рынок?

Вот сейчас все поймет. И стукнет сковородкой, когда я ему буду помогать готовить обед, чистить картошку, оттащит бездыханное тело на край обрыва, и столкнет…

– Встанешь в пять утра?

– Встану. Я люблю раннее утро.

– Я тоже. Ну… посмотрим, – иронично, будто Тео уже напортачил когда-то; покрасил стены не в цвет слоновой кости, как просили, а в бледно-розовый; и искренне удивился, что перепутал краски; Тео понял, в чем заключается система наставничества в Братстве – тебя держат на расстоянии от всех тайн; личных и мироздания; пока ты не обретешь свои, пытаясь выяснить чужие. «Ну… посмотрим» – это звучало чудесно; настраивало на очередное приключение; на нарушение запрета, как в сказках. Тео отмыл руки, они пошли, попили чаю; конфеты были в золотых обертках и черных кружевах; такие обычно дарят начинающим оперным дивам.

Вечером, после мессы и ужина, завтра, сказал Изерли, уберем все елки, сил уже нет, уже осыпаются, Тео сел писать письма – маме и сестре; рассказал, что делает сад; маме начертил примерный план; рассказал немного о Дэмьене – мама переживала за его неоконченное среднее образование; но прямого – «может, надо было сначала школу закончить» – у нее в письме не было; так что Тео расписал ей их с Дэмьеном занятия литературой и искусствоведением, ван Хельсинга, что он ведет математику и физику, он астрофизик по образованию, – Дэмьен у него учится уже с полгода; а Тео дали неделю на акклиматизацию, но учебники уже наготове; еще один брат – Ричи – дает химию и основы медицины, а отец Дерек – латынь, греческий, историю, географию и богословие; сам Тео был в ужасе – не представлял, как это все поместится в его голову и дни; так что не переживай, мам, здесь Хэрроу; через сестру передавал привет всем детям, откомментировал все рисунки; нарисовал каждому – что-нибудь из Братства – лестницу-лиану, скамейку с видом на море, башню Рози Кин; и не знал, о чем писать Артуру и Матильде; не потому что ничего не происходило, а потому что не знал, нужно ли это вообще – писать им письма; и решил сходить к Дэмьену, спросить совета. К вечеру погода испортилась, и окна дрожали от надвигающегося с моря мрака; Тео постоял чуть-чуть в холодном, пахнущем мокрыми камнями коридоре; свет мигал, будто в фильме-катастрофе; комната Дэмьена была в конце коридора, самая последняя; он жил рядом с Диланом; Дэмьен, Дилан, Ричи, Тео, Роб – так шли их комнаты; а в соседнем коридоре жили Грин, Изерли, Женя и Йорик; из комнаты Ричи доносилась музыка; французский рэп; тяжелый и энергичный, будто кто-то с дробовиком и пылающим мечом идет по нагретым крышам машин в пробке, убивать демона, такой Константин; Тео замер на мгновение возле двери мучителя; и присел на коленки в ужасе, что сейчас кто-нибудь выйдет из своей комнаты в туалет и обнаружит Тео в совершенно нелепой позе; позорящей не то что джентльмена и рыцаря; просто хорошего человека; в замочную скважину он увидел Ричи, тот сидел на каменном полу, полуголый, в одних джинсах, босиком; у него были татуировки – на груди, где сердце – очень красивый крест, на левой руке, на предплечье – какая-то цитата на латыни, обвившая руку, как восточное украшение; тело у него, как и лицо, совершенное, золотое и белое; только крыльев ему не хватало; ангелу; он молился с закрытыми глазами, сцепив руки с жемчужными четками на коленях; Тео подскочил и быстро пошел по коридору, к двери Дэмьена, с пылающими щеками; будто увидел не молящегося человека; а девушку в чулках, в красном нижнем белье, пинап. Постучался к Дэмьену; «входите!» крикнул тот; Тео открыл дверь; он еще не был у Дэмьена; комната его была полна книг; все стены – в полках, от пола до потолка; на окне тоже лежали книги, и на полу, и под кроватью, и на двух креслах, и на столе, только в том, что сидел Дэмьен, кресле, третьем, был Дэмьен, и в камине были дрова.

– А куда ты одежду складываешь? – спросил Тео вместо «извини, что вперся…»; одевался Дэмьен не как сумасшедший ученый; а с удовольствием – хорошие рубашки, галстуки полосатые, английские, пиджаки и брюки от Барберри; кашемир, вельвет, батист и шелк.

– К Дилану, – Дэмьен махнул рукой в сторону соседней комнаты, – у него места много, потому что у него еще комната-подвал, обитая шелком, которую он в фотолабораторию превратил. Я ему не мешаю, он вообще меня не замечает, и того, что я у него переодеваюсь, думает, наверное, что я плод его воображения, – засмеялся. – Что это у тебя в руке, письма? Что-то случилось?

– Хотел с тобой посоветоваться, – Дэмьен снял книги с одного кресла – они оба были коричневыми, как плюшевые медведи, и такими же мягкими и пыльными, – стопку книг, Тео понял, что те, что в пределах стола, разложены по тематике; из кресла, например, Дэмьен вытащил французских сюрреалистов – от Превера до «Принцессы Ангины». – Писать ли письма двум друзьям? Артуру, редактору «Искусства кино», мы с ним жили… ну, не в том смысле… мы были как братья – говорили об искусстве, смотрели кино, ходили по вечеринкам и магазинам; нет, не братья, как подружки, наверное… – Дэмьен улыбнулся, хлебнул чаю – он пил его не из кружки, а из тамблера «Старбакс», рождественского, красного с белым; чтобы не остывал быстро, понял Тео, в Рози Кин было холодно.

– Ну, напиши.

– А что?

– Ой, ну ерунду какую-нибудь, чтобы потом потомки читали, как «Полеты в одиночку» Роальда Даля. Экзотику местную.

– А еще есть девушка…

– Если ты об этом думаешь, тебе здесь точно не место.

– Вот спасибо. Я еще ничего не сказал, а ты в меня уже камни кидаешь. Здесь – это в твоей комнате или в Братстве вообще?

– Ну… а зачем человеку Бог и лекции по кино и прерафаэлитам, если он влюблен?

– Дэмьен! – Тео вдохнул, чтобы успокоиться; он даже не понял своей злости, такой быстрой, как кипяток, хлынувший внезапно из не отрегулированного крана; ну подумаешь, любовь. – Я никогда не влюблялся. Правда. Любовь для меня не ценность, потому что я не знал ее. Все, что я знаю о любви – все из книг. И фильмов. Голливудских. Я абсолютно испорчен.

– Я тоже, – Дэмьен улыбнулся обезоруживающе, подпер подбородок ладошкой, и стал прекрасен, как самое красивое стихотворение про любовь, – как жаль, подумал Тео, что его улыбку нельзя материализовать – чтобы выпускать ее в небо при угрозе войны, как стаю голубей – желание смерти у людей проходило бы сразу же, как головная боль от таблетки аспирина. – Она была маленькой спичкой, юной и стройной спичкой в красном платьице скромном. Но однажды она случайно задела шершавую стенку и мигом вспыхнула ярко, и первому встречному щедро она отдала своё пламя – юная стройная спичка в красном платьице скромном (теперь оно стало чёрным). Лежит она в куче пепла среди обгоревших спичек, брошенных, жалких, потухших. О, если бы принц заметил юную, стройную спичку! Но у принца была зажигалка. Жан Дипрео. Бельгийский поэт.

– Про спички я тоже знаю. Три спички, зажженные ночью одна за другой: первая – чтобы увидеть лицо твое все целиком, вторая – чтобы твои увидеть глаза, последняя – чтобы увидеть губы твои. И чтобы помнить все это, тебя обнимая потом. Непроглядная темень кругом. Жак Превер.

– А еще есть шекспировские сонеты. И прустовские километровые конструкции. Кроме этого, ничем не могу тебе помочь.

– Да я сам себе не могу помочь. Девушка в меня влюблена.

– Тогда не пиши. Лучше не пиши.

– Но ей будет больно.

– Прочитает хорошую книжку, и станет легче.

– Ты циник что ли?

– Нет, я просто правда так думаю. Нам же с тобой помогает.

– Есть еще горячий шоколад и новая одежда, – пробормотал Тео.

– И песенка какая-нибудь классная, – серьезно продолжил Дэмьен.

– И фильм опять же.

– И Дева Мария. В конце концов, она самая красивая женщина на Земле.

– Да… Дженна Джеймсон, прощай.

Дэмьен не понял, о чем говорит Тео. Чистый, как озеро из старинной китайской поэзии. Тео вздохнул.

– Скажи…

– Опять про девушек?

– Нет. Про Ричи…

Тео думал, что Дэмьен пошутит: «ой, давай лучше про девушек», но Дэмьен взглянул на него мельком и отвел глаза, будто ему и не хотелось говорить чего-то, но его попросили, и вот теперь он испытывает неудобство, неловкость, будто ему надо сосредоточиться на контрольной, а несрезанный ярлычок с водолазки царапает ему шею.

– Он хороший, – сказал Дэмьен, – ведет себя, как персонаж из Тарантино, но все будет нормально. У Ричи своя партия; он играет белыми, и всегда выигрывает.

– Я тебе еще ничего не сказал.

– И не надо.

– Ну, пожалуйста, Дэмьен. Я чувствую себя… странно… мне нужно прямо к психоаналитику.

– Просто прими «Ричи все делает как надо» как аксиому.

– Поверить как Гарри Поттер Дамблдору?

– Верно, – Дэмьен опять улыбнулся; Тео стало и вправду легче, а вдруг у него просто паранойя; это же Братство Розы; может, его просто проверяют – свой-не свой; а поскольку правил все равно не знаешь, не угадаешь, проще быть собой… красивым, юным, гениальным, вредным.

Матильде он решил отправить фотографию моря. Попросил сделать Дилана – впервые практически к нему обратился, не считая фраз за обеденным столом и мытьем посуды; Дилан кивнул и сунул ему на следующее утро под дверь невероятной красоты снимок – солнце, выглянувшее на секунду, залило все море ослепительным светом – не рябь, не солнечные дорожки, не огоньки, будто платье в пайетках; а сплошной свет, такой прозрачный, будто это воздух сияет, будто в нем вот-вот материализуется все войско небесное; настоящее волшебство; горы и море сквозь сияние – хотелось прикрыть глаза ладонью. «Я нашел ее! Что? Вечность. Она там, где море сливается с солнцем».

И вот прошла неделя – отец Дерек дал ему пару контрольных, чтобы проверить уровень; и день Тео наконец-то оказался расписан: после завтрака час он занимался садом, цитируя себе Элюара: «Этот сад выходил на море…»; он заказал себе даже специальную одежду для сада – джинсовый комбинезон с кучей карманов, черные футболки, резиновые сапоги в клетку; потом принимал душ, потом слушал с Дэмьеном лекции ван Хельсинга или отца Дерека в библиотеке; Изерли приносил им какао, с шоколадными бриошами, или чай с тостами с плавленым сыром и ветчиной; потом Тео помогал Изерли готовить обед, потом был сам обед; еще час сада; потом, перед файф-о-клок, лекции читали они с Дэмьеном, или слушали Ричи, а вот потом Тео занимался, чем хотел. Чаще всего это был опять же сад, библиотека, занятия музыкой, пением с Йориком и Грином, или «уроки старого доброго насилия» с Женей или Робом – они учили всех стрелять по банкам, драться – у Роба, выяснилось в разговорах, был пояс черный по карате, – и фехтовать; фехтовать Тео понравилось, он чувствовал себя таким живым с мечом в руке; такого он еще не переживал – силы и ярости, поднимавшихся изнутри, из подсознания, сверкающих, ослепляющих; теперь-то все стало понятно про религиозные войны – это просто удовольствие, страсть, спорт, как бокс или футбол. Еще можно было играть с Женей и Робом в бильярд или пинг-понг; эти двое устроили в замке шикарный спортивный зал, огромный, зеленый, бархатный; с полом из темного дерева скрипящего, и с мягким желтым светом; со стенами сплошь в старых киноплакатах; в шкафу из орехового дерева под стеклом куча старинных винтовок и карабинов; гантели, пара тренажеров, боксерские перчатки винтажные, красные, черные, на выбор, кожаные, мешок и две груши; потолок в бильярдной был беленый, низкий, и кии натирали, просто подняв их к потолку и покрутив об побелку. Еще можно было просто гулять возле моря, слушать его, дышать полной грудью; или лазить по замку, по развалинам, с папкой листов, карандашами и термосом. И Тео много гулял – и рисовал; сам воздух сводил его с ума – влажный, мягкий, ароматный, будто черника. А еще можно было кататься на лошадях; в Рози Кин было две лошади – Пош-Спайс и Скэри-Спайс, мы потом хотим еще трех докупить, объясним ему Женя, и назвать их Бэби-Спайс, Спорти-Спайс и Джинджер-Спайс – у нас будут все Spice Girls; вороные, атласные, прекрасно объезженные, ручные просто; но Тео пока не решался; он уважал лошадей безмерно, они казались ему ангелами, тибетскими мудрецами; он приносил им яблоки, помогал Робу и Жене иногда прибираться – еще одна их вотчина, конюшня: теплая, роскошная, деревянная, под Дикий Запад, окна в переплет из разноцветных стеклышек, сено по колено, кожа повсюду, бочки с вином и старинным порохом; и мог часами смотреть, как лошади играют на пляже; как Роб и Женя с ними забегают по пояс в море в солнце; чтобы спуститься на пляж, они шли по берегу больше километра – примерно в таком расстоянии от замка начинался тот пологий берег; и иногда Тео шел с ними. Но больше всего мальчика восхищало море – оно было теплым, как в ванне, с белоснежным светящимся песчаным дном; Тео обожал стоять в нем, подкатав джинсы до колен, и ощущать, как песок засасывает его ступни; и как волны накатывают, толкают, как толпа в метро; и голова кружится, как от нескольких туров вальса; у вас же в Гель-Грине тоже море, спросил однажды Дэмьен; ледяное, ответил Тео, и берег каменистый; в нем запрещено купаться; зимой лед стучит об камни; а здесь… я впервые в жизни вошел по колено в море…

Ван Хельсинг преподавал хорошо – не просто законы и формулы, а партии игры в бисер; Дэмьен, которому математика раньше причиняла исключительно душевные страдания, начал учить в Братстве Розы с азов и физику, и алгебру – чуть ли ни с арифметики; и химию; и получал массу удовольствия от открытий. Тео же восхищал сам ван Хельсинг – в дорогущих водолазках, черных, коричневых, мягких, как женские волосы, на прикосновение; или в приталенных белых рубашках, только развязанной бабочки не хватает; рукава закатаны; красивые руки, часы; на которые он поглядывал постоянно, будто за дверью библиотеки его ждали дела аля Джеймс Бонд – спасти мир; и при этом рассказывал все-все, терпеливо отвечал на вопросы Дэмьена; спустя много лет, после Братства, когда Тео видел формулы, на доске или в книге, он закрывал глаза и слышал голос ван Хельсинга – человека, про которого говорили, что он профессиональный убийца – этот человек объяснял им математику – и голос его, глубокий, сексуальный, вишневый, для Тео и был математикой. А самым чудесным, как Рождество, были занятия астрономией – им с Дэмьеном купили по телескопу; и в одной из башен они оборудовали маленькую, «карманную», как называл ее ван Хельсинг, обсерваторию; когда они в первый раз поднялись на башню, поставили телескопы, и Тео увидел в них трепещущие, как от дыхания – ведь они так близко – звезды, ван Хельсинг был тронут его восторгом и процитировал неожиданно детское: ««У звезд вместо рук лучи, звезда – это дальний друг, протягивающий в ночи друзьям своим тыщи рук. Они не могут согреть, они не могут пожать, лишь могут во тьме гореть, лишь могут вдали дрожать. О чем говорят они, когда нам уснуть невмочь? О том, что мы не одни и в самую темную ночь»; я читал его на елке у Талботов-Макфадьенов, стоя на стуле, такое хорошее, правда? только автора я не помню, – улыбнулся. – А Седрик читал про Великий Поход; о, Боже мой, когда-то нам было по пять лет»; «я знаю-знаю про Великий Поход, – запрыгал Дэмьен, – «но была на том Великом корабле маленькая-маленькая дырочка»; а я в пять лет на елке в детском саду читал Жео Норжа: «Паучок в моем саду тянет нитку взад-вперед. Паучок в моем саду паутинку ткет, ткет. На рассвете в саду зайду: Что поймал, паучок? – Падающую звезду! Падающую звезду!»» «ну, хорошо, – сказал Тео, – теперь я, но взрослое – Рильке, мой любимый, простите: «Ужель я позабыл, что неба свод не внемлет нам в торжественной пустыне, и что звезда звезду распознает лишь как сквозь слезы в этой тверди синей? А может быть, и мы здесь в свой черед кому-то служим небом. Тот народ глядит на нас в ночи и нам поет свою хвалу. Иль шлют его поэты проклятья нам. Иль плачут одиноко и к нам взывают, ибо ищут бога, что где-то рядом с нами, и с порога подъемлют лампы и молитв слова возносят – и тогда на наши лица, как бы от этих ламп, на миг ложится невыразимый отсвет божества…». Но это я не в пять лет выучил, конечно… в пять лет я, наверное, что-нибудь из Боба Дилана цитировал, с подачи братьев: «мы счастливы этой ночью, прогуливаясь по зимней сказке…»». Порой «поглазеть на звезды» поднимались все ребята – огромный атлас звездного неба у кого-нибудь, у Йорика или у Роба, на коленях, все в свитерах и куртках, в митенках, все курят, и пьют чай из термосов.

Отец Дерек был строгим и требовательным, как капитан полярной экспедиции; он задавал им кучи переводов, списки книг, обязательных для прочтения, были с километр; Тео перестал читать то, что хочется, и читал только то, что надо; комната его почти так же обросла книгами, как и Дэмьена, и они только и бегали туда-сюда со стопками и черновиками по коридорам; отец Дерек давал им еще разные задания, потому что Тео в классических языках отставал от Дэмьена на несколько световых лет; так что никакого разделения труда и списывания; на лекции же «братьев для братьев» приходили все – Тео больше всего любил лекции Ричи, несмотря на натурализм – они были сказочно-страшными, да и хорошее знание анатомии художнику не помешает; из-за учебы Тео и Дэмьен почти выпали из жизни Братства, и эти лекции были поводом со всеми повидаться – когда все смотрели «оскароносное» кино после ужина в гостиной, они с Дэмьеном всё равно сидели с Аристотелем в оригинале, или Плинием Младшим, или Вергилием, или Фомой Аквинским в углу; или писали конспекты по истории картографии. Карты поразили Тео – старинные карты, не репринты, а настоящие, оказывается, семья отца Дерека их коллекционировала; в их владении находилась самая уникальная в мире коллекция карт; брат его – известный эксперт по картам – для музеев, полиции и аукционов; они были такие хрупкие, пестрые, как осенние листья; и красивые, как отполированные морем камни. География и история «от отца Дерека» были прекрасны – как хорошо поставленный Вагнер; Тео казалось, что они в настоящем университете – занятия шли по неделям – первой-второй; по первой неделе: математика, история, география, лекции Ричи; по второй: богословие, греческий, латынь – слепленные в одно, как пудинг; чистой детской радостью были всегда физика и астрономия; все прочее давалось потом – за плохо-слабо сделанную работу Дэмьен и Тео отжимались по тридцать раз или бегали вокруг Рози Кин на время; или мыли крыльцо и ступени, или подметали все дорожки в саду, который не участок Тео; «какие же вы дохлые, – объяснял свой садизм отец Дерек, – вас нужно подкачать не только умственно». После таких «подкачек» часто Дэмьен и Тео вошли в практику «лежачие лекции»: они лежали на полу, на ковре, потому что элементарно после очередной пробежки дрожали ноги, и сил не было как-то сидеть, голова к голове, задрав ноги поудобнее куда-нибудь, на табуретку у полки книжной, закинув руки под затылок; и слушали «Критику чистого разума» Канта или «Римскую историю» Марцеллина; просто тексты и потом вопросы по тексту – отец Дерек читал им сверху вниз, из кресла, и курил трубку – роскошный английский табак без примесей ароматических, ничего пошлого; это был его секрет – он тоже обожал курить; но священнику вроде как не пристало; «мы никому не расскажем» – чудесное время: секретов и открытий; уроки латыни и философии, после которых хочется в душ, шутили они с Дэмьеном… Дни недели превратились для Тео в цвета радуги – пятница, суббота и воскресенье, свободные от занятий, казались теперь Тео такими сакральными, яркими – красными, оранжевыми, желтыми; а еще он по-прежнему рисовал и делал сад – это было самым важным; будто он ждал ребенка, или выхода книги. Пришли заказанные им саженцы, подкормки и справочники; и книга Рассела Пейджа «Воспитание садовника» – мама вспомнила; её любимая, 1962 года издания книжка на английском, букинистическая, зачитанная; он закончил план сада, такой простой, в стиле Катоновского трактата «О сельском хозяйстве» – природный: фиалки, все розы, розмарин, акант, плющ, бук; теперь дело за воплощением; он чувствовал себя Кеплером – слушал музыку сфер.

В одну из пятниц его разбудил Изерли; сел на кровать, смотрел несколько минут, а потом тронул за плечо; Тео сразу открыл глаза, будто и не спал вовсе, а подслушивал, что же сделает Изерли – разбудит-не разбудит; на самом деле, он спал крепко, без снов, как с долгой дороги; просто вставал Тео теперь легко, тело стало другим – послушным и гибким, акробатическим, в телесном, с блестками, трико; «ты уже оделся?! мы опаздываем?!» – Изерли был в пальто, в черном свитере, воротник рубашки и манжеты – цвета топленого молока; черные вельветовые штаны, черные итальянские ботинки, классные, неброские, почти кеды, будто не на рынок шел, а в кино с девушкой, на премьеру «Бесславных ублюдков» каких-нибудь – Тео подскочил и покраснел, медленно, будто в крепкий чай вливали тоненько молоко: «отвернись, я… сплю без одежды»; Изерли закрыл глаза; «одевайся… не паникуй, мы никуда не опаздываем» «откуда ты знаешь? я тут носки ищу, а там, может, лучшие помидоры разбирают» Изерли засмеялся; Тео надел в мелкую клетку – черную, коричневую, бежевую – рубашку, черный в коричневую поблескивающую полоску галстук, черный пуловер с треугольным вырезом, темно-коричневую куртку с клетчатой подкладкой, замшевую, мягкую-мягкую, как плед, рукава ее закатывались аж до плеч; и черные вельветовые штаны, немножко другого кроя, не как у Изерли, более радикального – узкие, с кучей карманов, и швы будто наружу; и кеды коричневые; они с Изерли смотрелись, как братья – Изерли старший, Тео младший. «Тео… ты выпендрежник… тебя, наверное, в темноте разбуди, под звуки воздушной тревоги, ты и тогда оденешься, как на фотосессию для девчачьего журнала?» Тео не обиделся: «ну… да, это навык; доведенный до автоматизма; со стороны вроде помешательство, но для меня жизненно важно; для меня это как… знаешь, некоторые женщины специально тренируются губы красить на ходу; и куча народу умеет в темноте надевать контактные линзы. А кофе мы пить не успеваем?» «Я взял с собой термос с горячим какао; а кофе там попьем; там продают классный кофе – ореховый латте; и булочки разные, и пирожки, и кексы; я люблю тамошние пирожки с яблоком и корицей» «О, звучит здорово; знаешь, квартира моих родителей находится над одной из самых старых булочных города; там уже в четыре утра начинают готовить хлеб и булочки; у нас дома все вещи пропахли корицей, ванилью, тмином…» – вот и разгадка запаха Тео; Изерли улыбнулся; разгадка ему понравилась; как Шерлоку Холмсу – изящное мошенничество, Союз Рыжих. Они вышли тихо-тихо, чтобы никого не разбудить; утро было ясное, прохладное, как чистая вода; пели птицы вовсю; Тео вдохнул воздух полной грудью; вспомнил, как катался на велосипеде сто лет назад по утреннему городу; над морем висел легкий белый туман, искрящийся на солнце, словно белая вуаль, полная пайеток. На заднем сиденье джипа лежала гора льняных сумок; это для чего, спросил Тео, он с такими иногда ходил в университет, набивал под завязку книгами и папками с бумагой, для покупок, ответил Изерли; ооо, да мы по-серьезному идем, с «золотой «визой», пошутил Тео.

Рынок потряс его воображение; это роман Эмиля Золя; в идеальном его воплощении, идеи рынка из платоновского мира идей; в нем проснулся такой же азарт, как и в Изерли – все пробовать, трогать, нюхать; он сам накупил килограмм слив, золотых и огромных, как старинные английские гинеи; и лопал их прямо из пакета; «надеюсь, мой желудок меня не подведет» пошутил мрачно; фермерши смотрели на Тео в изумлении – если Изерли казался им принцем из классического балета, эдаким Зигфридом, Альбертом, заставившем страдать бедную девушку, то Тео, совсем юный, точно из сказок, мальчик-фея; таких красивых детей в Шинейд не водилось; «это ваш брат?» прямо спросила одна; «да» ответил Изерли, «и он тоже монашек?» «ну, почти» ответил Изерли; видимо, уход в монахи у этих женщин связывался с чем-то вроде кастрации; фермерша чуть не расплакалась – да куда же это мир катится, что происходит с девчонками, что такие парни не желают иметь с ними дело; завернула в промасленную бумагу Изерли и Тео две огромные слойки с клубникой в розмариновом меду; «возьмите, покушаете там у себя»; и отказалась от денег; «она, наверное, подумала, что наша жизнь – сущий ад; испытания и терзания; ну, не будем ее разуверять; правда? пахнет чудесно; может, возьмем по кофе; ты обещал мне кофе; и захомячим?» – «сейчас, еще по овощам пробежимся» – Тео понял, что Изерли в своем каком-то пространстве; поднял голову и встретился взглядом с очень красивой девушкой; в легком пальто цвета кофе с молоком; в вязаном сером платье с капюшоном, классных винтажных туфлях – серых, с круглыми носами, с застежками вычурными, что-то из семнадцатого века – король-Солнце, свежепостроенный Версаль; вокруг головы у нее была корона из кос, в два ряда, толстых, с запястье толщиной; цвета молочного шоколада; и сама девушка будто произведение кондитера; или я так есть хочу, подумал Тео, что она кажется мне съедобной, нестерпимо вкусной, марципановой, с цукатиками, фисташками, черносливом; девушка смотрела на них и улыбалась так тепло, будто они были постоянными посетителями ее кафе-мороженого или магазинчика детских книжек.

– Изерли, вон та девушка сейчас с нами поздоровается, – шепнул он Изерли. – Я чего-то не знаю? Мы с ней здороваемся? Она продает тебе те огромные оливки? Или клубнику?

– Какая? – Изерли поднял голову; выглядел он совсем как Дилан – спроси его, который час, он ошалеет от сложности вопроса – в его голове Первая Мировая война и Гийом Аполлинер, а тут… время какое-то…

– Вон та, ой, она к нам идет. Бежать? Или улыбаться до боли в челюсти?

Но Изерли ничего не успел ответить – Изобель уже рядом.

– Здравствуйте, Вы сегодня не один? Я – Изобель, – и протянула руку Тео, не стремительно, не феминистски, я тоже мужик, я тоже жму руку, а так приветливо, даже… соблазнительно, будто хотела коснуться его под любым предлогом. Тео вежливо переложил пакеты с покупками на один локоть, и пожал ей ладонь – потрясающее прикосновение, будто к теплой шелковой постели.

– Я – Тео.

– Вы похожи на братьев, – заметила она. Голос у нее как у Анны Нетребко, богатый, чистый, река, полная луны, в которой тонут от восторга пьяные средневековые китайские поэты.

– Нам уже сказали, – ответил Тео. Изерли стоял остолбеневший, как змей укушенный; черной мамбой какой-нибудь; Тео понял, что придется ему помогать; вот во что влип Изерли; в чью-то любовь; знакомо.

– Извините, что подошла к вам, не удержалась, любопытство кошачье.

Изерли пришел в себя и рассердился.

– Если у Вас дома альбом с вырезками про меня, то Вы знаете, что Тео не мой брат.

Бог мой, а разговоры-то у них далеко пошли, подумал Тео. Изерли злится, как после полугода свиданий-динамо. Но Изобель просто улыбнулась – совершенно завораживающе; будто не перед двумя мальчишками стояла, а смотрелась в зеркало, одна, в огромное, в роскошном вечернем платье из вишневого бархата, и примеряла к нему украшения, одно другого изысканнее и тяжелее.

– О, Вы еще не пили кофе, свой любимый ореховый латте, настроение у Вас ужасное. Что скажете насчет кофе, Тео? Дама платит. Или я вас скомпрометирую?

Она подняла бровь – так, как это умел отец Дерек – одну, вызывающе и элегантно, старый Голливуд. Она понравилась Тео – она не маньячка, как это, наверное, кажется Изерли, ей просто нравилось его дразнить, потому, что кроме как вызовом, перчаткой в лицо, ткнув острием в ребро, его никак не расшевелить; и не совсем девчонка-одна любовь в голове; как Матильда; в ней была не только любовь; в ней была жизнь; самый ее вкус, то самое «карпе диа»; столько жизни, как только на кухне бывает; когда готовят на Рождество или на Пасху сразу десять блюд – все рядом, все перемешивается – тесто для пиццы, зелень, бекон, сливки, птица, соусы, горчица, маринады, приправы, коньяк, кокосовая стружка, мед, голубой сыр…

– О, женщин мы не боимся, – ответил Тео бодро, он понял, что им нужно помочь – Изерли, абсолютно белому, алебастровому, будто ему корсет жмет, и он вот-вот упадет в обморок, и девушке, которая затеяла совершенно безнадежное дело, влюбить в себя Изерли – как остановить американские беспилотники в полете на антидемократический режим. – Мы до них снисходим. Где там Ваш кофе?

– А вы борзый для своих лет, – сказала она. – Уже поразбивали сердец? А свое держите в стеклянном яйце на вершине горы? Но даже у Тони Старка есть сердце…

– А вы ничего, – в той же тональности отозвался Тео, насмешливо, светски, будто они партию в покер играли, она потрясающая, блин, она просто классная, она как тыквенный сок – яркая, сладкая и густая; концентрация; мякоть; она как Йорик; цвет и свет; жаль, что они поздно встретились с Изерли, когда Изерли уже пепел и прах; и плетется где-то сзади, умирая от ужаса; все на них смотрят, и его это жжет; как солнце вампира – внимание; любимое состояние Изерли – быть одному, в темноте, среди банок с соленьями и сливовым вареньем…

Они подошли к киоску с кофе – пахло свежими зернами, орехами – грецкими и миндалем; горячим молоком; шоколадом; корицей; Изобель купила три латте.

– Пирожки? Кексы?

Тео выбрал имбирный маффин; Изерли она взяла сама – пирожок с яблоком и корицей; себе – с вишней. Изерли вздохнул и смирился будто бы, свалил сумки под ноги – белые грибы, куриное филе, гранаты, лимоны, судак, абрикосы, красный перец чили, апельсины, очищенные кедровые орехи, кальмары, креветки, зеленая чечевица, лук шалот; пил кофе и ел пирожок; в разговоре участия не принимал.

– Отличный кофе, – Тео и вправду нравилось – сам рынок, шум, гам, разговоры, много цветов, вещей вокруг; и сливы осели в желудке благополучно, как корабль в ките. – А Вы здесь еду покупаете для дома?

– Да, и довольно много. Мой дом – это отец и три брата.

Тео чуть было не сказал, что уже в курсе.

– Много едят? Домашний нерогатый скот?

– Ну, Вы парень, знаете, что это как топка паровозная.

– Меня это в Изерли поражает – нас такая толпа – нет бы нам пюре с сосисками готовить; и не мучиться; а он все время что-то придумывает, такие фантазии; будто балет или новую коллекцию вечерних платьев.

– Я тоже люблю придумывать. Мне просто нравится. Мне даже все равно, заметят они или нет – разницу между пирогом с телятиной и почками – классическим английским рецептом, или с ягненком и провансальскими травами.

– То, что Вы говорите сейчас – мрак. Я только в искусстве разбираюсь, в кино, в живописи, во всем визуальном, это попроще.

Она засмеялась; хороший был смех, негромкий, не звенящий, а будто полный цветов луг затрепетал под ветром, заменял цвет, бабочки и шмели взлетели на мгновение.

– Фотографируете?

– Рисую.

– О, это гораздо лучше. Даже если только фэнтези или мангу.

– Почему?

– Ручная работа. Я люблю людей, которые снисходят до работы руками – означает, что и головой всё в порядке. Как у детей – всё развитие через пальчики…

– Ну, тогда еще похвастаюсь: я делаю розарий.

– Что, прямо в земле ковыряетесь? Или у вас куча слуг, как в Древнем Риме, и Вы просто накидали план и командуете?

– Все сам. Как русалочка. Сажу пурпуровую клумбу. Повторяю латинские глаголы и ковыряюсь в земле.

– Что же заставляет Вас это делать? Ваш настоятель? Вместо мытья полов? Это такое испытание? Такой обет? Посадить розовый сад для Иисуса? Чтобы попасть на бал?

Тео посмотрел на нее прямо, как на солнце – он понял ее уловку – она пытается понять, что же их держит в Братстве; сможет ли она соперничать с этим.

– Но ты узнал, как обо всем забыть: перед тобою чаши совершенство, ее наполненность цветеньем роз: вся исходящая существованьем, себя нам не даря, но к нам склоняясь, она живет, чтоб нам принадлежать. Безмолвье бытия, всерастворенье, пространство взять в долг – не то, другое, – пространство, что вещам совсем не нужно, – почти что неочерченность, безбрежность, и всё – внутри, всё – редкостная нежность и самоосвещенность до краев: подобное – где можно повстречать? Какое чувство возникает там, где лепестки касаются друг друга? Взгляни: один, как веко, приоткрыт, а дальше, глубже снова дремлют веки, они смежились и десятикратно, как будто чье-то виденье затмили. Но вот сквозь этих лепестков завесу проходит свет, притекший прямо с неба, – у Тео перехватило горло, это было его любимое место в Рильке. – Они фильтруют каплю мглы небесной, что жарко обжигает гроздь тычинок, рождая в них желание подняться. И в розах есть движенье – погляди: в их жестах – малый угол отклоненья, он был бы незаметен, но лучистость расходится венцом по всей вселенной, – «уфф» и Тео допил кофе залпом, руки его дрожали от волнения и восторга, он думал, что уже забыл это стихотворение, а оно так внезапно всплыло, вспыхнуло, не подвело. – Я люблю розы и рисовать – чудо зарождения линий. Изерли любит готовить – чудо вкуса. Каждый день мы все ближе к совершенству. Скоро у нас отрастут крылья, и мы улетим, правда, Изерли? Как Ремедиос в «Сто лет одиночества», вознесемся со всем нашим бельем…

– Наверное, – сказал, наконец, что-то Изерли, тоже допил, уронил стаканчик в урну, не поднял глаз. – Нам пора. Семь часов скоро…

– Топка паровозная, – кивнул Тео. – Спасибо за кофе.

– Пожалуйста, – ответила Изобель, – было приятно познакомиться, Тео, мальчик с крыльями, – и было непонятно, злится она или смеется, глаза ее блестели, как у кошки в темноте – золото и черные агаты. А Изерли «до свидания» не сказала; просто помахала рукой и пошла; такая красивая, как голос Сесилии Бартоли; Изерли посмотрел ей вслед, и лицо его было такое отчаянное, будто он играет Шекспира, трагедию; все, занавес упал, антракт, можно пойти в гримерку, отдохнуть, попить чаю или даже выпить, виски, а он никак еще в себя прийти не может; как Орсон Уэллс, не может остановиться; Тео схватил все его сумки и потащил отсюда; ему было бесконечно жаль Изерли. В машине они молчали, Изерли включил радио; играло что-то замечательное – Travis, «One Night». Губы Изерли были бесцветными, будто он замерзал; Тео так хотелось сказать ему, что он никому ничего не скажет – не пафосно так, а по-настоящему, как в фильмах про войну; но Изерли молчал, наверное, перебирает свои чувства, как диски с музыкой – выбирает, что поставить – «Маленькую ночную серенаду» Моцарта или «Karma Killer» Робби Уильямса, взвешивает, как крупу разноцветную, в мешки на зиму – гречку, манку – жемчуг и песок. Тео закурил, опустил стекло; и так ничего и не сказал Изерли; задремал; день был пасмурный, но как-то необыкновенно – не слякотный, хмурый, а будто серебряный день; и иногда сквозь серый шелк туч прорывался свет; будто лезвие ножниц, будто тучи и вправду шелковые, и шелк этот отмеряют в магазине на платье. Тео думал о том, что отречение от своих чувств – это тоже предательство; она нравится Изерли; но он не знает, что такое любовь, и поэтому не берет, не ест, как незнакомую пищу; а узнают ли они с Дэмьеном свою любовь? Наверное, нет. Их сердца не изранены; они в крепости, в домике с самого детства; в башне из слоновой кости; в Темной Башне; влюблены в себя, как Нарцисс.

Они приехали, выгрузили все на стол, стали все пробовать, сварили кофе, покурили, посмеялись, будто и не было ничего, ничего сбывшегося, потом Изерли пошел готовить завтрак; «сосиски и пюре, говоришь» «ну ладно, салатик еще прибавь какой-нибудь, и компотик»; а Тео – к себе в комнату – он хотел в душ, проснуться окончательно, к тому же Изерли сказал, что подобрал ему парфюмерию и гели для душа; подарок; щекотка в горле; и заодно легкий ужас – а вдруг не угадал; и решил взять сразу вещи, чтобы переодеться – что-то уютное, простое, не пижаму, но что-то в стиле; рубашку хлопковую и футболку приталенную, с пинаповским доктором Хаусом сверху; на дверь его комнаты уже опирался Ричи; белая в тонкую синюю полоску рубашка, черный жилет, темно-синие, на бедрах джинсы, синие кеды, рукава подкатаны, роскошные часы; не верилось, что этот парень под одеждой такой откровенно сексуальный; «не пойду на улицу, там все мужчины голые» «они же в одежде» «ну так под одеждой-то голые» вспомнил Тео викторианскую шутку; что же написано у него на предплечье латынью; что-то из Библии или «идущий на смерть приветствует тебя»… От него, как всегда, пахло лавандой. Руки стерилизовал, прежде чем резать меня, все по правилам, как завещал Джозеф Листер, вздохнул Тео про себя. В уголке губ незажженная сигарета, белая, «Кент».

– Привет, Адорно. Как капуста? Разобрался?

– Ну, ты же знаешь, я не огородник, я садовник.

– Ты мне мозг не парь, говори всё, что было.

– Список покупок огласить?

– И это можно…

Тео стал шевелить сосредоточенно губами, морщить брови, почесывать нос, раскачиваться с носка на пятку и обратно, как маленький ребенок, вспоминающий стишок на утреннике, вспоминая, что они купили.

– Ммм… Куриное филе, рыбу какую-то, абрикосы… я купил пакет слив и сожрал, – Ричи стоял и смотрел на него невозмутимо, руки в карманах, сигарета эта в уголке губ, просто Филип Марлоу, на сливах усмехнулся.

– В туалет торопишься?

– Нет. Я железный человек.

– Ну, что дальше?

– Лук шалот, перец, чили, не перец, а бритвочки на вкус, креветки, огромные такие… Ричи, ты что, издеваешься? Мы просто шли по рядам и покупали всякую классную хрень. Потом пили кофе, ореховый латте, и съели по булочке. Это преступление?

– Ореховый латте? Миндальный или с грецкими оре хами?

– Очень смешно. Тебе не с кем поиграть в гестапо? Дай пройду, я хочу в душ, мне нужна одежда, – Тео попытался оттолкнуть Ричи и зайти в комнату, как вдруг получил такой удар в солнечное сплетение, что потерял на несколько секунд сознание и упал на каменный пол; он даже не заметил, как Ричи двинулся для удара, не смог защититься, или отпрыгнуть; Ричи двигался, как вампир, как Брюс Ли; Тео не мог вдохнуть от боли; внутри будто взорвался целый квартал, мирный, полный детей и женщин, садов и качелей; ужасно. Вот теперь Тео готов заплакать. Его никогда раньше не били.

– Ты что, Визано? Мы же не школе Рагби… – с трудом проговорил он, все еще опираясь ладонями в холодный шероховатый пол. Перед глазами сверкало и темнело одновременно, будто пленка застряла в кинопроекторе. Руки от боли вспотели, и казалось, что пол мокрый, как после дождя. – Что ты хочешь мне сказать побоями? Я не понимаю смысла послания… Ох, это невыносимо… я будто кровью договор с дьяволом подписал, ничего не получил, но уже натерпелся…

И сейчас Ричи скажет что-нибудь типа «самое ужасное, что можно вынести всё», из репертуара артхаузного кино, но Визано просто плюнул на него, вот прямо плюнул.

– Нет, Адорно, невыносимо, что ты даже не пытаешься понять, что мы не в шахматы играем; не в покер на раздевание, билет на «Титаник» или даже на куст редкой розы; ты… – опять плюнул, слюна попала Тео на шею и потекла, где он этому научился, французский рэп свой слушая, «я приду плюнуть на ваши могилы», – бессердечный тупица…

И ушел. Тео еще немного полежал на полу, потом, когда ноги стали слушаться, встал, толкнул дверь и зашел, держась за стены; боль пульсировала и не утихала, будто была не физической, а душевной, будто кто-то умер или бросил. Тео коснулся лица, оно тоже было мокрым, и волосы, и одежда; все, весь Тео пот, слюни и слезы; Тео стало противно; он разделся, уронил одежду на пол и упал на кровать; и заснул.

Его никто не тревожил, не позвал на завтрак, обед, чай, ужин; будто он табличку повесил на ручку двери, как в гостиницах «не беспокоить»; только отец Дерек спросил, почему Тео нет на мессе; он спит, ответил Дэмьен; отец Дерек нахмурился; ну, простите его, попросил Дэмьен, вернее, меня, я не стал его будить, таким грустным он был спящий, будто во сне у него идет снег и кто-то умер; как в «Вафельном сердце»; отец Дерек зашел к Тео после мессы; тот все еще спал; отец Дерек посидел на кровати – лицо у Тео и вправду было очень одиноким, очень юным; Бог мой, подумал отец Дерек, на что мы их обрекаем; менять мир; и написал Тео записку: «Тео, ты пропустил мессу; приходи ко мне в любое время, я отслужу»; положил в книгу, которая лежала на столе открытая, актуальная – латинский словарь; а Тео спал, и снилась ему Матильда; зимний парк, в котором они поцеловались; и попрощались; они гуляли по парку и пили кофе – ореховый латте; Матильда была в красном, и пальцы ее эти, красивые, в красных митенках, сжимали стаканчик с кофе, с логотипом кофейни – открыли для себя в самом конце знакомства-любви – «ДиДи» – кофейня и книжный магазин; такой спокойным и реальным был этот сон, безо всех кэрроловских вещей – падений, превращений, метаморфоз, нелепостей; проснулся он того, что кто-то сел ему на кровать – пахнущий табаком и кофе с кардамоном; теплый, тяжелый; Тео подумал сквозь сон – ван Хельсинг, ему так захотелось, чтобы это был ван Хельсинг; будто ему передалось воспоминание Изерли, когда ван Хельсинг нес его на руках, и Изерли чувствовал запах, исходящий от его одежды, кожи, волос, и чувствовал, что все теперь будет в порядке; такая сила была у этого человека; сила звезд, ветра, моря; Тео открыл глаза, повернулся и увидел Ричи. Он был в той же белой рубашке с синими полосками, жилет расстегнут, и Тео увидел кобуру и рукоять классного пистолета; будто Ричи вышел из фильма про гангстеров; Тео много раз рисовал, но до Братства никогда не видел настоящего оружия. За окном было темно, и шел дождь. Ричи включил на столе лампу; классная венская зеленая лампа для письменного стола, хрестоматийная и классическая, как вальсы Штрауса; в комнате стало необыкновенно уютно.

– Визано смерти моей хочет, – сказал Тео так жалобно, будто это был ван Хельсинг, и он ему жалуется на Ричи.

– Не хочу я твоей смерти. Я хочу, чтобы ты стал человеком, – Ричи протер ему влажным теплым полотенцем лицо. – Я тебе поесть принес. Ты не ел весь день.

– Я не могу есть, мне больно. Ты мне что-то там отбил, – почему-то с Ричи было не стеснительно того, что он голый.

– Ничего я тебе не отбил. Если только у тебя анатомия как у обычного человека… дай посмотрю, – Ричи развернул его, как куклу – не небрежно, а легко; будто Тео ничего не весил; или весил, как корзинка с хлебом в ресторане; три кусочка белого молочного, три черного с изюмом и тмином, две булочки с кунжутом и два бриоша с луком. На животе у Тео был длинный синяк. Ричи тронул пальцами, Тео думал, что завопит, но не завопил; но было больно. – Это ерунда. Я принес тебе бульон с гренками и ветчиной, и чай, будешь? – и, не дожидаясь ответа, поднял и подбил подушки, посадил Тео поудобнее, и подвинул ему столик с едой – тот самый, ван-хельсинговский, из черного дерева, с поцарапанной зеркальной столешницей; салфетки, тазик для умывания – старинный, английский, белый фарфор с синим орнаментом, с теплой, пахнущей мятой водой.

– Я не понимаю, Ричи… чего ты добрый такой? Всё отравлено?

– Ну, если ты обидел Изерли, тогда может быть продрищешься… я не добрый и не злой, Адорно. Я такой, какой надо – могу быть злым, если кто-то не шевелит задницей, могу быть добрым, если кто-то в этом нуждается.

– Я нуждаюсь в твоей доброте?

– Нет, это я нуждаюсь в тебе…

Тео, уже взявший гренок – пренежный – весь в омлете, с соусом из сливок и мелко нарезанных белых грибов, с ветчиной и моцареллой, почти растаявшей от тепла, – вздрогнул и уронил себе на синяк, и ойкнул, гренок весь размазался по кофе и пледу.

– Фу, я весь в говне, – потянулся за салфеткой и уронил молочник, все зазвенело, молоко потекло на пол; Тео схватился за голову.

– Конан-варвар, – усмехнулся Ричи, – не двигайся, – все вытер своими лавандовыми салфетками. – Но чай у тебя без молока.

– Переживу. Спасибо. Просто поднимай в следующий раз табличку «Сейчас я скажу тебе немыслимую вещь».

– Да не такая она уж немыслимая. Это часть договора. Помнишь еще про куст розы?

– Я помню про поломанные пальцы, – мрачно буркнул Тео. – Чувствую себя персонажем Лемони Сникета. Ну что, что, что? говори…

– Роб Томас, Даркин, Гримм, ван Хельсинг и Старк играют в бильярд; выигрыш – ящик шикарного красного вина; Оуэн сидит с ними в бильярдной, но не играет, просто пьет чай с коньяком и лимоном и смотрит то на партию, то в книжку Диккенса, «Тайну Эдвина Друда» с кучей комментариев; Дилан Томас разговаривает с отцом Дереком, и у них стопка книг по черной магии с растрескавшимися кожаными переплетами; мы с тобой здесь болтаем, а вот Флери взял машину и уехал…

– Куда?

– Не знаю. Пришел спросить тебя, ты же обещал все про него знать.

– Черт, – Тео сполз с кровати, опрокинув весь столик, стал подбирать одежду; она пахла потом и болью; даже галстук вонял; так не пахла даже та, после десятимильной пробежки по пляжу – Тео тогда так устал, что скачал перевод из Тацита с интернета; и отец Дерек молча вышел из библиотеки, прочитал всего две строки, бросил листы на пол, Тео пошел на пляж, и бежал по кромке моря, пока не упал; потом всё перевел, подложил перевод под дверь комнаты отца Дерека; и они сделали вид, что ничего не было, но отец Дерек стал задавать ему тексты поменьше – Тео вообще казалось, будто он тогда дал ему текст Дэмьена, просто перепутал; так что даже к лучшему; мальчик с отвращением ее отбросил, стирать; обтерся полотенцем, смоченным в воде из графина, надел чистое – черные трусы кельвинокляйновские, свитер темно-синий, почти черный при тусклом освещении, серые вельветовые брюки, светлые, почти жемчужные – не удержался, тоже заказал такие, и высокие черные ботинки на шнурке – дождь; и черное пальто, то самое, «джедайское»: приталенное, сюртучного кроя, с зеркальными пуговицами; и классным подкладом – с принтом страницы из комикса Фрэнка Миллера «Город грехов», из первого выпуска; Тео надевал это пальто только в исключительные моменты жизни – когда нужно было всех победить; вместо меча – Тео так в него верил; так что в нем он даже сможет защитить Изерли – от Ричи и прочих тревог.

– Ты куда? – спросил ровно Ричи.

– Поеду его искать.

– Так хочешь «Святого Каролюса»?

– На самом деле, нет. Нет, хочу, мне… мама пришлет…

– Тогда зачем? – он был такой спокойный, волосы сияют даже при неяркой лампе, будто он рос в городе, полном солнца, и волосы его так напитались им, что теперь Ричи может в их свете читать и писать.

– Ну… иначе ты опять меня ударишь, и я буду валяться у твоих ног, кряхтеть, а ты будешь курить и плевать на мою дорогущую куртку.

– А машину ты водить умеешь?

– Ну, прав у меня нет.

– Я поведу. Подожди, я возьму пальто… – даже не спросил, знает ли Тео, куда ехать. На площадь, большой дом с красными ставнями, напротив аптеки …

Прости меня, Изерли, сказал небу Тео, и щеки его запылали; ему стало так страшно за Изерли; Ричи убьет его; он увидел это, как в комиксе – Ричи выхватывает свой шикарный черный пистолет, длинный, сверкающий, как в «Святых из Бундока», с глушителем; вошел Ричи, он тоже накинул пальто, тоже черное, шикарное, тонкое, как плащ; Тео захотелось его нарисовать; он был невозможно хорош собой, все полнолуния и рассветы мира. Прости меня, Изерли, у меня действительно нет сердца; я оставил его маме, самой милой женщине на свете; красный рубин в красном бархате.

На улице хлестало так, что деревья сгибались; накрылся мой сад, так мне и надо, я буду проклят, подумал Тео; он все время ощущал этот пистолет под пальто у Ричи, будто с ними был третий человек; Тео еще никогда не чувствовал себя таким живым; дождь, кожа, дыхание, ночь, ветер, море где-то внизу, бездной; Ричи толкнул дверь гаража – джипа не было, стояли только две машины – «феррари» и «тойота»; Ричи открыл дверь «ферарри» – внутри все черное, кожаное, пахнет табаком и кофе с кардамоном.

– Ван Хельсинг нас кончит, – сказал Тео. – Если мы ее поцарапаем…

– Не кончит. Столкнет с обрыва и купит себе новую, – засмеялся Ричи, – садись. У Флери уже час форы. Я думал, отец Дерек уже научил тебя – быстро есть и бежать на время…

Они сели, Ричи за руль; казалось, у него где-то там, за пределами Братства Розы, такая же машина, так хорошо он знал, где что; как Дэмьен знал историю английского кино; как Тео мог с закрытыми глазами вспомнить каждый кадр «Песочного человека» Нила Геймана; машина заревела, и они вылетели на затопленную дорогу; Тео не сообразил сразу пристегнуться, и стукнулся носом о приборную панель; Ричи опять засмеялся, необидно, он уже курил – свой «Кент»; «есть разница между проклятым и просто неуклюжим, Адорно?»; через полчаса они были уже в городе; Тео даже не мог вспомнить дороги, так он представлял кадр – Ричи, стреляющий из пистолета в спину Изерли сквозь ливень; и пуля летит сквозь серебряный, бриллиантовый дождь, безжалостная, меткая, как цитата из Оскара Уайльда; а Ричи еще включил свой французский рэп – мрачный, изысканный, такого Тео еще не слышал; как раз для нуаровых фильмов; не агрессивных, социальных, которые обычно рэпом озвучивают, а черно-белых, стилизованных; мужчины в шляпах и плащах, женщины в вечерних платьях, мундштуки, голые спины, лимузины.

– Куда?

– Площадь.

– Я остановлю на углу.

– И…

– Ты пойдешь и найдешь его.

– А ты?

– А я останусь в машине. Дослушаю альбом Фалько, Фрейда почитаю, его расчудесное «Установление состава преступления и психоанализ».

– Так в чем смысл? Я думал, ты убить его хочешь…

Ричи усмехнулся; тень закрывала его глаза, и Тео видел только губы – идеальные, античные, розовые, шелк от Ив Сен-Лорана.

– Проваливай, пока я не убил тебя. Зонтик возьми, – Тео уже вышел из машины, дверь еще не закрыл, и в спину ему врезался складной мужской черный зонтик с ручкой красного дерева, упал на земли, в воду; Тео поднял и открыл; широкий, как летняя юбка-солнце, не зонтик, а крыша; от деревянной ручки почти тепло. Тео шел по лужам, благодарил Бога за высокие кожаные ботинки, до аптеки на углу оставалось метра два, как он чуть было не врезался в Изерли; так незаметен тот был в ткани дождя. Тео замер; ему казалось, что грохот ливня об его зонт оглушителен, как грохот аплодисментов после дуэта Корелли и Каллас; но Изерли его не услышал; он был под водой. Он стоял и мок – без зонта; трагичный, изящный, черно-белый; он был как выброшенные цветы, как первый снег в понедельник – люди бегут на работу и не замечают. Он смотрел на дом с красными ставнями; горели только два окна на первом этаже; теплым желтым, почти медовым светом; скорее всего, кухня – занавески из золотистого тюля. Сколько он здесь стоит, подумал Тео, воспаление легких ему обеспечено. И вдруг дверь дома открылась – и тут же включился еще свет – в прихожей, на мокрую мостовую упал квадрат света, будто кто-то уронил декорацию, такой плотный, материальный; в проеме стояла Изобель; она стояла против света, но Тео узнал ее сразу – по короне из кос на голове, изгибам тела – тонкая талия, высокая грудь, красивые головокружительно ноги, если идти сзади и смотреть на них, эффект как от карусели, полная невесомость, невыносимость тела. Тео понял, что она тоже давно смотрит на Изерли – только из окна; готовила что-нибудь, читала, слушала радио, и теперь вот не выдержала.

– Ну, иди же, – сказала она; Тео отступил на несколько шагов, бесшумно, как канатоходец, а Изерли вздрогнул, вздохнул, провел рукой по лицу, пересек площадь, не бегом, а своим обычным шагом, ровным, легким, будто он по цветущему лугу идет, а не по краю.

– Ты весь мокрый. Где твой зонт?

– Забыл.

Она закрыла дверь, и стояла теперь так близко; он мог рассмотреть узор ее кос, морщинки крошечные у глаз, каждую ресничину; совсем другая, не насмешливая, не загадочная; славная усталая девушка в домашнем клетчатом платье, разных оттенков коричневого, с белыми воротником, белыми пуговками, верхние две расстегнуты, и в них – ямочка горла, самый трепет; будто рыба зацепилась за крючок, а потом сорвалась и ушла, мелькнула, сверкнула в глубине; рукава закатаны, левый локоть в муке; босиком; ногти на ногах прехорошенькие, выкрашены в прозрачно-розовый; Изерли и забыл, что девушки красят ногти на ногах; дом был очень уютный – обои в мелкий цветочек, деревянные панели, лестница на второй этаж, тоже деревянная, и классный натюрморт в деревянной раме – Изерли аж споткнулся об него – высокий бокал, полный шампанского, брошенного, края бокала липкие от губ, ножка – от пальцев, и рядом, разрезанное яблоко, пополам, белое, желтое, розовое, коричневые косточки, нож с деревянной ручкой; самый край скатерти – белой, в красную клетку, еле слышно красную, где-то за скатертью солнце и трава; девушка отпила из бокала, разрезала яблоко, но про все забыла, наверное, есть кто-то желанный на этом пикнике, и он позвал играть в мяч.

– Здорово, – сказал он и провел пальцем по краю картины; масло, толстыми мазками, как на бутерброд. – Чье это?

– Моей мамы.

– Я имел в виду… кто рисовал.

– Моя мама.

– Здорово, – еще раз повторил он. Сколько света было в этой картине; как в его банках со сливовым вареньем.

– Их несколько по дому. Отец после ее смерти все запер на чердаке, но я достаю по одной и развешиваю. Она была очень счастливой. То, чего не хватает тебе.

– Счастья?

– Сейчас, наверное, спиртного. Что ты пьешь?

– Нельзя, я за рулем.

– Хорошо. Тогда самый горячий чай на свете, – она взяла его за руку, выключила свет в прихожей и повела за собой, на кухню. Кухня была потрясающей – тоже деревянной; и всех оттенков желтого – от лимонного до темно-бежевого; цвет словной кости, топленого молока, меда, кукурузный, персиковый, льняной, старого золота, шафрановый, оливковый, янтарный, горчичный; плиточный светло-коричневый пол, цвета нагретого песка; круглый деревянный стол, стулья вокруг, в желтую и белую клетку скатерть, на столе чашка с чаем, сахарница, кусок сливочного масла, коробка с яйцами, две доски, на одной зелень – укроп, петрушка, кинза, мята, базилик, на другой отдыхает тесто, вот откуда мука; рядом с чашкой – книга. На плите что-то бушует – в сковороде с высокими бортами; пахло очень вкусно – сразу всем – чаем, мясом, приправами, травами, сахаром. Изерли сел на ее стул, рядом с чашкой и книгой.

– Ты одна?

– Да. Сегодня футбол, отец и братья смотрят игру с друзьями в пабе.

– С меня течет, прости.

– Ничего. Сними пальто, я повешу на стол рядом с батареей. И ботинки тоже снимай. У нас здорово топят, хоть и весна; всё просохнет.

– Я ненадолго.

– Я знаю, что не навсегда, – она улыбнулась. С ней было так просто, так хорошо; сидишь на стуле, а она ставит чайник, достает из шкафчика чашку, тоже желтую, с фотографией лимонов; поднимает крышку, помешивает деревянной ложечкой; время будто остановилось; словно они прожили вместе лет пятьдесят; и все знают друг о друге; каждое ее движение знакомо, но это не скучно, это идеально, самый любимый балет. – По крайней мере, будут теплыми, – пока он возился с пальто и ботинками, чайник закипел, она налила в кружку – крепкий, черный, Изерли отсюда различал в волне прочих его запах; безо всяких примесей – бергамота, мелиссы, ромашки – просто чай; поставила чашку перед ним, дала ложечку, подвинула сахарницу; потом попробовала еще раз то, что кипело в сковороде, кивнула удовлетворенно, как колдунья, проверившая силу отвара, отключила конфорку, вынула из шкафа желтую, с золотистыми каплями глубокую тарелку, положила в нее – это было рагу: говядина, тыква, лук, морковь, темное пиво, корица, чеснок, лавровый лист; достала вилку, порезала на доске зелень, покрошила сверху и поставила тарелку перед Изерли, вернулась опять к шкафчику. – Какой хлеб ты ешь? Черный, белый?

– Я… я не буду, спасибо. Я ел дома, там, в Братстве…

Она нашла и черный, и белый; положила в корзиночку, поставила на стол, подвинула, как сахарницу. Изерли не ел.

– Не вкусно? – она не садилась, стояла напротив, через стол, сложив руки на груди, будто он ее сердил; как ребенок, который лезет в лужи, хоть ему десять раз объяснили, что в этом нельзя, что они идут в театр.

– Не знаю… думаю, что всё хорошо, – вежливо, как прохожему время, ответил Изерли. Лицо его было как закрытая комната, кто-то с кем-то поругался, и один ушел в комнату, и закрылся, и плачет, или спит, непонятно; уже время ужина, а второй не стучит, не решается. Она молчала и смотрела на него, не убирая руки с груди. Изерли не выдержал, признался, не поднимая на нее глаз, она казалась такой высокой почему-то, грозной, как валькирия. – Я… я не ем, если не сам готовил. Я не знаю, что там.

Она все равно молчала. Изерли поднял лицо, будто на небо – что за погода – и тут она перегнулась через стол и поцеловала его в губы. Он замер под ее губами, как пойманная птица – сейчас замер, но вот-вот забьется, завырывается, полетит, ломая крылья.

– Ешь, – сказала она, отстранившись. Он послушно, ошеломленный, взял вилку, отломил кусочек хлеба – черного – и стал есть. Она налила себе чай, и села напротив, поджав одну ногу, как маленькая девчонка, притянула к себе книгу. Изерли проследил взглядом; книга толстенная, потрепанная, а на обложке нарисованы мужчина и женщина, он страстно обнимает ее, а она будто бы хочет сбежать, и при этом прижимается к нему всем телом; все такое розовое, в цветочной рамке.

– Это Грэм Грин, сборник рассказов, – ответила она. – Я просто все книги заворачиваю в эту обложку, чтобы братья не приставали.

– Помогает? Не пристают?

– Не пристают. Папа меня расколол как-то, уронил книжку, обложка отвалилась, там был Гюнтер Грасс «Луковица памяти»… но братьям не выдал… А ты читаешь что-нибудь сейчас?

– Хэрриота. И еще я люблю детские; Тео привез с собой Страуда, я дочитываю третью книжку, знаю, что плохо закончится, вот и тяну.

– Здорово. А я думала, вам только Библию можно.

– Нам все можно.

– Я поняла. По Тео. Он уже столько всего смог…

– Ему четырнадцать.

– О, а, кажется, что у него столько всего позади; он похож на всю эту английскую молодую жестокую музыку – The Arctic monkeys, Franz Ferdinand, Keane, Placebo; их хорошо слушать, когда собираешься поругаться с кем-то из взрослых, с папой или с учителем, или когда одеваешься на свидание с красивым парнем…

– Ну… Placebo и «францы» не такие уж молодые, – Изерли вскинул на секунду ресницы, и она подумала про лес из сказок братьев Гримм, когда он смыкается за незадачливыми детишками, грозный и мрачный. – А ты ходишь на свидания?

– Ну, иногда.

– И что такое свидание?

– Ты шутишь? Хочешь цитат из «Зачарованной»?

– Что, все так уныло?

– Ну почему же? Мы ходим в кино, потом гуляем по парку, потом идет пить в кафе горячий шоколад или молочный коктейль… Это так здорово – гулять по парку, осенью, шуршать листьями, дышать на руки, потому что забыла перчатки…

Изерли подпер подбородок рукой, улыбнулся наконец-то, будто развернули подарок. Волосы у него высохли и завились; он был похож на гиацинт; нежный и недолговечный.

– Все-то ты врешь; ты одна гуляла по парку…

Она засмеялась; зубы, губы, грудь, горло, румянец, блеск – Изерли уже не отвел глаз, и опять подумал, что она как праздник – деревенское гулянье, запахи свежей выпечки, сахарная вата, аттракционы, жареные каштаны, потерявшиеся дети, гадалки, факиры, гирлянды, танцы под местный оркестр и маленький салют, когда стемнеет.

– Да, все меня боятся… три старших брата-рыцаря-фаната футбола берегут мою честь.

– Правда?

– Сегодня нет.

Изерли все еще улыбался; ей нравилось, что ему, наконец-то, стало удобно; а то сидел прямой, напуганный, как Джонатан Хакер у Дракулы за ужином; везде шорохи, воет кто-то за окном; она открыла книжку и прочитала пару абзацев; он ковырялся в рагу, пытаясь, видимо, разложить его, как ученый, на составляющие; но не противно так, размазывая: «ффу, жареный лук», а действительно исследуя; новый вид; доел, отодвинул тарелку, сказал «спасибо». Вот сейчас спросит, понравилось ли мне, ждал в свою очередь Изерли, но она не спросила, просто подняла глаза, увидела пустую тарелку, кивнула, встала, убрала ее в раковину и спросила: «будешь сладкое, крем, миндальное печенье, мороженое клюквенное?» «не, мне пора» сказал он «может, еще чаю?» «нет, мне правда пора» встал, надел пальто и ботинки; она смотрела, как он одевается, и побледнела, не выдержала, догнала, обняла в прихожей, крепко, будто падала, ухватилась; какой же он тонкий, твердый, как деревце; она вспомнила, что ему восемнадцать всего; она его старше на пять лет; но все наоборот – это он пустой заброшенный дом, а она – разросшийся бурно сад вокруг, полный цветов и пчел; Боже мой, пальто у него совсем мокрое; насквозь; до самых ребер; заболеет, пока доедет, и умрет; ей захотелось его забрать насовсем себе, выпросить у отца, у Бога, как котенка.

– Я увижу тебя еще?

– Свидание? – пошутил он ей в волосы у виска, выбившиеся из короны, мягкие, нестерпимо нежные, до щекотки в горле, как перышки.

– Пожалуйста, я сейчас расплачусь. Я же девушка. Мы постоянно плачем.

– Не надо, – сказал он ласково, неуклюже, погладил ее по руке; еле слышно, без подтекста а ля «Американский пирог» – девушка в моих объятиях; как ему тяжело даются эмоции, подумала она, он, наверное, даже не злится никогда, даже когда кроссворд тупой; отучили, как ногти грызть. – Я… я не знаю… как сложится.

Отстранился, очень мягко и ушел; обратно в дождь; машину он оставил где-то на улице, не на площади, чтобы не бросалась в глаза; пробежал по лужам и исчез; как искра от спички для сигареты; двадцать пятый кадр; она только через минут двадцать поняла, что его уже нет, она просто его видит, все время, как ожог на сетчатке, вспоминает, как кинокритик – чудесный фильм; поняла, что ужасно замерзла; вздохнула и закрыла дверь; ах, ну почему он так прекрасен вблизи; как все было просто, когда он был далеким, как Малое Магелланово Облако; и любовь была просто в космос, в ночь; а теперь она знает, как он пахнет – сливовым вареньем, орехами, белым перцем; знает, как он может улыбаться – словно угадал слово в «крокодиле»; и какие зеленющие у него глаза – хвойный лес с пряничным домиком ведьмы в центре…

Тео все увидел – как шел по сверкающим, будто лакированным, лужам, Изерли, как долго смотрела она ему вслед; Изобель, повторил он про себя ее имя; Изерли и Изобель; Данте и Беатриче, Ромео и Джульетта, кофе и круассан, шелк и кашемир; да что этим девчонкам все неймется? Почему они все время хотят, чтобы имена были рядом, будто лозунг на акции протеста, на плакате, или как рекламный слоган на растяжке на кольцевой; почему им кажется, что любовь – важнее всего на свете? Тео ощутил приступ мании величия, сильный, как озноб или сонливость – никогда он не променяет свою автономность, свою избранность на девчонку; жизни и так мало – столько книг, фильмов, рисунков, путешествий, цветов, разговоров; но что же делать с Изерли; прийти к нему ночью с бутылкой, которую подарил Седрик Талбот и поговорить, рассказать ему об Артуре и Матильде; как ему ничего не стоило бросить их – ведь впереди был розовый сад и Дэмьен; Тео понял, как он поразительно легко забыл всю свою прошлую жизнь – «Красную Мельню», комнаты и ванные, вечеринки; так много было в ней событий, что и запоминать не стоило; не то, что фильм Питера Уира: каждый кадр, свет, поворот… со мной что-то не так, как с Ричи, подумал Тео, как со всеми ребятами из Братства – мы будто из книжки Ницше; из слоновой кости, алебастра и фиалковых лепестков; людям кажется, что это так здорово – встретить человека, которым управляет только воля, у которого вектор «вперед и вверх»; но его нельзя приручить, он не птица; не ветер; нельзя посадить на диван или в аквариум; он просто мыслит иначе – как ангелы, как дети, как математики – другими категориями; он как персонаж Алисы в стране Чудес – нелогичен; переступает через углы и грани; Тео вспомнил детский рассказик про человека, который открывает холодильник, а сыра нет; понял – мышь; устроил ловушку; а сыр все равно съели; еще одну; сыр опять исчез; мышь пожалел человека, пришел к нему и объяснил, что все бесполезно – он из мира четырехуровневого; так что наш мир для него открыт везде, потому что он проходит по четвертому измерению – к сыру, к сокровищам… вот так же Братство Розы – они четырехуровневые – четвертый уровень – это Бог; гениальность. Он дождался, пока Изобель закроет дверь, и где-то за углом взревет джип и тронется, и уедет; и только тогда зашагал к «феррари». Ричи сидел и читал; он был воплощением нуара, будто в ролевую игру играл – есть костюмы эпохи Елизаветы Первой, есть – Первой мировой; но, наверное, Ричи-Оуни Мэдден и есть настоящий; такой он был живой; естественный, как люди в окне в Рождество – разворачивают подарки, смеются, пьют глинтвейн; «я всегда хотел быть гангстером».

– Ну что? – спросил Ричи, когда Тео рухнул мокрый, как сенбернар, на сиденье рядом. – Девушка?

– Да, – Тео не стал врать. Может быть, Ричи стоял у него все это время за спиной.

– Красивая? – это было неожиданно, Тео подумал, что ему стопка виски из запасов отца Дерека не помешает; свое он побережет, на будущее, будет, за что пить, раз все так странно вьется.

– Да.

– Ну что, поехали? Или мы что-то здесь забыли? Сигареты, аспирин? Ничего не надо купить?

– Ричи… хватит. Объясни.

– Что? – Ричи даже не дрогнул; расслабленный, будто у камина сидел.

– Я думал… ты за ним шпионишь, чтобы ван Хельсингу донести, чтобы выгнать Изерли из Братства.

– Так Флери не в Братстве официально. Он подопечный ван Хельсинга, а поскольку ван Хельсингу его девать особо некуда, Флери живет с нами в Братстве.

– Нет, все ты врешь. Ты же его ненавидишь; и меня тоже; ты же сам говорил – отлученным и гомикам нечего делать в Братстве.

– А ты гомик?

– Блять, Визано! – Тео стукнул кулаком по коленке, и охнул – вышло пребольно. – Поехали уже! Я хочу в душ и не знаю… водки…

Ричи завел «феррари»; дождь был таким плотным, сплошным, заросли, занавес, а не вода, что Тео не понял, где город, а где лес; он впервые пожалел, что приехал в Братство; ему было больно, плохо, некомфортно, все «не». Он не понимал, как играть с Ричи. Может, с ним нужно быть просто честным?

– Но зачем мы тогда поехали за Изерли, если тебе и дела нет до девушки, с которой он встречается?

– Ну… дело то не в девушке… пока. Мне просто интересно, кто чем занимается.

– Ты параноик.

– Нет, просто я люблю все знать.

– Все контролировать.

– Нет, просто знать.

– Может, проще спросить у Грина?

Ричи улыбнулся краешком губ; будто Тео сказал что-то уморительное и трогательное, как ребенок – «А великобританцы то же самое, что британцы, только ездят на великах».

– Нет. Это нельзя.

– А бить меня можно?

– Ну, тебя же никто никогда не бил… Значит, по-другому заставить тебя почувствовать боль невозможно, – Ричи сказал это так… по-доброму… будто навещал Тео в больнице, с банкой малинового варенья и кульком роскошно-шоколадных конфет, и отсутствие боли у Тео было странным, немного даже неприличным заболеванием, поэтому нужно было говорить очень аккуратно, чтобы не обидеть. – Я лупил тебя, чтобы ты помнил об Изерли; ты такой эгоист, что забыл бы о нем, закрыв дверь… а так – ты помнишь о нем; хотя бы телесно. Почти как секс. Только лучше. Боль – лучше всего на свете.

– Ричи, ты асоциален. Ты Саурон. И кончишь ты собственным Мордором.

Ричи усмехнулся. Тьма прилипла к окнам машины, как мокрая ткань; и Тео ощутил вдруг такой страх – будто у ночи были огромные глаза; и руки в кружевных черных перчатках; будто они с Ричи несутся не к Рози Кин, а в пропасть; к мотелю из «Сияния».

– Теперь… – нерешительно спросил Тео, – когда ты знаешь об Изерли… я ведь теперь свободен?

– От договора? Нет.

Тео взвыл. Немного декоративно, театрально, с эффектом долби, но почти искренне.

– И что?! ты опять будешь меня подстерегать повсюду, как тени убитых Макбетом… блин. Раз тебе не важно, что Изерли встречается с девушкой, в чем же дело? А если мы с Дэмьеном вдруг поймем, что книги и кино – это еще не вся жизнь, и пойдем набираться опыта с прелестными азиатскими близняшками, тебе тоже достаточно будет просто знать, что мы с ними?

– А ты как думаешь?

– О, я прямо вижу наши мозги, стекающие по гостиничной стене…

– Какой приятно умный понимающий тонкости мальчик, – Ричи засмеялся; и вдруг показались огни Рози Кин; магия – не было, и тут – бац – сразу замок; будто и не ездили никуда; будто это все Ричи сделал – навел морок: дорогу, мрак, сжал сердце Тео ледяными пальцами; для Тео страх был столь же нов, как и физическая боль, поэтому он суеверно приписал власть над ним Ричи; он, правда, – никогда ничего не боялся. А теперь – после этой прогулки, с пистолетом, с мраком за окнами машины, таким вязким, как грязь – он чувствовал – что-то плохое, как зубную боль. Наверное, этому его пытался научить Ричи – видеть… но что?

Машину они не поцарапали; забрызгали изрядно; Ричи кинул ему кусок фланели, чистой, теплой, сложенной в идеальный квадрат, как пижама в магазине; Тео покорно протер «феррари»; и пошел – пить чай с коньяком, просто коньяк, душ, и еще ему очень хотелось фильм, зверски, как есть – старый, милый, американский мюзикл – «Звуки музыки» или «Поющие под дождем». Он все сделал: нашел из холодильнике арманьяк, шикарный, сливовый, перченый, Изерли им сегодня вечером облил мясо и поджег; и все хлопали; потом дошел до своей комнаты, набрал одежды для стирки, взял чистое – ту самую футболку с доктором Хаусом в стиле пинап, она была классная, цвета топленого молока, приталенная, мягкая, бесшовная; Хью Лори в гольф-прыжке; коричневые вельветовые штаны; помылся – он был один в душе; его новые баночки и скляночки стояли отдельно – прямо с запиской «Тео» – у Изерли был изящный, почти дизайнерский почерк, с завитушками, но не чрезмерными – не открыточный; скорее поэтический; Тео оперся о стенку душевой руками, обеими, и всхлипнул; чувство ужаса, а теперь еще и предательства не покидало его; запахи были чудесные – роза, жимолость, тимьян; Тео обожал тимьян, у мамы был шампунь, безумно дорогой, тимьяновый, подарил кто-то из старших детей; она редко им пользовалась, не подошел, и Тео любил его нюхать иногда; свежий, острый; белый перец; герань; и добавлять в ванну; немножко, чтобы мама не заметила; хорошо, что никого нет, подумал Тео, я тут с синяком на все пузо и еще рыдаю; как это объяснить? Смыв весь день, набрызгавшись туалетной водой, Тео оделся и отправился на поиски фильма – в библиотеку; там же находился и фильмофонд Братства; избранное; несколько сотен самых любимых; что можно пересматривать в годину душевной невзгоды или вдохновляться. Ни «Звуков музыки», ни «Поющих под дождем» Тео не нашел; это его ужасно расстроило; фильмы – они же как нужные слова; он постучался к Дэмьену – у того горел свет и играло что-то тихо – альбом «13» Blur, прислушался Тео; еще раз постучался; теперь Дэмьен услышал.

– Заходите!

Интересно, бывают моменты, когда Дэмьена можно застать врасплох – когда он ответит: «эээ, подождите секунду»? Наверное, нет. Он сама святость; он как цветы полевые – одно из лучших созданий Господа. У него даже замка на двери нет, и не было никогда, и не будет; и воры будут ему свежие круассаны оставлять на пороге; так чудесно и свежо у него в комнате; все его мысли о Петрарке.

– Привет, это я.

Дэмьен сидел за столом, в белой рубашке, черном жилете, галстуке сером в черный мелкий блестящий горошек распущенном, и писал, поднял глаза; лампа у него была старинная, из пожелтевшего толстого стекла; в форме цветка; очень красивая; тяжелая и женственная; барочная; Тео не обратил на нее в прошлый раз внимания.

– Бабушкина, – сказал Дэмьен. – И ей досталась от бабушки. Восемнадцатый век. Французская. Раньше в нее, конечно, свечка втыкалась. При мне вставили патрон.

– Свет хороший.

– Ну да, – Дэмьен улыбнулся – конечно, Тео как художнику важнее всего качество света, а не история вещи.

– Ты не знаешь, в Братстве есть «Звуки музыки» или «Поющие под дождем»? ужасно хочу мюзикл старый добрый…

– Есть; только они все у Дилана, наверное. Он еще не спит, хочешь, пойдем к нему смотреть? Я бы тоже посмотрел; все равно голова пустая, надо только чаю взять, и что-нибудь вкусное – тогда пустит; Дилан, знаешь, такой зверек…

– Точно? А ты не что-то важное пишешь? небось, уже все переводы для отца Дерека закончил; отличник позорный.

– Нет, отец Дерек откладывается.

– Почему?

– А ты не знаешь? а, ты же спал… Изерли сказал, что разбудил тебя в рань; съездить на рынок; и, видимо, в совокупности с уроками-пробежками отца Дерека тебя это подкосило. Йорика и Грина пригласили выступить на большом благотворительном концерте в Лондоне, для детей-сирот; они так запрыгали; там будут все британцы – молодые модные и тяжелая артиллерия – Muse, Travis, Coldplay, Робби Уильямс, U2, Keane…

– И что? А отец Дерек что? с ними поедет? Удерживать от пороков – фанаток, выгодных предложений и кокаина?

– Ффу, Тео, циничишь. У отца Дерека в Лондоне сестра, у нее день рождения, он подумал, что это поразительное совпадение; он сто лет ее не видел; ей будет восемьдесят пять лет, представляешь? Ван Хельсинг будет читать лекцию в Имперском колледже Лондона по математике. И все тоже решили поехать – погулять на выходных.

– Сезон распродаж.

– Что с тобой, Тео? Ты будто что-то страшное прочитал; «Штамм» Дель Торо; или противное; «Толстую тетрадь» Кристоф.

– Прости, Дэмьен. Все это я читал, но давно. Просто что-то мне нехорошо душевно, потому-то и хочу «Звуки музыки»…

– А, может, все-таки отец Дерек? – Дэмьен пристально посмотрел на Тео; «этот блеск прекрасный, двух карих глаз, двух солнц души моей» подумал Тео, вздохнул; Дэмьен был такой хороший, что ему с каждой минутой становилось легче, как от аспирина.

– Не, это как синяк… само пройдет. Пошли-пошли к Дилану. Я принесу бутеров с ветчиной и моцареллой, самых простых, кексов шоколадных; и чай.

Он ушел на кухню, всё нашел, вернулся с корзинкой для пикников – плетеной, внутри бело-лазурная клетка хлопковая, салфетки, два термоса с чаем, лимон, молоко, бутерброды, кексы, сахар; постучался к Дилану – открыл Дэмьен; «я угадал, фильмы присвоил Дилан»; взял корзинку; Тео робко вошел – Дилан представлялся ему чем-то загадочным, эдаким Фоксом Малдером; потолок в карандашах; но у Дилана было уютно – лоскутное покрывало на кровати, тоже стопки книг, фотографии на стенах – все с туманом, захватывающие, поразительные, восхитительные: мост арочный, горы, море, лошади, Роб с мечом, камни, сумерки, рассвет; Дилан уже сидел на кровати, пристроив черный старый ноутбук в наклейках – мишках Гамми – на одну из табуреток; помахал Тео рукой и постучал по покрывалу ладонью – садись, мол, в серединку; «отличный Хаус» «спасибо» «обожаю пинап» «да кто ж его не любит?» – сам Дилан был в белой футболке с обтрепанным воротом, оторванными рукавами, и серых вельветовых штанах, босой, волосы серые взъерошены, будто он только проснулся; «мы тебя не разбудили?» «не, я всегда так выгляжу» засмеялся – Тео впервые услышал его смех, хихиканье славное, как у мышонка Джерри, хотелось самому засмеяться; и его запах – пах он легко, цветочно, почти по-девчачьи, леденцами фруктовыми, и еще витаминками; они выпотрошили корзинку – Тео положил еще сухофруктов – чернослив, инжир, изюм, курагу; и еще конфет – шоколадных, «Ферерро Роше», Изерли их любил, и ел раньше килограммами; и мармелад; и еще халвы; «пируем, братцы»; было здорово сидеть между Дэмьеном и Диланом – они были такие теплые и костлявые; и пить чай, и есть халву и бутерброды, все вперемешку; сначала посмотрели «Звуки музыки», попереживали, попели – втроем, в голос; а потом «Поющих под дождем»; и заснули, все на кровати Дилана, друг на друге; кто-то зашел к ним ночью и накрыл их пледами, оранжевым и клетчатым; первым проснулся Тео, часов в пять утра, опять от того, что спит в одежде, неудобно, жарко, и удивился, растрогался, растолкал Дэмьена; тот открыл глаза, улыбнулся весело, будто они были в путешествии – какой же он счастливый ребенок; и они ушли тихонько, стараясь не разбудить Дилана; тот спал на животе, свесив руку до пола, и дышал так тихо, что Тео наклонился послушать, жив ли он; рука Дилана была совершенной – тонкой, белой, голубоватой на запястье и локте, заостренные пальцы – что-то роковое было в его позе – незащищенная красота – обложка «Парфюмера»…

Месса из-за отъезда «всех» в Лондон была утром – всех на нее поднимал сам ван Хельсинг – тряс за плечо «подъем, подъем» – такая неожиданность его видеть в своей комнате – ослепительного, живого, пропахшего крепкими сигаретами и кофе; от его привлекательности комнаты словно уменьшались до размеров рамки; в черном свитере, облегающих штанах и сапогах для верховой езды; элегантно небритый; мальчишки подскакивали, как ошпаренные; «что случилось? горим? протестанты?»; ван Хельсинг смеялся и успокаивал – «всего лишь месса»; Изерли на мессу не захотел пойти, стоял на кухне, в пижаме – теплой, бледно-зеленой, готовил для всех завтрак; ван Хельсинг зашел на кухню и позвал его – Изерли мотнул головой; ван Хельсинг обнял его крепко и поцеловал в макушку; «ну, пожалуйста, мало ли…»; Изерли вздохнул и отставил сковородку с горой бекона, выключил плиту, вытер руки полотенцем и пошел за ним; стоял у двери, зацепив одну ногу ступней о щиколотку другой; даже на скамейку не сел; у него даже, наверное, подушки своей нет, под колени, подумал расстроено Тео; все зевали, все были в чем попало, в свитерах, накинутых поверх пижам, кроме Тео; он когда увидел ван Хельсинга в своей комнате, подлетел; надел белую рубашку и черный галстук узкий, голливудский, и приталенный пиджак, и брюки узкие, черные; дабы быть вылитым Заком Эфроном; чтение доверили самым бодрым – Жене и Робу; после мессы все пошли помогать Изерли доделывать завтрак – английский: яичница, кровяная колбаса, жареные грибы, белая фасоль в томатном соусе, жареные помидоры, бекон, сардельки, тосты с маслом; за завтраком обсуждали поездку в Лондон; кто куда пойдет – в музей, театр, кафе; Йорик и Грин проснулись наконец-то и бесились бессовестно; кидались хлебом, бегали по всей столовой друг за другом, играли в комикс «Пакетмен против Убийцы с холдером на роликах» – Йорик напяливал бумажный коричневый пакет на голову с прорезанными глазами, носом и ртом, и гигантские темные очки, брал швабру и бегал за Грином, который, в свою очередь, был экипирован роликами – в Братстве были и велосипеды, и ролики, – и холдером на одну чашку от Джеммы; и они с дикими воплями эпически сражались друг с другом; всегда умирал Убийца; это была их постоянная игра – «Тео, нарисуй про нас комикс!» орали они; поначалу все в Братстве дико ржали, Дилан даже выложил фотосессию особо изощренного-извращенного боя в интернет для фанатов; и даже Тео проникся; нарисовал пару драк; но сейчас они всех достали своей бешеной энергией; Женя и Роб вытолкали их в сад; не там, где был участок Тео; из разговоров мальчик понял, что в Лондон не едут Изерли и Ричи; у него было такое чудесное настроение после ночи мюзиклов, и в предвкушении Лондона и концерта «L&M», даже, несмотря на утреннюю невыносимость самих «L&M», и оно, естественно, тут же испортилось, как молоко, забытое на солнечном подоконнике; ван Хельсинг будто услышал его тревогу и спросил, Тео-то едет с ними в Лондон.

– Конечно, – ответил за него Дэмьен, – походит по распродажам, – подмигнул.

Тео пнул его под столом. Ой, сказал Дэмьен, больно, ты что.

– А почему не едет Изерли?

– Боится, что без него тут все пропадет. Хотя у меня есть человек, готовый приехать и присмотреть за всем – за его огородом, маринадами и лошадьми; но Изерли на него не соглашается; пинает меня так же, как ты сейчас Дэмьена – ни за что.

Тео медленно залился краской – ван Хельсинг и Дэмьен смотрели на это зачарованно, как на падение лепестков сакуры.

– Я просто… думаю, что это не этично – ведь Изерли мой наставник… как я могу поехать без него?

– Молча, – сказал Дэмьен. – Я ведь не тревожусь за Ричи; и это взаимно – он обо мне забеспокоится, только когда мои фото появятся в гей-журнале Out, например; беспокойство будет выражаться в том, что я буду служить ему несколько месяцев грушей в спортзале, пока не пойму, что ошибался кругом; и не знаю, что должно происходить, чтобы я забеспокоился за Ричи; там, где он, беспокоиться можно, действительно, только за маринады… извините, сэр…

Ван Хельсинг взял яблоко; желтое с одного бока, розовое с другого, роскошное, топазовое, и не смог раскусить от смеха; пассаж Дэмьена его очень повеселил.

– Ну, значит, все в порядке в вашей паре. Ну что, Тео? Если ты решишь остаться, все отнесутся к этому с уважением; Изерли, правда, удивится…

Да вы же сами понимаете, хотелось закричать Тео, что дело не в Изерли, а в Ричи; как можно оставить их вдвоем? вот что пугало его ночью – вот оно, перед ним; эти двое; а он – бедный Меркуцио…

– Но ты же любишь «L&M»! – Дэмьен был поражен, чуть не опрокинул на себя растекшийся желток. – Когда ты еще их увидишь? А вдруг прямо сразу после концерта Йорик уйдет в семинарию? Он всё-таки решил стать священником. А Грин – с ним, но он не будет принимать сан, вступит в какой-нибудь несуровый орден монашеский…

Тео посмотрел на Йорика и Грина; они устали лупасить друг друга; вернулись из сада, Йорик снял пакет, очки, растрепанный, красный, запыхавшийся, красивый, как венецианская фреска, золото и пурпур; Грин был все еще на роликах, ему стало лень ходить, и он лег, растянулся с удобством на плиточном полу, Йорик поставил победно ногу в красном кеде ему на грудь; выступление «L&M», ох, это было бы круто; как нашествие инопланетян; снесенные барабаны, гитара пинаповская Грина, и раскинувший руки, как распятый, Йорик…

– Не, я останусь, – сказал он, – все, все, и не уговаривайте, и про выставку Моне можно не говорить, там, слева! – крикнул Дилану и отцу Дереку, они подпрыгнули. – У меня сад, сейчас самый сезон посадок, я так долго над ним горбатился, что не доживу до следующей весны, когда нужно будет начинать всё сначала.

– Я тебе каталог выставки привезу, – пообещал Дилан. – И набор открыток. И сумку с репродукцией. Всё, что только там будет продаваться. Ох, обожаю Моне, только ради него и еду.

– А как же наши фотки, Дилан? – спросил с пола Грин. – Разве мы не твои самые главные звезды? А, я забыл про затопленные деревья и туман на рассвете.

– Дилан делал обложки всех их альбомов, – сказал Дэмьен. – Тео, ты меня убил напрочь. Что я буду делать в Лондоне без тебя? Я думал, походим по галереям, книжным магазинам, по бутикам, пиджаки повыбираем, в кино смотаемся, девчонок поклеим…

Рука Ричи прилетела незамедлительно; подзатыльник был несильный, на публику; Дэмьен закатил глаза; Тео понял, что устал от всего этого напряга – Ричи, Изерли, Лондон несбывшийся; и лучше бы ему пойти напиться по-взрослому и опять проспать сутки.

– Ну, и ты привези мне что-нибудь, – сказал он Дэмьену; сердце его затрещало от давления, будто наступил кто ногой, тоже на грудь, в красном кеде; и разбилось; он встал и ушел в свою комнату; достал ту самую бутылку – черную, подарок Талбота, открыл и глотнул прямо из горла – так обидно ему стало; как испортилась его жизнь; у него были такие планы на эту бутылку, а теперь вот так хочется весь яд и для себя; сгореть дотла, и будто не было никогда, красивого Тео. Наплевать, не буду провожать никого, махать рукой, ухаживать за садом, пусть загнется; и уж тем более помогать Изерли мыть посуду, проводить ревизию в погребе и шкафах – об этой помощи в качестве оправдания он говорил ван Хельсингу и всем; вот Ричи молодец, ему вообще на всех наплевать, сидел себе в голубом свитере, нежном-пренежном, как крем миндальный, рукава закатаны до локтей, пил кофе и читал своего Фрейда, и никаких оправданий не придумывал – ему просто насрать на «L&M», и тащиться в слякотный Лондон ему неохота, вещи собирать; вот у человека стержень внутри; а про меня, что у меня внутри алмаз, графит и прочее, это все Артур из тщеславия придумал… нету у меня внутри ничегошеньки, пустой я медальон, без портрета, без локона… просто безделушка позолоченная, дешевая, девчачья… Тео упал на кровать, потому что ноги его не держали, и голова так закружилась, будто он стоял на карнизе одиннадцатого этажа; а виски в бутылке убыло всего лишь на сантиметр. Сука Талбот… всю душу выел… не довез я ни кусочка до Братства… как начинку из пирога – мясо с соусом, или яблоки с апельсином и корицей… самое вкусное…

И Тео отрубился.

Все уехали; на «тойоте» и «феррари»; ван Хельсинг несколько секунд смотрел на свою машину, внимательно, будто она была та же, но не его – другая, из той же коллекции, всё тоже, но другая; но потом улыбнулся и забыл; загрузил сумки Дилана, Йорика и Грина: серый бархатный рюкзак с черными шнурами, в котором, судя по весу и громыханию, лишь пара книг – «Исправленная хронология древних царств» Ньютона и «(Не) совершенная случайность» Млодинова, джинсы и свитер; огромный красный чемодан, пунцовый, неподъемный, с кучей замочков, карманов, в которые понапихано – носков, платков, конфет – с такими обычно девчонки ездят, шопоголики; и практичная, на колесиках, в черно-бело-зеленую клетку, в которой чувствуется порядок и даже саше – вербена и ваниль; Грин сел вперед; «Вы уверены…?» ван Хельсинг кивнул; Грин вздохнул и пристегнулся; Дилан читал, Йорик спал у него на плече, потом на коленях; а Грин смотрел вперед, сжав и без того тонкие губы, марлендитриховские; и лицо у него было суровое и несчастное одновременно – как у уходящего не-добровольцем на войну.

Ричи сидел в библиотеке; читал, за столом, как политический деятель, с тлеющей сигареткой в зубах, весь стол в книгах, тяжеленных, старинных, с желтыми атласными страницами; включил лампу; день был пасмурный; потемнело в середине дня, будто перед затмением; Изерли же зашел к Тео, увидел его спящим, почувствовал запах спиртного, крепкого, торфяного, дубового, пахло прямо костром на берегу; расстроился; понял, что Тео ужасно хотел поехать в Лондон, но напридумывал себе абстракций, обязательств перед ним, Изерли; как невлюбленный, но порядочный мужчина; накрыл Тео пледом, как тогда – их втроем – Дилана, Дэмьена и Тео; какие они были смешные, пропахшие сухофруктами и халвой; заснувшие на самой знаменитой сцене – когда Джим Келли танцует с зонтиком под ливнем; заглянул к Ричи в библиотеку – «хочешь что-нибудь? кофе, чай? даже не знаю, что готовить – Тео опять укололся веретеном; что ты хочешь?» Ричи поднял глаза от страниц – тринадцатая сказка, а не глаза; синие-синие, целое поле васильков; «хочу какао, можно?» «конечно» – Ричи встал и пошел за ним на кухню, сел, закурил и смотрел, как двигается Изерли; не зная, как хорош собой – как стихийное явление, красота по-американски, летающий пакет, девушка-старшеклассница; тот вытащил блестящую маленькую кастрюльку, налил молока, поставил на плиту, и тер в кастрюльку, пока молоко жило своей сложной метафизической жизнью, шоколад на крупной терке; разлил какао по двум огромным глиняным кружкам, кинул туда еще по кусочку шоколада, придвинул одну кружку Ричи и сел напротив; и тоже закурил, свои тонкие, розовые; за окнами становилось все темнее, будто два греческих бога или два супергероя собрались сразиться; облака закручивались в воронку, ветер срывал макушки деревьев, отламывал их, как куски от булки; «что будешь делать?» спросил Ричи; «из еды? или вообще?» «вообще?» «не знаю; собирался вытащить все из погреба и посмотреть, посчитать, что нужно срочно вам ставить на стол, а что еще купить и засолить-замариновать-засахарить; но погода плохая – не видно ничего, и половину банок я хотел в сад вынести…» «обожаешь ты работу придумывать, прямо как мой дедушка; только сядешь в кресло-качалку, он сразу вспоминает, что еще надо сделать: расставить анатомические атласы по дате выпуска, или ножи все наточить на кухне, потому что настоящие парни сами у себя в доме точат ножи, а не прислуга; адские искоренители хаоса» «а как еще дом в порядке держать? Только выдергивая кресла из-под всех; суп со свиной грудинкой в горшочках и сырный пирог нормально на ужин?» «о, горшочки я люблю… нужно помочь? можешь не заморачиваться, нас же всего трое, и сделать пюре с сосисками, или фасоль из банки» «ты прямо как Тео – он впадает в экзистенциальный ужас от моих списков на день; не, там все просто; тесто у меня есть; и пять сыров разной мягкости и жирности; обожаю печь пироги; тесто, такое живое, дышит… извини»; Ричи улыбнулся и щелкнул зажигалкой, прикуривая очередную «кентину»; и Изерли поразило – как им легко вместе; если бы не было прошлого, непролазной, как снегопад, тьмы, они могли бы быть друзьями – такие разные, странные, сложные, как рассказы Гофмана. Ричи допил какао, сказал «спасибо» и ушел опять в библиотеку; Изерли поставил пирог в духовку; выкурил еще полпачки; понял, что все время думает про Изобель; не мучительно и не со страстью, как нужно было бы, по законам литературы; а спокойно, будто они знакомы с детства, ходили в один приход, бегали по лужам, теряли зонтик, падали вместе с качелей; потом пошли в школу и списывали друг у друга – она у него – математику, он у нее – французский; влюбились вместе в одну группу, съездили на концерт, и там, под дождем, хлынувшим внезапно с неба, разноцветном от огней и фейерверков, поцеловались впервые… Мысли о ней совсем не мешали Изерли, напротив, он думал, какой стала гармоничной его жизнь – будто сложился редкий пасьянс или огромный пазл на три тысячи кусочков – Трафальгарское сражение; как будто появился источник сил – волшебный напиток; ему так захотелось проверить – правда ли она существует; за окном выкручивало деревья почти с корнями, а он доготовил пирог и суп; поставил все на стол, оформил красиво – салфетки, хлеб, сок, вода; снял фартук и побежал под рваным леденеющим воздухом к гаражу, к джипу.

Она была настоящей, не придуманной, как хорошая детская книжка; он вышел из джипа; поставил его за углом, встал на площадь со стороны аптеки, которая еще работала, зеленые фонарики раскачивались бешено возле двери; люди покупали леденцы от кашля и горчичники – весна; Изерли забрался в самую тень и смотрел на ее дом – белый, с красными ставнями; она была опять в кухне; что-то готовила; в красном платье – он видел даже отсюда; с белым воротничком; и волосы заплетены в две косы – теперь уже не короной, а просто по спине; чем старше она будет, тем ярче и красивее будут ее волосы, кожа, глаза – как викторианские поместья; на ее локте он увидел неизменный любовный роман; что под обложкой; «Под колесами» Германа Гессе, «Яблоко» Мишеля Фейбера; ей нравилась мужская взрослая проза; интересно, а как она книги выбирает – только по формату обложки; неудобно, наверное… Дождь все никак не начинался; и похоже, это будет не просто дождь; град величиной с фальшивый жемчуг; улетят ли ван Хельсинг с ребятами, мельком подумал Изерли, сидят, небось, в аэропорту, играют в игры на телефонах; или читают; кофе из автоматов пьют; когда они летели сюда с ван Хельсингом, в Братство Розы, Изерли купил себе впервые в жизни в кофейном автомате что-то – молочный шоколад; и ему очень понравилось; хотя не сравнить с шоколадом из Джеммы; сам процесс доставил ему удовольствие – чему-то научиться, пребывать в обычном мире; хотя он сначала не понял, куда бросать мелочь, и дал автомату купюру – чуть больше; спросил потом ван Хельсинга, тот показал, где отверстие для мелочи; Изерли почувствовал себя Маугли. Холодно было ужасно, у Изерли изо рта вырывался пар, сейчас поеду, говорил он сам себе, вот сейчас; он так захотел ее увидеть, убедиться в ее существовании, что ничего не накинул, не взял – ни свитера, ни пиджака, ни пальто; стоял в одной рубашке светло-бежевой, приталенной, с погонами на плечах, кармашком для мелочей на груди, темно-коричневыми крошечными пуговицами, и в коричневых штанах, все такие любили в Братстве, занашивали до дыр на коленях и на бедрах; и в тонких кедах, коричневых; почти тапочках; надеялся, вдруг она его увидит, почувствует сквозь стены, непогоду…

И она почувствовала – это была фантастика, сказка; вот тут ему и надо было про все забыть и во все поверить; Изобель открыла дверь, как и тогда – и помахала ему рукой, будто они договаривались о встрече; будто они и вправду были знакомы лет сто, с самого детства; и она ждала его на ужин; приготовила самое любимое – кучу блинчиков с начинкой: с бараниной и зеленью, с соусом из сливок и шафрана и чеснока, с черносливом и грецкими орехами в меде, с укропом, сметаной и белыми грибами, с ванильным мороженым и клубникой; Изерли побежал, и над его тонкой фигуркой цвета топленого молока и шоколада загремел, наконец, гром.

Она была такая красивая в красном; такая теплая, пропахшая плитой, маслом, орехами, сметаной, шафраном.

– Ты сумасшедший! – засмеялась, обняла, легко, как брата. – Хочешь есть?

– Да, – сказал он. – Ужасно. Я сегодня весь день всех кормил, а сам только чашку какао выпил с Визано и пачкой сигарет.

– Кто такой Визано?

– Один ужасный парень.

– Совсем ужасный?

– Совсем, – и поцеловал ее в губы, сам, впервые кого-то за жизнь. Хлынул дождь, и обдал его в спину, как проехавшая машина водой из лужи, она затащила его в прихожую и закрыла дверь; вот и не достать нас никому. Он оторвался от нее, чтобы взглянуть на картину еще раз; потом спросил, где отец и братья.

– В пабе, смотрят футбол.

– Опять?

– Ты что, на острове необитаемом живешь? Лига чемпионов. У вас там все только концерты по телевизору редкие смотрят?

– Да у нас вообще нет телевизора, у всех ноутбуки. А все вместе мы кино смотрим только, «Общество мертвых поэтов», сказки чешские или ретроспективу Скорсезе, что сами захотим.

– Звучит здорово.

– Ну да, неплохо.

– Изерли… – он посмотрел на нее с улыбкой, она назвала его по имени так ласково, что он впервые его услышал будто – с изумрудным оттенком. – Ты меня уже любишь?

– Не знаю, – сказал он. – Мы не очень долго знакомы.

– Ну ладно, значит, у меня есть шанс. И у моих блинчиков.

– Правда, ты готовила блинчики? – он просто не верил; будто выиграл случайно, в казино, все вокруг поздравляют, а он не понимает еще ничего, суммы, возможностей, перспектив; оглох от музыки и глотка виски…

– Да, целую кучу; мне было скучно; и такая погода на улице – захотелось чего-то яркого; есть с лесными ягодами – ежевикой, черникой и брусникой, с сыром, творогом, зеленью и мускатным орехом, есть с карамелью и фисташковым мороженым, с гусиным печеночным паштетом и маринованными огурчиками, с бананами и йогуртом, с курицей и тмином, с персиками, с картофелем и грибами… тебе уже страшно? А кто говорил про топку паровозную?

– Хочу. Все. И с чаем горячим.

– Вот мой молодой человек, – и она поцеловала его в щеку звонко, как ребенка.

Они ели и пили чай, курили и болтали. Потом помыли вместе гору посуды – ему так нравилась ее кухня – золотая; солнце в консервной банке; потом она показала ему дом – гостиную, очень простую – кирпичные стены, нештукатуреные, небеленые, такие, какие есть, большой камин, темно-коричневые диван и подушки на полу, сидеть и разговаривать, куча настольных игр на столике чайном, из некрашеной сосны, плоский телевизор и старый музыкальный автомат, красный, огромный – папа о нем мечтал с самой юности, сказала она, купил через интернет, безумно был счастлив, они с мамой все время танцевали под Роя Орбисона или Джонни Кэша; после смерти он его редко слушает, кинет монетку, на что попадет – Джонни Митчелл, Бренду Ли, Энгельберта Хампердинка; облокотится о стенку; и слушает, и плачет тихо; это так ужасно и так романтично, когда так любишь человека, что не можешь его отпустить даже через двадцать лет; хочешь, проверим наши с тобой чувства, сказала, включила автомат, он замигал огоньками, загудел; в вазе с конфетами на столике всегда лежала мелочь; Изобель уронила мелочь в щель, Изерли улыбнулся – автоматы, сплошной Гофман у него сегодня в голове; в автомате что-то щелкнуло, зашуршало, будто там, как в сказке Мэри Нортон, сидел человечек, добывайка, в мантии и колпачке со звездочками и выбирал сосредоточенно пластинку – так, так, молодая пара, не промахнуться бы, она верит в чудеса, а его сердце разбито и только начало подживать; надо что-то серьезное, но не торжественное и не трагичное, чтобы не напугать, что-то знакомое, чтобы не нужно было особо прислушиваться; саундтрек к «Завтраку у Тиффани» или Фрэнка Синатру «Strangers in the night»; включился Синатра; они слушали его в абсолютном восторге – таким бархатным был его голос из этого автомата, таким живым, роскошным, как кекс, полный изюма; потом Изерли обнял ее, и они просто стояли, раскачиваясь; и подпевали; и улыбались; заключительное это «ту-би-ту-би-ту»; «классная штука» сказал Изерли; как все хорошо – он впервые танцевал с девушкой под Синатру из старого американского музыкального автомата; а потом она повела его наверх, в свою комнату; лестница была тихая-тихая, для пьяных старших братьев, крадущихся ночью спать; на двери ее комнаты висели плакаты, все приклеенные блестящими розовыми сердечками; и в рамках из розового пушистого боа – будто ей было двенадцать лет: Зак Эфрон, Роберт Паттинсон, «L&M»; Изерли это растрогано невероятно; он засмеялся в голос; «что смешного? надо было страшного Боно повесить? или Папу Римского?» – «я не над тобой; я просто над совпадениями; всё-таки они ужасно знамениты, гады; это Грин, а это Йорик» – он коснулся каждого: они были очень хороши, стояли спиной друг к другу, в черных обтягивающих рубашках с белыми воротниками, «под священников» – и узких черных твидовых штанах, черных тяжелых ботинках, только ремни разные по цвету – у Грина белый, у Йорика черный, стильные, тонкие, дизайнерские, с четками металлическими; волосы прилизаны, как у гангстеров; Грин со своей гитарой, бело-золотой, с девочкой читающей, в сползших чулках, розовом платье; Йорик с микрофоном под Элвисовский; «они живут у нас; в Братстве, Грин в соседней со мной комнате; он очень хороший; смешливый, добрый; ест все время шоколадки и бананы; за ним такой шлейф из фантиков и кожуры тянется; а Йорик невероятно красивый и страстный, расшевелит и мертвого» – меня, например; «наплевать, – сказала она, – я их музыку, конечно, знаю, из всех углов играет, но, если честно, не одного диска у меня нет, я люблю старую американскую, годов 30-х – Глена Миллера, Джозефа Оливера, Уильяма Хэнди; а плакаты – это, как роман любовный – тоже для братьев; они переживают, что я в свои годы ни с кем не встречаюсь; они думают, что со мной что-то не так; конечно, со мной что-то не так; но я маскируюсь под обычную девчонку» «у нас Дилан тоже старую американскую музыку любит; а что ты сейчас читаешь, кстати?» ««Театр» Моэма; перечитываю» «ммм, так это почти про любовь» она вскинула бровь, так классно, одну, как в мультике принцесса диснеевская, и открыла дверь; щелкнула выключателем. Ее комната была бледно-розовой, самых тонких оттенков; белого, кремового, телесного, лавандового, кораллового; розовый не переходил грани – как на первом свидании – никакой фуксии, неона; единственное яркое пятно – покрывало на кровати лиловое, с серебром; вместо занавесок на окнах – жалюзи из соломки; а на стене, над кроватью висела картина – мамина, понял Изерли – одна-единственная роза в стеклянной бутылочке из-под кока-колы, маленькая, розовая, будто девочка на большом празднике, ни с кем незнакомая; на подоконнике; окно открыто, а за ним – площадь, эта аптека, с зелеными фонариками, сколько же им лет, подумал Изерли; и горы вдалеке, тоже розовые, переливающиеся, будто под картину красилась и обставлялась эта комната; такая свежая, весенняя картинка; на столике возле кровати – кораллы; и крошечный аквариум – и в нем – одна красная рыбка; «ее зовут Изабелла Мари Мейсон» «аа, миссис Битон» «моя Джули энд Джулия; я росла на ее книжках по домашнему хозяйству; она была мне вместо мамы» «я люблю главу про яды» «тоже ничего»; она зажгла лампу рядом с аквариумом – розовую колбу; и выключила верхний; Изерли сел на кровать, на самый краешек. Она села рядом.

– Что будем делать?

– Это значит, что ты никуда не торопишься?

– Ну… да.

– А куда делись десять голодных по лавкам?

– Уехали. На концерт «L&M», – Изерли улыбнулся. – Нас осталось трое в замке – я, Визано и Тео…

– О, Тео… Мальчик с крыльями, но не ангел. Ну, расскажи мне про этого ужасного Визано. Чем он ужасен?

– Он меня ненавидит.

– Прямо так и ненавидит?

– Ну… он раньше даже еду не ел, которую я готовил.

– Зря. Не знаю, как ты готовишь, но думаю, что очень хорошо. Много лучше меня.

– Ненамного, но лучше.

– Вот задница. А что еще?

– Еще он из очень богатой семьи, врачей, и сам врач, очень хорош собою, оттого нестерпимо надменный. Не прощает никому ни малейшей слабости.

– А как же Грин со страстью к бананам и шоколадкам?

– Ну… я не это имел в виду.

– И за это ты его ненавидишь?

– Я его не ненавижу, я его боюсь.

– Нет, не боишься, – она погладила его по лицу, а потом положила руку на грудь. Сердце Изерли замерло, будто боялось себя обнаружить. – Я думаю, ты кроме себя, никого не боишься.

– Я настолько странный? – попытался он улыбнулся, но она поцеловала его и мягко толкнула на кровать. Он мягко вырвался и опять сел. – Прости, я… я не умею ничего такого делать… Давай лучше поболтаем о рецепте шарлотки. О, Господи, что я говорю…

Изобель привстала на локтях и смотрела на него будто со дна моря; русалка на принца.

– Ты вампир? Боишься не остановиться вовремя и сделать мне больно? – она будто бы шутила, но Изерли в ее голосе слышалась жалость; как в хрустале, дорогом, коллекционном трещина – в одном бокале из набора, что сразу обесценивало всю коллекцию.

– Нет, я… просто неумеха… я не знаю, что делать. Я умею готовить, разговаривать, даже в искусстве немного разбираюсь благодаря жизни в Братстве… а сколько я знаю молитв… даже самых редких – средневековых текстов; но что делать с девушкой, которая нравится – без понятия.

– Я не ищу искусного любовника, Изерли… я люблю тебя… такого…

– Каспара Хаузера? Ты же совсем меня не знаешь… прочитала обо мне в газетах… а я ведь живой… ох, – сердце вдруг обнаружилось и так заболело; Изерли вдруг вспомнил все – голос сестры, говорящий подругам, что с ним ничего не светит; это ему ничего не светит – что он себе вообразил; жизнь с девушкой; он понял, что ужасно боится Изобель; что ужасно жалеет, что пришел; что вообще встретил ее; его жизнь была так хороша, так упорядочена до встречи с ней. Перемены – это ужасно; ему захотелось в состояние Тео – достать бутылку арманьяка и напиться; как Атос в «Трех мушкетерах», до бесчувствия; он встал и стал искать пальто, пиджак, свитер – он и забыл, что приехал без них; руки его дрожали; что я делаю в этой розовой комнате; и что это за девушка в красном платье, из «Матрицы»; ужас затопил Изерли; о, Боже, что я скажу отцу Дереку, ван Хельсингу; что я уехал из братства, бросил Тео, лошадей, все, что сделал для меня ван Хельсинг; и что я могу ей дать; ничего; у меня ведь ничего нет; кроме Братства; «Изерли» сказала Изобель, встала, но не стала хватать его за руки, так побелело его лицо, будто у него внутри было битое стекло, будто он ранен и теряет кровь стремительно; капельки пота выступили на его лбу, и запахло от него страхом, прокисшим сливовым вареньем – будто он бежит по лестнице от кого-то с ножом; и понимает, что лестница вот-вот закончится, а дверь на чердак всегда закрыта; она сама испугалась его ужаса; что с ним, с этим бедным мальчиком, что за демоны внутри него живут, лангольеры… он вышел из комнаты, натыкаясь на предметы, как слепой, сбежал вниз, и хлопнул дверью; а больше она ничего не услышала, такой на лице был ветер и дождь; ну вот, подумала она, я теперь как папа – ушла моя любовь навсегда…

Тео проснулся от своего обычного – одежда; о, Боже, вспомнил он, как заснул; кошмар; я дискредитировал себя в глазах Братства по полной; мне нужно в душ и к Изерли; поплакаться; и поесть; и все, все – взять себя в руки: сделать за те пять дней, что нет остальных, все задания отца Дерека; помочь Изерли разобрать погреб; может, научиться что-нибудь готовить; шикарное, сверхъестественное – баранью ногу в мятной панировке, яблочный сидр, поленту; рассказать ему о Ричи; выработать план «Барбаросса» по защите своих территорий; давно надо было это сделать, а не терпеть этого инквизитора белокурого; Тео ходил по комнате и убирался; когда дошел до книг на столе, увидел записку отца Дерека и еще больше расстроился; уфф… Изерли. Друг, наставник. Сидит себе на кухне и курит свои тонкие розовые сигареты, и слушает что-нибудь старое, сентиментальное по радио – ту самую Джина Келли «Singing in the rain», которую они проспали, дочитывает Страуда; он говорил, что тянет, потому что понял, что конец будет печальным; Тео вышел из комнаты, прислушался к комнате Ричи; было тихо; он не удержался, опять опустился на колени, посмотрел к замочную скважину – огромную, как окно-роза в Нотр-Дам де Пари; Ричи лежал на кровати, свет, правда, не выключил – лампу на столе, совершенно космическую – неоновую с линзой посредине, как у зубных врачей; на длинном штативе; рука свешивалась с кровати, почти касаясь пола; совсем другая, не фатально-красивая, как вчера у Дилана; сильная, развитая, мускулистая, местами в ожогах и царапинах; и эта роскошная татуировка вокруг предплечья; и часы; и четки, обвитые вокруг пальцев; белые, матовые, жемчужные; Тео вздохнул с облегчением; и отправился на поиски Изерли.

Его нигде не оказалось – ни на кухне; ни в столовой – стоял сервированный стол, на двоих; будто свидание; и все нетронутое; горшочки, хлеб, пирог, сок; чай холодный; фрукты; Тео рассеянно взял топазовое яблоко; вытер о пиджак; душевая, холодная, темная; все полотенца сухие; туалет; вернулся в коридор с комнатами, постучался к Изерли; открыл – никого не было; пусто и темно; и дождь стучится в окно с такой силой, что дребезжит переплет. Только не это, подумал Тео, только не это, блин, что же делать, если он нас бросит, и побежал в гараж, и чуть не попал под стремительно въехавший мокрый джип. Из него выскочил задыхающийся Изерли, белый, хватающий воротник бежевой рубашки; будто всю дорогу он бежал сам.

– Изерли, что с тобой? – спросил Тео.

Изерли посмотрел на него совершенно безумными глазами; расширенными зрачками, будто отравленный; и пошел быстро от него, побежал, в темноту, к обрыву.

– Изерли! – закричал Тео, кинул яблоко. – О, черт…

И побежал за Изерли; ветер сбил его с ног, Тео поскользнулся, и упал с размаху в грязь; фак, подумал он, мои штаны от Пола Смита; саднило так, будто он слетел со «Снежка» на асфальт; громыхнул гром; Тео промок мгновенно; будто кто-то облил его из ведра; «Изерли!» крикнул он в темноту; «Изерли! что случилось? это же я, Тео!»; ну, конечно, вот он услышал, что это Тео и прибежал, и рассказал, что случилось, черт, дерьмо; поднялся, земля скользила под ногами, размытая; ночь была такой темной и страшной, сплошной, будто ты проснулся под одеялом и не понимаешь, где ты, что это, почему нет комнаты; сверкнула молния – и – чудо – как в кино, в черно-белом, в негативе – Тео увидел Изерли, который собирался спускаться по одной из лестниц – наверное, он сошел с ума, потому что полез по Лукреции Борджиа, заросшей шиповником; об нее раздирались даже рабочие перчатки; «Изерли, ну, пожалуйста! вернись!» – он не помнил уже о Ричи и штанах от Пола Смита, понимал только, что перед ним человек, с которым случилась беда – вот она, темная, страшнее этой ночи; страшнее Хичкока, Карпентера; когда он добрался до лестницы, скользя на каждом шагу, Изерли был уже внизу, на пляже – море было такое странное, светилось изнутри, будто луна упала в него, прячась от непогоды; и Тео было видно каждый его шаг – как раскадровку: он стоял, схватившись за голову, словно его раздирали изнутри голоса; потом опустился на колени, начал молится, потом просто слушал, низко опустив голову, надеясь, видимо, на ответ; а потом стал раздеваться – это заняло у него меньше минуты – рубашка, кеды, штаны; а потом побежал – Тео охнул – и кинулся в это теплое сияющее серебряное море; и поплыл быстро-быстро от берега.

Тео даже не понял, как он добежал до Рози Кин, сколько это заняло у него времени; пролетел по коридору, оставлял черные следы; и стал кричать, долбится в дверь Ричи: «Ричи! Открой! Ричи!» – Ричи же открыл мгновенно; будто и не спал вовсе; будто сидел и ждал, нервничая, поглядывая на часы, этого крика; он был в одних джинсах; на бедрах, четки все еще в пальцах; увидел Тео, всего в грязи, как принцесса на горошине.

– Что?

– Изерли… он… – Ричи схватил его и встряхнул так сильно, что у Тео клацнули все зубы друг о друга. – Он… бросил одежду на берегу и поплыл…

Ричи схватил кеды и рубашку и побежал на улицу; будто Изерли принес себя в жертву – дождь и ветер утихли; пахло пронзительно морем, озоном, зарождающейся весной; Тео показал на Лукрецию Борджиа, Ричи просто скользнул по ней, не зацепившись ни разу – очаровал в свое время; Тео же неуклюже пробрался, и порвал-таки пиджак; спрыгнул неуклюже, как упавший и лопнувший пакет с клубникой, брызги во все стороны, Ричи уже стоял возле вещей Изерли и вглядывался в море, ища хоть малейший след – взмах, тень; море погасло, и на небе не было ни звездочки, их даже было не различить – небо и море – все черное – будто не было никогда света; Бога; Эдисона; не изобретали никогда; как странно всё, подумал Тео – когда по морю плыл Изерли, оно светилось изнутри, а ночь была страшная, темная, теперь же ночь светится, а море черное.

– Что теперь? – спросил Тео, прощупывая руки на занозы.

– Куда он поплыл?

– Что значит, куда? На юг или на север ты имеешь в виду? Просто прямо…

– А почему ты за ним не поплыл, пока он был близко?

– Я… я не умею плавать.

– Ты же из Гель-Грина, там же море, там все моряки.

– Ну, конечно. Мой отец был военным летчиком. В нашем море никто не купается, оно ледяное. Дети погибают мгновенно. Мне даже сны иногда снятся, что я тону, замерзаю.

– О, Боже, от тебя вообще никакого толку.

– Ну, прости, Визано… что я не умею плавать… – да, правда, прости, горе внутри Тео разрасталось и поглощало всё на своем пути. Почему я, Тео, увидел, что кто-то тонет, не кто-то, кто умеет, что за зловещее совпадение…

Ричи медленно снял с себя рубашку, кеды и джинсы, шагнул в воду.

– Визано… – горло перехватило; Тео – как осмелился – коснулся руки Ричи и сжал, ему показалось, что его рука такая крошечная, как семечка, а рука Ричи – большая, как целое дерево; но он всё равно сжал ее, отдавая ему всю свою удачу и силу, если они вообще были когда-то. Ричи ответил ему на рукопожатье – ответил, не сказал ничего презрительного – разбежался и поплыл, как дельфин, фыркая, белея, но потом на горизонте исчез и он, и Тео стало страшно – он один остался во всем мире; с погасшим светом; он сел на песок и стал ждать; до боли в глазах; нашел в кармане джинсов Ричи жемчужные четки – они были теплыми – надежда, вера, любовь; и стал читать Розарий – Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа, Аминь, Отче наш, Аминь, Аве Мария, Аминь, Аве Мария, Аминь, Аве Мария, возьми все мои розы взамен, только пусть он его найдет, пусть они оба вернутся домой живыми…

Ричи же плыл и плыл; я уже на середине моря, подумал он, я уже в другом мире, как в книге Пулмана; в мире смерти; море было таким странным, неподвижным, будто политым маслом в бурю – чтобы прошел корабль; и черным; море чернил; где я его буду искать, подумал Ричи, этого безумного-неразумного Флери, нигде, он уже в руках Трэвиса, капризного мальчишки, повелителя моря; сидит, пьет с ним чай; и плюшки ему готовит; булочки слоеные, с яблоком и корицей; почему эта бестолочь Адорно такая бестолочь? не умеет плавать? бегать? принимать решения? Навалился бы на Изерли со спины и впечатал лицом в песок, и никаких тревог… Ни одной звезды; ни одного дуновения; будто мир еще не создан; Ричи казалось, что он в каком-то греческом мифе – так темно было вокруг и тихо, будто он плывет не по морю, такому живому все эти годы; а по Стиксу; ни звука, не плеска кругом; темно было так, что юноша коснулся глаза – уж не ослеп ли он от гнева на Тео; бесполезный парень; надо было ему сломать пару пальцев; но увидел свою руку, белую, прозрачную от холода, и успокоился; просто темно и тихо; как в зале ожидания.

– Отдай мне его, Трэвис, – сказал он, и слова его были такими осязаемыми в этом желе, будто он нарисовал их на бумаге, а не просто произнес, выписал виртуозно, на конкурс каллиграфии серебряной краской, так засверкали, заискрились. – Отдай мне его, сука… я знаю, что имя Господа ничто для тебя… что море – твое… пожалей его, отдай… зачем он тебе, он ведь и не жил совсем… ему лет, как тебе…

Но никто не отзывался; будто он попал в хрустальный шар, Вилфред Саген; только не снежный, а полный тьмы – кто-то встряхнул, и темнота кружится вокруг него, оседает медленно; Ричи поплыл дальше.

– Изерли! Изерли! Где ты? Отзовись! Изерли! Флери! Ты где? Утонул уже что ли? – плыл и распалял в себе злость на Изерли, на Тео; чтобы не замерзнуть, будто дрова в камин подбрасывал; и все время кричал: «Изерли! Флери! Где ты?!»; но было тихо так, будто он не в открытом море, а в маленькой комнате, где спят дети; закладывающая уши тишина; но не верить Ричи не умел; отчаиваться, сомневаться; так он был создан: душа-орган.

– Флери! Вернись!

Ни звука. Море было таким огромным, а он таким маленьким. Крошечным, как когда-то «Титаник». В какой-то момент он понял, что ужасно устал; он плыл уже часа три; понял, что все безнадежно; что уже не найдет Изерли; море не лес.

– Святой Каролюс, что же делать… я ведь могу… ты же знаешь… я ведь так и до Австралии доплыву; но он где-то здесь… блять… надо было все сказать ему сегодня вечером, за какао… что я не ненавижу его… что я просто… просто охраняю его, как умею; а я не умею… – схватился за голову, вздохнул, будто не в бездне был, а в своем кабинете, за столом красного дерева, – отлично, еще полчаса – и я сам умру, – и так темно кругом, что даже если он сейчас же повернет назад, уже не выберется; он даже не знает, где берег; никаких маяков. – Знаешь… я-то ведь не боюсь умереть… но он… он ведь такой… несчастный… – Ричи оглянулся, море будто что-то ждало от него, обещания, жертвы, кольца. – Я отдам полжизни, лишь бы найти его… правда… Каролюс… я отдам пол своей жизни, лишь бы Изерли Флери нашелся… отдам ему пол своей жизни, если ему сегодня суждено умереть… пожалуйста… я знаю, что ты, Боже, не примешь такой дар, но Трэвис, отдай пол моей жизни Трэвису, – не торжественно, грозя небу кулаком, не фатально, чего не сделаешь ради друга, а так искренне, так нежно, будто просил чей-то руки. – Пожалуйста… только верни его… мне так жаль его, он такой хороший… – и его услышали; всё было все таким же темным, как закрытый на лето театр; ни луны, ни звезд; но вдалеке вода засверкала, будто под водой кто-то запустил фейерверк; Ричи улыбнулся, губа лопнула – пересохла от соли; «спасибо, святой Каролюс, спасибо, Трэвис»; и поплыл к искрам; и увидел, как Изерли идет на дно – в столбе света, не воды, а именно света – пылинки вокруг танцуют, как крошечные насекомые вокруг лампы вечером, на террасе, все сидят в креслах-качалках, пахнет сиренью, разговаривают, читают; нырнул и схватил Изерли за руку, тонкое запястье, стебель белой лилии, выдернул из смерти, вытянул, с корнем; Изерли был ледяной, бездыханный; глаза закрыты, лицо белое, усталое, как битые градом цветы; но это было неважно; в Ричи было столько сил, радости и горя, что он готов был проплыть еще столько же – еще одну ночь, до берега, до Рози Кин, где все живое, где сад и сливовое варенье; «все будет хорошо, Изерли»; поцеловал в лоб, положил его себе на плечо лицом вниз; и поплыл обратно; сердце так колотилось от волнения, что поздно-поздно-поздно, кричало «быстрее!», било его ногами, как капризный ребенок; дорогу назад он практически не заметил – тот же свет, дорожка из искр, указывал путь к берегу – будто кто-то шел по воде впереди него, бежал, и рассыпал сверкающие крошки; для небесных голубей; даже Тео увидел блеск на воде; издалека; ему показалось сначала, что от напряжения у него галлюцинации легкие; а потом увидел Ричи с Изерли; вскочил с колен, вбежал в море и помог Ричи вытащить тело.

– Он… – и не смог выговорить слова; Тео понял, что Изерли уже умер; он был холодный, хладнокровный, как рыба; ну что же ты, Господи, почему же ты не услышал; нас слышишь, а его не услышал; опять сел на песок, закусил пальцы, заплакал; будто ему десять лет, и он смотрит кино, «Хатико»; слезы были такие горячие, что Тео подумал мельком об ожогах, полосатые ожоги, буду как индеец, как бурундук; как котенок странный, черный, с белым; Ричи же действовал – бил Изерли по груди, пытаясь запустить сердце и вытолкнуть воду из легких; с такой силой, что Тео услышал хруст ребер; но все было бесполезно; мир словно разламывался на кусочки; мелкие, хрустальные, засеребрился перед рассветом – Ричи и Изерли словно сделаны из фольги; Тео оторвал от них глаза, и понял, что это наступает рассвет; такой странный, будто мировая зима; Ричи тоже понял бесполезность своих усилий, сел на песок рядом с Тео; «зачем? зачем он тогда дал мне найти его? я бы верил до конца своих дней, что он уплыл в Австралию…» – Тео ничего не понял про Австралию; ему давно уже казалось, что Ричи сошел с ума; переломал Изерли, как битой, своими красивыми руками; как на мафиозных разборках; Ричи же на прощание обнял Изерли, прижал его крепко к себе, голова к голове, волосы их перемешались – светлые и темные, слипшиеся от соли, от песка; «прости меня, Господи, прости, что я не смог помочь, прости меня»; Тео никогда этого не забудет – Ричи, держащий Изерли, как принцессу, как убитого на войне, солдата из стихотворения Рембо; спит, бледный, тихо спит, пока заря встает; раскачивающийся в такт своим словам; рыдающий Ричи, просящий у бога прощения; за что, он был такой красивый и такой страшный в своем горе; татуировка эта на латыни, длинная, вьющаяся, как змея; «но ты… я же просил тебя… Каролюс… я же отдал ему… Трэвису… и он взял, я знаю, что взял… я почувствовал…»; и когда он замолчал, голос потерял, подумал Тео, устал, мы тут все убитые морем, Изерли вдруг закашлялся, захрипел; и в этот момент взошло солнце; розовое, золотое; море стало красным, как поле, полное роз; как во сне Тео, когда он только узнал о Братстве; и Тео понял, что Бог есть; и пусть из него ногти выдирают, Ричарда Докинза цитируют, всё, что угодно – потому что просто так умершие не оживают; а Изерли ожил – выблевывал воду, и Ричи держал его за плечи; а потом взял его на руки и понес; а Тео подобрал всю их одежду; и побежал за ними, размахивая победно, как флагом Ирландии.

Они положили Изерли на кровать; пледы, воду горячую, самую горячую, спиртное, раскомандовался Ричи; он все еще был в трусах – в черных боксерах – и часах; и Изерли был в трусах, смешных, в клеточку, шортах семейных; но Тео не обращал внимания, слушался и носился по замку, как угорелый; полотенца, тазы, чай, грелка; какое счастье, что он все это время помогал Изерли; знал, где все лежит; принес свой виски – не, потом выпьем, сказал, мельком глянув, Ричи, принеси что-то простое, водки, я его разотру; Тео принес водки из холодильника, финской, ледяной; положил, пока нес, в тазик с горячей водой, чтобы согрелась; включил Джемму; она зашумела, набирая воду, нагреваясь, такая родная, как кошка; сделал им всем по горячему шоколаду; Ричи прощупал и перебинтовал Изерли, «ребра сломал?» «ну да… два сломал, в трех трещины», закутал Изерли во все мыслимое; «горячий шоколад? будешь?» Тео сделал со сливками и корицей; Изерли, похоже, мало что понимал; кивнул; Ричи стал его кормить с ложечки; сцена была та еще – голый практически Ричи кормит с ложечки закутанного, как эскимосского ребенка Изерли; Тео улыбался, прикрыв рот ладонью; и, наконец-то прочитал надпись на руке Ричи: «Stat rosa pristina nomine, nomina nuda tenemus»; и подумал – розы, мои розы, ох, конец им пришел, наверное; но что делать, это моя жертва за жизнь Изерли и Ричи; я же разрешил Богу разрушить, забрать сад взамен; «тебе одежду принести?» спросил он Ричи; тот посмотрел на себя и еле улыбнулся; губы его потрескались после ночи в соленой воде; нижняя лопнула, и на ней запеклась кровь; он был похож на вампира Энн Райс какого-нибудь, Лестата после оргии; «да… я сейчас… он заснет, и я схожу, помоюсь… глаз с него не своди» «ладно, пока ты здесь, я у лошадей уберу и приготовлю завтрак; ну, не как Изерли, не изысканный; яиц сварю и бутеров нарежу; нормально?» – Ричи кивнул; Тео пошел делать дела – к лошадям; потом помылся быстро; переоделся – белая рубашка, горчичные клетчатые штаны с кучей карманов; стало легче; сварил яйца, нарезал бутербродов – с домашней колбасой, смастерил салат из помидор, зелени, оливок, желтого перца; принес в комнату Изерли; Изерли спал; Ричи сидел в кресле и слушал его дыхание; как он еще на ногах сам держится, подумал Тео; тс, Ричи, он спит, я посмотрю; ты уже посмотрел, ответил сварливо Ричи, и он чуть не утонул; я же тебя для этого и бил-колотил, чтобы ты смотрел за ним; ну, я думал, ты его убить хочешь; а ты все это время… ты знал, что он хочет умереть… Я знал, что однажды он может захотеть опять умереть, он же считает, что это самое простое решение. Ван Хельсинг сказал мне, чтобы я приглядывал за ним. А я подумал – надо подкалывать его, чтобы он дрался за себя, и тут Бог послал нам маленького, но бесконечно безмозглого Тео, который решил поиграть в благородство и ничего не рассказывать… Тео задохнулся, поставил поднос, стукнул кулаком по столу безмолвно, но так значительно, демонстративно, будто на немом пианино играл Шуберта – знаешь что, Визано, но ты… так странно это делал… я же не кардинал Мазарини, не Макиавелли, в такие игры играть не обучен; учись, Адорно, пока я есть, в Ватикан попадешь, карьеру сделаешь; и Ричи посмеялся, будто это и вправду было недоразумение, прикол такой удачный; и ушел – вернулся через пять минут практически; с мокрыми волосами, принес резкий запах кардамона и ириса; видимо, плохо смыл гель для душа или шампунь; принес с собой книгу и очки; босой, тоже в белой рубашке и драных светло-голубых джинсах; Тео вспомнил святых из Бундока; Ричи был прекрасен; как весенний ветер; ну, что, сказал Ричи, где там твой вискарь, мне бы самому не простыть; Тео вынул бутылку из-под стула; Ричи присвистнул, шикарная; Тео рассказал про Седрика Талбота-Макфадьена; а, я его знаю, очень крутой дядька, он спас ван Хельсинга от самоубийства; ван Хельсинга? от самоубийства? тоже? Талбот? Ричи, побойся Бога, что ты говоришь…

– Все так и было; после смерти Каролюса Дюрана ван Хельсинг сидел в Рози Кин и ничего не делал, только читал и принимал ванну; все вокруг заросшее и разрушенное; и тогда за ним прислали Талбота-Макфадьена; убить или вернуть к жизни; и, видимо, он нашел верные слова; тогда-то они и придумали план захвата мира – Братство Розы…

– Визано… скажи мне… есть что-нибудь на свете, чего ты не знаешь, чего не умеешь? – спросил Тео; они пили из горла; и Тео опять уже захмелел; да и бессонная ночь сказывалась, на коленях, в песке, с Розарием; он прочел его три раза полностью, так просил, чтобы Ричи с Изерли вернулись живыми и невредимыми.

– Есть, – ответил Ричи. – Я не знаю, как готовить омлет; я не умею готовить… вообще…

Изерли проснулся к вечеру; все это время Ричи сидел у его кровати, а Тео еще раз сходил к лошадям, выдал лакомств помимо обычного сена – яблок и сахара; потом приготовил обед, принес его Ричи – самый простой – сварил куриный суп с гренками, и опять салат; и на сладкое – шоколадное печенье из запасов и малиновое варенье – чтобы не простыть; иногда Ричи задремывал, свесив руку с книгой, но стоило Изерли только вздохнуть, тут же подскакивал; после обеда Тео заглянул в сад; оттягивал до последнего; он уже смирился с мыслью, что ночная буря все унесла, даже лавочку; жизнь Изерли и Ричи стоила сада; но все было в порядке – просто поразительно; Тео даже не поверил – прямо даже начал искать следы повреждений, как Холмс улики; порванные, преследуемые солнцем тучи неслись над его головой, как лошади на скачках; а из земли поднимались зеленые ростки, как руки; как ракеты; усталость сняло мгновенно; он был в таком восторге, что перетащил к Изерли в комнату свои книги и сел переводить; «поспи, Визано» «если проснется…» «да я понял, мои ребра мне еще дороги»; солнце скользило по каменному полу, разноцветным коврикам, превращая комнату в леденцовое царство; и в закат Изерли пошевелился; «Ричи» – он сказал «Ричи»; Ричи открыл глаза, будто и не спал вовсе; кинул книгу, скользнул на колени; Изерли вытащил из-под пледов руку, и коснулся его лица, будто только ради него и проснулся.

– Привет, – сказал Ричи.

– Привет, – голос у Изерли был нормальный, тихий, как запах лаванды; переливы лилового. – Привет, Тео. Вы чего здесь?

– Смотрим, жив ли ты, – ответил Тео.

– Захватывающее, должно быть, зрелище.

– Ну… Не Шекспир. Сильно ребра болят? – спросил Тео.

– У меня все болит. Визано выполнил свое обещание – переломал мне все кости? – и при этом смотрел на Визано серьезно, будто в море они подписали договор.

– Что-то вроде.

– Спасибо, – и сжал руку Ричи. Тот кивнул; у них теперь была своя жизнь, у этих двоих – на двоих.

– Есть будешь? – Ричи помог ему привстать, подбил подушки, как заправская медсестра.

– Е-есть? – протянул Изерли; выглядел он ужасно – синяки под глазами и на щеках, потрескавшиеся губы. – А кто готовил?

– Я, – Тео даже обиделся чуть-чуть. – И вполне даже… куриный бульон – еврейский аспирин. Тебе нужно поесть.

– А имбирь добавлял?

– Блин, Флери, жри что дают, – сказал Ричи, дал ему глиняную миску с бульоном – Тео специально закутал кастрюлю в плед, чтобы не остыло – так его мама делала; насыпал гренок; «сыра?»; Изерли понюхал и стал осторожно есть; не потому что сомневался во вкусе бульона и способностях Тео, объяснил, увидев, как они смотрят сердито, а потому что было больно. – Что, правда, сильно больно?

– Ужасно, – при каждом глотке и слове Изерли замирал, будто перед прыжком, или в задымленном помещении, экономил дыхание. – А я, смотрю, вы в моей комнате по-хозяйски устроились… книг натащили… кружками все заставили…

– Ну, прости. Уединение тебе противопоказано еще дня три, если не заболеешь чем-нибудь тяжелым… отчего ни мед, ни водка не помогают…

Тео аж испугался; так прямо ему, показалось, Ричи говорит – о депрессии, о попытке самоубийства.

– Потому что мне бы не хотелось везти тебя в город, в больницу.

– Ага. Я не могу есть, когда кто-то другой готовит, а ты – врач с дипломом – не любишь врачей, – Изерли засмеялся. Тео вздохнул, понял, что Ричи говорил о простуде. У него от усталости, стресса, бессонницы начинались шевеленья по углам.

– Ребят… а можно… я пойду посплю чуть-чуть.?

– А мы концерт «L&M» смотреть будем? – сказал Изерли так спокойно, будто о новой серии любимого сериала; «Касла», «Теории Большого взрыва», «Подпольной Империи».

– Ты серьезно? Ты чуть не утоп, и помнишь про концерт; блин, лучше бы про чемпионат мира по футболу, – Ричи достал сигареты. Изерли сделал знак, мол, и мне; Ричи дал.

– А когда? – спросил Тео.

– Сегодня вечером, где-то в полночь. Трансляция из Лондона.

– Я не доживу. У меня сердце останавливается. Запишите мне на диск. Я, конечно, потом буду горевать бесконечно…

– Ну ладно. Что-то надо сделать – лошадей проведать? – спросил Ричи.

– Ну, можно. Пош-Спайс немного беспокойная, ее, видимо, ночь напугала. Дай ей пару яблок, амариллы, там целая ваза в конюшне.

– Как твой сад? Живой? – спросил Изерли; он съел весь бульон, несмотря на отсутствие в нем имбиря, и боль.

– Да, это просто чудо. Я так счастлив, как никогда не был.

Ричи с Изерли переглянулись; когда Тео заговорил о саде, он стал как влюбленный – закраснелся медленно, клубника со сливками; и жар от его любви пошел по всей комнате.

– Святой Каролюс, – сказал Ричи. – Розовый святой. Иди спать, Адорно, ты сейчас тут свалишься, как солдат Первой мировой. А у меня сил уже нет мальчиков на руках носить.

Тео помахал рукой Изерли; и ушел; и упал на кровать; «одежда, ох, фак» – снял, скинул на пол и смотрел в потолок, и улыбался; и думал о чем-то абстрактном – о том, какие вещи классные купит Дэмьен, об Англии, о Руперте Френде в «Шери», о том, как ему нравится стиль Бель Эпок, что тогда мужчины выглядели лучше всего, об Ивлине Во и «Золотой молодежи» Стивена Фрая, что она все-таки не очень; а потом о том, что как здорово, что он добрался до Братства, что он решился на Братство, иначе просрал бы свою жизнь – занимался бы рисованием, может, стал бы совсем знаменитым, как Фрэнк Миллер, запутался-застрял бы в своем стиле, не замечая, где действительно получилось здорово, а где – просто «ну это же он, у него все такое»; может, женился бы даже; и так шел с погасшей лампой до самого конца, и боялся бы смерти, безденежья, потерь, пятен на рубашке; какая страшная, какая тягостная была бы жизнь… какая грустная…

А Изерли и Ричи сидели и молчали; Ричи включил ночник – желтый, расшитый золотыми нитками, с ножкой из янтаря; драгоценность; ван Хельсинг подарил Изерли на прошлый день рождения; и читал; Изерли смотрел на него внимательно, запоминая линии, будто собирался рисовать или писать рассказ; «тебе дать книжку?» спросил Ричи, не поднимая глаз; «не знаю, детскую какую-нибудь; у меня на столе…»; Ричи встал, прошел через комнату к столу, шикарный, грациозный, как стих Поля Элюара; «руки, руки его – это ветви без листьев, корд, тяжкого неба и заморских цветов, руки ясные словно узорный мороз»; и стал искать подходящее; ««Врата Птолемея» – здесь закладка, в самом конце» «да, там самая развязка; давай дочитаю» – Ричи подал ее Изерли, поправил подушки поудобнее; «про магию книжка? ««ну да… нуар такой; хочешь взять для растопки?» «ладно, читай пока; но вот вырасту и введу цензуру» «да ладно, Диану Уинн Джонс тоже сожжешь? она ведь такая классная – «Ходячий замок», «Миры Крестоманси»…» «ну, так и быть, за подвиги в кулинарии разрешу тебе держать склад запрещенной литературы; сильно больно? у тебя температура, кажется» – глаза Изерли блестели, не зеленые – черные почти, как вода в колодце – сколько не смотри, дна не видно, только звезды и собственную тень; лоб был мокрым; и от тела шла волна жара, как от духовки, в которой пекся пирог; «да» «ну, потерпи; я принесу аспирина» «я терплю, я разве что сказал?» «ну да, я просто волнуюсь… схожу за аспирином и ноутбуком»; принес – дал таблетку и воды, ноутбук – черный, сверкающий – поставил на табуретку; стал настраивать на сайт с концертом; диск на запись; потом принес пепельницу; «кофе?» «ну давай»; вернулся с горячим кофе; принес даже сахар и сливки, и специи; сел у ног Изерли, чтобы видеть экран; Изерли спустил ему подушку под попу; «костлявая, натрешь»; им было безмерно удобно; будто они жили вместе уже лет сто; как Холмс и Ватсон; концерт начался; огромный-огромный стадион; шел дождь, разноцветный, акварельный, от прожекторов; играли Muse; они даже стали подпевать – «Uprising»; за окном шумел ветер; и было так уютно, как в детской книге; а потом объявили L&M; погас весь свет на стадионе, потом стали появляться звездочки, одна за другой, порхать над стадионом, по рядам, сталкиваться, кружиться, будто множество светлячков; люди пытались их ловить; а потом все огоньки полетели к сцене, и сложились в Йорика – он стоял и улыбался, один; в белой рубашке приталенной, с закатанными рукавами, черных брюках классических, подтяжках в стиле тридцатых годов, ботинках лакированных; черные волосы прилизанны гелем, тоже под начало века; Рудольф Валентино юный; а на спине у него были крылья – белые, роскошные; он стоял, весь сверкающий, в живых огоньках; исполинский экран над его головой зажегся, и на нем, будто из старого черно-белого кино, с подрагиваниями, черными и белыми помехами, всполохами, заиграл оркестр; арию «Una furtiva lagrima» из «Любовного напитка» Доницетти; дирижировал очень молодой парень – в смокинге, взъерошенный, носатый, красивый, нервный; «о, – сказал Ричи, – ну надо же, они Даниэле Эко к себе затащили; я даже не знал, что они знакомы; он сумасшедший; может пюпитр сшибить, все листы летят по оркестровой яме; может остановить действие, вытащить платок и высморкаться; ему все прощают; он гений; смотреть на него одно удовольствие»; но Изерли смотрел на Йорика; он пел так легко и нежно; проникновенно; будто расцветали фиалки; страшно было даже шевельнуться; такое это было волшебство; огоньки, как живые, иногда взлетали над его головой и крыльями, от дыхания, движений руками – Йорик сжимал их на груди; и когда последняя нота скрипичная замерла, свет опять погас, и остались только эти огоньки – Йорик с крыльями; стадион взорвался; Ричи усмехнулся; «попса»; «да ладно тебе, – пихнул его коленкой Изерли, – снобище»; зажглись все прожекторы; оркестр – девушки в вечерних платьях, мужчины во фраках; ударная установка, Грин, тоже в белой рубашке, подтяжках, прилизанный гелем, со своей неизменной гитарой; золотой, с пинап-девочкой; рядом с Йориком стоял тот парень, дирижер, они раскланялись; на сцену полетели розы; парень подхватил одну, поцеловал и кинул обратно в толпу; вышел огромный негр; в широченных штанах, в бейсболке; девушка за клавесином заиграла – привязчивую мелодию, карамельную, четкую, как часы, шаги по кафелю, ритм; негр начал читать на французском рэп; на припеве Грин резко ударял по струнам – и пел Йорик – тоже на французском – такая была чудесная, мелодичная и при всем при этом агрессивная песня – клавесин и рэп, а потом рев гитары и сладкий голос Йорика, уходящий в высоту, будто голову запрокидываешь, и небо кружит тебя, как на карусели; и эти его крылья; «ох, – сказал Изерли, – вот это да…»; от аспирина ему стало легче; ему стало жаль, что он не видит лица Ричи – нравится ему или нет; он же любит рэп; потом негр ушел; Грин перестроил чуть-чуть гитару; все это время толпа ревела; потом девушка опять заиграла на клавесине, тихо-тихо, будто кто-то должен был читать сказку «Щелкунчик и Мышиный король», но вдруг вступил Грин – и опять тяжело; и потом опять только клавесин; и Йорик запел на латыни; и потом опять гитара, и скрипки, и барабаны, и много всего, на припеве голос его опять уходил вверх, тонкий, как у ребенка в церковном хоре; казалось бы, под такую тяжелую гитару он должен был орать и прыгать и кричать в микрофон; а он просто стоял и только руки разводил в стороны, будто и вправду собирался взлететь; Изерли бы не удивился; песня ему понравилась – в ней было много слов, будто Йорик рассказывал какую-то историю; отношений; без повторов; «боже мой, о чем можно петь на латыни на рок-концерте?» засмеялся он от удовольствия; «Мой друг любит готовить; всё с базиликом и орегано; стоит, свистит под радио тридцатых и курит; тонкую девчачью сигарету; по локоть в муке, фартук в клетку; специи золотые и золотые ресницы; он любит все, что любят девчонки – сладкое, красивые тряпки и розы; он так близок к Богу, мой друг, Богу стоит протянуть только руку – и я остался без друга…» перевел Ричи; и повернулся к Изерли; «это про тебя»; Изерли замотал головой; ему стало жарко не от температуры – он же выпил аспирин, и все прошло; «нет… не похоже» «похоже» «ну… зачем им петь про меня?» «потому что они тебя любят; тебя все любят, Флери» и улыбнулся – все это время, пока он подбивал ему подушки, приносил книгу и чай, читал, он был обычным Ричи – суровым, сердитым, будто кто-то провинился; а теперь он улыбался, будто в белой рубашке и подвернутых джинсах, кедах на босу ногу гнал на велосипеде к морю; лето, солнце, вся жизнь впереди; сидел у его ног; повернулся и взял его за руку; так аккуратно, будто помнил, сколько в ней костей, и какая она хрупкая, как у котенка, как доверие, как ваза династии Мин – миллион хрупких вещей; Изерли подумал, что это сон – и раз сон, можно говорить все, что угодно, что хотелось сказать кому-нибудь очень давно.

– Смирись, Флери, ты как хомячок, всеобщий любимец…

– Ох… но почему же я так несчастлив, Визано?

– Не знаю. Ты просто эгоист. Думаешь только о себе, нянькаешь свое несчастное детство, поливаешь его, придвигаешь к свету… только что дневник не пишешь, с сушеными розами вместо закладок… Надо идти вперед, надо учиться подниматься, как иностранному языку или астрономии.

– У тебя, Визано? У тебя и Тео… вы просто как паровозы – у вас есть рельсы внутренние, вы знаете, куда вам надо, пункт назначения определили для себя с рождения. А все, кто попал под колеса – сами виноваты… я вам завидую бесконечно, – он испугался, что обидел Визано, потому что тот будто думал о чем-то своем, слушал голос внутри, но все еще держал его за руку; и Изерли слышал, как бьется его сердце.

– Когда мне было двенадцать лет, – неожиданно рассказал историю Ричи, тихо-тихо, будто в комнате был по-прежнему был Тео, читал и писал, и они ему и без того сильно мешают, своим беспечным присутствием; голос у него стал совсем низким, хрипловатым, как у ночного ди-джея, – в день рождения… я сидел в своей комнате среди кучи подарков, ужасно довольный ими: антикварная печатная машинка, репортерская, тридцатых годов, плакат с Суперменом с автографом Кристофера Рива, собрание сочинений Рэя Брэдбери; я ведь собирался быть писателем, репортером в Нью-Йорке, с сигаретой в уголке губ и заломленной лихо на затылок шляпе; и влюбить в себя девушку-супергероиню; было совсем поздно; зима; падал снег – такой волшебный; я выключил весь свет, но от снега в комнате было так светло, будто сам воздух сиял; и тут я почувствовал дивный запах – целого летнего сада и кондитерской; все в одном; и понял, что воздух в комнате и вправду светится; и тут увидел, как свет собирается в одно – в фигуру – молодого парня – он был почти как Йорик, тонкий, сильный, веселый, в белой рубашке, с золотыми волосами, и с золотыми крыльями; такими огромными, что я до сих пор не понимаю, как они поместились в моей комнате; каждое ведь было с квартал; и он был такой красивый; и сиял-сиял – казалось, что все, чего он коснется, станет, как в мифе, золотым; он улыбался; поздравил меня с днем рождения; поцеловал в лоб и сказал, что Бог гордится мной и любит меня безмерно; и велит мне смотреть за людьми, чтобы каждый помнил о Нем, чтобы никто не забывал о Нем; и положил руку мне на грудь, – Ричи коснулся своего сердца, лицо его было таким открытым, чистым, восторженным, что Изерли услышал шелест крыльев, как оберточной разноцветной бумаги, – и это было так чудесно… так сладко… и я понял, что нет ничего на свете прекраснее Его… и я готов умереть, чтобы быть рядом с Ним… я сказал это ангелу, а он ответил, что однажды он придет ко мне еще раз, когда это будет нужно, когда мне будет угрожать опасность… а умирать мне нельзя; и теперь вся моя жизнь – это любовь; это ожидание; когда я еще раз увижу Его; и смерти я не боюсь – ведь смерть – это встреча с Ним; потому-то я ничего не боюсь, Флери; я ведь избранный…

– Потому ты поплыл за мной… – Изерли был потрясен; Ричи был как вид на прекрасный фьорд; как ледяное море, полное айсбергов, и северное сияние над ним, и все это отражается друг в друге – он был чем-то невыразимо, необыкновенно прекрасным; что увидишь только раз в жизни.

– Я поплыл, потому что в школе я был капитаном команды по плаванию, у меня куча кубков, – засмеялся; глаза его блестели, будто он сейчас или ударит кого-то, или заплачет; синие-синие, подумал Изерли, у него глаза цвета неба; Царства Небесного; Бог сделал его совершенством; сильным, выносливым, жестоким, справедливым, безжалостным, красивым, умным, холодным; Ричи – это самое лучшее оружие на земле; меч, дробовик, водородная бомба; мощь и величие; чистота; он сам себе ангел; он ангел Его на земле.

– Он придет, – сказал Изерли, – он ведь обещал… не переживай. С такими заплывами, как вчера… ангелам за тобой глаз да глаз.

Ричи засмеялся.

– Я знаю.

Тео проснулся на рассвете; солнце только-только показалось – над садом и морем стоял туман, и казалось, будто это шелк, белый, прозрачный, расшитый золотом; Тео вздохнул, улыбнулся, вспомнив, что они пережили; оделся, как в армии, будто сержант держит спичку – на скорость – голубая рубашка, синий узкий галстук, темно-синие джинсы, синий жилет в узкую, «гангстерскую» полоску с карманами – дизайнерская штучка, карманы будто вверх ногами; кеды; постучался в комнату Изерли, никто не ответил; толкнул дверь тихонечко, чтоб не заскрипела; Изерли и Ричи спали – Изерли в кровати, закутанный в пледы, будто новорожденный; Ричи на полу, в спальнике; сером, шикарном, с клетчатым подкладом внутри, на минус пятнадцать. В комнате пахло сигаретным дымом застоявшимся; кофе, корицей, ванилью; Тео поулыбался; и пошел делать дела – в общем-то, их было немного по представлениям Тео; он не сомневался, что Изерли нашел бы их целую кучу – список; впал бы в ужас от того, что Рози Кин зарастает пылью, грязью; лошади – они узнавали Тео и не пугали уже, фыркали тепло; ели яблоки из рук; Тео накидал им сена, наслаждаясь, как круто, наверное, выглядит – в своем жилете, рубашке, галстуке и с сеном; настоящий ковбой; ему нравилась конюшня – уютная, чистая, теплая, будуар для лошадей, а не хозяйственная пристройка; солнце растопило туман и сияло, будто работало вместе с Тео – конюшня была вся в разноцветных пятнах от окон – волшебная детская, зонтик Оле-Лукойле; потом Тео пошел на кухню, есть хотелось ужасно; включил Джемму, поставил вариться яйца, пакетики с пшенкой, достал масло и джем – малиновый, нарезал хлеба, налил в кувшин молоко и сок – апельсиновый; расставил на столе; может быть, Изерли уже в порядке и придет, и стукнет его по голове, что всё ужасно. Да нет, Изерли не стукнет. Домашнее хозяйство – это же не инженерное бюро.

Они все еще спали. Было ужасно душно. Надо бы им окно открыть. Тео подкрался к кровати, стараясь не задеть Ричи, наклонился над Изерли и понял, что у того жар. Пылало, как от раскаленного металла, старомодного чайника со свистком, только вскипевшего; ресницы и волосы слиплись, щеки и губы алели, как накрашенные; будто Изерли был одной из принцесс, всю ночь проплясавших на балу в подземном замке…

– Ричи, – толкнул он парня на полу; подумал – сейчас он в меня нож воткнет; он ведь спит с оружием наверняка, как в средние века рыцари, или революционеры; тот открыл глаза мгновенно, без всех этих «ой, что? уже утро? я сейчас», даже без просто секундного размышления «где я?»; такие синие, что у Тео сердце замерло – у смерти синие глаза. – У Изерли жар, ему плохо, кажется… – шепотом, превозмогая все свои внутренние ужасы.

Ричи встал, собрал спальник – все это мгновение; и наклонился над Изерли; потрогал лоб; побледнел.

– Жопа, – сказал, – давай звони в «скорую».

– Так сразу? Я думал, ты не доверяешь местным врачам.

– Дело не в местности. У него воспаление легких начинается. А у меня нет лекарств.

– Так быстро? Я думал, воспаление легких – это процесс, требующий времени, затяжного и обильного насморка, потом кашля; ну, знаешь, как написание романа – выстраивается композиция, герои в развитии…

– Он ведь в последнее время весь на нервах был, мог и не заметить простуды за собой… ты ведь не заметил?

– Ну… платки и капли в нос он не разбрасывал повсюду.

– Даже если бы разбрасывал; ты ведь так увлечен собой; своими книгами, шмотками, творческой самореализацией.

– Ну да. Во всем я виноват. Просто кругом. Я понял. Невнимательность еще девяти человек не считается. Включая тебя.

– Помоги мне его посадить, – они подняли Изерли, он весь горел, арабский сосуд с углями; а чувствует он, наверное, холод – все наоборот; ассоциирует себя с курицей Бэкона, набитой снегом. – Флери, ты меня слышишь? – Ричи постучал Изерли по щеке, Изерли открыл глаза, они были как пруд, поросший ряской, зеленые, мутные.

– Мне плохо, Визано, ох, мне плохо, прости меня… – еле слышно произнес, губы запеклись; красные, будто он ел ягоду.

– Все хорошо будет, Флери, мы тебя в больницу отвезем, – голос у Визано был самый обычный – не ласковый, а сердитый, будто у него были такие планы на этот день – пикник, гамак, книга, которую откладывал два года, вечер в опере, «Женщина без тени»… Тео набрал в ноутбуке номер местной «скорой», позвонил с телефона Ричи – он лежал рядом, на табуретке. «Они мне концерт записали-то хоть…» глянул, пока «скорая» принимала вызов – да, вот диск, и на нем запись… приятно… Ричи прав, я эгоист, думаю только о своем комфорте и удовольствиях; надо мне обет принять какой-нибудь, яблоки зеленые одни жрать, бросить курить, и читать Розарий пять раз в день; Тео все это представил, улыбнулся; а я ведь могу…

– Приедут через час. Дорогу размыло после вчерашней бури. Он же не умрет за час?

– Не умрет. Принеси пока влажное полотенце, таз с водой холодной, но не ледяной, и открой окно. Нужен воздух.

Тео все сделал; Ричи мочил полотенце и прикладывал Изерли ко лбу, тот иногда приходил в себя и опять просил прощения; он от жара, наверное, уже не очень-то понимал, кто с ним – называл Ричи «ван Хельсингом»; на все Ричи отвечал очень добрым «заткнись»; никаких голливудских сантиментов; «принести тебе завтрак?» «попить принеси, сок или чай» Тео принес; апельсиновый сок, с мякотью, сахаром и льдом; через час приехала «скорая», очень пунктуально – можно было часы по ним проверить; они объехали Рози Кин и поставили машину на заднем дворе, так же, как тогда фермер с маслом, Джон Анно; все из города ощущали себя прислугой, подумал Тео, все-таки мы феодалы; замок, возвышающийся над городом; два медбрата бережно взяли Изерли и положили на носилки; Изерли был в белой рубашке, промокшей насквозь, будто его только спасли из моря; и в пижамных полосатых бело-голубых штанах, закатанных под колено, байковых, нежных; тонкие белые щиколотки, отливающие розовым и голубым, как дорогой жемчуг; красивые пальцы; круглые, как у статуй греческих; «кто с ним поедет?» «я, – сказал Ричи, – подождите пять секунд, я соберу наши с ним вещи; самое необходимое…» «ему там все выдадут, сэр» «нет, он будет спать в своей пижаме, и вытираться своим полотенцем, и спать под своим пледом» – это было уже слишком, но медбратья спокойно ответили: «ну как хотите, сэр, только побыстрее»; Тео испугался; «Ричи, ты что, меня здесь одного оставляешь? я же рехнусь! один, в замке…»; Ричи так на него взглянул, что Тео замолчал; другого варианта просто нет. Это как с мамой – либо ты сидишь один дома, сам разогреваешь себе рис с овощами и курицей, и играешь, и делаешь вид, что темноты не существует – везде свет, радио играет, что-нибудь уютное, Луис Армстронг, оркестр Глена Миллера; либо… а другого варианта нет. Долг и дисциплина. Ричи собрал вещи Изерли, потом убежал к себе в комнату и вернулся реально очень быстро – у него, наверное, есть специальный рюкзак от Луи Виттона на случай срочной эвакуации, подумал Тео: кофе, сахар, спички, плед, пачка аспирина, сигареты, фонарик, счетчик Гейгера, влажные салфетки, смокинг и парфюм от By Kilian.

– Держись, мужик, – сказал Ричи Тео, обнял на мгновение, и все, исчез в машине «скорой»; и «скорая» уехала, мигая сиреной; распугивая птиц; будто на дороге от Братства могла быть «пробка».

Я один, сказал себе Тео, вот черт, я один. Что же я буду делать? Есть, выведу лошадей гулять, они же поймут, что мне страшно, не будут капризничать, а вечером посмотрю кино; «Элизабеттаун» или «Титаник», или «Черная кошка белый кот»; где много людей, и все шумят… Он стоял посреди заднего двора, солнце грело воздух, будто в комнате кто замерз и попросил включить обогреватель, море шумело позади, и не считая птиц, и ветра, и моря, была такая тишина… Тео сел на лавочку, закрыл глаза и подставил лицо солнцу; веснушки вылезут, ну и пусть. От множества событий он ничего не чувствовал, и не одной ясной мысли – об Аврелии Августине или «Хранителях» не формировалось в его голове; он просто слушал воздух. Прозрачный, нежный, ароматный – земля, лес, соль от моря, смола на коре; немного кофе из кухни; все еще корица и ваниль, и печеные яблоки от его одежды. Солнце путалось в ресницах, будто в шкафу в поисках нужной вещи – Тео любил солнце, в Гель-Грине всегда было пасмурно, сыро; он ни разу в жизни не покупал себе темных очков. Я запомню это навсегда, подумал Тео, как я сижу на лавочке на заднем дворе Рози Кин, оставшись совсем один, и солнце у меня в ресницах, бьется, будто бабочка попалась в паутину….

Он так и сделал – вывел лошадей, как делали Роб и Женя, к морю, аккуратно, по обрыву, там был почти склон, все лошади умели там ходить; а вот сам Тео упал и съехал, засмеялся; побегал с ними по воде, сверкающей, теплой у берега; потом повел их назад, загнал, дал еды, потом пошел в душ, переоделся, в темно-красную рубашку, коричневые вельветовые штаны, коричневый пуловер, ему с детства нравилось быть здорово одетым в «домашний» день, когда никуда не надо идти; а вдруг вместо задней стенки шкафа все-таки другой мир, и там сразу – Белая королева; а ты такой красивый и ко всему готовый… ко всем приключениям… приготовил себе еды – ничего сложного, бутербродов, самых любимых – сливочное масло и форель слабосоленая, и петрушка, и тоже с маслом и с медом; чай сладкий-пресладкий; принес все в свою комнату, поставил ноутбук поудобнее, включил «Титаник»; а потом понял, что ему все равно ужасно: жутковато и одиноко. Он взял спальник Ричи с пола в комнате Изерли – в ней был полный разгром – тарелки везде, чашки немытые, полная пепельница, ноутбук Ричи, постель вся скомканная; надо убраться завтра; Боже мой, какая же страшная история с нами приключилась; он представил, как рассказывает ее Дэмьену, Грину, отцу Дереку; понял, что скучает; они были такие живые, такие настоящие; как раньше – актеры из кино, герои комиксов, мама; взял спальник и пошел в сад; было прохладно, но не холодно; будто своим жаром Изерли согрел все побережье; пахло необыкновенно – ночной росой, травами Изерли; запах звезд, подумал Тео; лег на спальник, завернулся, не застегиваясь; спальник был шикарный – мягкий, пышный, как перина, и пах каким-то дивным парфюмом, не душно, а еле уловимо, рисунок карандашом; Тео смотрел на звезды и курил; выдыхая дым в небо; как Джек Доусон на лавочке «Титаника»; здесь мой сад, мои розы, с ними мне не одиноко, они живые, они поддержат меня; и почти слышал их голос внутри себя – не бойся, Тео, мы рядом, детские звонкие голоса, маленькая Ида и ее цветы, вздохнул, умиротворенный, и заснул…

День был дождливый; серый, но не мерзкий, грустный, прожить бы да и ладно; а еще один серебристый; сверкающий прямо; будто вместо дождя с неба падал новогодний дождик, такие тонкие сверкающие были струи, хотелось их ловить руками и закручиваться, как в ткань; и за обедом отец сказал про Изерли; братья и отец пришли обедать пораньше, была пятница, у всех на работе короткий день; все ждали вечернего матча, играла любимая команда младшего брата, ни о чем, кроме футбола, опять не говорили; спорили на абсурдные вещи – выпить клейстер, прокисшее вино; со стороны могло показаться, что они огромные, грубые и туповатые – мужики в толстых свитерах, клетчатых рубашках, крепких джинсах, ботинках рабочих; ногти обломанные, короткие стрижки; но сегодня, да и всегда, Изобель была рада, что они есть у нее – родные; она знала всё про каждого – старший, Шейн, не поступил в университет, хотя пытался – угнаться за девочкой из школы, в которую был влюблен; но она поступила, а он нет; так и остался в городке, работать, рабочим на ферме; она писала ему письма, трогательные, с фотографиями большого города, крыш, парков, площадей, мостов; никаких «ты слишком туп для меня»; хотя они даже ни разу не целовались; но он ни с кем не встречается, ждет ее; хотя не говорит ей, что ждет и надеется – чтобы она жила своей жизнью; средний брат – Аксель, мечтает, как и Изобель, – о своем – огромном поместье; он тоже рабочий на ферме, но если Шейну все равно, что он делает, он просто все делает хорошо, но просто работает; его жизнь – в верхнем ящике стола, с письмами той девушки; то Аксель уже зам управляющего; он влюблен в землю; выписывает журналы по фермерскому хозяйству, сидит, морщит лоб над ними, чиркает ручкой, делает пометки, вырезки; ездит на выставки с хозяевами фермы; а младший, Брэди, устроился в десять лет в винную лавку мальчиком на побегушках и теперь вот прекрасно разбирается в вине; хозяин оплатил ему даже курсы сомелье, дорогущие, по окончанию которых Брэди получит престижный диплом; но он до сих пор сам разгружает все ящики, сам моет полы в лавке; вот такие неуклюжие, неотесанные, а такие драгоценные камни ее братья – рубин, сапфир, изумруд. Брэди злился, что все ругают его команду – купили какого-то нового вратаря, а он не оправдал надежд уже в первой игре; какие они смешные, любимые мои, подумала она; смиряясь со своей судьбой – старой девы; удочерю девочку в конце жизни, рыжую болтушку, как Аня из «Зеленых Мезонинов»; придумала уже целую жизнь себе: и будем с папой и рыжей втроем; на обед она приготовила томатно-сельдерейный суп и лазанью; а на десерт – горячее мороженое – для Брэди – раз его команда играет, поддержать; пломбир, миндальные хлопья, клубника; он обожает мороженое; а такое еще не пробовал; только надо подождать, сказала она, оно готовится быстро, и есть его надо сразу из фритюра – осторожно сложила шарики мороженого, заледеневшего в холодильнике до каменного состояния, обваленные в яйце и хлопьях, во фритюрницу и ждала золотистой корочки; бумажные полотенца и клубничный соус наготове; а они ждали, удивленные – вечно Изобель что придумает, обалдеть, хитрое что-то – за окном шумел этот волшебный новогодний дождь; споры о футболе утихли после удара кулаком об стол Брэди; и чтобы что-то сказать, отец вдруг вспомнил главную городскую сплетню: «о, а вы слышали? в больницу привезли на «скорой» одного из этих… из Братства… говорят, он простыл до смерти… воспаление легких, пневмония скоротечная, что-то такое… не уверены даже, что выживет… такой красивый парень, тот, что приезжает в город постоянно – на рынке все покупает, на почте письма отправляет… он у них, видно, что-то вроде управляющего…» – Изобель как раз доставала первые шарики из масла и уронила себе на ногу, но не почувствовала горячего – мороженое разлетелось по полу, красивое такое, золотое, молочное, как елочная игрушка.

– Изобель, ты что? – спросил Брэди. – Тебе помочь? Обожглась что ли?

– Папа, – сказала она, повернулась, сжала передник клетчатый, в красное кружево, мамин, – папа… – глаза у нее стали как бездна, звездное небо – огромными, черными.

Она ничего ему не рассказывала об Изерли – как встретила его в аптеке, как говорила с ним на рынке, как они танцевали под их с мамой музыкальный автомат, под Фрэнка Синатру, но он будто увидел это – как кино на быстрой перемотке; это было поразительно; встал, сжал спинку стула, будто в дом вот-вот ударит ураган; и сказал неожиданное: «иди».

Она выбежала под дождь; не сняв передника, в домашних туфлях – белых с розовым вязаных балетках; мороженое осталось лежать на полу; Брэди взял тряпку для пола и стал вытирать; Шейн и Аксель сидели, открыв рты.

– Обойдемся вареньем, – сказал отец.

А она бежала по улице, и дождь был такой сильный, что она бежала словно сквозь белье, развешенное для просушки; ей было все равно, увидят, скажут; «что это с Изобель Беннет? вся мокрая, в переднике, в тапках; вот скандал-то…»; он делал ее живой, этот капризный мальчик; когда мороженое упало ей на ногу, она поняла – вот в чем волшебство, химия – ей хотелось жить, зная, что он есть на свете; ей хотелось смотреть, как он улыбается, как кто-то любит смотреть на солнечные блики на воде – будто кто-то бежит – Биче Сениэль, святой Каролюс – она читала о нем в газете – он умел ходить по воде, и когда шел, искры солнечные бежали в разные стороны – это так прекрасно, наверное, – красивый мальчик, гуляющий по воде; она засмеялась; я думаю о святом Каролюсе, Розовом святом, покровителе Братства Изерли; помоги мне, святой Каролюс, я знаю, он принадлежит тебе, но отпусти, отдай его мне, подари за силу чувств, за смиренную доселе жизнь; я так люблю его; я могу пройти море, я могу сдвинуть гору, я могу посадить за ночь розовый сад, как Золушка, так хочу быть с ним; он играет во мне беспрерывно, как на радио – как ремикс основной темы из фильма про любовь накануне премьеры очередного фильма; она раскрыла руки, ловя дождь, огромное небо, все серебро мира; засмеялась, закружилась; а потом закрыла глаза, струи дождя текли по ее лицу; теперь ты от меня не уйдешь, Изерли Флери; я украду тебя, как цыганка ребенка, теперь ты не за стенами своего замка; вздохнула, открыла глаза и увидела их – Братство; они шли, занимая всю улицу, по проезжей части, не давая никому – ни людям, ни машинам – пройти-проехать; шесть человек – ослепительной красоты, как мальчики из бойз-бэнда – большого бойз-бэнда; все в пальто, серых, черных, клетчатых, один в красном с капюшоном – у каждого свой фасон; брызги дождя взлетали из-под ног в тяжелых ботинках, будто они не люди были, а джипы американской армии, столько беспощадности было в их шагах; Изобель поняла, что это сила, которую никому не победить; спряталась за угол и наблюдала; ни у кого не было зонта, будто зонт – это для неженок; для девчонок и школьных мюзиклов; кто-то из них был совсем еще мальчишкой, кто-то совсем уже мужчиной – но во всех было что-то одно – порода, мощь, будто их выращивают, культивируют где-то, как орхидеи, как лошадей, как морпехов; трое курили, и сигареты не гасли, будто дождь вообще их не касался, был просто декорацией для музыкального клипа; плечи у них сверкали от дождя, как новогоднее конфетти, волосы слиплись – не по-простому, а для съемок воды туалетной – сплошной секс; опасные, как ночные кварталы, и прекрасные, как диалоги в «Касабланке»; Изобель сжала пальцы, поняла, что заледенела, и изо рта идет пар – они, как Белая Колдунья, принесли вечную зиму в Нарнию; нет, не сможет она зайти в больницу, увидеть Изерли; не сможет увидеть их; они действительно страшные, как говорили в городе; она поняла, что не имела понятия раньше о настоящем страхе – все эти спать без света, одиночество, смерть главного героя в книге – стали как из цветного картона; а страх перед Братством был животным, неразумным, иррациональным, как перед затмением в средние века – конец света; а Изерли был из них; на что она надеялась? Что у нее есть против Бога? Красота, ум, сердце, умение готовить… любовь. Любовь, повторила она, вставай. Она сползла по стене, сидела на мокром асфальте, и спросила Бога – а ты? Ты любишь их так же, как я люблю одного из них? Ты готов идти за ними на край света, во льды и жару, беречь их, как детей своих, дуть им на коленки разбитые, на малейшие царапины; или ты только бьешь их; чтобы выковать самое совершенное оружие? Сверкнула молния, и она услышала, вздохнула, пошла домой; дома был только отец; братья ушли в паб, сказал он; ты их выгнал, спросила, зубы стучали, как ирландские танцоры степ; ну, ничего им тут на тебя смотреть такую, будто знал, что она не дойдет, не найдет мужества, опозорится; принес ей плед, закутал и обнял; такой теплый, большой, медведь; и она расплакалась.

– Почему ты не увидела его?

– Я испугалась… там были они… все… такие страшные… и красивые… я ничто для него… для них… песчинка, червячок… а он из них… даже не помнит, наверное, как меня зовут.

– Он обычный парень. Это нормально. Зато, насколько я знаю, даже не монах.

– Ох, папа.

– Тебе ли бояться парней? У тебя три старших брата.

– Пап, ну это только в кино срабатывает, в «Смертельном оружии» – я ничего не боюсь, я знаю кун-фу, и стреляю хорошо, я вся в синяках и царапинах, у меня три старших брата…

– Ну ладно, не знаешь ты кун-фу… тогда бери тем, что ты самая красивая девчонка в городке. Давай, умойся, а лучше сбегай в душ, а то простынешь и попадешь в соседнюю палату… или ты этого и добиваешься? давай, давай, в душ, гель для душа вкусный, карамельный, тебе Брэди дарил на Рождество, еще остался? а потом красивое платье выберем, и придешь вся такая модная к нему в больницу, и посмотрим, кто кого боится… они-то девчонок красивых и не видели никогда, сразу все передумают в монахи идти; но сначала виски. Я согрел, с лимоном, с медом, со специями… я тоже немножко готовить умею… для моей девочки.

…Изерли лежал в больнице, в белой сказочно, словно заснеженной палате; он очнулся довольно быстро, будто горячка в Братстве была просто предлогом из него выбраться; только мир кружился, будто он и вправду внутри стеклянного шара со снегом, и кто-то постоянно шар встряхивает, чтобы смотреть на медленно падающий снег; Изерли думал, что в больнице полно звуков – вызовов по радио: «доктор О’Донелл, пройдите в смотровую», разговоров с близкими, коляски, каталки, оборудование – все эти колесики скрипящие; та больница, в которой он лежал после попыток самоубийства, была такой – шумной, хотелось встать и пойти, шаркая тапками пушистыми, с заячьими ушами, кофе попить с яблочным штруделем в столовой, поучаствовать в жизни; а то лежишь себе, как покойник; не нужный никому; а сейчас было тихо; только страницы книги кто-то переворачивал; Изерли вздохнул, повернулся и запутался в прозрачных трубочках. Его тут же распутали – он знал, кто это, и понял, что не боится теперь – ничего – ведь теперь у него есть такой друг; свой ангел; пусть и Гавриил, гнев Господень; от Ричи пахло нагретым песком, зелеными яблоками, морской водой.

– Флери, ты, блин, слоняра, хули ты крутишься, капельница вылетела, – исчез из поля зрения, что-то поправляя, злобно пыхтя; Изерли старался не шевелиться.

– Всё?

– Да.

– Не предусмотрено, что я приду в себя и захочу повернуться?

– Да все было нормально, это только ты так умеешь, чемпион по лузерству…

– Спасибо. Теперь можешь спросить меня, как я себя чувствую.

– Да я знаю, как ты себя чувствуешь. В книжках про всё писано. Что-нибудь хочешь? Есть, пить?

– Пить. Мне можно?

– Тебе все можно. Бегать, в гольф играть, тяжести таскать. Не рассчитывай на нежности, – и дал воды, из бутылочки, держал аккуратно на весу, чтобы не пролилась, так детей поят; вода была сладкой, холодной, ледяной практически, словно из родника, ароматной, фиалковой какой-то, ландышевой, настой весенний.

– Оо, здорово. Я тут надолго? Что я опять сделал? Прыгнул с обрыва?

Ричи поставил воду на столик рядом, чтобы Изерли мог, если что, сам достать, отрицательно мотнул головой.

– Не, просто воспаление легких. Не помогло растирание водкой. Надо было тебе в жопу раскаленную кочергу засунуть…

– А почему ты не заболел? Ты же тоже…

– Я двигался. А ты лежал на спине и звезды считал, небось. Э-э, я не спрашиваю, что ты там делал. Просто констатирую факт.

Изерли лег на спину, и вспоминал, как и вправду лежал на спине в море. Он заплыл так далеко, как мог, и держался на воде, уставший, замерзший; вокруг была такая темнота, будто он был слепой; он не жалел о своем решении – умереть; смерть все время стояла у него за спиной; у кого-то Бог; Дева Мария; сам Христос; все войско ангельское; а у него – смерть; будто он был Руди из сказки Андерсена «Ледяная Дева» или Денни Кольт из «Мстителя» – один поцелуй, чтобы уйти навсегда; как можно жить с этим; Изерли вздохнул.

– Я пытался бороться, пытался вспомнить, как ван Хельсинг обнимал меня, как Йорик прыгнул на меня в больнице, тогда, мы только познакомились, смотрели кино, и чтобы рассмешить меня, напугать, встряхнуть, он прыгнул, и мы свалились на диван… какая теплая Джемма, когда придешь с мороза и обнимаешь ее; пытался вспомнить вкус шоколада, горячего молока; но не вспомнил… что мне было делать? я пытаюсь научиться жить, но это всего лишь набор действий; как порядок в комнате – вот все стоит, красивая мебель, диван, кресло, картины на стенах, постеры винтажные, огонь в камине, чашки с кофе на столике; но в этой комнате никто не живет; моя жизнь – она будто так и не оживает; никто не прожигает сигаретой нечаянно обивку, никто не ставит ноги на каминную решетку, никто не кидает на спинку кресла и на пол одежду, никто не пишет в этой комнате рассказов; не читает книг; я не живу… я не умею… будто изучаю латынь, но никак не вижу языка – просто механически учу правила… как ты тогда сказал? Учиться жить – как химия или медицина, я пытаюсь… пытался… но я не вижу… я пока не вижу, в чем суть.

– Флери…

– Что? – Изерли повернулся взглянуть на Ричи; как ему удается так здорово выглядеть; он ведь спал на полу, не мылся, не ел толком несколько дней; сидит в безупречно белой рубашке-поло, черных брюках классических, кедах легких, черных, с белыми шнурками, часах черных, от Шанель, читает книжку в мягком переплете, опершись на локоть, лоб в ладони, платиновая челка до запястья.

– Ты такой скучный.

Изерли улыбнулся. Лопнувшие губы уже не болели – кто-то намазал их кремом; таким же, как вода – холодным, фиалковым.

– Когда я пошел на дно – я вдохнул воды, больно было ужасно, казалось, у меня сейчас все взорвется, лопнет изнутри, так хотелось все-таки жить – но я пошел, расслабился и падал, медленно так, смотрел, как море светится изнутри; и вдруг увидел город – я не знаю, сколько времени прошло, пока я шел вниз – мне казалось и секунды, и века – будто время шло по кругу – я увидел город, правда; не подводный, как в сказках описывают, или дайверы, или в мультиках детских; настоящий – улицы, дома, огни, и при этом призрачный – он был как изображение с кинопроектора – будто на воде вместо простыни кто-то показывает кино – и сквозь этот город, по улице, ко мне шел молодой парень; он был как Грин – невысокий, тонкий и при этом чувствовалась мощь боксерская – и город колыхался от его движений – он был в пальто и красном шарфе – и шарф медленно летел, вился за ним, огромный, яркий, единственно яркое пятно в море – он был и красивый, и страшный, и юный, и старый – он протянул мне руку и толкнул меня – и сказал, голос у него был хриплый, будто он курит по пачке в день, низкий, секси такой, ломающийся, будто только набирает оперную силу: «Уходи, ты мне уже не нужен. За тебя дали выкуп – полжизни» – и от его толчка я стал подниматься наверх, и город остался внизу, сверкающий, манящий, как Нью-Йорк; а потом… потом был ты… это ведь был Трэвис? Повелитель моря. Он не подчиняется Богу. Он может взять полжизни. Как ты мог отдать? Это ведь дар Господа.

Ричи похлопывал книгой по бедрам, будто ему всё еще было смертельно скучно, как на лекции по предмету, который знаешь лучше преподавателя, потому что в детстве подарили шикарную энциклопедию, и ты все потом прочитал, нашел, составил библиографию, таблицы, и раскрасил фломастерами, а теперь вот убивают все самое лучшее.

– Ну, теперь-то ты ее не просрешь, Флери?

Она зашла в больницу с цветами, в золотистом платье, не вечернем, а простом, под семидесятые, все за счет ткани – нежной, мягкой, как шелк, шерсти; в высоких сапожках под колено, на высоких каблуках; цвета слоновой кости и будто кружевные; «сапоги в дырку, на фига?» спросил после покупки практичный Аксель, средний брат; и зонт золотистый, прозрачный; и желтый плащ в ромашку; солнечный луч, а не девушка; и картина подмышкой, завернутая в коричневую бумагу и полиэтилен; и подарочный золотистый, парчовый, пакет; она боялась, что они все сейчас будут стоять в коридоре, пить кофе и курить, в больнице нельзя курить, но им-то все можно; такие же опасные, как когда-то французские романы, абсент, молодые революционеры-террористы; но в коридоре, рядом с его палатой, стояло всего лишь двое – и один из них был Тео, знакомый; она вздохнула еле слышно с облегчением; мальчик из клипов Леди Гаги; черноволосый, взъерошенный, зеленоглазый, тонкие малиновые губы с ямочками, черные ресницы с веер величиной, черные перья, а не ресницы, тонкий нос с горбиночкой еле слышной, римской, веснушки на белой коже, летние, восхитительные, как земляничный джем с корицей; в белой рубашке, зеленом жилете, черном узком галстуке, черных брюках, зеленых кедах; мальчик-мохито; свежий и пьянящий; он поднял на нее глаза, улыбнулся; «привет, эээ… Изобель?» она кивнула; второй парень смотрел спокойно и тоже улыбался, так хорошо, будто готов был подхватить и перенести через лужу, закружить; он был чуть-чуть повыше Тео, но постарше – года на три; потрясающий воображение – шикарные фигура, ноги, плечи – легкий и сильный, как молодое дерево; тонкие черты лица, светлые волосы шапкой, и необычные глаза – светлые, желтые, как у кошки; он показался ей очень знакомым; будто встречаются каждый день на остановке, или в супермаркете, но никогда не обращают друг на друга внимания; он был в узких, даже вызывающих джинсах, темно-синих, клетчатом пальто, серой футболке с капюшоном, в тяжелых дорогих ботинках, со шнуровкой, из тонкой блестящей кожи.

– Я Грин, – и тут она вспомнила, где видела его – на плакате на двери своей комнаты, покраснела, чуть не выронила все – зонт, пакет, картину.

– О, я знаю вас… Вы из группы…

– Ну да, – сказал он, приподнял брови – тонкие, золотистые, будто выщипанные; вообще, в нем было что-то от немецких актрис, – Марлен Дитрих, Ренаты Мюллер, Анни Ондра – эти одновременные роскошность и строгость черт, изощренность. – А Вы…

– Я к мистеру Флери, я… – она покраснела густо, но набралась смелости и прыгнула, – я в него ужасно влюблена; притащила подарков.

– О, – только и смог ответить Грин; но ему, похоже, было приятно, что не в него; видимо, это был самое большое неудобство в его жизни – быть знаменитостью, не математической, а сексуальной; Тео же не слушал – подошли еще двое ребят и принесли кофе.

– Здравствуйте, – сказал темноволосый мальчик, невозможно хорошенький, Изобель поразилась, как он еще по улицам ходит, как его не порвали на ленточки – даже не девушки, в нем было универсальное очарование, как в запахе горячего шоколада; в черном свитере, черном коротком пальто с капюшоном, черных вельветовых штанах, и тоже в этих ботинках тяжеленных; карие глаза, ямочки от улыбки на щеках – память сразу складывала это сияние на полку с лучшими воспоминаниями – маминым шоколадным тортом, папиным воздушным змеем, велосипедом и пикником… Он дал кофе в пластиковом стаканчике Тео, и девушка почему-то сразу поняла, что они – лучшие друзья; как они улыбнулись друг другу – Тео вымученно, будто у него была тяжелая ночь на горошине; у них вокруг был свой воздух – сотканный из ветра далеких жарких стран, вишневого цвета и пыли книжной. – Я Дэмьен Оуэн.

– Я Изобель Беннет, – представилась она церемонно, – я к мистеру Флери. Принесла… нет, пирожков не принесла, принесла варенья.

– Это хорошо, потому что мы ему принесли только себя, а это не так интересно – мы только из Лондона, а больному человеку про Лондон слушать не хочется; ему хочется слушать, какой он замечательный; а в Братстве такие разговоры не приняты, – и Дэмьен еще раз улыбнулся, так тепло, будто дал Изобель в руки кружку с глинтвейном и придвинул ее кресло к камину. Почему же они меня так напугали, они ведь такие… кексики с изюмом, подумала Изобель, мальчики из современных фильмов по книгам Диккенса; будущие модели Burberry; повернулась спросить, так можно ли к Изерли, и столкнулась лицом к лицу с четвертым парнем; он все еще держал кофе на весу, и она чуть не выбила стаканчик у него из рук; слова извинения застряли у нее в горле, как тост без чая.

Он был очень красивым – как фейерверк в день взятия Бастилии. Как букет алых роз. Как целое поле алых, как кровь, роз. Будто сначала на этом поле была битва, полегло несколько тысяч молодых англичан, французов, немцев, итальянцев, среди которых были великие поэты и композиторы, а потом все перекопали, разровняли, посадили и выросли розы. И они огромные, на крови, тянутся к небу, будто каждая хочет стать башней.

Он был тем, в красном пальто. В белой, голубоватой рубашке, пуловере темно-вишневом в черную клетку, дизайнерском, черных классических брюках, узких, блестящих, и в высоких, готичных, на шнуровке, черных ботинках; пальто было перекинуто через руку. Волосы у него тоже были красные; уложены гелем – безупречная челка углом на глаз. Высокий, худой, шикарный и очень сердитый парень.

– Что она здесь делает? – сказал он так, что все поняли, что провинились – были добрыми с ней, подумала она, пропустили, провели беглеца через границу, пожалели, посадили «зайцем» на паром. Все молчали. Потом Дэмьен ответил, он самый добрый из них, поняла она, он, наверное, до сих пор летает по ночам.

– Ну, просто пришла к Изерли, варенье принесла; варенье проверим на наличие приворотных средств… чего ты? разговариваешь, как учитель математики, будто мы все провалили контрольную, – все заулыбались.

– Вы обалдели? Здесь ван Хельсинг, и Ричи у него постоянно сидит…

Она поняла, что их история – а была ли она – даже не началась еще толком – известна всем – вся; как в картинках; как вековая – Тристана и Изольды; у нее защипало в глазах от унижения. Ох, папа… не помогло золотое платье.

– Держи свой кофе, – Йорик сунул кофе Грину, – я пойду, найду ван Хельсинга, он с врачом говорит на тему забрать Изерли…

– Не будь жопой, Йорик, – сказал Грин и не взял кофе. – Тебе не идет. Морщины появятся. Только не ты.

– А кому? Визано что-то сделал героическое и размяк сердцем, сидит, сказки ему читает.

– Это временно. Пока он не заснул – поспит – проснется со свежими разрушительными силами.

– Так ты будешь этот проклятый кофе? – Йорик сжал губы в линию Маннергейма.

– Нет. Я не кофе просил, а какао, – и еле увернулся от полетевшего в него стаканчика; по стене растеклось темное пятно, новая страна; медсестра вскрикнула; «что Вы себе позволяете, сэр?»; а Йорика поймал и поднял в воздух, как марионетку, внезапно появившийся, deus ex machina, бог из машины, высокий мужчина в черном пальто-камзоле, белой рубашке с высоким воротником и манжетами до пальцев кружевными, черном жилете, черном галстуке-банте; безупречные черты лица, небритость легкая, темные волосы вьющиеся, складочка между бровей, синие глаза; он будто вышел из романа Натаниэля Готорна или Вашингтона Ирвинга в постановке Тима Бартона; нечеловеческая красота; Йорик брыкался вовсю, но для человека в сюртуке он будто и не весил ничего – снежок, а не мальчик.

– Что тут творится? – голос у него был как сад, залитый сверху, по верхушкам, луной, а внутри – темный – глубокий, манящий.

– Херня полная, – ответил Йорик, успокоился и обмяк, повис, как пальто на локте, – уехали на три дня, возвращаемся – полная херня кругом: Изерли в больнице, с воспалением легких, Ричи у его изголовья чуть ли не в чепчике кружевном, нянькается, как бабушка, проглотившая волка, а еще девицы какие-то в гости с гостинцами в очередь встают… а Грин ни слова не говорит. Даже на двухлитровую «мартини-бьянка» из «дюти фри» не купился. Что делается? Не понимаю… конец света.

Человек в сюртуке поставил Йорика на пол, оправил ему воротник рубашки, рукава, улыбнулся – будто ветер подул на стол, полный цветной бумаги, за которым сидят дети и вырезают, и делают аппликации, и теперь эти разноцветные кусочки кружатся в воздухе, не оседают – такие легкие; такая яркая была эта улыбка; завораживающее зрелище.

– Изерли разрешили забрать завтра; со строгим списком предписаний, бо-ольшой коробочкой лекарств и обязательным визитом здешнего врача в Рози Кин раз в день; за сборы Изерли отвечает Тео; вы хотели повидать Изерли? Так идите, – жест рукой – прошу – на дверь – Изобель даже не сразу поняла, что последние реплики обращены к ней, таким гипнотическим он был – как змея, как шикарный танец, как чайная церемония – «спасибо» пролепетала она и вошла – в белую-белую, полную пахнущих дождем цветов – роз – розовых и белых – цветов невинности – комнату…

Изерли сидел на кровати, в белой пижамной рубашке, из тонкой фланели, рукава подкатаны, толстая зачитанная книга на коленях; из носа и рук трубки тянутся к капельницам; руки все в шрамах; что с ним – жертва катастрофы? Лицо белое-белое, даже губы обескровлены, будто он замерз; и только глаза зеленые, темные, прозрачные, хвойный лес отражается в озере, полном лилий; и черные брови и ресницы – нарисованные на фарфоре. Будто он прожил после того побега в ночь целую жизнь. Без нее.

– Привет.

Глаза у него такие яркие, ясные, как зеркало, что она даже видит свое отражение – желтое, как одуванчик.

– Привет, – отвечает он. – Какая ты… в ромашках… смешная, как из мультика.

Она так счастлива; он не рассердился на нее, не кинул стаканчиком из-под кофе, не выпрыгнул в окно, не позвал медсестру или кого-нибудь из этих. Он просто сидит, весь разломанный, как миндальное печенье, и смотрит на нее, и говорит – и голос у него треснувший, бесцветный, как лед на лужах в ноябре.

– Я принесла тебе подарок.

– Красивый?

– Да, – она разворачивает полиэтилен и бумагу коричневую с картины.

– Громоздкий.

– Есть немного.

На картине таз, полный слив – золотых; он стоит на полу цвета нагретого песка; и солнечные лучи такие сияющие, будто это холст такой – структура – расшит люрексом; она садится на кровать, чувствует его тело, хрупкое, смертное; ставит картину ему на колени; Изерли касается ее рукой; и лицо его оживает – согревается от картины.

– Теплая.

– Да. Мама варила варенье из этих слив и писала картину. Она не закончена, видишь? Пол не дорисован, таз… потому что через несколько минут за кадром я наступлю в таз с горячим вареньем, поставленным остывать, ногой – в сандалике и колготине, правда, но все равно – ору будет немеренно…

Изерли смотрит на картину с совершенно неописуемым выражением – будто он видит что-то совсем другое – код да Винчи.

– И я принесла тебе сливовое варенье – ты любишь? – ставит на колени золотой пакет.

– Спасибо, – говорит Изерли.

Сзади кто-то прочищает горло. Изобель подпрыгивает – она думала, что кроме них и роз, нет никого – как в сад сбежать – в девятнадцатом веке от гувернантки, и гулять наедине, и ждать, задыхаясь от жасмина и волнения, тех самых слов… В белом кресле сидит нога за ногу высокий стильный парень – платиновая челка, белая рубашка-поло, дорогие хромированные черные часы; на колене книга; такой британский, строгий, безупречный, чистый; северный пляж.

– О, простите.

– Ничего. Это вы простите, надо было сразу шум создать, книгу уронить что ли… Я Ричи Визано, – тот самый парень, которого Изерли боится до смерти. Ну, конечно, следит, блюдет.

– Изобель Беннет.

– Беннет? – брови у парня ползут вверх, будто у нее фамилия Пиквик.

– Да… я почти персонаж, – но он поворачивает книгу на колене обложкой: «Гордость и предубеждение» – и она сама улыбается. – Ну ладно, я пойду. Выздоравливай, Изерли.

– Постараюсь, – он даже не делает никаких взмахов рукой, жестов прощальных, просто смотрит. – А картина? Ты уверена?

Она осмеливается – целует его в щеку; мягкую, как бумага, прохладную, будто он только что умылся в фонтане; и выбегает; в коридоре Тео – пьет кофе, подпирая стену. И этот человек – в сюртуке, нереальный, как картины Дали.

– Тео, сходи, покури, – говорит этот человек, и Тео уходит без пререканий; а он возвышается над ней, сильный, красивый, она боится дышать; вдруг произойдет обвал, и ее завалит камнями, снегом, как маленький домик; она боится его, как чего-то сверхъестественного, неумолимого, из подсознательного – Песочного человека, Каменного гостя. – Вы Изобель?

Она кивает.

– Вы его любите?

Она опять кивает. Что он ее спросил? Любит ли она Изерли? Но почему это? Почему не впечатал еще в стену, как Йорик тот стаканчик с плохим кофе?

– Это хорошо, – говорит человек, по-прежнему неожиданное, и голос у него как шикарно настроенный рояль, для Рахманинова, Шопена, Берлиоза, Малера, а кто-то сидит и грустит, и стучит на нем безделки – нежные, грустные и попсовые, «My Love» Сии Фурлер. – Его нужно будет любить очень-очень крепко, держать у самого сердца, носить на руках. Вы готовы так любить, Изобель?

– Готова, – она даже не сказала, пошевелила – онемевшими губами – не поднимая головы; она поняла, кто это человек – его опекун – Габриэль ван Хельсинг.

– Я рад, что все так сложилось, – и отпустил ее; она почувствовала, что всё, свободна; аудиенция окончена; будто он министр, кардинал Ришелье; и она ушла, побежала, потрясенная; на улице уже был вечер, и ей казалось, что где-то вдалеке играет папин музыкальный автомат, песенку из «Серенады солнечной долины», дуэт про радугу, и капли дождя теперь были как падающие звезды, каждая – желание, загадывай не хочу; ей отдали Изерли, о, Боже, ей отдали Изерли; это было так невообразимо; невероятно; прекрасно; что теперь с этим делать? куда идти? Надо было сказать – и она подняла голову, руки к небу, и сказала как папе на Рождество, распаковав все подарки: ты самый лучший, ты… самый лучший… ты просто… спасибо, Господь.

После Изобель остался запах базилика, свежий, пронзительный, слезный.

– Только попробуй что-нибудь сказать, Визано, – сказал свирепо Изерли.

– А я разве что-нибудь говорю? – Ричи поднял руки – сдаюсь, потом достал сигарету и щелкнул зажигалкой, винтажной «Зиппо» серебряной, выпустил по-киношному дым через нос; курит в больнице, ну обалдеть.

– Дай мне. Мне можно?

– Нельзя.

– Дай.

Ричи кинул пачку на кровать, Изерли поставил картину на пол, облокотив на кровать, достал сигарету, Ричи кинул еще зажигалку, Изерли прикурил, закашлялся, вздохнул. Молчание было восхитительным – как в театре – интригующим; когда каждый занимается своим, но подглядывает за другими.

– Ты… – Изерли еще раз кашлянул. – Ты знаешь что-нибудь о женщинах?

– Ну, смотря, что ты имеешь в виду. Я их анатомировал.

– Ффу… ну, я имел в виду…

– Да я понял, что ты имел в виду.

– Ну да… ты влюблялся когда-нибудь?

– Нет. Ты же знаешь.

– А… был когда-нибудь с женщиной… ну…

– Занимался ли я сексом?

– Ну да.

– Разговор как у двенадцатилетних. Да. Несколько раз.

– Я понял, в научных целях. И как?

– Что как?

– Ну… это здорово или скучно?

– Это… Я думаю, у тебя все будет по-другому, – Ричи улыбнулся. – Воистину красивая картина. Настоящая.

– Да. Это ее мама рисует… рисовала.

– Умерла?

– Кто?

– Ее мама?

– Да, давно, Изобель была еще маленькая; в итоге ей пришлось научиться готовить и штопать носки в срочном темпе, – Изерли зашуршал пакетом. – Сливовое варенье… Это поразительно. Таких совпадений не бывает. Только когда должно случиться что-то очень плохое. Знаешь, когда ван Хельсинг спросил меня, что я люблю делать больше всего на свете, я ответил… совсем смешное – про работу по дому… и что я люблю сливовое варенье… брать его с полочки в погребе и подниматься с ним наверх, на кухню… моя мама варила такое же, и я его обожал… оно такое сладкое, золотое, будто летний день роится в банке… а ты?

– Люблю ли я сливовое варенье?

– Нет. Что ты ответил ван Хельсингу на вопрос, что ты любишь больше всего на свете?

– А ты как думаешь?

– Не знаю… себя, часы дорогие… плавать… машины с открытым верхом, французский рэп…

– Бога.

Изерли закрыл глаза. Как он не догадался.

– И больше ничего?

– Ничего.

– И зачем же он взял тебя в Братство?

– А надо было взашей прогнать? Сразу в инквизицию? – Ричи усмехнулся, но глаза его стали грустными; как у моделей Рафаэля.

– Ну… ты же понимаешь, зачем было создано Братство – выбить из народа всю дурь и научить их любить Бога, как самих себя. А ты уже такой, какой нужно – ты совершенство, ты Мэри Поппинс.

– Ван Хельсинг сказал, что я должен научиться любить других людей.

Изерли понял. Замысел и мудрость ван Хельсинга были сродни своим величием и мастерством Сикстинской капелле.

– Оу… И у тебя получилось?

– У него получилось…

После Изобель к Изерли зашли Тео, Дэмьен и Грин; «Роб, Женя и Дилан уехали уже в Рози Кин сразу, хозяйничать; боялись, что Тео там один на грани безумия пребывает, не может загнать лошадей, разоряет сад»; «и что Тео? пребывал?» Тео засмеялся «Было немного – я разговаривал с розами, и они отвечали» «ого, и о чем разговаривают розы?» «как девчонки – о тряпках все» «тогда тебе было о чем с ними поговорить» – все заржали; «в общем, братья Томасы и Даркин передавали тебе привет; они тебя видели спящим-храпящим; как там сказал Женя – «Изерли-сплюшкин»; потыкали тебя в бок своими стеками и поняли, что ты в порядке» «неправда; усов из зубной пасты нет; главной улики; Женя не смог бы устоять» «Однако же, смог; он вовсю готовится к Великому Посту, берет на себя обеты» «а где тогда Йорик?» спросил Изерли; он был смешной – в пижаме, в подушках, взъерошенный, медвежонок Тедди ручной работы – хорошенький, несмотря на болезнь; ребята подумали, что лучше он никогда не выглядел; будто пил лекарства не от температуры и мокроты, а от душевных мук; сладкие такие сиропы, малиновые, земляничные; Грин заметил на столике банку со сливовым вареньем, улыбнулся; у каждого свое вино из одуванчиков; «а где Йорик? – повторил Изерли. – Мы ведь смотрели концерт; это было завораживающее, восхитительное зрелище, средневековый китайский цирк; я даже нужные слова неумеренного восторга записал на открытке…» – парни молчали; и Изерли понял – Йорик никогда не простит ему попытки умереть – он ведь спас его тогда, дал сил, рубиновых своих; а он их растратил, проиграл, как в казино; но что делать, если не везет; но Йорик сидит в коридоре и хмурится, и грызет ногти; сегодня у Изерли нет шансов.

– Ладно, – сказал Изерли, – потом… смотрите, какую картину мне подарили…

Все шумно повосхищались; они тоже принесли Изерли подарки, привезли из Лондона – «ерунды», как сказал Дэмьен «толком ничего не успели купить»; знаки внимания – статуэтки из белого шоколада: пастух, пастушка и овечки; наклейки с винтажными машинами; старинную литографию с видом Лондона; маленькую трубку с янтарным мундштуком; «ну, прямо Рождество, – сказал Изерли, растроганный, у него аж в глазах защипало, как от сильного солнца, – может, мне болеть почаще». Ричи же пока еще не произнес ни слова, курил, улыбался; будто это он организовал – маленькие именины сердца; они оба изменились – все это почувствовали; они были будто объяснившиеся влюбленные; старающиеся не показывать своих открытий, не демонстрировать, не касаться – как окрашенного; разница между старыми Изерли и Ричи и новыми была не называемая, как на картинках «найди семь отличий, ткни пальцем», а метафорическая, метафизическая – воздух до и после грозы; будто произошел большой взрыв – как в книжке Хокинга – и их молекулы разлетелись, столкнулись, перемешались, как акварель, и опять распались; и теперь они как две работы одного гениального художника; Ричи не стал мягким и приветливым – нет, он остался тем же голубоглазым златоволосым застранцем, надменным, язвительным, как мистер Дарси, и Изерли не стал остроумным и жизнерадостным, как ребенок, открывающий коробку конфет; он по-прежнему будто ребенок, оставшийся надолго один, наглядевшийся страхов; но что-то есть – Ричи слушает разговор и не вставляет ни слова, и улыбается, и его присутствие ощущается – комфортное, как любимого кота – руки так и тянутся погладить; а раньше он всегда уходил – светские разговоры он считал напрасными; а Изерли с удовольствием принимает подарки и шутит – он центр Вселенной; раньше он бы стушевался, всех выставил, подарки бы посмотрел потом.

– Такими они мне нравятся больше, – сказал честно Дэмьен, когда они вышли. – Это как счастливый конец у Гофмана; без волшебства не обошлось.

– Мне тоже, – ответил Грин. – И всем тоже. Все так громко думают одну мысль, что это почти как вслух…

– Кроме Йорика, – и Тео смотрит на фигуру в конце коридора, в пластмассовом кресле; сгорбленную, сосредоточенную; локти на коленях, голова в ладонях; будто он ждет важных вестей, сбило кого-то, упало что-то, каждая минута важна; но минуты тянутся, вытягиваются в бесконечность, в часы, и уже не важно, какой весть будет в конце; отупел от ожидания; везде опоздал, все пропустил; будто девушка заняла ванную – что они там делают столько времени; или пирог печется в духовке; его же не бросишь, он печется в своем ритме; тайна космическая…

– Йорик… у Йорика свои мысли, – говорит странно Грин; лицо его сразу становится расстроенным; открытым на мгновение – как дверь в комнату – видно разбросанные в смятении вещи; и все тоже расстраиваются – ну вот, только одно наладилось, другое развалилось; как снять и жить в старом доме.

– Грин все знает, – сказал Изерли, когда ребята вышли.

– Ну конечно, поэтому они приехали на два дня раньше, – отвечает Ричи.

– Как это?

– Что? быть Гриммом?

– Да.

– Наверное, как смотреть все время кино. Слушает же народ все время музыку в наушниках. Он привык. Фон такой. Звук убавил – и не раздражает.

Изерли вздохнул, скользнул на подушку – он устал; закрыл глаза; «пока, Визано» «пока, Флери»; когда в палату зашла медсестра – привезла ужин – они уже оба спали; крепко, с яркими, полными движениями, снами; Ричи в кресле, свесив руку на пол; медсестра была старой женщиной, с кучей детей и внуков; и считала, что сон для молодых – лучшее лекарство; не стала их беспокоить; закрыла бесшумно жалюзи и ушла; через час после нее заглянул в палату ван Хельсинг; он разговаривал с врачом, потом с отцом Дереком по телефону – как там в Рози Кин; было уже совсем темно; чтобы не убиться, ван Хельсинг включил лампу на столике у двери и увидел их; наклонился к Ричи, послушал его дыхание, поцеловал легонько в соломенную макушку; потом подошел к кровати; «Изерли, подвинься» его он не боялся разбудить; Изерли открыл глаза, легко, будто просто лежал и что-то думал, считал банки в погребе, вспоминал, сколько их, и какая с каким вареньем, привстал, ван Хельсинг мотнул головой, приложил палец к губам; «свет оставить?» спросил – Изерли всегда спал со светом; «оставьте; Визано оставляет, чтобы сразу увидеть, все ли иголки во мне на месте; мучитель» ответил шепотом мальчик; ван Хельсинг улыбнулся и прилег рядом с Изерли, в обуви, пальто своем шикарном, камзоле из черного бархата; обнял мальчика, а Изерли обнял его в ответ.

– Ты же не против? – спросил ван Хельсинг. – А то я так устал от всех событий – рассказ истеричный ночной Грина, сборы, перелет, документы больничные, потом Йорик со своими истериками… я будто корабль с фруктами разгрузил в одиночку.

– Нет, я не против, – Изерли прижался к нему еще крепче, вжал лоб в плечо, словно прячась от грозы, или холода. – Простите, от меня одни неприятности.

Как же от ван Хельсинга чудесно пахло – кофе с мускатным орехом и кардамоном, давленой вишней с сахаром, трубочным табаком; Изерли закрыл глаза, и его будто понесло по волнам – не как тогда в море, к смерти, а как в лодке, в погожий день, удочки за бортом – они иногда так с Грином выбирались – порыбачить, летом; с запахом кофе он был в полной безопасности. А ван Хельсинг опять улыбнулся – на «неприятности»; его улыбку Изерли не увидел, а почувствовал, движение лицевых мышц; вздохнул с облегчением.

– От вас от всех одни неприятности. Все начали принимать решения и ссориться между собой… я думал, сбегу от них в Лондоне, опять возьмусь за оружие…

Изерли засмеялся тихонько.

– Йорик и Грин.

– И Женя с Робом. И отец Дерек со своими родственниками. Да все. Только Дэмьен и Дилан меня радовали за завтраком – Дэмьен сам по себе ходячий антидепрессант, а Дилан ест, читает и молчит, как золотая рыбка в аквариуме, только соль попросит раз…

– А тут еще я…

– Да…

Изерли прижался к нему еще крепче, будто скоро страшный момент в кино.

– Я тут подумал… эта девушка…

– Я еще раз прошу прощения, – пробурчал Изерли в плечо.

– За что? у вас уже все было?

Изерли удивился, оторвался от спасительного бархатного плеча, увидел глаза ван Хельсинга – синие, с искрами золотыми в глубине, будто там бал у морского царя, и сейчас время фейерверка.

– Нет.

– Нет? Так тебе не нужно срочно жениться?

– Нет.

– Так ты не влюблен?

Изерли медленно залился краской; такой жар от него пошел, будто смотрел на него не один ван Хельсинг, а целая бальная зала – как его вызывали на дуэль; дебютанта; и все шепчутся – ну и неловкий же, невезучий мальчик; только начал жить и надо же – умрет на дуэли завтра утром.

– Отвечай честно, – ван Хельсинг слегка сжал ему горло. – Ты знаешь… я не потерплю…

– Да.

Ван Хельсинг отпустил его.

– Простите меня, – Изерли вцепился в его манжеты. – Простите, пожалуйста. Я знаю, что вы хотели, чтобы я стал достойным братом Розы, слугой Господа… а я влюбился в девушку…

– Ты плачешь что ли? – ван Хельсинг взял его за подбородок, повернул на свет.

Изерли кивнул, заморгал.

– Вот балда, – поцеловал в лоб и отпустил, просто лег на подушку, посмотрел в потолок, будто там было небо, полное звезд или закатных облаков, закинул руки за голову. – Наоборот, я так рад за тебя… Любовь… это так прекрасно – быть влюбленным… я помню – чувствуешь себя таким живым… сейчас бы процитировать что-нибудь из Шекспира или Превера, как это мальчишки любят, Дэмьен и Тео, вот смена растет… Любовь – это дар, Изерли, ты самый счастливый из нас… мы пойдем умирать, а ты будешь жить; растить детей, травы душистые, готовить ей завтрак… Боже, какая чудесная жизнь ждет тебя. Мне даже захотелось пересмотреть «Мулен Руж» или «Ромео и Джульетту» База Лурмана.

Изерли лег рядом и тоже стал смотреть в потолок.

– Я никому не говорил… но когда я засыпаю, я придумываю – какой будет у меня дом… сад… дети… знаете… это так… по-женски? – ван Хельсинг высвободил одну руку и потрепал его по волосам.

– Девчонка ты наша… но ты побудешь еще с нами? пока все эти не разъедутся, и не приедут новые, кому можно передать все твои кладовки.

– А куда я потом? – Изерли привстал на кровати, сглотнул. – Я туда не вернусь… я не могу… в тот дом…

– Нет, конечно. Дом твоих родителей надо облить бензином и поджечь. А у меня есть очередная развалина – в Провансе; в доме никто не живет уже лет двести, а виноградники, сад и огород арендует кто-то из местных; Питер Мейл даже писал про мой дом; он считается шедевром архитектуры; роман целый, якобы его купила молодая пара, восстановила и устроила в нем отель. Его правда каждые три дня кто-то хочет купить, но я не продаю, вдруг кому-то пригодится. Рози Кин же пригодилась. Возьмешь? Я все равно уже отписал его тебе. Собственно, я за этим и ездил в Лондон – оформлял документы. Мне кажется, у вас с…

– Изобель…

– … с Изобель всё там получится. Там полно того, что ты любишь – оливкового масла, базилика, сыров, лаванды. Отель откроете.

– Габриэль?

– Да, Изерли?

– Я даже не знаю, что сказать. Я Вас люблю.

Ван Хельсинг засмеялся; он уже почти спал.

– Я тебя тоже, девочка моя. Я нагло сплю на твоей кровати в обуви и пальто… можно?

Когда ван Хельсинг заснул, Изерли нащупал катетеры и дернул их аккуратно, кровь промокнул ватными тампонами – они лежали на столике у кровати; свесил ноги, нашел тапки – смешные, огромные, теплые, коричневые, плюшевые, медвежонки, где такие взял Ричи, суровый фанат французского рэпа – непонятно; и вышел из палаты; в коридоре никого не было – ни посетителей, ни персонала; гудели, как пчелы, лампы дневного света – хотелось отмахнуться; и только в конце коридора сидел Йорик – он тоже спал; на этих ужасных пластмассовых креслах; руки в карманах красного пальто – в синеватом свете оно казалось лиловатым, пурпурным; будто кардинальская или королевская накидка; затылком упирался в стену позади кресла, рот приоткрыт; даже в этом мертвящем свете лицо его было полно красок – будто в город пришла осень; Изерли опустился на пол и обнял Йорика за колени. От его прикосновения Йорик проснулся с каким-то звуком музыкальным – будто во сне он пел песню, и она застряла в его горле, попыталась пройти в этот мир; схватил Изерли за руки.

– Что ты делаешь?

– Прости меня, Йорик.

– За что? ты ни в чем не виноват…

– Виноват. Ты дал мне сил прожить этот год, но я ничему не научился за этот год, не нашел себя, не научился жить сам… и кому-то опять пришлось биться за меня… Прости, – Йорик отталкивал Изерли, но безуспешно – Изерли держал его мертвой хваткой, будто падал в пропасть, в огненную реку, и тащил за собой. – Ты считал мое дело закрытым, вшитым в папку, сданным в архив; а я тебя предал… Прости, что это… что это был не твой подвиг.

Йорик перестал сопротивляться, оцепенел, будто попал в пещеру, полную ловушек археологических: ядовитых насекомых, проваливающихся под ногами плит.

– О чем ты говоришь?

– О том, что не ты спас мне жизнь.

Йорик вспыхнул; будто на сцене от настоящих факелов занялась декорация, и все кричат, бегут, давка, паника; засмеялся.

– Ты прав, Изерли… ты бьешь в самое солнечное, как Роб в спарринге… да, я злюсь. Потому что я завидую. Этому треклятому Визано. Я должен был спасти тебя, ты моя принцесса.

Он схватил Изерли за волосы и сжал, будто собирался бить. Или целовать.

– Йорик… мне больно.

– Тебе же всегда больно. Теперь не нравится? – Йорик сжал Изерли еще крепче, поднял лицо Изерли, чтобы увидеть, как ему больно; как он красив и бледен; как Лора Палмер.

– Нет, не нравится. Отпусти, Йорик.

Йорик сполз на пол рядом с Изерли, обхватил его всего.

– Прости меня, Изерли.

Они сидели на полу, обнявшись; два смешных мальчика – один в красном пальто, другой в белой пижаме; и мир кружился вокруг них, как Вселенная – вокруг Солнца; мир в ореховой скорлупке; лампы гудели тихо-тихо, будто боясь пропустить слово.

– Йорик…

– Мм…

– Мне не нравится быть принцессой. Не надо меня делить.

– Ты принцесса, Изерли, смирись, ты наша девчонка.

– Я не стою твоей полжизни, Йорик.

– Каждый из нас отдал бы за тебя, не колеблясь, всю жизнь.

– Я ведь не принцесса, Йорик… вы просто любите подвиги.

– Нет, мы просто любим тебя.

– А ты сраная звезда. Уехал звездить… и теперь мучаешься… ты бы уже решил, чего ты хочешь – быть звездой или спасать людей, ловить их над пропастью во ржи…

– Я знаю. Мне так фигово. Я не могу… не могу выбрать. Может, я больше ни на что не гожусь – я так невнимателен. Я думал, что Визано – дракон, а он святой Георгий… я думал, что спас тебя, а ты все это время влачил существование призрака…

– О, да… Каспер, ваше персональное привидение…

– Не смейся. Помоги мне лучше.

– Я? Я же только чаю могу налить, – и Изерли понял, что он может – помочь; взять на руки, отнести, как ван Хельсинг, на край света; он просто привык считать себя самым слабым; а теперь он… не супермен, но – нормальный; это как проснуться зрячим после временной слепоты – потерять линзы контактные, а потом всё никак не купить; тонкие личные цветные переживания.

– Что ты чувствуешь, Изерли? Он отдал тебе пол своей жизни – Визановской, полной бриллиантового блеска и хромированной стали – Визано… что ты чувствуешь, Изерли? – Йорик держал Изерли так крепко, будто они на карусели, и не пристегнулись.

Изерли слушал жизнь внутри себя, будто сидел ночью на кухне и собирался писать стихи, стучал ручкой паркеровской по зубам, блокнот красивый, молескин наготове; и вдруг услышал – улыбнулся так нежно, откровенно, беззащитно – будто сам забыл про свой день рождения, пришел домой с работы – и тут весь дом в цветах, шарах, и торт с бенгальским огнем, и друзья; слезы заблестели у него на глазах, сентиментальные, фиалковые; он встал на коленях и поцеловал Йорика в лоб; так великие короли целовали своих рыцарей на прощание.

– Чудо Господа нашего. Слышишь, Йорик?… это – чудо Господа… Я будто цветущий сад. Будто кто-то пришел и разбудил меня. И я хочу всего.

Йорик прошептал еле слышно, лицо его внезапно утратило весь цвет – алый, розовый, белый, персиковый; не лицо, а лунная ночь, негатив:

– Я знал.

– Что Он есть? – Изерли взял его за руки, холодные, будто тот заболевал. – Йорик? Ну, скажи, что ты счастлив. Не уходи на край сознания и света. Бог – это радость; я с тобой ею делюсь, как хлебом.

Йорик моргнул, будто поменял слайд, и снова стал Йориком – мальчиком в красном пальто, красивым, как корзина летних ягод; раздраженным, смешливым.

– О, Боже, Изерли, ты на полу, в пижаме! Меня все убьют… Визано из меня вытащит полжизни и доживет счастливо до пенсии.

Изерли засмеялся, обнял его.

– Йорик? Мир?

Но Йорик еще выворачивался, кусал губы, молчал; со стороны бы казалось, будто он прячет что-то в руках, в кармане пиджака, не дает Изерли отобрать; Изерли не отпускал, держал его голову, руки, гладил по волосам, пока Йорик не кивнул.

– А теперь пойдем ко мне; будем лежать на диване, потому что все остальное уже занято, и шепотом говорить о тебе… мое дело уже точно сдано в архив; хочу такие шнурки коричневые, шелковые на папке; и старым шрифтом печатной машинки «Изерли Флери. Спасен. Списан»…

– Блин. Чувство юмора у тебя точно Визановское теперь: апокалиптическое.

В палате было тепло; от батареи центрального отопления, от дыхания спящих; на диване лежали две подушки – белая и черная; и три пледа – черно-белых, дизайнерских: в клетку, в полоску и в горошек; смешные, изысканные, нежные, будто из пуха; «это чьи?» спросил Йорик; говорили они радикальным шепотом; разбудить ван Хельсинга и Визано – как выпустить разом всю эктоплазму, пойманную Охотниками за привидениями; «Ричи; у него тетя – дизайнер интерьеров; постоянно ему дарит всякие штуки: лампы из автомобильных деталей, стеклянные стулья, пледы и подушки вот…» «на фига ему пледы из кашемира, он же спит при открытом окне даже в метель, и под самым простым одеялом, как в Гордонстоуне; паблик скул для английских принцев; в его комнате на полу постоянно замерзшие дождевые лужи» «откуда ты знаешь?» «Роб рассказывал; они же дружат, в общем-то; на лошадях по утрам ездят; боксируют»; мальчишки долго устраивались, пыхтели; «у тебя ноги холодные» ворчал Йорик «ну так я замерз, там, на полу, пока ты ломался, не признавал Господа» «у меня фляга с коньяком есть, будешь?» «а то! он еще молчал»; коньяк распили, передавая друг другу под пледами.

– Ты понимаешь, между чем и чем я выбираю?

– Между славой и богатством и честью и долгом? хороший коньяк, бархатный такой… с карамелью и корицей?

– Ох, не все так по-римски… между одной жизнью и вечностью.

– Ну, Битлз – это вечность… а большую часть Пап никто не знает, только историки; ночью имена повторяют, в хронологическом порядке, чтобы заснуть, вместо овечек…

– Изерли… в тебе явно проступает что-то Визановское… ну-ка повернись… профилем… точно… даже нос заострился…

– Йорик, если бы ты хотел выбирать, ты бы уже выбрал… это не галстук и не йогурт. Ты уже выбрал, я прав? Так спи, милый принц, спокойно.

– Но ведь так принято?

– Как?

– Поговорить с кем-нибудь… порефлексировать… тем более, ты тоже…

– Провинившийся?

– Решившийся.

– Не нужно это никому, разговоры, рассуждения. Нужно только сказать Богу.

– Я сказал… аргументировал… все коленки протер.

– И что Он?

– Сказал «Да»… Когда Визано спас тебя… мы все услышали Бога… будто проснулись – как ты сказал про себя – да, правильно – мы все проснулись. Будто ты был запланирован; будто ты был детонатором…

– Так и есть. Это всё золотая цепь.

– Почему ты смеешься? Пафосные вещи говорим…

– Думаю о своем послушнике, о Тео. Я не представляю его разговаривающим с Богом.

– Ну… Он разговаривал с розами. Рассказал, что видел свой сад: каким он будет много лет спустя после его смерти… Звучало очень красиво.

– Я злой…

– Дааа, ты стал злой. Это непривычно, но привлекательно.

– Я не верю в Тео.

– Ты его наставник, скажи ему честно.

– Какой из меня наставник. Он так хотел к тебе или к Грину. Чему я могу научить? Готовить…

– Прощать, любить, терпеть, помогать. Сам Бог спас тебя – это урок для всех нас. У Визано оказалась не душа, а сокровище, Янтарная комната – после этого я спокойно представляю Тео с тонзурой. Как у Кристиана Слейтера в «Имени розы»…

– Сейчас не стригут.

– Жаль.

– Нет, не жаль.

– Эй, полегче. Ты уже напился. Ты меня ногой пнул почти туда.

– Мне всё прощается. Я тяжело болен. У меня пневмония, ты вообще в курсе?

– Тсс… ван Хельсинг шевельнулся, – и два его сына срочно притворились спящими. Ван Хельсинг повернулся на другой бок, подложил ладонь под щеку, и стал совсем юным, восхитительным, как аромат апельсинов. – Изерли?

– Йорик?

– Ты думаешь, я правильно выбрал?

Уставший от перелетов, терзаний, разговоров, напившийся Йорик заснул, как загипнотизированный – проснетесь утром полным сил; а Изерли не спалось; все бурлило внутри, как перед вечеринкой в большом доме; суета и готовка; Изерли встал еле слышно, как листья падают в парке осенью; чтобы не разбудить Йорика; закутался в один из пледов – в горошек; вышел в коридор; за стойкой сидела медсестра; и лампы уже не гудели – их выключили – в окне поднимался рассветный туман; бледно-голубой; с жемчужными отливами; «простите» сказал Изерли, медсестра подняла на него глаза; какое счастье, что ее не было, когда мы с Йориком выяснили отношения на полу тут, у пластмассовых кресел; обнимались, рыдали, рвали друг на друге рубашки и волосы; со стороны это было что-то среднее между «Горбатой горой» и религиозным безумием; Изерли улыбнулся – он был очень бледен, серые тени под глазами, губы синие, будто работал всю ночь, писал пьесу или задачу; но такая сила жила в нем, страсть, будто он Шерлок Холмс, идущий по следу; что медсестра не отправила его в палату; отозвалась «да?».

– У вас есть телефон и телефонный справочник?

– Конечно, – она подала ему все: трубку и не очень толстую книгу, с «Робинзона Крузо» толщиной – можно за все выходные прочесть, можно за три часа, можно растянуть на все летние каникулы; «ну да, подумал Изерли, город же небольшой»; нашел фамилию Беннет.

Трубку взял мужчина. Голос был приятный, удивленный звонком в такую рань, но не разъяренный.

– Здравствуйте, могу я услышать Изобель?

– А кто ее спрашивает?

– Изерли Флери.

– А это срочно? Она… занята немного…

– Боюсь, что у меня не будет больше возможности позвонить… в ближайшее время…

– А, ну тогда да… конечно…

Изерли думал, что человек сейчас заорет куда-то вглубь дома «Изобель! Эй! Тебя к телефону!», как в фильмах про простых людей; но он, видимо, просто положил трубку на столик; а через полминуты ее взяла девушка.

– Да?

– Это Изерли…

– Да… папа сказал…

– А почему вы не спите? Он сказал, что ты чем-то занята…

– Завтрак готовлю. Они рано встают на работу; в семь завтракают; я же рассказывала, помнишь?

– Ох, извини.

– Ничего.

– А что готовишь?

– Яичницу с беконом, горошек, жареные помидоры, ветчину, бутерброды с плавленым сыром, оладьи с медом… самое простое…

– Ох, как есть захотелось. Ну, ладно, беги, раз нужно.

– Нет. Скажи, что хотел.

– Ты, наверное, обиделась на меня тогда… и сегодня…

– Нет.

– Да.

– Немного.

– Я понял. Извини. Я хотел сказать – ты была такая красивая… нет, другое – ты всегда такая красивая.

Она прижала ладонь к щеке; она вся пылала; за окном был туман, она стояла босиком, в розовой шелковой блестящей сорочке, на плите шкворчал бекон в скороде; Аксель отключил плиту, чтобы не бекон сгорел; и все слушали ее разговор – в полседьмого утра; ошеломленные.

– Спасибо.

– Я хотел спросить… сколько ты готова ждать меня?

– Это что, предложение?

– Ээ… ну да… я же говорил, что я неуклюжий.

– Нет, у тебя все очень хорошо получается. Но ведь мы даже еще не целовались.

– Ну, нет, целовались.

– Не по-настоящему.

– По-настоящему.

– Да… я просто не верю, что ты настоящий.

– А я не верю, что ты…

– Я люблю тебя, Изерли. Я так люблю тебя. Ради тебя я готова пройти, как в сказках, весь свет, стереть три пары железных сапог, искать замок на восток от солнца, на запад от луны; я готова ждать тебя до самой смерти, как Сольвейг.

– Не так долго…

– Сколько скажешь.

– Ну, может, год, может, два.

– Хорошо.

– У меня есть приданое – дом в Провансе.

– Даже если б только пара дырявых ботинок…

– Я знаю. Но все равно – здорово? Надо, наверное, будет познакомиться с твоими папой и братьями?

– Наверное.

– Ладно, я выздоровею, соберусь с духом. Я еще позвоню. Пока.

– Пока.

Он положил трубку, поблагодарил медсестру и пошел в пледе в палату; спать; он ожидал, что спать будет негде – что Йорик, как все прочие, захватит пространство; но Йорик лежал, будто всю жизнь спал с кем-то вместе на диване и привык, что часть места – чья-то; Изерли это тронуло; так, наверное, спят старые супруги – автоматически освобождая место половине; дрессированные; мальчик лег; мысли были прекрасны – о будущем доме, о настоящем – что готовить в Великий Пост; мысли о хозяйстве по-прежнему его увлекали; но теперь у меня есть не расписание, а будущее, подумал Изерли; я будто нашел конец радуги, под которым зарыт клад; клад этот – всё тот же – чудо Господа – воскресение из мертвых.

…Из больницы Изобель пришла в сумасшедшем, рок-н-ролльном настроении; она была в силах двигать горы; кроить течения рек; что-то из марвеловских комиксов; а потом настроение начало угасать – как закат; она подумала, что Изерли – это песенка Кейт Перри: «Ты меняешь свои решения, как девчонка облачения. ПМС у тебя, как у суки, считаю я. Ты в мыслях сидишь и загадками говоришь, наверное, ты не то, что надо мне… То холод, то зной, то да, то вдруг нет, то один, то со мной, то весёлый, то злой. Ты прав, но ошибаешься, всё время меняешься. Дерёмся и разбегаемся, целуемся и обнимаемся. Ты, ты ведь не хочешь остаться, ты, но тебе некуда деваться, то холод, то зной, то да, то вдруг нет, то один, то со мной, то весёлый, то злой. Кто-нибудь, позовите врача, приступ биполярной любви у меня. На американских горках я застряла, не могу добраться к началу… Ты меняешь свои решения, как девчонка облачения…»; сначала это её смешило, и она послушала «Hot N Cold» раз двадцать; а потом стала мучиться, что все сама нафантазировала – он и не думал влюбляться в нее; просто себя проверял – может, не Бог ему предназначен; может, попробовать с девушкой замутить; иначе как же узнаешь – только эмпирическим путем, как предполагали Бэкон и Гоббс; и спать она легла совсем угасшая; в депрессии и раздрае – как гостиная после большой вечеринки; это я будто девчонка – влюбленная в кинозвезду, вдруг узнавшая из интернета, что он женится… она его не разлюбит, но он так недосягаем – расстояние, язык, рост, слой общества – все стены мира… Отец и братья вставали рано; она еще раньше; бегала, если нужно на рынок; потом готовила им завтрак; целовала в носы и щечки; убирала, пила кофе с молоком и сахаром; читала – сейчас это был Дик Фрэнсис, «Фаворит»; потом шла и спала еще чуть-чуть; потом готовила себе обед – отец и братья обедали на работе; дом-дом-дом: стирка, уборка; если дел было немного, она ходила в библиотеку, или каталась на велосипеде – иногда очень далеко, к морю; она знала, что их замок стоит прямо на берегу; а вот городок был далековато от моря; люди ездили на пляж на машинах; потом ужин; тихая жизнь, как пруд, зарастающий белыми лилиями; и до звонка она опять уже почти смирилась со своим серым, серебристым, перламутровым одиночеством.

А теперь… будто золотые конфетти падали ей на плечи. Она положила трубку, а внутри звенело: как ты могла так быстро разувериться, это же Он, это же Бог; его чудеса не поддельны; он не циркач; не Гарри Гудини; он настоящий волшебник; отец пил кофе – они любили одинаковый: очень горячий, очень сладкий, с очень жирным молоком; он всё понял, всё услышал; улыбался в чашку; а вот братья сидели и молчали тяжело; молчание можно было даже взвесить – примерно с собрание сочинений Бальзака.

– Это с кем это ты еще не целовалась по-настоящему? – спросил Шейн, старший.

– Со своим будущим мужем, – она подошла к плите и включила её, как ни в чем не бывало; кормить-то их надо.

– Это с кем?

– С парнем из Братства Розы… из замка, – сказал сердито Брэди. – Весь город уже болтает. Она вчера бегала к нему, вся разодетая, в больницу. И подарила ему мамину картину.

– Папа разрешил.

Они посмотрели дружно на отца.

– Я разрешил, – ответил отец.

– Ничего не понимаю, – Шейн стукнул ладонью по столу; всё из посуды звякнуло жалобно. – Может кто-нибудь сказать по-человечески, что происходит? Причем тут парень из замка? Разве они не монахи? Или ты собралась в монахини?

– Он не монах… в общем… он просто там живет… и мы познакомились; на рынке; он любит готовить, он у них вроде как повар…

– Вроде как повар? И где же вы будете жить, когда поженитесь? Там?

Она покраснела, стиснула зубы. Молчать было плохо, но она еще не придумала ответов. Она сама их не знала.

– Они будут жить здесь, если всё сладится, – сказал отец. – Или где им захочется; в Провансе откроют отель; с верандой в клетчатые скатерти. Главное, что наша девочка любит, и её тоже любят. Как это, Изобель? На что похоже?

Она чуть было не сказала про Кейт Перри; но это была не Кейт Перри, конечно; она вспомнила, как они танцевали под Фрэнка Синатру; но Изерли не был таким роскошным, как ночной Нью-Йорк; он был тонким, нежным, хрупким… как расцветающий розовый куст – каждый день вскакиваешь посмотреть, ну что же там – столько бутонов, но они все еще закрыты; и вот… однажды… розовый кулачок раскрылся… и там – Дюймовочка… Изобель вспомнила, как Тео читал Рильке посреди фермерского рынка.

– Пап… это как… Энди Уильямс поет «The time for us»…

Отец подумал, кивнул; сказал: «это… чудесно; я так рад за тебя»; накрыл своей ладонью ее – большой, теплой – как пледом мохеровым; но такой он был грустный; как он скучает по маме, подумала она, как же это ужасно, наверное – жить без того, кого ты любишь больше всех, всего на свете; это как вернуться с войны и не научиться жить в мире.

В восемь утра в больницу поехали Роб и Тео; был туман; такой густой, что даже леса было не видно; будто лес и Рози Кин, и горы, и море – это оставляемый на зиму дом; и вся мебель накрыта белыми чехлами; и джип шел сквозь туман бесшумно, будто огромный парусный корабль, таясь от врага – всё цепи перемотаны, ничего не звякает, фонари погашены, экипаж молчит – «Хозяин морей: на краю земли»; Роб включил негромко радио; «я подремлю немного» сказал Тео; «конечно» ответил Роб; из-за тумана казалось, что джип давно уже на дне моря; Тео думал, что заснет мгновенно, но его укачало из-за этой безвоздушности; он смотрел на Роба сквозь ресницы; он впервые с ним был наедине; Роб был в черных кожаных штанах и сапогах; черном свитере – воротничок и манжеты белой рубашки навыпуск; красивый, как Хан Соло; не свистит, не напевает, курит только и смотрит вперед на дорогу, настороже – вдруг кролик или кошка или бегущий ребенок; «я ничего о нем не знаю, – подумал Тео, – ничегошеньки; откуда он, что любит на завтрак, что читает на ночь; он как шикарное здание, закрытое на реставрацию уже несколько лет; музей драгоценностей; идешь мимо на работу и думаешь – там полно сокровищ; они похожи с Визано; как двоюродные братья; как из одной римской семьи – патрициев, сторонников Помпея, Брута и Кассия»; а потом все-таки задремал; и снилось ему, будто он в чей-то роскошной квартире – черный пол, черная и красная мебель – ищет какие-то важные бумаги, а находит детские книги и начинает их читать, хотя надо спешить-спешить; «приехали» разбудил его Роб, постучав по плечу нежно; дабы у Тео не случился приступ страха и сердцебиения от внезапного пробуждения; Тео просто открыл глаза, обнаружил, что Роб в дороге накрыл его пледом – оранжевым, пушистым; улыбнулся ему; Роб улыбнулся в ответ; «приедем в Рози Кин – выспишься» «всё в порядке, спасибо»; и они поднялись на третий этаж, где держали Изерли; и застали просто сцену из Шекспира – алый занавес раздвигается, все герои на местах, и вот-вот начнется: ван Хельсинг спит на кровати, в верхней одежде, ботинках, раскрыв трогательно рот, эдакий Марти Макфлай из «Назад в будущее»; Тео в очередной раз подивился его красоте – не женственной и не суровой; бархатной, кофейной; роскошной, барочной; и у этого человека нет ни одной фотографии – нельзя; только портрет в семейной галерее; Ричи спит в кресле, – голова на плече, белокурые пряди на безупречном высоком одухотворенном лбу, тени от ресниц серебристые, и рука почти касается пола – длинные романтические пальцы, – будто позирует Делакруа. Йорик и Изерли спят на диване, зарытые в черно-белые пледы, как солдаты в окопы Первой мировой; Изерли в пижаме и тапках – огромных, в форме медвежат; Йорик в одежде – рубашке, пуловере клетчатом – вишневом с черным; пальто его красное валяется на полу, Тео даже вздрогнул – это было первое яркое пятно за утро; будто лужа крови, натекшая с запястья Ричи-Марата; «надо будить» сказал Роб самым обычным на свете голосом – Тео понял, что Роб не увидел всего этого – пятна пальто, Делакруа, Марти Макфлая, окопов Первой мировой; это всё его, Тео, картиночное воображение; уносит в чернильные края; улыбнулся – значит, действительно всё в порядке; а Роб уже толкал ван Хельсинга, Ричи, Йорика – уже не так бережно, как Тео в машине; а будто сержант: «подъем, подъем, даю вам ровно минуту; давайте, самовлюбленные каракатицы, если кто не успеет, не дам спать целую неделю» – что-то из репертуара «Солдата Джейн»; только Изерли никто не будил; да он и не проснулся бы; без катетеров у него опять поднялась температура; Ричи заскрипел зубами; завернул его во все пледы; дал ван Хельсингу на руки; потом Ричи с Тео собрали все вещи, лекарства – для вещей – их было немного: посуда, из белого стекла, несколько пижам, полотенца, книги – была наготове шикарная красная сумка с золотым цветочным узором; «картина» сказал Ричи; «ну давай я понесу, кому как не мне носить картины, я рожден для этого: носить туда-сюда Гогена, ван Дейка, всё такое, – ответил Тео, – главное, стекло не расшибить; вот тарелки с горячим грибным супом в кафе носить – это уже почти высшая математика»; он опять начал побаиваться Ричи – вернее, стеснялся, поэтому нес всякую чушь, шум; Ричи усмехнулся; надел серое приталенное короткое пальто, завязал крест-накрест шарф – черный, отливающий сапфировым, отчего глаза Визановские стали совсем синими – второй яркий цвет за утро; и вышел с сумкой; Тео завернул картину бережно в бумагу, замотал скотчем; и вдруг испугался – подумал, что Визано ждет его за углом, чтобы подставить подножку; Тео упадет и разобьет картину Изерли; ведь картину подарила девушка, нельзя, чтобы она попала в Братство; он сел на пол, и сидел, и накручивал сам себя; с этой картиной в обнимку; в пустой палате; пока дверью не хлопнул Роб.

– Ты где, Адорно? Мы тебя заждались все, Изерли надо срочно в кровать с капельницей… а ты тут расселся…

– Да я… – Тео так обрадовался, что за ним пришел Роб, что сразу мгновенно придумал, почему он всех задерживает. – Я тормоз, прости…

И вот опять ван Хельсинг несет Изерли на руках – завернутого в пледы, мягкие, черные с белым, это пледы, в которых они с Йориком спали ночью; Изерли в них как в ванне, полной пены; и от ван Хельсинга пахнет кардамоном, табаком трубочным, давленой вишней с сахаром; «Вы со мной скоро с ума сойдете, наверное» говорит жалобно Изерли; ван Хельсинг улыбается «это точно», целует его в лоб – нежно и сердито; всё равно я провинился, думает Изерли, ох, когда же у меня все получится обрадовать его; ван Хельсинг доносит его до машины, кладет бережно на заднее сиденье, подушку под голову подталкивает; потом все курят и ждут Тео; он где-то застрял с картиной; Ричи предлагает версию, что Тео запутался в скотче, как персонажи мультиков, сам себя замотал, заклеил, и теперь валяется, беспомощный на полу, зовет на помощь; Роб ведется, психует и идет на помощь; приводит Тео, тому нет оправдания, он красный, взъерошенный; будто и вправду что-то стряслось загадочное и нелепое; Ричи ухмыляется; Изерли жаль Тео; он ведь еще совсем ребенок, несмотря на свои таланты и шмотки; он закрывает глаза и прислоняется лбом к плечу ван Хельсинга – его укачало чуть-чуть; и опять он вспомнил, как это – лежать в лодке в солнечный день; и опять стал думать с удовольствием, что приготовит на Пасху – ведь она совсем скоро; и заснул; и проснулся уже в Братстве Розы, в своей комнате в Рози Кин. За окном было солнце, кричали чайки, окно было открыто, занавеска развевалась, будто девушка в «Мулен руж» поправляла юбки и чулки; пахло растущими травами, землей. Как там сад Тео, каким он будет? Изерли встал, обнаружил, что в руке опять катетер; капельница уже почти вся стекла; выдернул катетер из руки; нашел в ящике стола вату и водку – он всегда держал маленькие бутылки разного спиртного – мало ли чего захочется ночью; прижал ваткой ранку; увидел картину, прислоненную к столу, улыбнулся; снял пижаму, надел белый свитер, тонкий, кашемировый, закатал рукава до локтей, темно-синие джинсы, синие кеды; пальцы еле слушались; часы – он проспал целые сутки; это было уже следующее утро; и пошел по Рози Кин; окликая Тео, Дэмьена, ван Хельсинга; вспомнил, как приехал после разговора с Изобель первый раз, обалдевший, сбитый с толку, напуганный, а в замке будто бы никого не было, будто все бросили его, исчезли, переместились в другое измерение. Ему опять хотелось найти Дэмьена и Тео; сидящих в библиотеке; приготовить им бутербродов; и посидеть с ними, поболтать, покурить, обсудить жизнь и малых фламандцев; каждый оттенок красного.

Но они сидели – все – на кухне; пили кто кофе, кто чай; сами нарезали бутербродов; еще на столе были покупные кексы и пирог яблочный со сливками; Изерли даже знал, из какой булочной; все: Дилан, рисунок карандашом, набросок, серый, серебристый, как камешек, ничем не примечательный, пока на солнце слюда не заиграет; в серой футболке со старой афишей «Кинг-Конга» и серой вязаной кофте с капюшоном и на молнии, серых вельветовых штанах, пальцы в волосах, локти на столе, всё в крошках, читал «Историю фарфора»; Дэмьен, мальчик, чья улыбка однажды остановит войну; темноволосый, розовые губы, щеки, брови черные, ресниц целый миллион; в розовой рубашке, коричневом жилете, коричневых бархатных брюках, тоже читал – он обожал читать за едой; Умберто Эко, Нила Геймана, Жана Бодрийяра; книги его все в пятнах от чая и майонеза; ну и ладно, говорил он, сразу видно, что это мои книги, мои вещи; зато никто мою библиотеку после смерти не продаст; Роб и Женя рядом – они оставили ему на столе в комнате подарки из Лондона – автограф Джейми Оливера и тамблер новый из «Старбакса» – с домиком белым, с красной крышей, и сад кругом – мультфильм такой про Прованс; Роб – благоуханный южный сад, полный огромных цветов и сочных фруктов, сказочный, загадочный, полудикий, в котором можно заблудиться, Женя же – маленькая поляна для двоих, полная простых полевых цветов, лиловых или желтых, центр земли; оба в свитерах облегающих, с горлом – Роб в красном, Женя – в коричневом, и в темно-синих потертых джинсах в обтяг; пили кофе – Женя с молоком, Роб черный с лимоном и медом; они всю ночь катались ночью на лошадях; гоняли их; волосы мокрые – только проснулись и только из душа; Грин – накладывал сливки на пирог; такой светлый, загорелый, белый пляж на рассвете; в рубашке с короткими рукавом, цвета хаки, с погонами, и штанах таким же, под военные, зеленых, в клетку, с кучей карманов; он знал, что случилось – будто кино посмотрел; «эх, Изерли…» сказал он в больнице; его напугал Трэвис; Йорик рядом, слушает INXS по радио, ему грустно, будто его бросила девушка; он, как и Роб, в красном свитере; только у Роба свитер темно-красный, вишневый, а у Йорика – яркий, как губная помада голливудских кинодив; и черные фрачные брюки, от Армани, винтажные, стоимостью с пол-Рози Кин; он как-то исхудал, круги под глазами, будто грязь, Йорик – персонаж комикса Тео, да и только, трагичный, прекрасный; профиль как лезвие; будто все еще думал о том – трудном, серьезном; перед ним – чашка с чаем и варенье в вазочке – малиновое; Тео – намазывает хлеб на масло, любуется переливами сливочными; мальчик-звезда, в тонкой рубашке в малиново-оранжевую крупную клетку с воротником-стойкой, светлых джинсах, подкатанных, будто катался на велосипеде, и пуловере сером; такой юный, такой изысканный; он так испереживался за Изерли, за Рози Кин, за себя, что чуть не потерял себя; и Ричи, возле кофемашины, делает себе кофе; в белой рубашке поверх голубых джинсов, черном узком галстуке рон-н-ролльном; не парень, а музыка Ханса Циммера к «Бэтмену».

– Можно мне тоже кофе? – сказал Изерли. – С молоком, – сел рядом с Йориком, достал сигарету; Йорик ему прикурил; даже «Крикетс» у него красный.

– Тебе нельзя курить, – рассердился Тео, – у тебя пневмония. Ну, вообще, пиздец, Изерли, что ты делаешь? Иди, ложись…

Ричи поставил перед ним кофе, в большой кружке, идеально сваренный, пена почти карамельная, Женя подвинул сливочник.

– Спасибо, – Изерли налил молока, отпил, еще раз затянулся; потом поднял на них на всех глаза и попросил прощения. – Простите меня, пожалуйста, что заставил вас всех беспокоиться обо мне.

– Да уж, – ответил Грин за всех. – Мы из-за тебя на два дня раньше вернулись. Ничего не посмотрели, толком ничего не купили, кроме подарков тебе и Тео. Ты нам должен шикарные Марди Гра и Пасху.

Изерли поднял руку с сигаретой, принося клятву, будто на суде.

– Ты теперь уйдешь от нас, Изерли? – вдруг спросил Дилан; и все замерли.

– Куда?

– Ну… – Дилан махнул куда-то в сторону сада, будто там находилась дверь в другой мир.

– Не… я… пока еще боюсь. Это как путешествие. Надо собраться.

– Ну да. Я рад, – и опять уткнулся в книгу, изображая привидение; Изерли был тронут.

– А мне не привезли, значит, подарков? – подал голос Ричи; все смутились; вроде бы Ричи такой же засранец, как и был, ведет себя так же, и в голосе сарказм прежний, как лед и виски в кока-коле; но все знают, что он принц, герой, святой Георгий, сразивший дракона.

– Я привез тебе классную книгу, – сказал, опять оторвавшись от своей на секунду, Дилан. – Она такая черная, в кожаном переплете; Гофман «Крошка Цахес»; с рисунками Трауготов; рисунков там сто с чем-то; она типа коллекционная.

– И я привез тебе подарок, ты же мой наставник, – Дэмьен достал длинный узкий футляр, обтянутый черным бархатом, толкнул через стол, как кружку с пивом в пабе по стойке – Ричи поймал.

– Что там? Волшебная палочка?

– Нет, извини, – Дэмьен покраснел; вишня и сливки; такой он чудесный; Ричи открыл – там оказался антикварный нож для разрезания бумаги; весь в резьбе и крошечных драгоценных камнях, лиловых, розовых – аметистах, топазах.

– Спасибо; вот это ученик чародея, учись, Изерли, – и Ричи сложил руки на груди; горделивый, как персидский принц; Изерли улыбался, закусывая губы, пытаясь сдержать смех.

– Я тебе тоже привез кое-что, – произнес неожиданно Йорик, и тоже покраснел, будто говорил про секс, достал из-под стола большой квадратный бумажный коричневый пакет, – это пластинка… «Богема» 1965 года, с Франко Корелли…

– А я привез тебе сигарет классных, ирландских, – Грин положил на стол золотистый блок сигарет.

– А у меня официозный подарок, – засмеялся Роб, – это ручка… смотри, она зеркальная. Ты сможешь подглядывать за всеми… – ручка была классная, цельная, даже не понятно, где развинчивается, и тоже в футляре – из белого бархата. – Ну, извини; на самом деле, она здорово пишет. Это «Паркер» сделали такой фердипердоз; для девушек богатых, на парах за парнями подглядывать.

– А я купил тебе очередной галстук, не бойся, он нормальный, мы с Дэмьеном выбирали, – Женя развернул подарочную бумагу, хрустящую, голубую, полупрозрачную, будто крылышки бабочки, галстук был хорош – узкий, шерстяной, серый в голубую клетку, уютный и будто бы винтажный; Ричи сел и смотрел на гору подарков, растерянный, растроганный; такое открытое у него внезапно стало лицо, что все боялись на него смотреть; такое нежное оно было, как ясное утреннее небо, полное перламутровых переливов.

– Это всё мне… за то, что я спас Изерли? Вы его так любите?

– Нет, Визано, мы любим вас обоих, – сказал резко Роб, просевшим голосом. – Пожалуйста… для нас всех это тоже подвиг… сам понимаешь… ты сложный… Тебе хоть понравилось?

– Лучше и придумать нельзя, – Ричи, наконец, решился и стал трогать, смотреть. – Прямо как в «Играх разума»: Джон Нэш в университетской столовой, накануне Нобелевской премии… На день рождения раздам всем индульгенций; с официальной печатью, на фирменных бланках имени меня; и все освобождены от подарков, даже открытки не обязательны.

– Хррр… Не дождешься. Куда нам девать того большого плюшевого медведя, которого мы пьяные с Женей в тире выиграли в Алтон Тауэрсе?

– Мне подарите, – сказал ван Хельсинг, они с отцом Дереком вошли легко и тихо, будто кордебалет из девочек-сильфид – и не сразу замечаешь, что эти призраки – не декорация, а живые танцовщицы. – Обожаю медведей… кофе все пьют. А нас с отцом Дереком не зовет никто.

Все сразу же кинулись делать им с отцом Дереком кофе, давать пирога и кексов; ван Хельсинг сел рядом с Изерли; кекс он ел руками; крошил безбожно; но Тео это понравилось – как-то по-древнеримски, по-настоящему, по-мужски.

– Зачем ты встал, Изерли?

– Я в порядке, сэр.

– Ну, смотри сам. Кстати, через неделю приедут два новых брата. Нужно приготовить им комнаты. Полотенца, комнаты. Всё как всегда.

– Хорошо, сэр.

– А что за братья? – спросил Тео.

– Один – Закария Ле Бёф, он вашего с Дэмьеном возраста: пятнадцать лет; англичанин; математик; сирота; второй постарше, ему восемнадцать; Ричи его знает – Артур Сеттерфилд; они учились вместе; в медицинском; Артур хирург-гений.

Ричи оторвался от созерцания подарков; он так радостно в них копался, что все боялись конца этого состояния – будто ходить рядом с карточным домиком из десяти колод; удивился.

– Тот самый Артур Сеттерфилд? Он разве религиозен? Он прикольный, конечно…

– У него проблемы личного характера, которые привели его… довели, что уж стесняться, – ван Хельсинг хмыкнул, а отец Дерек нахмурился; все сразу поняли, что этот кандидат в Братство до сих пор причина или повод для споров в кабинетах и на пляже.

– Ну, понятно… вы решили, что всё еще не так страшно; что он поддается лечению-спасению-ремонту. Но честно – моя семья давно общается с Сеттерфилдами; и все они чокнутые – это все знают, на них никто не женится и замуж за них никто не выходит; из нашего круга; это всё чревато – у всех Сеттерфилдов всегда проблемы, не поддающиеся решению; у каждого из них своя какая-то очень страшненькая Нарния вместо скелетов в самых пыльных шкафах… они же почти все либо с ума сходят, сидят безвылазно в своих роскошных домах; либо кончают жизнь самоубийством… ха-ха… или это Артур пытается найти третий вариант, – мысль об Артуре, видимо, насмешила Визано; он сразу стал сам собой – Барни Стинсоном – и фыркнул; и поскольку раскачивался на стуле всё это время, пока говорил, то чуть не упал; все аж вздохнули, разочарованные, как в театре – герои вот-вот поцелуются, и тут входит скучная старшая сестра с рукоделием.

– Визано, помолчи, – сказал устало отец Дерек; Визано это не расстроило ничуть, он поднял брови, собрал подарки в один пакет – большой, с пластинкой; встал и пошел к Джемме варить себе еще кофе.

– Кофе, кофе, – сказал Изерли, – надо бы завтрак нормальный приготовить; ветчину, бекон, омлет с помидорами и зеленью… оладьи, – и порозовел слегка, будто согрелся после холодного душа, – пошли, Тео, поможешь?

– И я, можно? – спросил Дэмьен, и Грин пошел с ними. Кухня была в порядке; Тео боялся, вдруг где тряпку мокрую забыл, и теперь она разложилась на молекулы сероводорода; но всё было хорошо; Изерли завел тесто на оладьи, командовал готовкой омлета, размахивая лопаткой; кричал что-нибудь, и все подхватывали – в Братстве было полно шуток-самосмеек – фраз из кино, в основном; Грин с Дэмьеном чистили помидоры для начинки омлета; Тео жарил грибы и сосиски; и было хорошо. На запахи подтянулись прочие; сосиски и оладьи съедались прямо со сковородок; Тео слазил в святая-святых – в погреб – за медом, кленовым сиропом и еще малиновым вареньем для оладий; заварили чай – черный, смесь эрл-грея и дарджилинга. Разговоров только и было, что о новых братьях. Все были оттаявшие, расслабленные, живые, свободные; Тео вдруг понял, в чем дело – наконец-то – все всё про всех знают; потом уже Грин расскажет ему, летом, как прибежал накануне концерта, к ван Хельсингу, испуганный тем, что увидел – морем, погруженным во мрак, Трэвисом, их договором с Ричи; «и что ван Хельсинг?» они лежали на пляже, – лето выдалось отличное, жара и дождь чередовались, как хороший плейлист на радио, – ночью, пили глинтвейн из тамблеров и смотрели на звезды; и море слушало их разговор, как кот на коленях дремлющий; «у ван Хельсинга стало такое странное лицо; такое… закрытое… будто я вошел в его кабинет, а он в это время плакал или траву курил; потом он сказал, что вы здесь – ты, Изерли и Ричи – должны сами с этим разобраться; это ваша Темная Башня; но мне было так страшно, Тео, как от фильма Хичкока или раннего Шьямалана; и я рассказал Йорику; сразу после нашего выступления, в гримерке; Йорик только крылья снял, позвал всех ребят; и я рассказал им; и мы решили сдать билеты и купить новые; сразу заказали по телефону всё… и приехали; а уже всё случилось»; звезды мигали, будто пленка старого кино; и Тео подумал – а ведь Грин знает, как я умру… И теперь вот все сидят на кухне, будто дел никаких ни у кого не было своих – чистят овощи, картофель, рыбу – завтрак плавно перетек в обед; резали лук, зелень, фрукты, следили за бульоном, соусом, морсом; мыли посуду; накрывали стол; а потом все дружно сели обедать – дверь в сад была открыта, и уже можно было подглядеть за краешком трудов Тео: арку с гирляндой, горшки, клумбы вдоль расчищенной дорожки – все с тонкими, как кружево ручной работы, ростками; все спрашивали его, каким он будет, розарий; секрет-секрет, отвечал Тео, довольный собой, постукивая ложечкой по зубам; все стали придумывать, какой сад их ждет – клумбы в форме сердечек, надписи из роз «Айснер гений» «Хочу быть твоей Тенью!» «Спайдерлюбовь» – и пылающее сердце», отец Дерек стукнул по столу ладонью: «ну-ну, без богохульства, вы же гордость католической церкви, а ведете себя как панкующие подростки»; мы большая семья, подумали все – наконец-то…

За несколько дней до Великого поста приехали новые братья; они приехали вдвоем; в одном купе даже, наверное; и поезд пришел днем, не ночью; всё по-другому, не так, как у Тео; шел мелкий серый дождь; встречать их с Грином вызвался Тео; ему хотелось увидеть их первыми – они же были после него; теперь он старше их, теперь он из Братства, а они новички; ему хотелось увидеть их в начале пути, на перроне, и потом смотреть, как они меняются; себя ведь он не видит; Грин с удовольствием согласился. Все в Братстве были ужасно заняты своими делами – перед Великим постом будто с ума посходили: Изерли натирал полы на коленях, будто голландская хозяйка времен Вермеера; Дэмьен не выходил из библиотеки, как доктор Джекил какой; Роб и Женя осваивали мудрости кун-фу, медитировали на пляже в немыслимых позах; Дилан практически исчез из замка, приходил только есть – весь в репьях и грязи, будто искал в лесу что-то важное, улику или просветление; из кабинета ван Хельсинга не доносилось ни звука, и только клубы дыма сигаретного вываливались; Тео поддерживал общий настрой и проводил всё свое время в саду; там он, правда, рисовал, в основном, и тоже курил.

– Что ты там делаешь в саду? Выкладываешь разноцветными камешками поэму Мильтона? – спросил Грин в машине по дороге на станцию.

– Читаю, размышляю, рисую, курю…

– Звучит здорово… а розы там есть?

– Давно уже. Я их всячески выхаживаю, но тут такая почва роскошная… мне кажется, я сделал для них всё, что мог – теперь они как подростки – сами принимают решения, ошибаются или напротив – я не знаю… я могу только смотреть и стараться не причинить вреда.

– Ааа, тогда нормально, а то я боялся, что у тебя не выходит, вот ты и торчишь там вместо бильярда и библиотеки.

– Как ты думаешь… что за проблемы у Артура? Он – новая радость Ричи?

– Вряд ли… я его прогуглил. Они в одной весовой категории. Учились вместе, на одном потоке, причем пару работ Артур написал и защищал под руководством дедушки Визано. И семья у него очень богатая… знаешь, такая, что даже не упоминается в светской хронике – они замкнуты и никуда не выходят. Можно найти в интернете их дома, их украшения, картины из их частных коллекций, но не фотографии членов семьи, только парадные портреты.

– Как ван Хельсинги.

– Ну да.

– Мне всегда жалко, что ван Хельсинг принадлежит только нам – когда он заходит в комнату, дух захватывает – сколько бабла на нем могли бы заработать в Голливуде и модном доме «Прада», например…

– Да не говори… кстати, на своем портрете Артур Сеттерфилд весьма недурен.

– Что-то романтичное или роковое?

– Ну… слащаво-рыцарское…

– Типа прерафаэлитсткое?

– Ну да. Глаза темные огромные с тенями, губы как цветок.

– Ого. У вас что, в группе период рок-баллад?

– Да вот взялся образовываться, и читаю всё английское – Шекспира, «озерную» школу, Шелли, Байрона, Одена…

– Мильтона…

– Да, он прекрасен.

– Да, он прекрасен.

На станцию они приехали раньше; поезд еще не пришел; они сидели в джипе, опустили стекла и курили в морось. Поезд пришел, как в кино – романтично – разбрасывая клубы пара; будто старинный; Тео чувствовал каждое мгновение, «карпэ диа» – такой прекрасной казалась ему жизнь; дождь, запах железной дороги, встречающие под разноцветными зонтами.

– Вот они, – Грин выскочил из джипа, тоже выстрелил зонтом – черным, блестящим, готическим, и пошел навстречу – двоим: тоненькому невысокому мальчику и парню, худому, длинному, ссутулившемуся будто от дождя, от ветра – от каких-то внешних препятствий; они с военной готовностью протянули руки для рукопожатия; и Тео тоже вылез из машины и двинулся к новеньким.

Закария Ле Бёф был классический еврей – чудесный, смуглый, черноволосый, кареглазый, с тончайшими, как старинные ювелирные украшения, чертами лица, горбатым носом, ямочками на щеках; от него пахло чем-то теплым, нагретым, пряным – инжиром, черносливом, горьким шоколадом; он был в светло-бежевом, с коричневыми крапинками, коротком пальто, сером свитере, светло-желтых, сливочных даже, вельветовых брючках коротеньких, английских, по щиколотку; зонт-трость с ручкой красного дерева, тоже бежевый; серые кеды, прошитые белым, белые носки; такой беззащитный, инфантильный, изысканный, как ребенок-вампир из скандинавского арт-хауса. А Артур словно уже стал его жертвой – такой он был чудной; будто им кто-то управлял; будто он слышал голоса внутри себя всё время; мешающие есть, пить; какие-то колдовские сны про темно-багровое море и серебряные монеты. Еще Артур был очень хорош собою; очень-очень; он был как плитка молочного шоколада – сладкий, смазливый; настолько, что не верилось, что у него есть мозг вообще – не то, что талант; думалось, что он даже чашку чая до своего стола донести не сможет. Темные пышные волосы, с бачками и коком, почти Элвисовскими, брови вразлет, кошачьи глаза, да еще и синие, пухлые губы, кожа золотистая с розовым, как белое вино из разных сортов муската; он был будто диснеевская принцесса, нарисованный, из самых горячечных девчачьих снов; в обычной черной водолазке, темно-синих шикарных джинсах по фигуре, черных сапогах узких, под колено, черной вельветовой куртке с капюшоном; будто спрятался; будто самый обычный; но рука у него теплая, твердая, сухая, с узкими пальцами длинными, как шнурки; хирургическая; Тео понял, что ему почему-то уже очень жалко Артура; такой он откровенно неуверенный в себе – и это так контрастировало с его восхитительной внешностью; эта его сутулость, и ногти на красивых этих руках его все разгрызены.

– Привет. Я Грин Гримм, а это Теодор Адорно.

– Композитор и философ? – спросил Артур. Голос у него глубокий, темный, сладкий, с придыханиями, будто кто-то ночью плывет в лодке, при луне, и говорит тихо-тихо, соблазняет, увозит; Тео понял, что за проблемы у Артура – его очень-очень любят девушки, а ему это совсем не нужно; он другую придумал себе жизнь; и не может теперь ни с чем справиться.

– Художник и садовник, – ответил Тео; Грин же поднял брови – он не понял остроты Артура.

– Артур Сеттерфилд. Военно-полевой хирург… надеюсь.

– Ты за войну?

Артур несчастно улыбнулся. Тео понял, что Артур боится парней – видимо, изрядно ему жизнь попортили, воображая, что он хочет увести всех девушек на свете куда-нибудь, где только торшер оранжевый, тускловатый… Да, такая внешность, наложенная на странные семейные комплексы… лучше быть Рике-Хохолком, чем красивой принцессой, которую никто не любит… так жалко его было; такой яркий человек и так хорошо научился быть тенью.

– Ну… на войне я сделаю всё, что в моих силах.

– Закария Ле Бёф, можно просто Зак, – у Зака голос ясный, свежий и мягкий, вкусный каким-то, – белый тост с мягким сыром и салатом; имбирный чай с медом. Он был таким приятным, Зак; Тео сразу понял, что с ним хорошо дружить; и почему-то чувствовалось, что он математик, такой он был самодостаточный, не то, что Артур; легкая тревожность, беспокойство в нем ощущались, но скорее как у парня, который ждет «зеленый» на светофоре, опаздывая на пару минут на собеседование своей мечты; и хотелось ему помочь, поддержать, пожелать удачи; и если Артур выглядел заблудившимся и обезумевшим слегка от этого; хоть и нашли они их сразу – Грин – с ним ведь не потеряешься; то Зак был как один дома, еще не придумавший план сражения с грабителями. – Я экономист, у меня совсем не много вещей…

– У нас джип, можно было везти всю коллекцию осень-зима галереи «Лафайет», – Грин подхватил их багаж: у Зака – сразу видно, что Зака – в клетку Барберри сумка на колесиках, в которой костюм-тройка, наверное, часы серебряные семейные, ноутбук, пара учебников, носки, ботинки классические, шарфик от «Гермеса» коллекционный, дезодорант, мыло «Снег» от Lush, шампунь, зубные щетка и паста; у Артура же были два черных чемодана, стильных, кожаных, старомодных, будто еще в начале века его предок путешествовал с ними по Европе и через Атлантику; замки, ручки – основательные, бронзовые, потемневшие; «я сам» сразу же схватился Артур, прямо завырывал свой чемодан у Грина – «можешь взять второй» сказал Грин, «ой» Артур отпустил, покраснел сильно, густо, стушевался – ягодное желе; «он всё время такой, – шепнул Зак Тео, – когда стюардессы в самолете чуть не на колени ему падали, и пассажирки первого класса – все скакали по проходу, дожидаясь воздушных ям; я пошутил завистливо, что единственный способ избежать внимания – это самому стать женщиной – просто переодеться и ногти отрастить; он так психанул, что аж слезы проступили; я думал, он в туалет убежит и застрелится там; или заколется; он же как военный имеет оружие – саблю и огнестрельное; пришлось держать его за руку весь полет и рассказывать еврейские анекдоты…» «ты преувеличиваешь» «немного» Закария засмеялся – будто бокал кто поставил драгоценный на стол, богемское стекло; «его красота – это стихийное бедствие, он не может ей управлять; одновременно проклятье и подарок; пара лет спокойной жизни без женщин – и с ним будет всё хорошо; так что война и священничество – это верное решение; интересное, скажем так»…

И только при встрече с Ричи Артур пришел в себя – будто наступил день, и тени уже не мерещатся по углам – «привет, братан» сказал Ричи, они пожали руки и стукнулись локтями ритуально; «тебе от дедушки письмо, и подарки от тети – практически весь один мой чемодан» «ты издеваешься?» «нет; как я мог отказать…» «адская лесбиянка выжрала твой мозг?» «да, прости» – Артур вскинул на Ричи ресницы, улыбнулся, наконец, – улыбка у него была сладкая и тянущая за собой – будто кто-то прошел мимо с чашкой карамельного латте; смотреть на них с Ричи было захватывающе и страшно – как на воздушных гимнастов под куполом цирка – они были одного роста, одного телосложения, врачи; люди-боги из книг Ницше; и Ричи закатил глаза; «ну, пошли» – опять коллекция пледов, наверное; «у Ричи тетя – адская лесбиянка?» прошептал Тео Дэмьену на ухо; тот сжал губы в ниточку, чтобы не расхохотаться, и кивнул, и пока больше Тео ничего не узнал… Зака же доверили Тео и Дэмьену – «мы старшая группа детского сада, – пошутил Дэмьен, – привыкай; наше место в библиотеке, саду, на кухне».

И жизнь пошла своим чередом – отец Дерек раздал письма с заданиями на время поста – кому, сколько и какие молитвы читать и когда, чтобы в очереди у часовни не стоять; но кроме этого, каждый из братьев должен был принять свой обет. К этому отнеслись серьезно, как к выбору выпускного костюма – пошутил Тео; разговоры друг с другом, с отцом Дереком и ван Хельсингом: куча чая, кофе и сигарет. Тео безмерно завидовал Дилану – тот сразу объявил, что уйдет на время поста в лес и будет там жить, приходя только на службу Крестного пути по пятницам и на воскресные мессы. Сам Тео ума не мог приложить, что же ему выбрать. Он пришел к отцу Дереку почти ночью; боялся, что поздно, бесполезно; но отец Дерек знал, с кем имеет дело и прикрепил на ручку двери кабинета лист бумаги с надписью «Всех жду, стучите». Тео постучался.

– Да, да, входи, Тео, – отозвался отец Дерек. Тео толкнул дверь; чудесный все-таки кабинет у него, черно-красно-золотистый; казалось, что красных и золотистых ламп с каждым его приходом всё больше и больше; отец Дерек сидел за столом, за ноутбуком, в резном кресле; черные камни на кресле поблескивали, будто чьи-то глаза подглядывали за Тео, сонные, сытые, драконьи и кошачьи; рыбки шевельнули хвостами; «я сейчас, письмо закончу» Тео кивнул и сел в золотистое кресло у окна; шторы были не задернуты, и Тео смотрел, как дождевые капли стекают по золотистому с его стороны и черному с той стеклу; подумал – хочу быть рыбкой, жить в золоте…

– Да, Тео, что-то решил?

– Вы про обет?

– Если ты просто за исповедью, я надену столу.

– Нет, я по поводу поста… Я полночи не спал, думая, чего же я хочу от этих дней в ожидании Пасхи. К Пасхе я раньше был равнодушен; ну, мне всегда нравилось Рождество; я верю в него, загадываю желания, обожаю подарки, и стою мессу с восторгом; а вот Пасху могу и пропустить; заучиться, заработаться, сделать вид, что это меня не касается… звучит ужасно?

– Да, – отец Дерек прикрывал улыбку ладонью. – Боже, какие вы все выпендрежники.

– Представляю… учитывая, сколько галстуков и часов в каждой комнате.

– Нет, не представляешь… Начнем с того, что тебе в себе не нравится; в твоей жизни.

Тео подумал, покачал ногой, улыбнулся.

– Что? – спросил сердито на улыбку отец Дерек – такая она была тонкая, умная, как постмодернисткое замечание, комментарий к старинному тексту – его это пробесило в таком юном существе.

– Просто… не знаю, может, я выдаю секреты какой… ван Хельсинг всегда спрашивает, что нам нравится больше всего на свете…

– Ты не заметил – я не сказал: что в тебе плохого?

– А я этого и не услышал.

– Ну, слава Богу. А то я подумал, что ты меня только так и воспринимаешь…

– Но вообще Вы строгий, да… как Depeche Mode… мне не нравится… что я вечно ничего не делаю… только грежу наяву… боюсь потерять свой талант… и при этом его не ценю… всегда думаю – лучше было бы уметь делать что-то руками: дома строить, костры разводить, шить ботинки… горшки глиняные лепить… вязать…

– Ты ж не девчонка, не преувеличивай, тебе замуж не выходить. К тому же, ты делаешь сад.

– Впервые. Впервые я что-то делаю.

– Рисуешь…

– Вот про это я и говорю. Я смотрю на свои рисунки и думаю – это не я, это так клево… я так боюсь, что не смогу еще раз схимичить – каждый раз, как беру карандаш.

– Тео…

– Я не то говорю. Надо о Боге… но ведь мои рисунки и есть Бог… опять не то?

– Твои рисунки – это Бог и Дьявол, Тео, борются в тебе и делают тебя смертным. А сад – делает тебя бессмертным; чистым, настоящим Тео, который не боится остаться один в замке… не боится Бога… впустить Его в свое сердце…

– Да-а… мне нужен порядок… упорядоченность… мне нравится, как вы нас с Дэмьеном гоняете по пляжу, как в «Солдате Джейн»… нравится читать всю ночь то, что задано… нравится, что есть сад, он как ребенок – требовательный… нравится ждать урока астрономии весь день… мне нравятся списки, расписания… мне нравится быть занятым, мне кажется, что я прекрасен, что я совершенство, как Петрарка или Клаудиа Шиффер… Но с другой стороны – а как же валяния в постели до семи утра с прекрасной книгой или с ноутбуком с фильмом, а потом – сон до трех дня… брожение образов…

– Ох, Тео… я всё еще не услышал ни слова про Бога…

– Ну-уу… Он же – чудо…

– Тебе, Тео, нужен Бог как латынь. Я напишу тебе расписание на день: две мессы, исповедь, Розарий три раза, молитвы по часослову, и свои занятия, конечно же… а ты уже впиши туда всё остальное – бег, конную езду, лекции Ричи и ван Хельсинга, библиотеку, рисование, сад, еду, сон…

– Я не смогу. Я сорвусь. Я уже настроен на поражение.

– Никто не заставляет тебя так жить, Тео… это твой обет на этот Великий пост – порядок в отношениях с Богом… формализация. Просто попробуй. Если это не войдет в привычку за месяц – значит, Бог – это Рождество… каникулы в Париже… пальто, которое ты иногда надеваешь, самое красивое, которое дает тебе силу в самые страшные моменты…

– Откуда вы знаете про пальто… – Тео был потрясен проницательностью отца Дерека; не закончил, вцепился в золотистую ткань; а отец Дерек тем временем писал ему на атласной бумаге расписание; и было слышно только скрип его ручки – золотой, подумал опять о золоте мальчик; и стук дождя по стеклу, будто крошечные яблочки падали с деревьев, хороший урожай, будет полно золотого и розового варенья; потом отец Дерек встал из-за стола, вручил Тео листок; благословил – взял лицо в ладони, прочел молитву еле слышно, будто для каждого из мальчишек своя; начертил крест на лбу; и отпустил; ноги у Тео были как мятные; легкие и расслабленные; и бодрые при этом; в дверях он столкнулся с Йориком; тот был весь в черном, и с четками из горного хрусталя и серебра в руках; красивый невозможно.

– Привет, – сказал, будто не виделись.

– Мм, привет, – Тео придержал дверь, как джентльмен леди в супермаркете, с кучей пакетов; Йорик зашел; и дверь закрылась; и Тео еле удержался от того, чтобы не припасть к замочной скважине – и засмеялся еле слышно; будто платок батистовый подбросил – легко, мягко; поймал – прикосновение нежное, щекотное, как умиление; точно и во мне теперь есть что-то Визано; он как вирус, как нервный тик – поражает что-то внутри, в системе; как запах его духов – прилипает к телу, раздавленный листочек мяты, палочка корицы размятая, лаванда – внимание к ближнему – как отрава; Визано-Борджиа…

И опять это случилось за завтраком – столкновение масс холодного и теплого воздуха; классным завтраком, в «жирный вторник», Марди Гра, Изерли при помощи Тео и Дэмьена наготовил горы блинчиков с разными начинками. За столом были практически все; кроме отца Дерека и ван Хельсинга; они почти всегда завтракали отдельно, в кабинетах; и Зака; он потерялся в распорядке Братства, как и Тео поначалу; даже Дилан был; и Артур. Артур вставал рано, видимо, еще до Братства его жизнь была изрядно суровой; он бегал по пляжу километров десять в легкой серой куртке, белом свитере, серых спортивных штанах, кедах; потом принимал душ; потом ждал кого-нибудь и завтракал; потом сидел в своей комнате, как Визано, обложившись книгами; комнаты им с Заком отвели наверху – наверху еще жили отец Дерек и ван Хельсинг; Тео ужасно обзавидовался: как у Христа за пазухой; каменной стеной, заросшей розами; еще Артур упражнялся с Робом и Женей в стрельбе; Женя сказал: «да, ничего» – что означало пять бутылок из семи; за столом Сеттерфилд всё время читал, как и Дилан Томас; грыз ногти; растерянно отвечал Изерли на предложение «еще кофе?» «да… спасибо…я сам» – Изерли стоял над ним, как официантка из американского фильма, с кофейником, в своем волшебном фартуке; и Артур слышал его только на третий раз; но услышав, вскакивал и сбивал что-нибудь со стола; Изерли поднимал высоко брови; и ждал, когда Артур всё поднимет; это повторялось, как заставка рекламная; «чудной какой парень; он что, привидений, как Дилан, видит? – сказал Изерли. – Впрочем… я тоже такой был… это как бессонница – просто пройдет; или нет»; вечером он сидел со всеми и смотрел кино; и душ вечерний принимал тоже с кем-нибудь; будто просто хотел быть с кем-то; просто греться; сложен он был хорошо; накачанный; только горбился; это его портило немного; хотелось прямо взять и разогнуть, упершись в позвоночник коленом; молчал пока, только улыбался на общие шутки; он был как человек, очень долго живший один в большом доме; всю зиму; разучившийся вести диалог; одевался он будто уже готовился к священничеству: в белые рубашки, мягкие свитера, джинсы, кеды или сапоги; когда Артур привыкнет ко всем, научится разговаривать, и Тео как-то кинет в его огород – «партия консерваторов» – Артур ответит просто: «военная академия»; и вот сейчас он сидел и читал, и грыз ногти; Тео пригнулся, чтобы рассмотреть название; Артур заметил и поднял книгу, чтобы Тео увидел: «Андреас Везалий. De humani corpore fabrica»; переплет кожаный, битый на углах, и даже через стол слышно, как пахнет бумага – толстая, желтая – вкусно, как миндальное печенье.

– «О строении человеческого тела»?

– Тысяча пятьсот сорок третий.

– Актуально?

– Вполне.

– На латыни?

– Нам лекции в университете читали на латыни.

– А, ты можешь переместиться в Древний Рим и не пропасть…

– Ну, я очень постараюсь, – повторился Артур. Тео еле удержался, чтобы не съязвить, в привычке это у него или в характере – стараться, потом подумал – да это же самый длинный разговор Артура пока, бессовестно его так будет прервать – собственным остроумием; а тут и Грин глянул на книгу Артура.

– За завтраком, бррр, – сказал.

– Ты у нас тоже специалист по латыни? Тоже трактаты на досуге почитываешь… один я истекаю потом у отца Дерека, запоминаю последовательность шагов, и всё равно всем девчонкам на ноги наступаю…

– Да ладно тебе жаловаться, через год будешь писать трактаты о прелести жизни на открытом воздухе, как Вергилий… а книгу эту Визано в машине как-то забыл, и я ее открыл; неужели у нас и вправду такое внутри?

– По-моему, человеческий организм совершенство… – Артур вскинул глаза, и Тео аж вздрогнул – такими темно-синими они были, яркими, огромными, как экран в кинотеатре с «Мулен Ружем» Лурмана; и тут в столовую вошел Зак; в белой, в серую тонкую полоску, рубашке с серыми замшевыми заплатками на локтях, светло-коричневом, с темно-коричневой из замши спиной, жилете, с цепочкой золотой от часов, и светло-коричневых узких, по щиколотку, штанах, стиляжных таких, их шестидесятых будто, белых носках, и коричневых замшевых ботинках узеньких; черные волосы приглажены, блестят, будто набриолиненные; «привет всем» сказал Зак; привет, привет, отозвались все; явно Заку неловко; все здесь, а он только пришел; «кофе или какао?» спросил его Изерли так дружелюбно, что Зак сразу расслабился; «какао» и сел к Тео и Дэмьену; они развернулись к нему для общения; и вдруг Роб с грохотом встал; стул опрокинулся; все вздрогнули; Дилан уронил кусок яичницы себе на джинсы, вскинул серые глаза; ресницы и тени от них будто паутина; не лицо молодое, а брошенный дом, полный призраков.

– Ты что? – спросил Женя; но он явно знал уже, «что»; губы его розовые тонкие дрожали; он привстал, будто собираясь поймать мяч, или перехватить кого-то бегущего.

– Не переношу евреев, – сказал Роб; такой яркий, будто кордебалет из мюзикла: золотые волосы, карие глаза, красные губы, футболка с фотографией Нью-Йорка; сережка в ухе бриллиантовая; часы черные, винтажные, авиаторские, огромные, тяжелые, как кастет; черные вельветовые штаны, и серый, в черные крапинки пиджак с подкатанными рукавами; и так это было неожиданно, все боялись вздохнуть – вдруг что-то разобьется; Женя сел и обхватил голову руками. – Это просто… невыносимо… я не понимаю ван Хельсинга… и тебя, Визано, не понимаю… почему мы не имеем права голоса?

– Если ты сейчас заведешь шаманскую песнь о том, что они распяли Христа, – Визано поставил на стол чашку с кофе, которую все это время держал на весу, боясь, видимо, что начнут переворачивать стол, сшибать всю посуду; пил он латте с корицей; и, видимо, им дорожил; тоже читал – последний «Эмпайр», листал – там вышла статья Дэмьена; список лучших фильмов про библейских персонажей; как всегда, в чем-то голубом – рубашке, белой, в мелкий голубой горошек, с серебряными запонками, в синем галстуке в темно-синие полоски, в синих джинсах, белой вязаной толстовке с капюшоном; делающей его таким домашним, уютным, пушистым; почти котом, – то я на это не поведусь. Никто не поведется. Это вышло из моды сам-знаешь-когда.

– Да он ведь даже не католик! Его отец повесился месяц назад на чулках его матери! А его мать…

Вроде бы Тео сам это проходил – но всё равно было как в кино – отличном, элегантном, с Грегори Пеком – Зак встал и молча выплеснул кофе Дэмьена в лицо Робу.

– Ты мелкая мразь, ты сдохнешь, – прошипел Роб, вытер лицо салфеткой, бросил ее в Зака – попал в плечо, Зак даже бровью не двинул; «ты идешь?» сказал Жене, тот опустил руки на стол, посмотрел ему в лицо и ответил: «нет»; Роб пнул несчастный стул и вышел.

– Боже мой, это был мой кофе, – пролепетал Дэмьен. – Я не жадничаю… просто… какая жесть…

– Извини, – Зак сел, будто ничего и не произошло. – Просто твой был негорячим. Я не хотел кого-нибудь покалечить…

– Я прошу прощения за своего… друга… – Женя встал; лицо его горело, будто он только что с мороза, трескучего, ночного.

– Это не обязательно. Бывало и не такое. Правда.

Женя прижал руку ко рту, будто его сейчас стошнит, и выбежал на кухню; Изерли поставил на стол какао Зака, и рванул за Женей; похоже, того и вправду тошнило; мельком Тео подумал, что хорошо, когда в такие моменты – самые тяжелые – Изерли рядом – от него сейчас идет такой свет, будто он всегда сидит и ждет тебя в дождь, у окна, с горячим чаем, пледом, книгой Диккенса; а ты, думая о том, что он есть где-то, твой чудесный друг, можешь выдержать, пройти и не такое.

Все смотрели на Зака – тот сел, как ни в чем не бывало, подвинул себе какао, наложил блинчиков – «о, Марди Гра» – с шоколадом и бананом, фаршем и томатами, сливками и грибами; и стал есть и пить.

– Ого, вот это какао. Как в Вене…

– Да, Изерли его сам варит, из натурпрдуктов, – объяснил Тео; он обалдел от произошедшего, будто закрутился на карусели; да и все, похоже, испытывали нечто подобное; укачалость; Дэмьен, Грин, Йорик – никто не ел; все неприлично смотрели на Зака, словно он выиграл немыслимую сумму в казино, или показал им какой-то шикарный фокус, и они ждут продолжения; Визано только усмехнулся и продолжил читать; а Артур совсем затих, накинул мантию-невидимку.

– Восхитительно.

– А ты что, правда, не католик? – вдруг спросил Дилан. Вечно Дилан как ребенок из сказки про голого короля – хотелось и засмеяться, и дать подзатыльник.

– Ну… моя мама католичка… с папой я праздновал Хануку, а с мамой – Рождество. Но когда я попросил ван Хельсинга спрятать меня, он сказал, что я должен буду принять католичество окончательно и бесповоротно, и я согласился.

– Ты не пожалеешь, – сказал Дилан, отложил книгу – Джона Сибрука «Проблеск гениальности и другие правдивые истории изобретений» – но не ради Зака – а чтобы налить себе еще сока. – А отчего ты прячешься?

– Дилан, – простонал Грин. – Ну что тебе за дело до всего?

Дилан глянул на него поверх стакана с соком – пронзительно-желтого, апельсинового с сахаром; казалось, еще секунда – и стакан взорвется, как сверхновая; такой был взгляд у Дилана; Керри Стивена Кинга.

– Да я расскажу, – спокойно отозвался Зак. – Это справедливо. Вы же даете мне кров и защиту… Мой отец – игрок на бирже, один из самых легендарных. Две недели назад он всё проиграл. Вернее – его просто ограбили, провели, как в каком-нибудь фильме про Уолл-стрит. Он был расстроен разводом с мамой… может, из-за этого расконцентрировался… ну, я не знаю. Он пришел ночью, весь мокрый – на улице шел дождь, а он даже зонтик забыл открыть; держал его в руках и не помнил про него; он был такой напуганный; белый-белый; поцеловал меня, спросил, сделал ли я уроки и поужинал; я сказал «да»; «ну, молодец» – и закрылся в кабинете; утром я ускакал на занятия; проспал, поэтому даже не задумался, где он – спит у себя в спальне или… вернулся на обед; обед нам готовит такая классная большая негритянка; Соня; я сидел за столом из пяти блюд; был ее шикарный фирменный ростбиф; а он так и не вышел; я открыл кабинет; а он был там… висел над столом… – Зак остановился, не от волнения, а будто фотограф – пытаясь ярче, точнее взять картинку, потом вскинул голову, такое тонкое, ясное было у него лицо – Тео понял, что этот мальчик давным-давно сделал выбор – когда-то, еще до Братства, и дело не в религии; дело как раз в вере, в принципах жизни: вся сила и слава – внутри тебя; то, что Артур называл: «я сделаю всё, что смогу» – чтобы в любой момент жизни ты мог встретиться со смертью и встретить её как рассвет. – И эти бумаги… они лежали у него на столе… там всё было – номера счетов, фамилии, цифры… отец всё нашел… Я всё понял с первого взгляда – я… как бы это сказать поскромнее… финансовый гений… Но пришлось сначала успокаивать Соню; звонить маме, в «скорую», адвокату; я попросил не разглашать неделю информацию о смерти отца; а потом я остался один, в кабинете… И я… теперь я их ограбил…

Все молчали. Зак смотрел на них и улыбался. Это была улыбка даже не победителя – влюбленного; которому сказали «да»; которому сказали, что он единственный; Армана Дюваля.

– И… сколько это? – спросил Грин.

– Сто пятьдесят миллионов долларов.

Визано звякнул чашкой. Будто в театре – в самый напряженный момент у кого-то из дам щелкнул веер; и все вспомнили, что они не там, в Венеции или Шотландии, не в кабинете отца Зака в Лондоне, а в залитой солнцем столовой, и всё остыло.

– Таких денег не бывает, – перевел дыхание Дэмьен. – Только в кино.

– Они есть, – Зак развел руками. – Мне было страшно и смешно; я провернул всё за пару ночей за ноутбуком; играть официально на бирже мне еще нельзя; я играл за отца; а потом принял душ, оделся в свежее и пошел на лекцию в ван Хельсингу; я записался на неё еще год назад; он же такой крутой; подошел к нему после и рассказал всё, как было; он выслушал меня и предложил Братство.

– А деньги? Полежат на счету до твоего совершеннолетия? Или ты их вернул?

– Они на счету у Братства.

Все переглянулись, Визано засмеялся.

– Ну, зная вкусы Изерли, этого хватит всего лишь на пару лет.

Естественно, отец Дерек и ван Хельсинг всё узнали – о том, что Роб обозвал Зака; и ведь никто не побежал рассказывать; будто у ван Хельсинга был свой дар – типа Гриновского; приступы ясновидения, сопровождающиеся запахом апельсинов; или как у Дейла Купера – сновидения, полные красного и зеркал; или просто шар хрустальный гадательный, или колода засаленных карт для пасьянсов; все думали, будет как с Визано – самим придется решать; решаться на что-то; принимать его как таким как он есть или драться с ним; но ван Хельсинг влетел в комнату Роба без стука; открыл пинком; заорал так, что все сделали вид, что ничего не слышат, заняты своими делами по уши; Дэмьен сидел у Тео, они смотрели с ноутбука фильмы про Марию Магдалину – Дэмьен писал новую книгу – про образы святых в кино; пили чай и обжирались перед Постом сладким: шоколадным печеньем, брауни, мороженым, блинчиками с карамелью и земляничным вареньем; Изерли разрешил брать все банки; комната Роба была через стенку; и когда дверь хлопнула и раздался голос ван Хельсинга – ор ван Хельсинга – это было не просто страшно; это было как стоять под падающим на тебя небоскребом и молится только об одном – что это сон, как в «Начале».

– Томас…

Роб отжимался от пола, босой и полуголый; волосы прилипли ко лбу; ван Хельсинг ударил его сразу же; в лицо; ногой; Роб упал, не сказал ни слова; вытер кровь. Ван Хельсинг ударил его еще раз, и еще; он был в сапогах для верховой езды; мягких, высоких, сверкающих, на каблуках; но получилось бить жестко, будто Роб был бревном, которое нужно столкнуть, которое мешает проехать; Роб со свистом втянул воздух, и вжался в каменный пол, будто тот мог согреть, укрыть его, как трава.

– Собирайся.

Роб медленно поднялся; кровь текла у него из носа, капала на грудь; шатаясь, подошел к шкафу, достал чемодан, черный, с большой смешной наклейкой типа рентгеновского снимка – внутри чемодана связанная стюардесса; трясущимися руками сложил в него вещи – джинсы, футболки, свитера, носки, кеды, полотенце.

– Я насовсем уезжаю, сэр? – голос Роба еле слышно дрожал; как вода в графине от тяжелой музыки из сильных колонок.

– Да.

– Тогда… можно мне попрощаться с Женей?

Дэмьен с Тео посмотрели друг на друга, взялись за руки; рука Дэмьена была теплой и липкой от еды; хрупкой – каждая косточка как монетка прощупывается в кармане. Хлопнула дверь, и раздался топот – это Женя выскочил из своей комнаты и побежал спасать друга. С разбегу он упал на колени и обхватил ноги ван Хельсинга.

– Пожалуйста, сэр, – и заплакал. – Не прогоняйте его. Он… он всё поймет однажды.

Ван Хельсинг положил руку Жене на голову, погладил нежные, цветочные вихры, потом мягко высвободился.

– Через час оба у меня в кабинете.

И ушел; и Тео представлял, как он идет по коридору, стремительный, прекрасный, с гордо поднятой головой, как Сен-Жюст, с профилем как прекрасный корабль, полный золота и приправ; весь в черном; длинноногий и стройный, головокружительный, как снежная ночь; и подумал: «он не герой – он безмолвный страж и бдительный защитник… Темный рыцарь»; улыбнулся и еще раз сжал руку Дэмьена, будто они остались одни, без родителей, маленькие совсем, в сандаликах, шортах, белых носках, футболках с Микки Маусом, спрятались за диваном и пережидали грозу.

За ужином Роб сидел вместе со всеми; молчал, не поднимал глаз; выглядел он ужасно – огромный синяк заливал все его роскошное, как бальное бело-золотое платье вино из опрокинутого бокала, лицо; нос распух; Женя сидел рядом, повзрослевший сразу на десяток лет, бледный, утончившийся, как осенний сад, облетевший; утром они уезжали – отец Дерек сказал на мессе, что Роб наказан ссылкой на время Великого поста; Женя попросился с ним. Зак был в легком ужасе – как человек, разбивший дорогую вещь в гостях; Грин попытался объяснить ему, что всё хорошо, у них в Братстве приняты в качестве хороших манер жесткие пацанские разборки; но Зак всё равно нервничал; пока Тео в пол-абзаца не рассказал про свою драку с Визано.

– Я бы на это посмотрел, как-то не верится – ты же… кукла Барби против Терминатора.

– Все бы хотели посмотреть – так-то в свидетелях только Изерли; и желательно в записи – чтобы пересматривать в минуты сомнения, есть ли Бог на свете, – ерничал Грин.

– Но Роб вернется?

– Ну, если сдаст экзамен на терпимость и милосердие… – Грин подпер щеку рукой, и вздохнул; будто знал, что этот экзамен Робу придется сдавать всю жизнь.

На мессе Йорик и Грин сказали, что отправляются на время Великого поста в турне – Тео удивился, потому что ему казалось, что Йорик выбрал совсем другую сторону Луны. Но объяснений никаких не последовало; так же, как и о месте ссылки Роба и Жени; Дилан и так в Рози Кин почти не живет; этак в Братстве совсем никого не останется, подумал Тео; Артур-привидение, Зак-новенький, они с Дэмьеном, Визано и Изерли… впрочем, в Изерли было столько цвета, что он будто раскрашивал, наполнял оттенками, переливами любое пространство. Мой первый Великий пост – Тео ждал его, как контрольной, как премьеры.

Утром, в Пепельную среду, мальчика разбудил Изерли – рано-рано, со свечой в руке; на старинном оловянном подсвечнике; свеча была оплывшей, будто Изерли постоянно сверял счета, ею пользуясь; в черном свитере, тонкой черной вельветовой куртке с капюшоном; черных перчатках шерстяных, с обрезанными пальцами; джинсах темно-синих и фирменных для Братства высоких тяжелых ботинках; Тео тоже такие себе заказал; на подошвах были выбиты распятия – Тео просто с ума сходил от этой жути – шел по пляжу и оборачивался всё время – на отпечатки на мокром песке; в них было что-то римское, безжалостное; они были самым главным доказательством существования Бога.

– Что случилось? Пожар, протестанты?

Изерли улыбнулся дежурной шутке.

– Помнишь, ты спрашивал про мессу на берегу моря?

– Да. Ты сказал, что ее отслужат в день, когда кончится зима.

– Вот сегодня этот день. День, когда кончилась зима, и начался Великий пост. Отец Дерек велел всех поднять и собрать на пляже. Ты рад?

– Ну… а что там, на улице? Всё еще зима?

– Очень красивый рассвет, – и Изерли задул свечу, и Тео увидел, что комната наполняется медленно светом – бледно-голубым, будто они с Изерли попали внутрь синего драгоценного камня; и его подносят постепенно к лампе, чтобы рассмотреть стоимость; Тео вскочил, потому что помнил, как наступал рассвет в Гель-Грине – как любимое место в музыке – вот сейчас, вот сейчас, всего полминуты, радиоформат; оделся во что-то такое же, всё черное; и выбежал на морозный, стеклянный воздух; они с Изерли спустились по самой уцелевшей из лестниц – Клеопатре; Изерли даже поднял вопрос о её полном восстановлении; и даже, кажется, ему разрешили; деньги-то есть – новая дежурная шутка; все уже были внизу; в ботинках с крестами, следы с крестами как птичьи – множество; в курках, в перчатках, в ботинках – все вдруг на одно лицо, такие разные в обычные дни, как летние юбки, как сорта мороженого; на востоке уже столпилась целая флотилия облаков, будто город вырастал на глазах; открывался смертным град небесный – с башнями, садами, стенами, лестницами; золотой и пурпурный; море же было серым, будто от костра рассвета в него падал тот самый пепел, которым отец Дерек посыпал им волосы, накатывало на берег сердито, шипя, обдавая ботинки соленой пеной; Тео волновался – от пафоса и красоты происходящего; от гимна, который пел Йорик – без музыки, под шум ветра и моря, печального, нежного – голос у него был столь силен, что ни одно слово не унесло, и они подпевали, подхватывали; Бог – это небо, подумал Тео, когда я смотрю на небо, я чувствую себя частью чего-то огромного и прекрасного; и когда подошел к причастию – после Грина, перед Дэмьеном, будто загадал желание: «у меня получится… получится стать стальным… золотым… алмазным… как из сказок – королем всего Штормхолда, братом Розы».

Так начался первый в жизни Тео Великий пост; с желания; потом все полезли по Клеопатре на завтрак; ничего катастрофически не изменилось – бекона только не было и сосисок, и какао; зато были блинчики с горячим банановым пюре и манная каша с малиновым вареньем; и зеленый салат с креветками; и горячий чай с лимоном и имбирем в большом кувшине; Роб, Женя, Йорик и Грин после завтрака уезжали, в гостиной стояли черно и молча их чемоданы, сумки и футляры; не Братство будет, буддистский монастырь, а Отель разбитых сердец, подумал Тео; и сразу после прощаний ушел в свой сад; у него там стоял деревянный складной стульчик, белый, сосновый; с льняной подушкой; Тео сел и закурил; моря из его сада видно не было; это был сад развалин, шутил Тео, но так и было; обвалившиеся стены стали для сада основой; всё зеленело, робко, тонко, свежо; фиалки стояли в деревянных ящиках, и некоторые розы – их можно будет высадить в августе; ох, Тео потянулся, откинулся, упал в небо и задремал; и проснулся где-то через час; ему показалось, что в саду кто-то есть; он вздрогнул, открыл глаза – кто здесь? Вспорхнули птицы. Тео вздохнул – он не хотел, чтобы кто-то видел сад до того, как он будет готов; сейчас сад выглядел как мастерская художника – незавершенные картины, сквозь которые что-то пробивается, везде инструменты; но ощущение чьего-то присутствия не оставляло Тео; он встал и огляделся; будто кто-то звал его, голосом нежным, как маскарпоне; Тео знал, что он не сумасшедший – он привык разговаривать со своим садом: «мой сад, мы братья. Разве что ни миг у нас не те же самые тревоги?»; после спасения Изерли из моря он не боялся никаких душевных причуд и изгибов; и он увидел – это была роза – белая – первая – один из бутонов распустился; будто первый снег выпал; Тео поразила, что она белая; он так хотел, чтобы первой распустилась «Святой Каролюс»; и тут же устыдился своего разочарования; подошел к ней, опустился на колени, наговорил кучу смешных ласковых слов, которые говорят детям, кошкам и любимым, когда те спят, уставшие от болезни: рыбка моя золотая, солнышко мой пушистое, конфетка шоколадная; а она дрожала от его дыхания, будто ей было зябко; так хотелось дать ей свой пиджак; настоящая девочка на первом балу, в платье от Маккуина, нервная, тонкая; Тео поцеловал её на прощание и пошел на урок к отцу Дереку…

У меня получилось – это звучало, как песенка, зацепившаяся с радио, «Island In The Sun» Weezer; на обед были гороховый суп с крутонами и пряный рис с фисташками; Дэмьен, Артур и Ричи читали; Дэмьен – огромную книгу про мучеников Англии и Уэльса; Артур всё своё латинское анатомическое; Ричи огромный сборник Кьеркегора; Изерли и Тео переглянулись; «надо было мне «Фаворита» Френсиса взять, раз такое дело» пробормотал Изерли, они с Изобель обменивались книгами и пластинками через фермеров, привозивших в Рози Кин продукты; «а мне – Гертруду Джекилл, или Вергилия, и словарь латинский» отозвался Тео; «ну вообще…» Изерли развел руками; и они засмеялись в голос; читающие подняли головы.

– Что ржете? – холодно спросил Ричи.

– Тупо потому что, – сказал Тео. – Давайте хотя бы за обедом разговаривать о чем-нибудь. А то и так все сидят за своими занятиями, ноутбуками, и видимся только на литургии часов и мессе. Приедут ребята, а тут все говорить разучились, объясняются знаками и записками на латыни. Alquid sal per manus tradere. И никто не дерется, потому что всем друг на друга насрать.

– Ой, а я тоже с книжкой, – Зак опять опоздал; опять в чем-то коричневом-бежевом-сером, с тонкой полоской, продемонстрировал чтение – «Философы от мира сего. Великие экономические мыслители: их жизнь, эпоха и идеи» Роберта Хайлбронера. – Любовный роман практически. Ну, не со сводками же биржевыми идти обедать…

– Да ты не стесняйся. Можно и «Капитал», и Адама Смита всего, – Изерли встал сердитый, ушел на кухню, вернулся, принес печеную тыкву с пряностями. – Я понимаю, что все ушли в себя и ищут там клад; и обеды этот месяц будут овощные и травяные; и никакого голливудского кино, и коньяка с сахаром и лимоном; и я не отец Дерек, мне нечем крыть; но на эти сорок дней – задание от меня, лично, от Изерли Флери, даже не являющегося официально Братом Розы: приходить на обед и ужин без книг и пытаться общаться; вдруг мы друг друга полюбим…

Ричи закатил глаза и захлопнул книгу, и из неё будто вылетели все слова – всё содержимое и значимое; такой был удар – Муххамедоаливский.

– Доволен?

Изерли улыбнулся, «ты не пожалеешь» «да ну» – принес в кувшине горячий чай – черный, с травами – пахло великолепно, и яблочный пирог; и сел напротив, достал из кармана сигареты – не свои розовые, а красный «Голуаз» – видимо, носил про запас, как общественные, очередное домашнее волшебство, – и пепельницу; все приняли приглашение, взяли по сигарете – даже Артур и Зак, которые в курении до этого не подозревались; Изерли разрезал пирог – внутри оказался еще и лимон, и красный апельсин, и грецкие орехи, и мед – все сразу протянули тарелки; разлили чай, закурили; и молчали недоуменно и смотрели друг на друга.

– Предлагаю тему для разговора: красивая женщина, – сказал Зак; курил он классно, как пацан из подворотни – просто держал сигарету в зубах, и она висела, как приклеенная и не падала при репликах – Тео знал, что это особое мастерство; как жонглирование. – У кого какое мнение?

– В первый день Поста? – Ричи выдул дым вверх – только что сам не стал черно-белым – такой Хамфри Богарт – тонкий, циничный, усталый, насмешливый.

– Ну да. Сливок-то нет для пирога.

– Блин.

– Каждый обед и ужин будем обсуждать женщин? – спросил Дэмьен.

– Нет. Каждый разговор – новая тема. Все высказываются по кругу. Если кто-то пока не нашел ответ, говорит, как в бридже: «Пропускаю ход»; но к концу игры должны все выложиться.

– Это в летнем лагере для юных гениев в такие игры играют? – съязвил Ричи. – Для создания психологического комфорта в группе…

– Наша с мамой традиция, – Зак покраснел чуть-чуть, будто сел кто рядом в пунцовой рубашке. – Она терпеть не могла обсуждать дела за едой.

– Ладно. Женщина.

– Давайте конкретизируем: говорим о канонах красоты или просто сплетничаем про баб? – опять Дэмьен; прямо было видно, как заработал его культурологический мозг в поисках точных и изящных формулировок.

– Просто твоя реакция. Не игра в ассоциации, а что для тебя – женщина… Твое представление о предмете. Что в твоей голове, какие ягоды. Можно с цитатами…

– Нет, Дэмьену нельзя с цитатами, – вскинулся Тео, все засмеялись.

– Тогда нужно еще чая и сигарет, – сказал Изерли. – Кто первый?

– Зак предложил, так пусть покажет, как надо, – Ричи указал на Зака, как из пистолета прицелился.

Зак задумался, потом развел руками и ответил:

– Мэрилин Монро.

Все засвистели, зашумели, застучали по столу: «ну, нет, слишком просто…»

– Ну что я сделаю, если мыслю, как большинство; могу оправдаться – у моей мамы был сольный номер – она пела песню про бриллианты, «Diamonds are a girl's best friend»; такой красивый; несколько лет; когда была беременна мной, и потом, когда я был маленький; я видел его из-за кулис пару раз; такой красивый; сплошные блестки; так что это всё генная инженерия…

– Ну ладно, зачтем на первый раз. Но если ты на вопрос: «Бог» ответишь «Элвис», ты будешь изгнан – есть под столом – до конца Поста. Предлагаю Монро взять отдельной темой – у меня есть что сказать, по поводу её смерти, естественно, – Ричи достал свои сигареты, закурил еще. – Я?

– Давай.

Все смотрели на него заворожено – он вдруг стал центром Вселенной: красивый, изысканный – роскошный – Ричи роскошный – подумал Тео – как незнакомые знаменитые города – Рим, Лондон, Париж, Кейптаун, Стамбул… Сейчас наговорит гадостей или скажет «Дева Мария».

– Явление культуры. Как тюльпаны в Голландии. Как мотоциклы «Харлей Дэвидсон».

– То есть ты можешь тратить на это деньги и время, а можешь пройти мимо и жить своей жизнью? – уточнил Зак. Ричи кивнул. Между этими двумя явно произошла своя химия; такое ощущение, что сейчас они вдвоем вскрыли сейф с сокровищем – не всем понятным: оригиналом сценария «Касабланки», бутылкой вермута из запасов Джека Лондона, первой записью Дюка Эллингтона…

– Дэмьен?

Дэмьен вздохнул так смешно, с пристоном, будто книга, которую он хотел весь месяц и наконец-то скопил денег, и пришел покупать, вдруг оказалась дороже на две монетки.

– В моей жизни была и есть только одна близкая женщина – моя бабушка; она носит серебряные туфли и любит прогноз погоды; ведет с самого детства дневник, куда записывает все показания градусника и атмосферные явления; и еще я очень много занимаюсь абстрактными женщинами – из книг и кино: Монро, гм, сестрами Бронте… так что мое сердце похоже на звездное небо, на нем столько огоньков… я никогда не смогу влюбиться – женщина – это ведь любовь? – и взглянул на них на всех; будто кто-то мог ему ответить: не влюбляйся никогда, пожалуйста, Дэмьен, зачем нам любовь, ведь мы такие клевые…

– Изерли?

Изерли поднял руки, сдаваясь; пушистый затылок, белые изрезанные запястья.

– Однажды я женюсь. Это мой ответ.

– Ничем не хуже других, – ответил Зак; такой маленький, подумал Тео, но самый старый вампир среди нас; будто за спиной у него не смерть отца и разорение, и математическая школа, и летний лагерь, и детство в «Мулен Руж», а Вавилонское столпотворение и падение Карфагена.

– Тео?

– О, у меня есть что вспомнить; у меня три старших сестры, мама, и еще я встречался кое с кем… – Тео постучал ногтями о стол, и понял, что ему действительно есть, что вспомнить. – Ну, так… кофе пили, за ручки держались, рассказывали сны. В общем, женщины – это… очень много вещей. Разбросанных, расставленных повсюду. Женщины – это материальный мир. Всё в мире производится для женщин. Это… кофе со сливками… горячий шоколад. Лекарства. Чашки. Блокноты. Открытки. Рамочки для фотографий. Украшения. Свечи ароматические. Чулки. Засушенные цветы. Фонарики разноцветные. Фарфоровые ангелочки. Елочные шары. Маленькие тампоны…

– Фу, Тео!

– О, это еще не конец. Ленты. Заколки. Бисерные украшения. Диснеевские фильмы…

– Ну, мы поняли, фильмы Софии Копполы, – засмеялся Дэмьен. – «Девственницы-самоубийцы» и «Мария Антуанетта».

– Комната самого Тео, – и Ричи тоже засмеялся. – Артур?

Все почему-то ожидали, что Артур объявит пропуск хода. Все бы простили, пропустили. Но он вскинул ресницы свои фееричные, павлиньи хвосты, и ответил спокойно, будто дорогу показывал:

– У меня ужасный опыт. Я, как дурак, общался с ними как с равными. А им нужно только одно… Она может учиться на математика, на медсестру, смотреть в телескоп, работать с детьми, больными СПИДом, писать докторскую по семиотике средневековых фресок, но в итоге ей всё равно, что у парня на уме – у неё-то именно это…

– Милый, – сказал Ричи, стукнул сигарету о бортик пепельницы, – это от тебя им нужно одно… а от прыщавого карлика в отделе доставки – совсем другое.

Все завыли от смеха; Тео подумал, что Артур точно встанет и, как Зак пару дней назад, выплеснет Ричи в лицо содержимое своей чашки, но Артур закричал сквозь общий смех:

– Эй, ну ладно… это правда… вы же сказали, говорить свое, я и сказал…

– Не обижайся, – попросил Дэмьен; все умерили свое радостное хлюпанье. – Твоя история – это как «Парфюмер» или «Дориан Грей» – что-то фантастическое…

– Я предлагал ему как-то облиться кислотой – на семинаре по химии. Он зассал. Да еще деду моему пожаловался на меня. Не жалей его, Дэмьен, и не анализируй, его всё устраивает. Это он среди вас, таких чистых, целеустремленных, Люков Скайукеров, такой стал правильный; отливает белизной, – сказал Ричи. – Он хамелеон. Однажды он обосрется, и я буду счастлив первым кинуть в него камень.

– Ты так веришь в себя, Визано? – Артур даже не дрогнул. – Я, по крайней мере, не мню себя ангелом. Однажды и ты упадешь с такой высоты, что не соберешь костей.

Изерли встал перед разговором, чтобы поставить разогреть чай; услышал слова Артура и побледнел; обернулся; и губы у него задрожали; он шагнул и сжал плечо Артура; так больно, как мог.

– Перестаньте, пожалуйста. Сейчас вы оба как последнее дерьмо…

Артур и Ричи молчали.

– А у меня расцвела первая роза, – сказал Тео.

– Какая? – спросил Изерли и отпустил Артура, и тот опять сгорбился, сжался, сложился, будто тряпичная кукла; Тео стало так жаль его.

– Белая.

– Наверное… это очень красиво, – Дэмьен; его голос как пломбир с сиропом и разноцветной присыпкой – самое вкусное на свете.

– Очень, – ответил страстно Тео.

– Жаль, нельзя выпить, – улыбнулся Ричи; и улыбнулся так хорошо, что Тео отпустило – нет, никогда Ричи не отступит, не упадет; он же белое золото; самый чистый снег; никто из них; все они проживут свою жизнь долго и счастливо, как короли в старину.

Больше никаких ссор не было; за ужином говорили об играх: шахматах, Золушке, стимпанке, Эрике Берне, масках, манчкине; пришли отец Дерек и ван Хельсинг; отец Дерек быстро ухватил суть развлечения, ответил что-то, получил массу удовольствия от чужих ответов; а ван Хельсинг уже всё знал, сказал, что они тоже так развлекались, когда чего-то ждали, и было совсем нечем заняться; Тео представил почему-то заметенный снегом домик в горах, как в рассказе Кайла Маклахлана; и подумал о Грине и Йорике, как ему их не хватает; после мессы пошел сразу в свою комнату и стал слушать их альбомы, потом залез в интернет, посмотрел записи с концерта; L&M опять выступали сегодня вечером в Лондоне, пока они в Рози Кин ели поленту с моцареллой, валяными помидорами и пряными травами; Грин на концерте был в зеленом свитере и килте; а Йорик в смокинге, черный бант вместо бабочки, и танцевал степ – эдакий Фред Астор; такой красивый он был, легкий, сказочный; и все шоу было построено на свете – то они казались совсем черно-белыми, то вдруг всё сверкало – полная сцена диско-шаров из зеркальных кусочков. Тео увидел, что в расписании турне есть Гель-Грин; вспомнил, как слушал этот альбом, «Снег и книги», пока ехал сюда, в Братство; так я их и не увижу вживую, а там – страдания по прежнему Тео превратились в абстрактное «там» – купил бы билет, надел бы классный узкий розовый галстук, белую рубашку, синий вельветовый пиджак, узкие джинсы, кеды, и пошел бы на концерт с Матильдой; а потом бы попили горячего шоколаду со сливками и малиновым сиропом; поцеловались, взяли бы «феррари» и кружили бы по городу всю ночь; и внезапно Тео затосковал; вот только не это; и пошел к Дэмьену; и они послушали альбом вместе; Дэмьен читал, а Тео просто лежал на кровати Дэмьена и смотрел в потолок: Дэмьен наклеил на него звездочки и луну, которые за день набирали свет и потом сияли в темноте; потом мальчики помолились вместе на ночь; и Тео пошел спать; но не спал всю ночь, потому что думал, а всё ли правильно он делает; отказывается от славы, денег, Матильды, безумия, суеты; вот Йорик и Грин выбрали совсем другое, смертное; и сомнение отпустило его только когда он на рассвете, не выдержав, пришел в свой садик; был туман, прохладный, замедляющий звуки и движение; Тео нашел свою розу – она действительно была; сонная совсем, как маленькая девочка; опять хотелось взять её на руки; закутать в плед; и Тео сел на стул и прочитал весь Розарий; замерз, промок весь от росы, сжал зубы и попросил у Бога сил; как человек, который повис на страховке или собирается пригласить девушку на танец.

Дилану игра в тему для разговора тоже понравилась; он, правда, всё равно сидел с книгой; но просто так, «подержаться» – Изерли разрешил. За тридцать восемь дней в Братстве поговорили о: женщинах, играх, черно-белом кино, носках, сериале «Настоящая кровь», Мартине Скорсезе, гангстерах, оружии, Средних веках, Мэрилин Монро, как и обещалось, самоубийствах, Первой мировой войне, Америке, тамплиерах, немом кино, итальянской опере, табаке, детективах, детских книгах, поэзии, бессоннице, голоде, спиртном, путешествиях, велосипедах, зиме, лете, счастье, горе, любви, кошках, собаках, Умберто Эко, современном искусстве, Вермеере, аквариумах, пазлах, Джеке-Потрошителе, Диккенсе, Кристиане Бейле, Диснее, Фрейде, Африке, импрессионистах, Джейн Остин, Чарли Чаплине, охоте, «Алисе в стране чудес», пиратах, фантастике, готике, Леонардо да Винчи, манге, обуви, «Титанике», супергероях, суевериях, фольклоре, мужчинах, математике, сказках, Борхесе, «Властелине Колец», панке, Битлз, смерти, Древнем Риме, Нобелевской премии, «Назад в будущее», Вагнере, походах, деньгах, власти, страхе, Жанне Д`Арк, Гарри Поттере… и все, наконец, узнавали друг о друге – кто чем занят в своих кельях: кто что читает, о чем думает в дождь и полнолуние, у кого какие увлечения и наваждения. Визано, например, иногда расследует старые дела; как Ниро Вульф, не поднимаясь из кресла; такое упражнение для пальцев ног, как он сам его назвал, насмешливо дернув верхней губой и обнажив острые зубы; собирает все куски пазла, мелкие детали, отходит, чтобы посмотреть на картину издалека – вдруг это и вправду нечто импрессионистское – и пытается найти свою разгадку; когда он думал про Джека-Потрошителя, отверг всё, что писали ФБР и всякие сочинительницы романтичные; составил его портрет: «никаких сексуальных извращений, сифилиса и комплекса по поводу отсутствия одного яичка; все это уже позже наслоилось – после Первой Мировой, Фрейда; это был очень образованный, сильный физически, привлекательный человек лет двадцати пяти; уверенный в себе, никаких внешних душевных заболеваний на почве низкой самооценки, злобной мамаши и финансового неблагополучия; жестокий; но тогда рамки жестокости были несколько иные; Англия была просто одержима насилием; не думаю, что он как-то выделялся среди своего класса; а принадлежал он явно к высшему, – и тут Визано вновь улыбнулся жуткой красной улыбкой, – я бы мог быть чисто теоретически Джеком по всем параметрам… – и прыгнул на Дэмьена с криком. – Отдай мне свою матку!» – Дэмьен завизжал, как в хорошем фильме ужасов; и все вместе с ним, и стулья опять попадали, и прибежали на вопли отец Дерек и ван Хельсинг; и всем чуть не влетело; в общем, Визано рассказал, как не выдержал и пошел с бутылочкой к Грину – и выяснились рамки дара Грина: он мог видеть только в пределах своего времени и своего «поля» – то есть людей, которых он знает, о которых имеет представление; паписать ему письма об абстрактном: «найдите мою брошь» или «кто убил Наполеона» – бесполезно…

В последнюю субботу они собирались поговорить о Леонардо ДиКаприо и бойз-бэндах, поразить своим умением вести светские беседы вернувшихся – Роба и Женю, Йорика и Грина – они все дружно приезжали в субботу утром; но в четверг, на мессу Воспоминания Тайной вечери – Тео был на ней впервые – когда отец Дерек мыл им ноги, как Христос ученикам – «педикюр все сделали?» пошутил ван Хельсинг – и в пятницу на Поклонение Кресту не пришел Дилан. По обету он должен был приходить в пятницу, на этот «коленостирательный», как его называл Дэмьен, Крестный путь – и в воскресенье – на утреннюю мессу; и оставаться после на воскресный обед; пусть и Пост, но Изерли изощрялся, как мог: паста, паэлья, ризотто, крем-супы, салаты с рукколой и мятой, картофель в фольге с травами и чесноком, хлеб с базиликом и оливками, баклажаны по-болгарски, всевозможные роллы и суши запеченные; «я хочу знать, что хотя бы один раз в неделю ты что-то ешь» сказал сердито ван Хельсинг Дилану в Пепельную среду; Дилан закатил глаза, но пообещал приходить и молиться со всеми и есть; Тео думал тогда, что неряха Дилан должен совсем зарасти к Пасхе; так и происходило – в первую пятницу он выглядел еще ничего – в обычных джинсах, свитере, ногти только грязные, и кеды; будто просто сломалась машина на проселочной дороге, и остаток пути он шел пешком; но уже в воскресенье Изерли погнал его сразу в душ; и выдал чистое – как в приюте для наркоманов; а в прошлое воскресенье – предпоследнее перед Пасхой – Дилан был похож на Маугли, или сбежавшего с каторжных работ из Кайенны, – весь расцарапанный, облупившийся, волосы ниже плеч, растрескавшиеся губы и руки; Зак, с которым рядом он сел за обедом, по возможности вежливо отодвинулся, испугался даже; а потом Тео пошел в сад, через задний двор, а там стоял Изерли и озадаченно рассматривал одежду Дилана – синий растянутый свитер, выгоревшие порванные джинсы, красные кеды, огромную клетчатую рубашку; «может, сжечь? а то стиральная машинка не даст нам больше, сбежит, расскажет всё про нас другим, и мы обречены на тазики и доски» пошутил Тео; он, заваленный, загруженный своими занятиями, почти уже не помогал Изерли в управлении Рози Кин; «я тоже подумал про сжечь, но она пахнет потом и порохом, – сказал Изерли, – пот… понятно почему, но порох-то откуда, черт возьми… он же не брал с собой ружья» «отобрал, может, у кого, спас оленя… или всё-таки взял… или нашел…» – Тео пожал плечами; ему не казалось это важным; такой странный был Дилан; с него станется фейерверки старинные китайские в лесу запускать; охотиться на вампиров с дробовиком; есть жуков живьем, сбивая с деревьев гранатами; но вот он не пришел на Поклонение Кресту; это последняя пятница, и Дилан должен был остаться, отмыться; и опять же – завтра утром приезжают Йорик и Грин, и Роб и Женя, и это здорово – все наобнимаются, расскажут друг другу массу вещей; потом дружно отдраят Рози Кин; и отсидят ночную мессу – самую шикарную, самую длинную в году – когда случится чудо, и Иисус воскреснет; и можно будет пить вино, пахнущее яблоками и корицей, и есть бутерброды с салями; но Дилан не пришел, и у ван Хельсинга напряженное выражение лица; будто у него болит зуб; и он уже выпил три таблетки, но всё равно болит; и все цвета начинают быть громкими, а люди ненавистными; «где же Дилан?» спросил шепотом Дэмьен, Тео пожал плечами; он не чувствует тревоги; завтра же приедет Грин, и если что, найдет Дилана – просто, как в книге с оглавлением главу: «Дилан тем временем…», или с закладкой на месте приключений Дилана – такой ручной работы, расшитой бисером; по мотивам «Ворона» Эдгара По: черное окно, пустая клетка, луна огромная в разорванных тучах, и ворон огромный блестит глазом на столе, разбросанных рукописях.

И вот они сидят и ждут Дилана; и не разговаривают ни о чем; ван Хельсинг не с ними, ходит по своему кабинету, грызет ногти – видимо, Дилан крепко пообещал приходить вовремя, раз ван Хельсинг так переживает; а Тео думает – о, Боже мой, ведь уже всё, конец, Великий пост закончился, и я всё выдержал; пережил свой первый в жизни Великий пост; настоящий; обычно он и знать-то о нем не знал; чисто теоретически только; потому что Сильвен в это время худела; один раз только до Братства был на службе Крестного пути, с мамой, лет в десять; и то не выдержал, разнылся; так всё пугало: еда, расписание, розовый сад; пункт первый – еда – по пятницам да, они не ели ничего, пили только воду, но сегодня на ужин после полуночи – теплый картофельный салат с маслинами и перцами, рагу из чечевицы и томатов и фрукты в имбирной карамели; и это было восхитительно; Тео даже забыл уже, что это – холодный английский ростбиф; пункт второй – расписание: литургия часов, две мессы, три Розария, занятия у отца Дерека – Дэмьен сказал, что собирается поступать в университет в следующем году, и Тео подумал – а я тоже хочу, я тоже могу, как я без него – без этого смеха, ямочек, карих глаз, ночных посиделок, разговоров о Риме и Ди Каприо; Дэмьен стал для него за эти месяцы кумиром, идеалом, возлюбленной и вообще всем; дорогим другом, рядом с которым сам становишься лучше, ради которого убиваешь и садишь сады; так что Тео навалился на латынь и историю; пункт третий – розовый сад – он вдруг стал реальностью – Тео как-то не особенно в него верил – ну, что за хрень: доверить сад дилетанту – нет, хуже – подростку-художнику; он читал Пейджа, Джекилл, Уильяма Робинсона, Виту Сэквилл-Вест, Гете и Руссо, Вергилия и Плиния Младшего – он обожал Плиния Младшего, ему хотелось быть Плинием; лет в пятьдесят; будто они могли помочь – поддержать, как старые тетушки: чаю, плюшек – и они будто услышали, помогли – розарий оживал, набирался сил, цвета, запахов – это было поразительно – как если бы Бэтмен-Кристиан Бейл сошел с экрана, влюбившись в кого-то из зала; как было в «Пурпурной розе Каира»; а еще эти разговоры за обедом и ужином – и всё это случилось именно сейчас, весной, когда вроде как должно быть трудно, авитаминозно, сомнительно, чревато; и Тео подумал – ох, ну это было прекрасно; мой первый Великий пост… и это чувство счастья, полета, влюбленности в самого себя потом возникало каждый раз в начале весны – будто он и вправду влюблялся, ехал на море, придумывал новый сюжет, находил среди самых обычных дел и вещей подтверждение, что Темная Башня существует, и он на верном к ней пути.

…Ночью, часа в два, к нему постучался Зак; Тео открыл сонный, в пижамных, клетчатых красно-синих фланелевых штанах – всё-таки он держал пижаму под рукой; Зак улыбнулся, Тео был смешной – взъерошенный, будто во сне катался на велосипеде в ветер; персонаж «Улицы Сезам», пушистый, мягкий.

– Можно к тебе? Я на пол лягу, и не буду разговаривать, – Зак показал плед и спальник. – У меня по коридору ходит туда-сюда ван Хельсинг, и от этого можно с ума сойти; будто маятник огромных часов – тик-так; как в «Маске Красной Смерти»…

– А, ну, заходи, – Тео впустил Зака; тот тоже был в пижаме – классной, серой, серебристой, в черные ромбы – будто не спать собрался, а ждать голливудскую диву – вот она приезжает, а он вроде как спать собрался, и не ждал ее вовсе, просто детективом Дика Френсиса зачитался, про Сида Холи; они все таскали у Изерли и читали Дика Френсиса; или смотрел «Сансет Бульвар», период увлечения нуаром; чудная была, должно быть, у Ле Бёфа жизнь, подумал Тео, с мамой-танцовщицей «Мулен Руж», которая терпеть не может говорить за завтраком о делах, и папой-игроком на бирже; такая взрослая – если Тео сам такую выбрал, просто рано вырос из коротких штанишек, то у Зака выбора не было; его аист принес сразу взрослым – умным, насмешливым, бронированным, эрудированным, в костюме из дорогущего твида… – Чай принести какой-нибудь? Имбирный там, с ромашкой и мятой? Изерли наверняка всё еще сидит на кухне и читает, радио слушает, «Pretty Things» Take That…

– Счастливый человек. А почему ему всё можно?

– Кончать с собой и спать с женщинами?

– Ого, какие подробности, – Зак постелил на полу спальник – тоже серый, с желтым орнаментом, клетчатый внутри – тоже серо-желтый. И плед тоже был серый; в черно-белую клетку, мохнатый, толстый, на приличные минуса, а не на диване полежать. Тео поднял бровь. – А… я как-то с мамой гостил в замке, там было холодно, просто жуть; вот и решил взять с собой всяких теплых штук, когда ван Хельсинг сказал, что Рози Кин – это настоящий замок…

– Да тут же всё есть… коллекция пледов от тетушки Визано…

– Ты, видно, не в курсе – она и вправду знаменитый дизайнер… У нас дома было кресло из одной её коллекции – «Утраченное время» – по мотивам Прустовских романов.

– Удобное?

– Ну, вполне. Старомодное такое, мягкое. В цветочки и с подушечкой для ног.

– Не представляю…

– Кресло? Я тебе подарю.

– Нет. Тетю Визано.

– Она красивая. Породистая. Как и он. Не знает, куда приложить свои силы. Они же горы двигать могут. Им бы шахтерами родиться, а не аристократами.

– Так, мы обсуждаем Визано.

– Да, что это мы… Давай я еще раз спрошу про Изерли, а потом поспим немного.

– Не говори. Чертов Дилан. Упал в какую-нибудь канаву и смотрит оттуда на звезды.

Зак прыснул.

– Да, он чудной. Настоящий святой.

– Да мы все тут такие… потому что можем жить все вместе. И Изерли тоже.

– Он удивительный. Он будто балерина в прошлом – такой воздушный. И пахнет так вкусно. Жаль, что он не Брат Розы.

– Он ненавидит всю религию.

– Ну… это не конструктивно. Как-то по-подростковому.

– Да нет, он не невежда и не атеист. У него личные счеты.

– Ааа… в газетах было?

– О, много. Католикам досталось.

– Священник совратил?

– Блин, Зак. Ты адская лесбиянка.

Зак еще раз фыркнул; закрутился в своих пледе-спальнике, устраиваясь.

– Он классный. Жалко, что не он мой наставник. Я бы к нему в душистые от жаркого и варенья коленки приходил плакать. Мне кажется, он одним прикосновением боли снимает, сердечные и головные.

– А кто твой наставник?

– Грин.

– Блин. Везучий, сука.

– Хороший парень? Я еще пока не понял, они уехали…

– Грин – офигенный. У них группа «L&M», он гитарист. Они сейчас в турне. Завтра утром приедут.

– А, моднячая группа… у нас девочки все на курсе слушали. Как странно… а ему можно?

– А что кому нельзя, Зак?

Они молчали и слушали дыхание ночи за окном – полной моря, весны, разбуженной земли; мои розы поднимаются, как корабельные сосны, к самому небу, подумал Тео; будто мир действительно ждал чуда – воскресения из мертвых – еще раз и еще раз – не ритуала, не праздника, а триумфа, победы, возвращения Короля.

Утром, часов в семь, приехали Грин, Йорик, Роб и Женя; их встретил на вокзале ван Хельсинг, так и не спавший, проходивший всю священную ночь по коридору с четками – черными, агатовыми, антикварными; лицо его было похоже на коршунье; острое, впавшее, темное; будто силуэты башен; Йорик тронул его за руку бережно – «папа, не беспокойся, он найдется, Грин его, правда, не видит, он где-то в другом пространстве, но он не умер, просто бегает где-то по своим мирам» – он впервые при посторонних назвал его «папой», но никто не услышал; в Братстве их ждали все – зевающие, уставшие, будто шаги ван Хельсинга были как вода из подтекающего крана – хрен заснешь; передумаешь всё на свете, все дела переберешь, расстроишься по всем пунктам; Тео, Зак, Дэмьен, Изерли – в белых рубашках – будто одновременно поняли, что в белом будут выглядеть прилично хотя бы; Артур и Ричи – в черном, в обтягивающих «прадовских» водолазках, из тех же соображений; все обнялись; и сели завтракать: кофе, каша рисовая с корицей, грейпфрукты, тосты с мягким сыром.

– Как я соскучился по Джемме, – Грин обнял кофемашину, прижался щекой. Тео подтолкнул Зака, тот шагнул, протянул руку.

– Привет. Я Закария Ле Бёф…

– Я помню, симпатичное имя, – Грин улыбнулся, пожал руку. – Мы знакомы, если что…

– Ну… просто я приготовил торжественную речь… собирался рассказать о себе… ну, ладно, ужасно выходит. Просто спрошу. Не хочешь ли ты стать моим наставником?

– Я? – Грин удивился, посмотрел поверх всех голов на ван Хельсинга, тот стоял у окна и говорил по телефону: просил помочь полицию городка в поисках Дилана, прочесать лес с собаками; и совсем не смотрел на Братьев.

– Ну… да.

– Оу… хорошо. Давай попробуем.

Все слушали, Дэмьен и Тео зааплодировали.

Артур встал неловко из-за стола, все воззрились на него.

– А ты чего, Сеттерфилд?

– Прошу о том же Йорика Старка. Йорик, будешь моим наставником?

– О, это плохой выбор, – простонал еле слышно Визано, свернул газету. – Йорик, зачем он тебе? Он же урод. Его даже бить бесполезно.

Йорик поднял свои изумительные синие глаза. Как они похожи в описании на бумаге, подумал Тео, как персонажи стильной старой манги про вампиров, и какие разные в жизни; Йорик как водопад, как горы, сильная светлая сила, Артур же как вьющееся растение; Йорик кивнул молча, и вернулся к своему американо и тосту, а Артур сел на место, лицо у него было испуганным, будто он, наоборот, получил отказ или опоздал на поезд.

– Зайди после мессы, Старк, я тебе выдам дежурный набор плетей и кожаные сапоги с металлическими набойками, – сказал Визано. – И Библию бери не для путешественников, карманный вариант, а старинную, потолще, чтобы ударить наотмашь, и чтоб сразу челюсть набок.

– Спасибо, – Йорик даже бровью не повел.

Зак взял свою порцию тостов и двинулся к Джемме, сварить себе кофе; возле кофемашины стоял Роб; и тут все как-то внезапно вспомнили про летающий кофе. Тео не знал, где отбывал свой Великий пост Роб, и чему его там учили, и какими способами; ему стало жаль Роба – вот сейчас он просто отдвинется и даст Заку сделать себе американо; и ни слова не скажет, или скажет что-нибудь «а, ну да… держи… осторожно, холдер горячий» – а ведь Роб был хорош именно тем, прежним: легко вспыхивающим, замкнуто высокомерным, будто его кости из слоновой, а кровь – с частичками золота; вдруг это всё вывели, как моль, или того хуже – раздавили, выбили, – как при грабеже ищут драгоценное и крушат всё – цветы, картины, письма, белье, мебель; и всё это на полу, не нужное, не живое; «позволь?» сказал Зак; протянул руку за холдером; Роб, прислонившийся к Джемме – видно, в поезде им тоже особо не пришлось поспать; исхудавший, как все, но ставший от этого еще более изысканным – почерневшая парча; встрепенулся; увидел Зака; приоткрыл рот, и лицо его красивое исказилось – мгновенно; будто девушки гадали, ждали-ждали призрака, свечи уже оплыли, скоро рассвет, и вдруг дунул ветер, и что-то явилось в зеркале, промелькнуло, страшное, черное; доля секунды; но все визжат, так страшно было; «ты видела? видела?!»; потом лицо его стало не потусторонне-жутким, фрейдистским, а надменно-противным – девчачье-убийственное выражение «о, здесь ужасно пахнет, мыло что ли варили»; положил холдер с грохотом на Джемму, развернулся и ушел, задрав нос, к своему месту; Тео улыбнулся – какое счастье, им вернули всё того же Роба, не поддельного; конкистадора в панцире железном; главное, чтоб ван Хельсинг не заметил; не заметил – говорит в свой телефон у окна, скребет ногтем по старинному стеклу; и Зак тоже улыбался – похоже, он боялся того же самого – чтоб Роб вернется униженным, горсткой пепла.

– Где же они всё-таки были? – спросил Тео у Грина; он ему единственному решил показать сад; такую неуверенность и такое счастье испытывал – одному не вынести – это как влюбленность, как рок-н-ролл – пожирает изнутри – и они шли по дорожке, которую он всю расчистил давно, облагородил, отшлифовал; и спросил. – Ну, Роб и Женя…

– Они работали в благотворительном приюте для бездомных животных при ветеринарной клинике, где всего два врача – и обе еще не отчаявшиеся католички; одна бывшая монахиня.

– Ты шутишь?

– Нет. Мы забирали их оттуда. Они весь месяц отпахали там бессменными помощниками; им дали по раскладушке; сапоги, комбинезоны; из удобств только туалет и душевая. Туда кто угодно мог принести животное; они ухаживали за ними, искали им хозяев, средства на содержание, лечение…

– Но ведь… это так страшно…

– Да. Вся боль мира.

– Я бы всё время плакал.

– Ну, Женя сказал, что он готов убивать людей в любых количествах по первому приказу.

– А Роб?

– Роб…

– Чему ван Хельсинг хотел научить его? Плакать?

– Я думаю, что прощать людям их слабость. Скажем даже так – понять. Узнать. Что не все умеют пробивать стены. Что не все стены пробиваемы. Что иногда люди готовы умереть сами, такая боль скапливается в них… Что иногда боль непобедима…

– Тогда Роб должен был бы ненавидеть еще и Изерли…

– Не, за Изерли был ван Хельсинг. Изерли под его защитой. А в рыцари Церкви Роба посвятит ван Хельсинг, он как бы его вассал. И, значит, так же должен беречь и охранять Изерли. Это рыцарский кодекс. На самом деле, Роб практически Ричи: язвительный, раздражительный, желчный порой, набитый, как курица рисом и яблоками, нетерпимостями и предубеждениями; но если Ричи нетерпим просто к злу и лени, к семи смертным грехам по христианской конституции, то Роб лично терпеть не может евреев, например, банкиров, шлюх, мусор на улицах; просто у него имидж лучше: он вроде рыцарь на белом коне, и лучший друг у него Женя Даркин, ангел такой, с пушистыми маленькими крылышками; и за этим мы не замечаем Роба настоящего, его дурного характера…

– Тогда я совсем не представляю его в приюте для бездомных животных, – растерялся Тео.

Грин усмехнулся.

– Может, дурной характер – это то, что нужно рыцарю; он не понимает, что ему пытаются объяснить – что сделать ничего нельзя – он делает всё, что можно… Роб организовал отряды по розыску и спасению животных – пробил у мэра – как официальный орган, как полицию; им выдавались биты, газовые баллончики, телефоны, нашивки; за смену выплачивались приличные деньги; Роб выпросил кучу денег у разных богатых людей, друзей родителей, всё пустил в дело – в листовки, в круглосуточную «горячую линию»; уговорил старшую сестру – она у них известная голливудская актриса…

– Кто?

Грин назвал псевдоним. Тео сказал: «ой».

– Она же «Оскара» взяла прошлой зимой… ааа, ведь похожи…

– Ну вот, он упросил её взять под покровительство несколько бездомных кошек и собак – типа вы берете кого-то из приюта и всем хвастаетесь направо и налево, что это кошка самой Кэмиерон Диаз… к кошке или собаке прилагается письмо от «звезды» с благодарностью и какой-нибудь клевый подарок. Сестра же упросила еще кучу «звезд» поступить так же, в итоге все животные сразу поступают на попечение какого-то из голливудцев… Причем теперь это всё работает само; приют стал очень знаменитым за месяц, и открыли несколько филиалов в разных городах; теперь и писатели, и политики, и спортсмены покровительствуют животным; а был преддверием ада…

– Это очень… очень круто. Ого. Это невероятно.

– Что не помешало Робу оставаться самим собой – красивым и богатым засранцем, заносчивым, ворчливым, антисемитом, еще одним мистером Дарси.

Они уже почти дошли до сада.

– Подожди-подожди, – заволновался Тео.

– Закрыть глаза?

– Ну… сейчас, – Тео вздохнул и шагнул, и раскрыл руки, будто открывая двери.

Грин увидел развалины, оплетенные розами – трепещущими, сладкими – будто лентами; будто этот кусок Рози Кин вот-вот взлетит – как сказочная земля из сказки Дианы Уинн Джонс; и вздохнул.

– Это очень красиво.

– Правда?

– Ты будешь это показывать на Пасху?

– Нет. «Святой Каролюс» еще не распустился, – и он показал куст в центре – будто прима-балерина; замершая перед падением занавеса; вообще, сад Тео напоминал сцену – многоярусную – такое модерновое решение классической постановки: «Спящей Красавицы» или «Ромео и Джульетты» – действие будет происходить сразу на нескольких уровнях; но все актеры будут в привычных костюмах – шелка, бархат, шнуры, шпаги; просто можно выбрать свою историю.

– А когда распустится?

– В июне, начале июля. Это как роды или гороскоп – я могу предположить…

– Класс. Двадцать девятого июня день рождения святого Каролюса как раз…

– Я знаю. Я с этим расчетом и высаживал. Еще нужно будет натянуть гирлянды, елочные новогодние, среди деревьев – у меня целый склад под кроватью.

– Ты волшебник, Тео.

– Как все мы… – и они взялись за руки; как малыши на пороге гостиной, в которой полно взрослых – сейчас начнут спрашивать, кем ты хочешь стать, кого больше любишь – папу или маму, и что больше любишь – шоколад или мороженое; ответы придуманы – космонавтом, бабушку, винегрет; локоны уложены, воротники кружевные по плечам…

– Дилан.

– Без понятия, где он.

– Зак.

– Ну, расскажи, как он, после драки-то…

– Он придумал игру, – Тео засмеялся, вспомнив особенно удачные ответы, рассказал Грину, пока они проверяли розы на вредителей и рыхлили землю – Тео показал, как; он уже ухаживал за садом, как женщина за своими руками – привычно, механически нежно – крем, маникюр; «а о чем сегодня должны были поговорить?» «о ДиКаприо за обедом, и о бойз-бэндах за ужином» «блин! бойз-бэнд – это же мы…» «да ладно, вы же не танцуете дуэтом в широких джинсах с микрофонами у рта» «что за глупости…» «нет-нет, даже не претендуй на взгляд изнутри» «огромные штаны и групповые танцы – тема бойз-бэндов преступно заужена» «а как иначе? о Битлз мы уже поговорили» «я всё пропустил, я так любил Битлз в детстве» «ну, ладно, давай скажи… про Битлз» «какую-нибудь не банальность?.. восемь рук, чтобы обнять тебя; мне кажется, я родился и сразу знал, кто такие Битлз, будто в человеческом генном банке есть один специальный под Битлз – он активизируется при рождении, как программа, и однажды ты понимаешь, что слышал это – ты можешь даже напеть; ты просто родился с этим в голове; со знанием «Yesterday» или «Help»; мама, правда, сказала, что она слушала Битлз, пока была беременна, а надо было бы Баха или Брамса; вот так вышло… но я уверен – все белые дети с зачатия знают, кто такие Битлз» «ну, про Монро тогда тоже можно так сказать… и Наполеона; может, это всё один ген?» «Битлз, Монро и Наполеон?» «ну да» «да ну, это жесть, Тео; тебе что, жалко отдельного гена для Битлз?» – потом они пошли на обед; и хоть Дилана не было, ван Хельсинг будто записку от него нашел в книге – успокаивающую – почему Дилан так ассоциируется у Тео с книгами – нечто закрытое; лицо его было не темным, будто брошенный дом, а обычным, красивым, отстраненным, с улыбкой в уголках губ – розовой тенью; и за столом, наконец, кто-то поднял тему ДиКаприо; Йорику, Робу и Жене Зак разъяснил правила; Роб поморщился; может, ему просто нечего сказать, подумал Тео, вот и злится; всё какие-то тонкости везде; кружева, батист и поэзия; человек без войны; он скучает. На обед были баклажаны с пастой из грецких орехов, салат из рукколы, белого мягкого творога и помидорок черри, белая фасоль с песто в горшочках и черничный флан; Тео вспомнил «Титаник», который все смотрели, когда он приехал, и Йорик сказал: «ох, я бы пересмотрел…», и все как-то закивали; «Полное затмение», конечно же – это Дэмьен: «он там просто грань переходит, когда он уже не то, что не Ди Каприо некий, играющий Рембо, он даже не Рембо – он просто создает новую жизнь»; «Рыдала розово звезда в твоих ушах, цвета пунцово на груди твоей пучина, покоилась бело бескрайность на плечах, и умирал черно у ног твоих мужчина» – «а я помню про гласные: А – черный, белый – Е, И – красный, У – зеленый; О – синий; их тайну скажу я в свой черед…» «братцы, братцы, это всё-таки Рембо, а не ДиКаприо» ««Дневники баскетболиста», – это Грин – ох, я балдел… от музыки, в основном… такой ритм у этого кино… и тоже стихи… главного героя: «Хороший дом, но слишком много окон – чтобы по утрам наполовину открывать, по вечерам наполовину закрывать»… это тебе не «Реквием по мечте», страшилка про отрезанную руку» «А что, «Остров проклятых» и «Начало» никому не нравятся? «Отступники»? «Кровавый алмаз»?» «»Отступники»!!! Йе!» «Поэзии не хватает… тонкий длинный рыжий мальчик, Ривер Феникс, который не умер» «не, не, «Авиатор» – это супер» «Говард любит цитрусы» «Простите, ребята, но «Волк с Уолл-стрит» – полная лажа» «Да ладно…» «Вообще всё неправда», «А «Великий Гэтсби»?» «Вот уж лажа так лажа» – и такой длинный вьющийся разговор, шутки-самосмейки, дымок от сигарет; «гений» вынес суд присяжных; а потом всё-таки приехала полиция из городка, фермеры в резиновых сапогах, три овчарки, красивые невозможно, древнеримские какие-то; все сразу встали, стол бросили неубранным; Изерли раздал свертки с бутербродами с сыром и термосы с чаем; Тео сбегал, переоделся – теплый свитер коричневый с заплатками вельветовыми на локтях, куртка клетчатая, коричневая с бордовым, и тоже с заплатками на локтях – одна коричневая, другая красная; джинсы, ботинки высокие фирменные, с крестами; хотя с трудом представлял, чем может помочь; прицепится к кому-нибудь из старших, иначе сам потеряется; телефон; и шел-шел по мокрому лесу за кем-то из фермеров; американское кино про Ганса и Гретель; фермер даже спросил его что-то; про то, учится ли он в школе; «я учусь в Братстве» ответил мальчик; ну а школа как же, повторил фермер; «ну, нас учат всему тому же – математике, биологии, литературе – только здесь, в замке»; фермер удивился – разве это считается за школу; Тео вздохнул, понял, что натер ногу и решил вернуться; места казались знакомыми – шли все вдоль побережья; «извините меня»; конечно, ты же еще маленький… маленький, почему бы и нет, Тео повернул назад, шел-шел опять и пожалел, что не раскрошил хлеб или сыр – он заблудился; причем, когда он шел с фермером, всюду по лесу слышались голоса других; лай собак – они пугали птиц; наслаждались, как школьные хулиганы; а теперь будто все потерялись; телефон не ловил; но Тео не испугался – до вечера было далеко; ужина и мессы – до святой весенней ночи; пасмурное небо было совсем рядом – акварельное, мокрое; низкое, как звук контрабаса; пахло хвоей, багульником и вереском; солью, медом и травами; как в раю; Тео сел на заросший серым пень, обхватил себя руками, закрыл глаза, слушая шум моря внизу – казалось, он переместился во времени и теперь где-то в эпоху викингов, древней Галлии, такой красоты лес кругом – огромные сосны, переплетения ветвей, мох под ногами; что-то скрипело и потрескивало, будто кто-то сужал круги вокруг Тео; Тео открыл глаза – а ведь он и не подумал, это же дикие леса, слопает его какой-нибудь вервольф сейчас, в человеческом обличье красивый местный кузнец; «Грин, – позвал он мысленно, – вы где? я сижу среди леса, и, кажется, в другом мире…»; и тут сзади ему глаза кто-то накрыл теплыми маленькими ладонями; совсем как кто-то из сестер. Тео взвизгнул. Дилан засмеялся.

– Ну, знаешь, Томас, это уже слишком… – Тео ударил его по рукам, как женщина поклонника веером за дерзость.

– Что слишком, Тео?

– Ты… сначала я вижу, как бежит в море Изерли, а теперь нахожу среди леса тебя… хорошо, я просто сидел, а пошел бы в кусты по делам… похоже, что Грина с Ричи нужно увольнять.

– А я думал, ты обрадуешься – что ты избранный и незаменимый, как Гарри Поттер… если честно, это случайность: я здесь и ты здесь – а что это у тебя в кармане? Чай и бутерброды от заботливого Изерли?

– Да. Хочешь?

– О, умираю от голода, – Дилан жадно схватил сверток, разодрал промасленную бумагу и стал есть, кроша белый нежный хлеб на себя, и сыр; Тео с любопытством его рассматривал – Дилан был небрит, но не более того, подстрижен ультрамодно, челка разноуровневая, будто недавно был на требовательном торжестве вроде свадьбы; в волосах, правда, торчали мелкие сухие веточки и прошлогодняя листва, будто он бежал, спотыкался, падал; на левой щеке была глубокая старая царапина; какой же он необычный, эльфийский – пепельные волосы, черные тонкие брови, ресницы шелковые, тонкий английский нос, ямочка на подбородке; проводник между мирами, священник в церкви над обрывом; одет он был изысканно для леса – черный бархатный пиджак, толстовка жемчужного цвета, мягкая, тонкая, с капюшоном, шелковым шнуром, черные джинсы, сапоги наподобие ван Хельсинговских – высокие, узкие, под колено, без единой складки, черные.

– А чего ты не пришел вчера на ужин? был черничный флан…и на мессу Тайной вечери, и на Поклонение Кресту?

– У, черничный флан… черт с ним… а вот мессу, и Крест пропустил – это плохо, да, – Дилан перестал есть и посмотрел тоскливо на небо; черно-серое, – ее уже не вернешь… такие дела, брат, появились… сложные и странные.

– Блин, Дилан, какие у тебя в лесу дела? Ты Робин Гуд что ли?

Дилан опять засмеялся. Смех у него был классный, короткое хи-хи такое, из американских старых мультиков; такой мышонок Джерри издает, когда кот Том попадает в подстроенное им жестокое и нелепое.

– О… было бы здорово… Свобода и братство. Но со мной ужасные случаются истории – кто-то попадает в беду, и я бегу – не могу устоять и пойти ужинать…

– Не понимаю, – Тео забрал бумагу у него из рук – тонких, прозрачных, как фунчоза, с безупречным в этот раз маникюром, – ты помогаешь наркоманам и старушкам? – дал Дилану термос – красный, с Микки-Маусом, детский; Дилан улыбнулся – он любил старые мультики. И чай был шикарный – Изерли называл его «из запасов НАТО»: черный, крепкий, пахнущий дымом и черносливом, и очень сладкий, шоколадный соус практически.

– Ты же из Гель-Грина?

– Да.

– Я был там год назад… город из ночных снов. Этот маяк разноцветный… И дождь идет, и всё переливается, стеклянное и черное… я ведь уже священник; самый молодой в мире после Каролюса Дюрана; я был рукоположен год назад, и получил место в одном из приходов Гель-Грина… старый священник болел, и жить у него было нельзя; староста прихода обзвонил всех прихожан, но у всех почему-то было нельзя, и он, смущаясь, снял мне на первое время номер в отеле; пока они найдут, где мне поселиться. Мне не спалось – таким необычным было всё вокруг: огромный город среди гор на берегу ледяного моря; сам-то я с юга; я погулял немного, продрог; а потом засел в баре, пил чай с лимоном и читал; и тут ко мне подошел парень… молодой, вызывающе красивый, восточного немного типа… весь в черном, с покрасневшими от недосыпа глазами… от него чуть-чуть разило спиртным – порция виски, не больше… он подошел ко мне, потому что никогда не видел таких молодых священников… ему казалось, что его кто-то преследует, что его хотят убить… какая-то секта; он везде находил знаки – рисунки луны в разных фазах на маленьких клочках бумаги – в счете за кофе, в сумке, в книге, которую читал, в кармане, когда лез за деньгами… у меня уже крыша едет, сказал он; он был ди-джей на местном радио «Туман», и однажды сказал в эфире, что страдает манией самоубийства; и всю ночь ему звонили люди, и они болтали о разных способах самоубийств; но это всё игры, позерство… умирать по-настоящему ему было страшно… он был так напуган, что потел; в своих дорогих черных вещах… он сказал, что видел их – они из тех, что читают Кроули, поклоняются Исиде, но каждый день ходят на службу в огромные офисы; и у них всё хорошо; они не неудачники; они истинно верующие; и они практикуют человеческие жертвы – не так, чтобы убить для прессы и прославиться; напротив, они настоящее старое и тайное общество; они выбрали именно его – по сложной системе предсказаний и знамений; полиция и друзья ему не поверили; он совсем одинок… всё, что я смог предложить ему – это свой номер и свое общество; утром мне нужно было в приход; и я попросил его никуда не выходить; вернулся я рано – по возможности – принес пончиков с малиновым джемом; но парня в номере не было; и всё было на месте – стулья, столы, мои документы, деньги; я бросился вниз, к портье; тот сказал, что молодой человек в черном спустился вниз купить сигарет в ларьке в фойе, купил «Житан» и зажигалку; а потом портье отвернулся по делам; и не в курсе… я всю ночь носился по городу, шел дождь, тяжелый, холодный, со снегом, моя новенькая сутана промокл, весила с тонну, наверное; я молился вслух, прохожие шарахались от меня… я все-таки обратился в полицию; но они тоже не поверили мне; вообще не поняли, о чем я беспокоюсь и почему – он же мне никто, этот парень… и в какой-то момент я понял, что всё закончилось, он погиб; это пришло как-то само собой; я заблудился в улицах и лестницах; забрел в порт, в доки; море было совсем рядом; я всё шел и шел, дождь прекратился; и наступило утро – еле слышное поначалу, серое, перламутровое, как ракушки, – и в этой серости я увидел этого парня – он стоял и смотрел на меня, и улыбался – его призрак; в черной футболке, с пробитыми руками, кровью запекшейся на лице; он сказал мне, что умер, они распяли его, как Христа, но мои молитвы помогли ему, и Бог пришел к нему, и забрал его – и теперь он в раю; он в самую последнюю минуту поверил в Бога – и Он пришел за ним – и теперь он так благодарен мне, что попросил об особом даре для меня – молодого священника – чтобы я мог приходить на помощь в любую минуту к кому угодно – путешествовать в пространстве – рядом с ним стояли еще двое – я даже не заметил, как они появились – проступили, как фотографии в проявителе, от рассветных лучей, – розовых, оранжевых: молодые, стройные, красивые, очень обычные – в белых рубашках, джинсах растянутых, будто собаку вышли прогуливать… одного я узнал – это был святой Каролюс Дюран – он умер недавно, на войне, я читал о нем в газетах, очень восхищался им; а второй, рыжеватый, небритый, кареглазый… он был просто как солнце – рыжие волосы эти, не огненно, а темные, и карие глаза с ресницами как у девчонки с рекламы туши – и веснушки крошечные на тонком носе с горбинкой; он был как цветок красный, сама весна – это был Он, понимаешь, Тео, Иисус… и утро всё набирало силу – как землетрясение, как ураган – и взорвалось будто – взошло солнце – и весь Гель-Грин засиял – и они ушли; и я остался один…

Тео молчал, потрясенный. Он даже знал имя этого ди-джея – его тело нашли в одном из мусорных ящиков, убийц так и не нашли; он даже слышал этот эфир – про различные способы самоубийства; было смешно; Тео пил кофе и рисовал; музыку ди-джей ставил между разговорами отличную; он ночевал тогда у Артура; тот уехал смотреть, как снимают новый фильм Нолана, и вся квартира была в распоряжении Тео на неделю; и он ел огромную индейку, тыквенную кашу, тыквенный пирог, горы шоколадных конфет – это была неделя Хэллоуина; Артур оставил полный холодильник.

– Я нашел потом эту секту; один совсем молодой следователь поверил мне – друг Роба; они занимались вместе боксом; следователь затребовал тело, нашел много всего странного; секту привлечь не удалось – ни у кого из них даже штрафа за парковку, за публичную пьянку; так что мы просто караулим их с Ричи, и мечтаем о возрождении Инквизиции… она есть и сейчас – но вот было бы здорово реформировать ее в следовательский орган с неограниченными полномочиями – вроде ФБР, которое возглавляет не Гувер, а Джон Константин…

– Ричи?

– Ну да… он единственный, кто поверил мне… ты что-то совсем синий… пойдем домой. Нас там все ждут, – у Тео и вправду затекли ноги, на одной еще и натерлась мозоль, Тео расстроился от такого предательства; он был страстно влюблен в ботинки с крестами; а теперь придется пластырями заклеиваться, вот унижение-то; Дилан взял его под руку и держал – особо сильным он не был, но пахло от него, как всегда, чудесно – какой-то туалетной водой, легкой, цветочной, девчачьей; и сверхъестественного он не боялся – лучшая защита против вервольфов-кузнецов.

– Когда я ехал в Братство, – сказал Тео, – я мечтал: сойду с поезда, и буду думать, как мне добираться – кто-нибудь укажет мне дорогу, но я собьюсь с пути, и вдруг встречу молодого парня, симпатичного, вихрастого, в куртке с капюшоном, свитере; он скажет, куда мне идти; и я выйду; а потом пойму, уже за чаем с плюшками, что это был сам святой Каролюс…

Дилан улыбнулся.

– Ну, ничего… однажды и ты потеряешься, пропадешь, и тогда все силы света придут тебе на помощь, обещаю.

Рози Кин была полна народа; все сидели на кухне и в столовой; полицейские, фермеры, собаки, ван Хельсинг, отец Дерек; Изерли, Грин и Зак разносили всем салат из раков, тосты, бисквит, сыр и кофе; собаки лаяли; кто-нибудь их гладил; было шумно и уютно; Тео вспомнил свою любимую детскую книжку «Ветер в ивах», сцену после боя за Тоуд-холл, когда все едят посреди разгрома; их появление приветствовали криками и аплодисментами.

– Вместо дня тишины, размышлений о чуде у нас полный бардак, – проворчал отец Дерек, Дилан отпустил Тео, обнял старого священника и прижался лбом к его плечу; отец Дерек не ожидал такого проявления чувств и растерялся. – Ну-ну… не бойся… милый, – погладил Дилана по голове. – Поешь чего-нибудь, ты, наверное, всю неделю голодный…

– Я пропустил мессу, – сказал Дилан глухо, ему в сутану.

– Придумаем что-нибудь суровое для тебя.

– Пожалуйста, – попросил Дилан.

– Ох, что за чудак, дайте ему салат, и на пляж, на пляж все, осталось три часа до полуночи.

Ван Хельсинг поблагодарил полицейских и фермеров: «извините, что зря побеспокоили; постараемся в следующий раз никого не пугать»; «обращайтесь, если что, – сказал ему старший констебль, – понятно, что все испугались – мальчик пропал… мальчики – они такие… то тонут… то бегают… у меня у самого трое, я уже предчувствую… а вы молодцы… порядок у вас. С наступающим…» – и они ушли; Изерли каждому вручил по свертку в красной с золотом бумаге с пасхальным подарком от Братства: шоколадным яйцом, внутри которого был крошечный золотой цыпленок. А потом все срочно забегали, засобирались, оделись теплее, построились, спустились на пляж длинным путем, потому что Грин, Йорик, Ричи несли всё нужное – Распятие, одеяние отца Дерека, Пасхал, кадило; на пляже развели костер – Изерли взял дрова и жидкость для розжига – небольшой – но от ветра с моря он разгорелся, и трепетал, и рвался, как яркая сказочная птица; Грин раздал всем свечи – красные с золотым орнаментом, защищенные от ветра надетыми на них пластмассовыми стаканчиками; Йорик помог отцу Дереку одеться – в белое с золотом; отец Дерек зажег кадило, благословил огонь; благоуханный дым крутился вокруг них, как прозрачная ткань, не уходил, смешивался с дымом от костра; пахнуть от одежды будет умопомрачительно, не стирать что ли, подумал Тео; он любил запах костра; Грин держал Пасхал, зажег его; а от Пасхала зажег свою свечу, встав на цыпочки, Йорик, зажег от его свечи свою, повернулся к Робу, наклонил свою свечу к его; и огонь пошел по кругу – от Роба к Жене, от Жени к Дэмьену, от Дэмьена к Тео, от Тео – Ричи, от Ричи – Артуру, от Артура – Дилану, от Дилана – Изерли, и от Изерли – Заку, который пока еще даже не был католиком; Грин должен был заняться его катехизацией; а потом Йорик запел «Exultet» – «мы даже пасхальных гимнов не учили» вспомнил несбывшееся Тео с сожалением, петь со всеми ему нравилось; но потом очарование голоса Йорика, который, как и тогда, в Пепельную среду, не терялся в ветре и шуме моря, подействовало на него; и всё вокруг – прекрасное, как картина Рембрандта – захватило его, как плавание; он боялся шевельнуться лишний раз, чтобы не потерять, не пропустить ни одного мгновения: гимна, черного неба, огоньков дрожащих в стаканчиках, развевающегося костра, ребят, мнущихся с ноги на ногу, дующих на пальцы, белоснежного, как древнеримская статуя, отца Дерека, Грина, держащего огромную главную свечу как ружье на плече – ну кто тут против нас; и когда Йорик допел, началась литургия слова – читали не договариваясь, просто отец Дерек дал красное бархатное с золотой закладкой Писание стоявшему рядом Дэмьену, а тот дал потом Тео; Тео волновался ужасно; Дэмьен взял подержать его свечу; и Тео слышал свой голос – звонкий, радостный, революционный даже – вот так и будет – будто не древние тексты, а стихи Маяковского или Уитмена декламировал; закончил и вздохнул, будто проснулся – и передал книгу Жене; Дэмьен улыбнулся ему – будто они и вправду вот-вот пойдут в бой…

После трехчасовой мессы они поднялись в часовню, которую вечером украсили без Тео и Дилана старинными красными пасхальными флагами семейства ван Хельсингов, торжественно водрузить на место Распятие и Пасхал; «что ты шепчешь всё время – молитву непрерывную, как Фрэнни Гласс, или какое-то мелкое дело, подробность для комикса, которая всё время ускользает?» спросил Дэмьен, когда они шли на праздничный ночной ужин: пасхальный лимонный чизкейк, пасхальные шоколадные пирожные, долгожданные бутерброды с салями, копченое мясо с клюквенным джемом, гусиный паштет с укропом, холодная телятина, пирог с почками и травами, кролик с грибами, цитрусовое желе с медом и мятой; Тео поднял глаза на него и повторил слова из проповеди отца Дерека: «в мире будете иметь скорбь, но мужайтесь – Я победил мир» – и глаза его зеленые, серебристые, были как луна, зыбучие пески, капли росы на паутине; и Дэмьен был потрясен – Тео нравился ему, но не внушал доверия – Дэмьен не понимал, что хочет Тео от Братства, такой он был цельный и замкнутый, самодостаточный – в нем не было ничего от исследователя и завоевателя; в нем не было жажды, голода, страстей – наоборот, он был сама пресыщенность; и Дэмьен не сомневался, что Братство для Тео – игрушка, сомнение, эзотерический поиск новых ощущений – но теперь увидел поиск – тот самый: бороться и искать, найти и не сдаваться – самого прекрасного на земле.

Всю ночь пили; целый ящик «Джемесона»; как-то легко, передвигаясь, сидя на подлокотниках и спинке дивана, хохоча во всё горло; обнимаясь, стукаясь лбами и целуясь на «Христос воскрес!» «Воистину воскрес!», всюду обломки роскошных, с цукатами, пасхальных пирожных; поставили фоном любимый «Титаник»; а утром всех будил Изерли – «подъем, быстро-быстро» – не задерживаясь у кровати; «Христос воскрес, Изерли»; все стонали; «Воистину воскрес; быстро, быстро, вот одежда» «ты издеваешься?» «пожалуйста, ради ван Хельсинга; папский нунций и епископ будут через два часа» – и точно, Тео вспомнил, ван Хельсинг объявил за ужином, что утром, на Пасхальную мессу приезжает какие-то суперважные гости – а нунций – друг отца Дерека, они вместе учились в семинарии; многие в Ватикане настроены очень неприязненно к задумке ван Хельсинга; Тео дошел до душа чудом, хватаясь за стенки, потому что от холодных стен, собственно, становилось легче, все уже стояли в очереди на мытье и обсуждали визит; всё ли так просто – Ватикан хочет понять, что же такое создает ван Хельсинг здесь, на краю земли; «какой-то секретный орден для свержения Церкви – вот кто мы такие, по Ватиканским слухам» зевая, сказал Грин, полуголый и с полотенцем через плечо; «как всегда – католический мировой заговор» «ох, если бы мировой»…

Через полтора часа после подъема все стояли на ступенях замка, в ряд, Тео, Дэмьен, Зак, Грин и Женя держали букеты маленьких крепких, как яблочки, роз, красных, белых, розовых – Изерли спросил у Тео, может ли он дать по розе, для приветствия, выросло у него там чего-нибудь, или он просто придумал себя сад и воображаемых друзей в придачу; Тео с Грином притащили целые охапки; Изерли был потрясен – там у тебя что, плантации под розовое масло; ну, почти; они собрали букеты и перемотали их белыми, красными и золотыми лентами; всем для встречи ван Хельсинг заказал одинаковую одежду – униформу; Изерли положил ее каждому на кровать: белые рубашки с воротником-стойкой, черные длинные приталенные пиджаки с таким же воротником, и обтянутыми тканью пуговицами в два ряда и погонами на плечах, такие старинные мундиры, welcome to the black parade, черные узкие брюки, почти вливающиеся в коронные ботинки Братства; Тео заклеился пластырями; отражение в зеркале было восхитительным – суровый, бледный мальчик, стильно-монашеский, привет группам My Chemical Romance и The Hurts, фильму «Эквилибриум»; Тео подумал, что ван Хельсинг знает своих братьев – в такой форме даже с похмелья легко стоять прямо, расставив немного ноги и глядя на весь мир сверху вниз, выпятив слегка нижнюю челюсть, надув идеальные губы, дожидаясь смерти во имя великой идеи. В ворота замка въехали друг за другом два черных джипа; из каждого сначала вышли телохранители – хрестоматийные огромные дядьки в черных очках и хороших костюмах, открыли двери, помогли выйти нунцию и епископу; те были в обычном – в черном; такие седые все, хрупкие, как первый снег; братья с букетами сбежали со ступенек и вручили их; епископ, которому дал букет Тео, был красивый человек – черноглазый, смуглый, – итальянец; он сказал: «Christus resurrexit!». «Resurrexit vere!» ответил автоматически Тео; епископ улыбнулся и коснулся легко лба Тео; благословил. Затем к гостям спустились ван Хельсинг и отец Дерек; ван Хельсинг был в такой же, как у братьев, одежде, только вместо ботинок его любимые высокие черные кожаные сапоги аля Хан Соло; красив он был необычайно; глаза почти сиреневые; отец Дерек был в обычном своем облачении священника; с епископом, которому Тео вручил цветы, он обнялся и поцеловался; «ну, дайте-ка посмотреть на ваших братьев» сказал нунций, и они оба – епископ и нунций – отступили и посмотрели на братьев – те стояли в ряд, не по росту, не задумано, а случайно, будто разговаривали и заметили, что стали центром внимания, умолкли на середине; Артур горбился, стесняясь, Дилан с полузакрытыми глазами, будто слушал Бренду Ли в плеере; синяки под глазами, обескровленные губы, челки до глаз, дрожащие ноги, Тео аж хотелось сесть, так у него кружилась голова, – не в лучшем же мы виде в такой пафосный момент, подумал он, вот черт… вот черт… но, видимо, некую декаденскую усталость на их лицах приписали ночному бдению над Пасхой и минувшему посту; а, может, они и вправду были прекрасны – такие разные и одинаковые, суровые, серьезные, тонкие, бледные, как березовая роща ранней весной; такой молчание вдруг воцарилось на крыльце Рози Кин, что Тео один осмелился поднять глаза: епископ и нунций смотрели на них по-разному – епископ улыбался еле слышно, будто они ему нравились, и он уже придумал нечто вдохновляющее; он очень понравился Тео – может, из-за этого взгляда – так художники обычно смотрят, общий план, потом подробности; нунций же смотрел устало, будто уже несколько дней на ногах, может, так и было; и Братство Розы интересовало его постольку поскольку – по служебным делам, ничего личного. Затем все проследовали в столовую; её тоже украсили розами; завтракать почти никто не хотел из-за дружного похмелья; но Изерли сервировал классический английский завтрак, такой уютный: вареные яйца, ветчина, тосты, масло, мармелад, мед, клубничное варенье, рогалики, яблоки, груши, бананы; всё в белой посуде и салфетках в клеточку; что сразу захотелось куснуть чего-нибудь, глотнуть, покурить, может быть… но все выполняли долг: Изерли командовал еле слышно, жестами, кивками; Тео и Дэмьен принесли из кухни только-только с плиты пузатый сверкающий чайник с кипятком, кувшин молока, чайничек со свежезаваренным «Английским завтраком». Дэмьен уже варил кому-то кофе; Джемма была горячая, видимо, Изерли варил кофе себе рано утром, когда все спали; сколько таких утр у Изерли за спиной – когда все спят.

– Может быть, молитву прочитает самый младший из братьев, – предложил нунций.

– Зак, – сказал ван Хельсинг. Ну вот, теперь Зак самый младший, подумал Тео, они с Дэмьеном обменялись взглядами; каждый из них был когда-то «самым младшим», замечательное было время, рождественское, день-рожденное… Зак слегка свел брови, сосредотачиваясь, будто перед прыжком в воду, будто выбирая из разных молитв самую цветистую, прочитал – голос его ясный, негромкий, чистый, как белые цветы с капелькой росы в серединке – чуть-чуть дрожал; интересно, подумал Тео, а поверит ли в Христа когда-нибудь Зак или это так и останется сделкой до конца… Зак закончил, поднял глаза, и они сияли, будто у него всё получилось; и Тео стало стыдно; может, их всех и ждут тяжелые времена, а у Зака уже всё позади, и он теперь может наслаждаться – чудесами и историями; они ведь прекрасны в христианстве – такие яркие, такие живые; чем не «Мулен Руж»: цветы, вино, кровь, предательство, оживающие красивые люди…

После завтрака ван Хельсинг показал гостям Рози Кин, то, что в ней работало: душевую, кухню, библиотеку, кабинеты, спальни мальчиков, конюшню, спортзал, комнату для репетиций, в которой Йорик и Грин сыграли и спели «One of us» на двух акустических «Гибсонах», а Визано отлично постучал им на ударных; Тео открыл рот и спросил жестами: «он еще и рингостаррит?», Дэмьен улыбнулся горделиво, будто это Визано был его воспитанником; потом выяснилось, что Визано вообще-то на фортепьяно больше специализируется, а ударные – так, для души; как бокс, стрельба, верховая езда, он еще мастер играть в баскетбол, играл даже за сборную университета; не боялся за пальцы; а потом все опять вернулись в гостиную; и расселись на креслах; в ожидании мессы.

– Что скажете? – прямо спросил ван Хельсинг. Он даже не спросил, возражает ли кто, просто закурил свою виноградную сигарету. Изерли принес ему пепельницу; ван Хельсинг поставил ее на коленку.

– Их так мало, – ответил епископ.

– Ну, их и не должно быть много. Они должны быть там, где нужно, и делать то, что нужно.

– Значит, это всё-таки заговор, – констатировал нунций.

– Конечно. Я разнесу эту вашу Церковь к чертям.

– То есть все мы никуда не годимся? Иоанн Павел Второй, сестра Тереза Мартен – мы все устарели… только в этом дело?

– Да. Во всем. Церковь сейчас – чистое самопожертвование, никакой великой идеи в этом нет – нет ни добра, ни зла; отказываясь признать за норму прямые грехи, мы выглядим всего лишь старомодными. А я хочу вернуть их жить в средние века.

– Вы ультраправый, ван Хельсинг.

– Я человек с оружием. Конечно, я ультраправый. Только ультраправые готовы сражаться за свои идеи, все остальные отрицают или порицают войну.

– Вы готовите их к войне?

– Каждый день.

– Но никто уже не требует сражаться за Христа.

– Христос требует. Каролюс умер на этой войне. Вам ли не знать… – и в гостиной воцарилось молчание, и было слышно, как трещит сигарета ван Хельсинга; мальчики все подняли головы; нунций смотрел на ван Хельсинга печально. И Тео понял, что у них нет врагов – просто есть тайны и прошлое, такие темные, такие глубокие, что это как вода под кораблем – гляди, не гляди, а только собственное отражение, как драгоценная мозаика.

– Ну, вам виднее, ван Хельсинг, – и нунций вздохнул, будто отпустил чью-то руку или дневник кинул в горящий камин – и кто-то взглянул на часы, и сказал: «пора».

Месса Тео не впечатлила; они все еле влезли в их маленькую часовню – отслужить ее на пляже гостям никто не предлагал – идти или даже ехать километр, а потом стоять на мокром песке – слишком старенькие они были; мальчик только сейчас заценил отличную физическую форму отца Дерека; Шон Коннери точь-в-точь; потом гости уехали, благословив их, подарив каждому по дорожной Библии в роскошном кожаном с золотым тиснением переплете; и жизнь Братства вошла в обычное расписание: занятия, фильмы, книги, стрельба по бутылкам, купания на конях. Лето было по Брэдбери – золотое, душистое; все ходили в белых поло и клетчатых шортах. По ночам устраивались пикники на пляже; в начале июля предсказали полное лунное затмение, погода была отличная, и Братство радостно его наблюдало во всем торжестве; и Тео поймал себя на том, что он восхитительно спокоен; так только после сильной боли бывает – лежишь на чистой постели, занавеска развевается в солнце, и тебе так сладко.

– Это плохо? – спросил он однажды у Дэмьена; они сидели в библиотеке и готовили лекцию по проклятущему святому Себастьяну; на днях тут все начали спорить, покидались словами, прямо как в игре Зака – «тема за обедом» – по поводу гомосексуализма и сексуальности вообще культовых христианских персонажей; Марии Магдалины, непорочного зачатия; и Дэмьен пообещал всё-всё про секс в религии рассказать.

– Что?

– Что я спокоен? Я будто обрел ее – вечность…

– Вечность?

– Я всё время трясся за свою жизнь, за свой путь, мне всё казалось, что я сворачиваю не туда, учусь не там, читаю не то, живу не с теми людьми, занимаюсь не тем, хотя всё это было клево, классно, круто; но будто я нес кольцо в Мордор, но по пути мне отшибло память, и я живу обычной хоббитской жизнью, и только по ночам нечто гложет меня, уничтожает; и ни один врач не обращает внимание на кольцо, пожимает плечами…

– А теперь?

– Теперь я в порядке. Но ведь спокойствие – это плохо – традиционная точка зрения. Это будто ты остановился и никуда не идешь, зарастаешь ряской.

– А ты сам что скажешь?

– Ну, Дэмьен, помоги, что ты как психоаналитик: а что Вы скажете…

– Что ты обрел, Тео? Спокойствие – это ведь не покой, это…

– Счастье. Я счастлив.

– Ты обрел…

– Друга.

– А еще?

– Ну, подскажи.

– Эх, нет. Если бы это было то, ты бы назвал сам…

– Я знаю, что ты хочешь услышать от меня… но я пока не готов… Дай мне пару дней. Или пару лет. Однажды я скажу именно это…

– Я верю в тебя, Тео, – и Дэмьен одарил Тео такой улыбкой – тысячи крошечных радуг были в ней, розовых вишневых лепестков, и Тео чуть было не крикнул: «Да, я обрел Его… Бога!» – но пока Тео был Тео – красивый надменный мальчик в рубашке от Барберри, он пока стеснялся; пока это был секрет.

И этот день наступил – двадцать девятое июня – день рождения святого Каролюса; опять вся часовня была в красных флагах и в цветах; маленький розарий разросся наперекор всем справочникам: «в первый год не ждите ничего особенного, розы приживаются и дают множественные цветки только на третий, как правило, год жизни» – казалось, здесь уже когда-то был розарий, и теперь память о нем давала силы новому; и свежих цветов хватало на букеты на стол в столовую и в часовню на алтарь каждые три дня; сад Тео так никому из Братства, кроме Грина, не показывал; куст «Святого Каролюса» распустился позавчера; Тео всю ночь его караулил первый бутон – боялся, вдруг его инопланетяне похитят или еще чего случится; сидел закутанный в плед, пил из тамблера горячий черный чай с коньяком и лимоном – ночи к утру остывали; и Тео задремал; и когда проснулся – распустившийся бутон смотрел прямо ему в глаза – такой пронзительно ароматный и красивый: нежно-нежно-розовый, оттенка рассвета, с белыми кончиками, прозрачными почти, и ярко-красной, будто капля крови, сердцевиной – что-то средневеково-сказочное было в этом цветке – Тео подумал о Роланде и о культе прекрасной Дамы; и поднял глаза к небу – там творилось то же самое – розовое, белое, алое; «И разве то зовете вы душой, что в вас звенит так тонко и неровно, чтоб смолкнуть, как бубенчик шутовской?.. Что славы ждет с протянутой рукой?.. Что смерть приемлет в тусклой мгле часовни? Душа ли это? А я гляжу в ночи на майский цвет, во мне как будто вечности частица стремится вдаль, в круговорот планет, она трепещет, и кричит им вслед, и рвётся к ним, и хочет с ними слиться… Душа вся в этом…» – подарил цветку кусочек Рильке Тео; и в полном восторге понесся на кухню, где Изерли уже, полусонный, варил себе кофе в трогательной пижаме – молочно-бежевой, в коричневый крупный горошек; «Изерли, ты готов?» «К чему?» «Мой сад… он готов…»; Изерли посыпал кофе корицей из мельнички и отпил; «а ты готов? открыть его? ты так его хранил… будто стихи писал в стол» «ну, почти… надеюсь, эти стихи гениальные» «Сейчас?» Тео замотал головой – «неет… все-таки не готов… послезавтра» Изерли кивнул – дату все помнили, готовили друг другу маленькие подарки – всё-таки они из Братства Розы, Ордена Святого Каролюса. И вот – Тео встал даже раньше Изерли, сидел на холодной кухне, грыз ногти, курил сигареты; «ты уже здесь? а чего Джемму не включил?» Изерли опять в пижаме, бледно-голубой, в тонкую серебристо-белую полоску, нью-йоркская классика; «нуу… я думал, только ты имеешь право её включать» «ну конечно… умрите тут все без кофе…». Они ждали, пока Джемма согреется, наберет воду; Изерли взял сигарету из пачки Тео; рассматривал его без улыбки: как он вырос, как изменился за эти полгода – волосы выгорели, стричься стал короче – к ним приезжал парикмахер из городка, очень хороший, стильный, манерный мальчик Саша; и Тео нарисовал ему себя «в идеале», чтобы Саше было понятно, что он хочет, Саша выпросил потом рисунок; черная рубашка с коротким рукавом с разноцветными пуговицами, подкатанные темно-синие джинсы, черные кеды с полосатыми носками; все тот же Тео – никто не утрачивает себя – они нужны Братству такие, какие есть – лишь становятся счастливее или несчастнее – Тео стал счастливее… «Что хочешь на завтрак?» – Тео вскинул ресницы – «не знаю… да ты же гений, сделай что-нибудь из яиц и помидоров…» «нет, это мой подарок – каждому его любимая еда; все, правда, сразу какао захотели» «ой… я тоже хочу какао… и что-нибудь из грибов и ветчину…и американские блинчики с топленым маслом и медом…».

– Ну, Тео, мы все жаждем зрелища, – сказал Роб, расправившись со своим любимым завтраком: омлетом, горкой жареного бекона, овсянкой с фруктами и корицей и тоже блинчиками – только с черничным джемом; потянулся. – Где наш сад? Немыслимо просто, что он полгода бегал с землей под ногтями, но никто пока так и не видел, где он его прячет? Или он его передвигает каждую ночь? Как арабские джинны…

Тео посмотрел на ван Хельсинга – тот в кои-то веки завтракал с ними – что он скажет – есть ли час официального празднества – тот развел руками; ван Хельсинг ел очень простой завтрак – апельсиновый сок, белый хлеб с маслом, вареное яйцо, йогурт, яблоко – как девчонка какая-то; не то, что отец Дерек – у того был мясной рулет, жареные помидоры, фаршированный перец, сыр, паштет из гусиной печенки, ванильное мороженое с горячей карамелью; Дилан поглощал хлопья с молоком и малиновым джемом, безбожно хлюпая; Женя наслаждался яйцами пашот с белым соусом с зеленью и кучей сосисок, и шоколадным кексом; у Изерли любимой едой оказался горячий сэндвич с салями и шарлотка; у Грина – «бургер Элвиса» и кусок шоколадного торта «Захер» – «ужасно вредная еда, так что я ее не ем почти, только на гастролях, когда энергии сгорает немеренно, но когда Изерли спросил, я не устоял»; Дэмьен любил омлет с помидорами и тоже ветчину, и тоже блинчики, с кленовым сиропом; Зак ел – «что-то некошерное» съязвил Роб – и все вздохнули с облегчением – так и общаться начнут – и даже подружатся – почти полный английский завтрак – «меня так Соня, наша домработница кормила, она раньше в огромном поместье в Йоркшире служила»: яичницу, фасоль в томатном соусе, кровяную колбасу, бекон, помидоры, грибы; Артур, как ван Хельсинг и Дилан, ел что-то обычное – видимо, он постеснялся, или просто не знал другого – хлопья с медом, бананы, яблоки, персиковый сок, немного сыра и бекона; «а что любит Ричи?» не удержался, помогая готовить для всех, Тео – «а ничего, он сказал, что дам, тому он и будет рад, он вообще в еде ничего не смыслит… я тут пытался его научить готовить омлет хотя бы…» – Изерли засмеялся – и Тео подумал: это дружба на века, та самая, из «Касабланки»… Ричи задумчиво рассматривал еду на тарелке, «это твое любимое?», Изерли толкнул его в затылок, Ричи хмыкнул и начал есть – это была какая-то божественная мясная запеканка с сыром и грибами в сливочном соусе, и миндальный торт с клубникой.

– Ну… наверное, можно и сейчас. Утренний сад в росе и всё такое… но там полно и вечерних сюрпризов – есть розы, которые источают аромат только ночью, а еще там… иллюминация…

Все засвистели, захлопали; помогли Изерли все убрать, построились на тропинке возле скамейки Изерли – от нее шла ровная дорожка, из розовых и белых камешков, Тео натаскал их с пляжа, по краям горшки с анютиными глазками, фиалками, душистыми травами. Тео повел их – и они шли в тишине, будто он вел их не по заброшенному парку Рози Кин, а по дремучему лесу, в самое сердце, где башня колдуньи, и сейчас им предстоит запомнить дорогу, а потом сражаться за свою любовь, за свою душу.

– Ну?

– Это так красиво, Тео, с ума сойти можно, – первым сказал Йорик – сад кружился вокруг них, словно винтовая лестница, поднимался выше, как маяк, и на каждом уровне разыгрывался свой маленький спектакль, своя «Буря», свой «Влюбленный Шекспир». – Тебе наверняка помогали эльфы… гномы… все феи-крестные мира…

– Не, только мама советами, Изерли тряпками-тяпками-перчатками, и Грин – уже украшать. Он всё равно же его видел – ну, как он всё видит… Вечером можно устроить здесь пикник – над всем садом натянута сетка с новогодними гирляндами – пара сотен разноцветных лампочек – мы с Грином проверяли, все рабочие, – это фантастически, лучшее будущее рождественское шоу.

– А это и есть тот самый сорт «Святой Каролюс»? – спросил ван Хельсинг, наклоняясь понюхать. – Я о нем много слышал, но не видел никогда, хотя у меня много знакомых увлекается розами, имеют розарии…

– Он не так давно появился, только в прошлом году, мне прислала мама, – никто, даже мама, не узнают, что присланный мамой росток умер еще в дороге, и сейчас вымахал ван Хельсингу почти по пояс куст, который однажды ночью под дверь поставил совсем крошечным в чайной кружке с водой Визано.

– Он так сильно пахнет… будто духами… – ван Хельсинг разговаривал медленно, будто был не здесь совсем, будто у него болела сильно голова; Тео помнил его таким, будто гроза скапливалась где-то в море, может, пройдет мимо…

– У него по правде свой такой сильный аромат… это большая редкость…

Ван Хельсинг улыбнулся – и Тео отпустило.

– Это роскошный сад, Тео, я поздравляю тебя… Как там у твоего любимого Рильке: «И все они наполнены собою, ибо наполненность собою значит: весь внешний мир, и дождь, и грусть, и ветер, весны раздумье, бегство и тревогу, и зов судьбы, и мрак земли вечерней, взлет облаков и их преображенье, и дальних звезд туманное дыханье – всё горсточкой в себе сосредоточить. И вот оно лежит в раскрытых розах»…

– О, спасибо, сэр! А еще мне пришла в голову мысль в духе серебряного века – пусть у каждого брата будет жить в келье в горшке своя роза… Сейчас все могут выбрать себе по розе, я отсажу в горшочки; её можно будет потом забрать с собой из Братства… как память…

– Тео, у меня даже кактусы гибнут.

– Это потому что тебе всё равно, ты не думаешь, что они живые… а роза – она будет стоять у тебя и благоухать, и никогда не даст тебе забыть о себе…

– Ну, вместо Дамы сердца… как у Маленького принца…

Все разбрелись по саду, наслаждаясь; и выбирая; Тео почему-то предполагал, что все захотят «Святого Каролюса» – но выбирали что-то простое: белую, красную; Тео всё записал, только ван Хельсинг не выбрал; «о, Тео, ты что… отец Дерек любит цветы… а я… мне что дети, что цветы, что животные – мне по статусу нельзя, у меня нет дома»; ушел к себе; Тео так расстроился, что не подарил ван Хельсингу ничего; и вдруг вспомнил о своем рисунке – портрете Каролюса; с которого всё началось; он побежал в келью, снял его со стены – он даже забыл о нем – его быстро закрыли другие рисунки, вырезки, заметки, которые залезали друг на друга, будто мальчишки на ледяной горке; снял – рисунок всё так же был хорош, спустя год; тонкие точные линии, цвет; Тео постоял минуту, потом решительно направился к кабинету ван Хельсинга, постучал.

– Да?

– Можно, сэр?

– А, это ты, Тео… что-то срочное?

– Нет, сэр, но я быстро…

– Ну, входи.

Тео вошел. Вот он, Каролюс, всегда юный, как Джеймс Дин. В воздухе висел дым – ван Хельсинг скурил уже полпачки; окно было закрыто; будто он предавался отчаянию.

– Сэр… ммм… однажды мне приснился святой Каролюс, он обернулся, и глаза его были как звезды… история моя тогда уже началась… но я горжусь, что видел его хотя бы во сне… я, знаете, рисую всё время, и нарисовал его, чтобы не забыть… он был самым красивым, что я видел в жизни… я знаю, есть рассветы и закаты, и Моне и Вермеер, и розы, и море… но он самое красивое, что я видел… и вот, сэр… можно я Вам подарю? Просто он маленький – рисунок – у Вас наверняка есть фотография, но портрет – это так по-настоящему, так старомодно, как рок-баллады… про тотальное затмение в сердце… Вы как-то сказали, что больше всего на свете Вы любите смотреть на его портрет…

Тео положил рисунок на огромный стол. Ван Хельсинг подвинул рисунок к себе, улыбнулся.

– Да, потрясающий набросок. Ты точно не хочешь его оставить у себя?

– Нет, сэр… нет, если не хотите…

Ван Хельсинг засмеялся, накрыл рисунок ладонью.

– Хочу, хочу, спасибо, Тео.

– А Вы придете к нам вечером в сад на пикник?

– Святое дело. Сто лет не видел такого шикарного сада. Такого продуманного: будто бы заброшенного и ухоженного притом ювелирно… ты точно не хочешь этим на жизнь зарабатывать?

– Я подумаю, сэр.

– Тео, блин, я пошутил. Ты в цепких когтях католической церкви…

– О, слава Богу, а то я уже решил, что Вы серьезно…

– Проваливай.

Тео выскочил из кабинета; «блин, как же они похожи с Макфадьеном; чувствуешь себя комичным персонажем из Диккенса, Каттлем или Панксом какими-нибудь»; и побежал обратно в сад – это был его праздник, открытие выставки, премьера фильма… Ван Хельсинг же медленно убрал руку с рисунка – портрет, который висел напротив, был очень хорош, но в рисунке Тео было то самое – мгновение – когда люди видели Каролюса, они умолкали, восхищенные, не красотой его даже, а вот этим светом звезд, который он нес в себе; в это мгновение люди переставали быть плохими – не то, чтобы они менялись, просто они вдруг видели Бога, которого, думали, нет… потом они, наверное, забывали про красивого молодого священника со звездами в глазах, розами на губах… но ван Хельсинг не верил в это – как можно забыть такое?

– Я так скучаю, Дюран, – сказал он. – Я так скучаю…

Сжал руку, всю в мелках от рисунка, в кулак и заплакал.

Руанский собор ночью

Дэмьен встал рано-рано, в четыре утра; поезд был в шесть; обычно он вставал в шесть, в семь утра была месса для всего университета – противное время суток, Тео всё время ворчал, что в семь утра его тошнит, такое это неравновесное время, вставать нужно только в равновесие стрелок – шесть, девять, двенадцать, три – Дэмьен был уже после пробежки, после душа, а Тео вылазил из-под одеяла и ворчал до обеда – вообще, Тео явно был «совой», но что делать – месса была в семь; он мог лечь в полпятого, а в семь стоять на это самой мессе, зевать в локоть широкого растянутого серого, грубой вязки, свитера, натянутого прямо поверх пижамы – какой-нибудь клетчатой, белой с серым, зеленым, синим и красным; потом прямо в этом же наряде идти на завтрак, тоже для всего университета – кроме студентов, не проживающих в общежитии; на занятия, правда, Тео переодевался, принимал душ, застревал на выборе одежды; и опаздывал – всегда – на первую пару, его уже даже не выгоняли, привыкли; держали для него место с краю в первом ряду; не сюда, это место Адорно; опять вы, Адорно, ну быстрее, садитесь, включайтесь; он садился и доставал тетради, волосы мокрые, капают на стол; и сразу же опять тихо рисовал, если не нужно было писать вот прямо сейчас и много, – то, над чем работал ночью. В университете Тео вернулся к профессии комиксиста, зарабатывал этим хорошие деньги, хотя оба они, Дэмьен и Тео, получили стипендию в Католическом университете в Нотернборо и жили в общежитии; денег со стипендии, в общем, хватало на благоразумное «всё», но Тео вдруг будто прорвало – после лет рисовальной тишины в Братстве Розы, когда он переквалифицировался в садовника, и получал массу удовольствия от своего сада; который передал потом новому брату Розы – Луи де Лоро, Луи сам вызвался смотреть за садом, у его кузины был магазин цветов, и он подрабатывал у неё школьником, и дома держал полный подоконник растений; хотя наставником Тео был у совсем другого мальчика, у Чарли Ле Бона, рыжего рок-музыканта, актера; «у тебя сразу два ученика» – завидовал ему Дэмьен, сам он не стал наставником, не успел, уехал в университет на год раньше Тео; хотя часто фантазировал на тему, каким он был бы «чудесным, мудрым, интересным»; Луи постоянно писал теперь Тео, спрашивал про всякие садоводческие тонкости; Тео подробно отвечал, рассматривал фотографии, но не более того; кроме двух роз – его и Дэмьена – не завел больше цветов; и оранжереи, зимние сады, огород университета его не интересовали; он рисовал и рисовал; ему поступали предложения от разных издательств, но он предпочитал статус независимого художника; рисовал по сценариям, которые выбирал из присланных по почте; постоянного контракта у него не было – да и нельзя было, Тео пока учился в университете; хотя подрабатывать никто не запрещал. «Пока ты будешь в Асвиле, я тебе комикс нарисую, буду присылать по частям, что-нибудь в стиле «Города грехов», но без жести, нуар какой-нибудь нежный, в твоем стиле» – сказал Тео вчера за ужином; спаржа по-фламандски, мидии с картофелем фри, томаты с креветками и майонезом, запеченная рыба, неизменные вафли с миллионом наполнителей, но все всё равно берут либо с медом, либо с шоколадом, и медовый кекс с пряностями; пятница, постный день. «А письма писать не будешь? как у тебя дела, всё такое; маме же ты пишешь» – «Да я ей скукоту всякую пишу, ты же знаешь…» – «И мне пиши скукоту, ты знаешь, я люблю всё скучное – погоду, расписания, меню, списки покупок» – «А комикс не хочешь?» – Дэмьен не хотел комикс, он побаивался комиксов Тео, они были очень красивые, полны деталей, викторианский стимпанк такой головокружительный, но… вызывающие, страстные, беспокойные, беспокоящие – «разврат» назвал их Ричи, когда был последний раз в гостях – заехал в Университет по делам, и зашел навестить Дэмьена, Дэмьен показал ему последний комикс Тео, а Ричи сказал «разврат» – и кинул в горящий камин книгу, и Дэмьен вскрикнул и полез спасать, и спас, выкинул дымящуюся книгу на пол и дул на обожженные пальцы, а Тео усмехнулся только – но Дэмьен не знал, какое слово найти – хотя подбор слов был его работой – ему казалось, что когда Тео рисует, он его теряет; Церковь теряет Тео. «Хочу, конечно; мой личный комикс от Тео Адорно; не продам, даже когда обнищаю» – Тео посмотрел на него внимательно, опять усмехнулся – как-то он умел улыбаться на одну сторону, будто улыбается и всё знает при этом; все твои секреты; девушкам он очень нравился – девушек в Университете училось немного, в последние шесть лет Католический университет, не скрывая, бойкотировал девушек на вступительных экзаменах; еще на факультеты живописи, на искусствоведческий, на юридический, на журналистику, на филологический, на музыкальный куда ни шло, – но на философский, богословский и точных наук их уже не пускали, – но тем, что были, Тео нравился; а вот парням нет – Тео был насмешлив и замкнут, как человек, который пишет роман-дневник обо всех своих знакомых, эдакие «Жестокие игры», и одевался он радикально элегантно, чтобы озадачивать людей, как Том Вулф. Даже в темноте видно было свежие рисунки на столе у Тео – видно, он сидел над ними ночью, пока Дэмьен спал; может быть, это уже этот комикс – нежный нуар; боже, как много всего у него в голове; вся стена над столом Тео была в набросках – когда он работал над комиксом, делал себе целое панно – портреты главных героев, схему сюжета, раскадровки, пейзажи, натюрморты; смотреть на это можно было часами, пытаясь угадать, про что же будет книга; «ты тоже так делаешь, только у тебя буковки» – Дэмьен тоже вешал над столом все написанные листы, чтобы видеть текст работы полностью, чтобы ничего не потерять; довольно быстро они переставали влезать, только если на потолок, и Тео ему купил в своем любимом суперраспрекрасном канцелярском магазине специальные кармашки-органайзеры из прозрачного разноцветного пластика, которые вешались на стену, в красный он помещал то, что срочно проглядеть, поправить, в синий то, что уже всё, написано отлично, в зеленый – то, что может пригодиться в работе, цитаты, список литературы, иллюстрации, фотографии, в желтый – дневник, в фиолетовый – то, что потом напишет, заметки на будущее, планы и мечты, только в оранжевый кармашек он не придумал, что складывать, и Тео ему туда бросал конфеты, листья с улицы красивые, картинки из журналов, флэшку с музыкой – кармашек для приятностей. Сейчас кармашки были пустыми, кроме кармашка с приятностями – в нем он оставил всяких штук Тео – тоже музыку, пару открыток, стихотворение Превера, пачку коричного печенья – остальное Дэмьен всё убрал в стол и коробки; его не будет полгода – полгода на написание докторской и на разгребание-систематизацию библиотеки Асвильского Собора – на что ему выделили дополнительную стипендию, и командировку; его кровать в комнате и место в библиотеке Университета будут ждать его. «Тебя проводить?» «Не знаю» «Ладно, не буду… хотя я люблю поезда… ты любишь быть один рано утром» – и это правда, Дэмьен вставал на час раньше перед мессой, чтобы побыть одному – побегать, постоять в душе, одеться, помолиться; прочувствовать этот мир, этот день – утром он был как запах моря – острый, свежий; потом просыпался Тео, и они шли на мессу, и потом месса, и потом общий завтрак – и день уже терялся во множестве других дней, сгорал в солнечном свете. Дэмьен вылез из пижамы, надел футболку, толстовку – черные, с университетской символикой – удлиненным золотым крестом, темно-синие шорты, полосатые носки – лавандово-бело-синие и черные кеды – взял плеер; бегал он по полчаса – на аллеях Университета стояли разметки с километражом – столбики с цифрами; за полчаса он пробегал где-то пять километров; а больше-быстрее – спросил Ричи – а зачем, я же не спортсмен, а книжник – ну да, это точно – Дэмьен скрыл, что уже не раз пытался пробежать быстрее свои пять километров, но чуть не умер; а больше бегать ему было лень; принял душ, побрился; тихо-тихо собрался – одежду он заранее, вечером, сложил у кровати: белая рубашка, клетчатая бабочка – красная с коричневым и черным, классический тартан, трикотажный жилет темно-бордового цвета, горчичные брюки, темно-коричневые ботинки, и синее пальто-дафлкот – стиль «юный профессор, доктор Как» называл его стиль Тео; сумка уже тоже стояла у входа – коричневая, с потертым золотом, от «Луи Виттона»; еще на первом курсе страстный любитель путешествий Тео убедил Дэмьена купить шикарную сумку для путешествий, на колесиках, с ручкой фиксирующей, всё как нужно, и Дэмьен ни разу не пожалел, хотя на сумку ушли его стипендиальные деньги на месяц; и роза рядом – в специальном пакете для перевозки, из плотных темно-коричневых бумаги и картона с ручкой. Все остальные вещи стояли в коробках – они с Тео обмотали их разноцветными скотчами, и Тео ждал, когда Дэмьен напишет ему адрес, чтобы отправить – немного, самые любимые и необходимые вещи, дневник, и книг немного. Тео не шевельнулся, пока Дэмьен передвигался по комнате – Дэмьен даже заподозрил, что Тео притворяется, не спит, а просто лежит, не мешает, а потом встанет, закурит, откроет окно и будет смотреть ему вслед; но перед выходом не удержался – наклонился, уже в пальто, в ботинках – Тео действительно спал, повернувшись лицом к стене – в сумеречном свете персонаж из собственных нуаров – черноволосый, белокожий, мальчик-Белоснежка, будто убитый, рот приоткрыт, тени от ресниц, острые скулы, линии носа и губ безжалостно-безупречны, как диалоги Платона; и пахло от Тео его чудесным запахом – корицы, ванили, яблочного пирога; будто он был святой какой; святой кленовых лесов. «Пока, Тео» – Дэмьен коснулся манжеты пижамы; переложил со стола на подушку первую открытку – они договорились, что Дэмьен каждый день будет присылать ему открытку – итого за полгода сто восемьдесят четыре открытки, с этой – сто восемьдесят пять – с изображением Собора – Дэмьен купил ее давно, на какой-то уличной распродаже, отпечаток со старинной гравюры, века восемнадцатого, «Хорошего дня. Не проспи. Дэмьен» на задней стороне, и ушел.

Позавтракал он в здании университетского вокзала – Университет был отдельным городом внутри города Нотернборо; поэтому у него был свой вокзал – старинный, в мавританском стиле, побеленный, весь в башенках, и множестве огромных стрельчатых окон вдоль перрона – поезд въезжал внутрь, под крышу вокзала, и эти окна тянулись и тянулись, и казалось, будто едешь сквозь какой-то сказочный туннель, что-то из Гарри Поттера; Дэмьен обожал вокзал, иногда просто приходил на него смотреть, когда гулял, и иногда заходил в кафе внутри вокзала, выдержанное в стиле арт-деко: красное дерево, бархат, пейзажи на стенах, диванчики, белый фарфор, старинные студенческие фотографии на стенах; пил кофе, слушая объявления; и сейчас было так же хорошо – только теперь он еще и куда-то едет; он свой, он здесь по праву. Он заказал капучино – Дэмьен обожал капучино, купил роман «Годы капучино» Сью Таунсенд только из-за названия, потом уже докупил остальные дневники Адриана Моула – и горячие вафли с медом – за четыре года горячие вафли в Нотернборо, на треть фламадском, треть французском, треть немецком городе, стали чем-то не просто родным, а топливом; потом стоял на перроне, скучал, строго за всеми этими запрещающими линиями – молочного и красного цвета; и вправду боялся упасть на рельсы; не высоты, а нарочитых киношных опасностей, подстерегавших повсюду – черно-юморных совпадений; это, наверное, всё из-за сериала «Мертвые как я» – они однажды его с Тео посмотрели в режиме нон-стопа за неделю; чуть с ума не сошли; смеялись ужасно; или «Пунктов назначения», которые они тоже однажды посмотрели все за ночь, и тоже смеялись, как обкуренные – от страха; теперь вот Дэмьен иногда, что-то рассматривая опасное, придумывал и моделировал нелепые смерти; и Тео признавался, что тоже. Поезд приходил ровно в шесть; Дэмьен надеялся, что через полчаса кто-нибудь разбудит Тео на мессу; можно сходить и на вечернюю – как брату Розы ему полагается побывать на одной мессе в день – но тогда он проспит всё – и лекцию первую, в восемь пятнадцать, и вторую, – вообще, проспит до обеда; на первую лекцию преподаватели разрешали им приносить кофе, и пахло в лекционной чудесно; по всему периметру парка Университета стояли уличные ларьки, продающие кофе навынос, и с кофе приходили все; и преподаватели тоже… теперь я всё время буду думать о том, что сейчас делает Тео; ну, или первое время… Дэмьен стал думать, кому позвонить из соседей, чтобы разбудил или проверил, проснулся ли Тео. На перроне в такую рань стоял еще старый священник; в самой простой сутане, куртке – английской, для рыбалок, теплой, с огромным стягивающимся капюшоном, с множеством карманов – для бутербродов и наживки; он был такой маленький, уютный, этот священник; он с удовольствием рассматривал Дэмьена.

– Далеко едете? – наконец, не выдержал священник, когда они оказались рядом, прошагиваясь; Дэмьен убрал телефон – всё равно звонить еще было рано.

– До конца.

– О… Далеко. Поспать успеете, – Дэмьен улыбнулся. – Но как-то не в сезон путешествуете. Вы же вроде студент и должны скоро быть на лекциях. Что-то случилось? Можно полюбопытствовать, я же старше Вас. И по чину мне положено за Вас беспокоиться.

– Можно, конечно, – тем более, что Вы не маньяк, Вы мне нравитесь, чуть не сказал Дэмьен, но священник, видимо, понял, обволок его доброжелательностью. – Я уже закончил университет. Я пишу докторскую и вот еду за материалом. Пишу о Соборе.

– Докторскую? Да ну. Невероятно. Я б Вам даже магистра не дал… Сколько Вам лет?

– Девятнадцать.

– Магистр богословия в девятнадцать лет?

– Искусствоведения.

– Потрясающе. И кем будете? Ректором в двадцать пять?

– О, нет, зачем, нынешний ректор всех вполне устраивает. Не знаю, может, библиотекарем, когда вернусь в университет. Я еду стажироваться в библиотеку при Соборе – там скопилось много документов, в том числе и старинных, по Собору, им нужна помощь в систематизации, вот я и вызвался быть сразу и библиотекарем до появления постоянного, и вести исследование. А, может, буду преподавателем, младшим, лекции буду читать, такие, самые ранние, в восемь пятнадцать утра, сразу после завтрака – у нас в семь месса, потом завтрак, и потом сразу лекции, чтоб все опаздывали, прибегали с кофе, с мокрой головой, и потом дремали; такие, замороченные, всё по средним векам и по постмодернизму, а потом принимать экзамены и наслаждаться непреходящей тупостью молодежи…

– Гм… нравится власть над людьми?

– Над умами.

Священник разглядывал Дэмьена до мельчайших подробностей, но не неприятно, а будто соскучился.

– Вы брат Розы?

– Да, – Дэмьен не стал спрашивать, откуда знает этот священник про братьев Розы – они же засекречены вроде, но при этом по Церкви про них только что анекдоты не рассказывают.

– О, – священник улыбнулся еще раз. Он был замечательный-замечательный – веселые морщинки у глаз и губ, карие глаза, очень ясные, и пахло от него гренками и ландышами – вкусным и свежестью; Бильбо Бэггинс до обретения кольца; только трубки ему не хватало. Он протянул руку, вытащил из рукава своей куртки-перины, – отец Уильям Макнейл. Я здесь проездом. Давно хотел посмотреть на Католический университет. Возрождение традиций, антитолерантность, защита христианства и всё такое. А потом еду в отпуск. Буду сидеть в лодке, удить мелочь и читать самые последние детективы.

– Дэмьен Оуэн, я пока без сана, – рука у старого священника была теплая и мягкая, такая надежная, как фланелевая пижама.

– Дэмьен… после фильмов «Знамение» и «Изгоняющий дьявола» детей так просто Дэмьенами не называют. И всё же, надеюсь, что в честь Дамиана де Вёстера?

– Надеюсь, что да, – ответил Дэмьен.

– «Как бы мне хотелось, чтобы меня звали Дэмьен! Это имя священника, который посвятил свою жизнь прокаженным острова Молокай. В конце концов, он сам заболел. Прекрасное имя. Я считаю, что если бы меня звали Дэмьен, я даже согласился бы на фамилию Глютц», – отец Уильям веселился.

Дэмьен покраснел. Он не узнал цитаты.

– Меня так назвала бабушка. Родители погибли, когда мне было восемь дней, и они еще не придумали мне имя, меня еще даже не крестили.

Отец Уильям посмотрел на мальчика внимательнее.

– Кажется, я даже помню… Натаниэль и Розалинда Оуэн. Взрыв в храме Святого Людовика. Я помню каждое имя из списка, так долго мы над ним сидели. А вы знаете, что ван Хельсинг и Каролюс-Дюран познакомились на войне, объявленной после взрыва храма Святого Людовика?

– Войне? – Дэмьена будто подхватило сильным ветром; он не ожидал вдруг по колено провалиться в разговоры о столь далеких и близких событиях.

– Ну, мы называли это тайный крестовый поход… это и был крестовый поход. Самый настоящий Крестовый поход, только не за Граалем, за священной кровью, а просто за кровью – врагов – кровью за кровь, старое-доброе «око за око»… В газетах же ничего не было; это мы умеем. Зачем зря теологически тревожить людей? Впрочем, вы это всё, наверное, знаете… Или я вас растревожил? А хотел пошутить, из зависти. Я бы действительно согласился на фамилию Глютц. Ну, вы не угадали? Это же из «Изгоняющего дьявола», из книжки.

– Отец Дэмьен Глютц, – Дэмьен хотел продолжения, подробностей, но понял, что это всё, надо поддерживать обычную светскую попутчиковую пинг-понг беседу. – Даа… что-то протестантское; телевизионный проповедник. Пройдоха-проповедник. Пел бы песни под гитару, говорил на многих языках…

Они засмеялись. На перрон, пока они разговаривали, до поезда оставалось уже пять минут, вышли из вокзала еще двое: мужчина в роскошном деловом костюме, плаще аля Ален Делон в «Самурае», под винтаж, с кожаным портфелем и «Верту» в руке, эдакий мистер Смит, и девушка; девушек среди студенток и вправду было очень немного; даже среди преподавательского состава женщины были не желательны; но физрук у Тео и Дэмьена, например, была женщина, и они все ее боялись – бывшая чемпионка по тяжелой атлетике, редкая язва, комментировала все первые неудачи так ядовито-остроумно («Адорно, что с Вами? эстетический припадок или это Вы отжимаетесь так?»), что кто-то из группы стал выкладывать это всё в твиттер, и на него был подписан весь Университет. Эта девушка не была преподавателем – слишком молодая, и не была студенткой – отец Макнейл прав – все студенты должны быть на лекции в восемь пятнадцать, за пропуск лекций парням ничего не было, кроме выговоров, а вот девушек могли и исключить; она была будто из посетителей-родственников – в лиловато-розовом пальто, тонкая, еле слышная, как мелодия за стеной, светловолосая, красивая – Дэмьен не особо разбирался в девчачьей красоте, в живой; в киношной – это да; но девушка на перроне была именно что классически красивая, высокомерно так – как модель с фотосессии Burberry или Prada; и она, и мужчина в плаще и с «Верту» посмотрели на священника и мальчика с любопытством. Но это они были здесь гости, а Дэмьен и отец Уильям – дома; потом отец Уильям стал спрашивать про университет – как там всё устроено: общежитие, столовая, прачечная, спортзалы, библиотеки, бассейн, парикмахерская, магазины, посещение родных, расписание, мессы; что за ребята поступают учиться, те, что не по направлению от семинарий и рекомендаций из приходов – в университет была квота на поступление не-католиков, как и на поступление девушек; его интересовало практически всё. Дэмьен рассказал, что почти все знакомые Дэмьену не-католики, чудом прорвавшиеся в университет, под влиянием внутреннего распорядка сего учебного заведения – посты, праздники, мессы, приезды Папы, кардиналов, не церковных, но интересных знаменитостей вроде писателей, актеров, режиссеров, политиков – знаменитых католиков, от общей специфики обучения, – перешли курсе на третьем-четвертом в католицизм, неизбежное решение, редко кому удалось устоять – отца Макнейла порадовала эта статистика. Потом подошел поезд; роскошный, красный; отец Уильям и Дэмьен сели вместе; в поезде не было классов; всё было мягким, темно-красным, и везде подавали кофе, чай и какао, горячие вафли и шоколадные конфеты, предлагали подушки и пледы; «католический поезд» опять сказал «католический» отец Уильям; он выходил через два часа; смотрел еще пару достопримечательностей, каких-то очень личных; а потом уже двигался окончательно на рыбалку; они поговорили даже о здешних горячих вафлях – как они прекрасны; когда же отец Уильям вышел, на Дэмьена сразу рухнуло это «я уехал, я теперь один»; и поля, деревни живописные за окном; и всё же Дэмьен был рад, что ушел пораньше от Тео; что Тео не было на перроне, не было прощания; потому что он уже скучал, так скучал, а Тео бы прыгал по перрону, наслаждаясь каждой секундой ускользающего бытия, умирая от нетерпения, от жажды будущего – вот кто не скучает – Тео – он такой – он бы поменялся местами с Дэмьеном, не задумываясь, Тео обожает путешествовать, менять места, смотреть на мир и слушать себя; но уехал Дэмьен, а Тео остался – как в детской книжке про поросят Тут и Там – Тут всё время сидит дома и наслаждается тем, что есть – весной, летом, Хэллоуином, Рождеством; а Там всё время шлет ему открытки из разных прекрасных мест, и только на Рождество возвращается, спешит сквозь снежную бурю…

Еще издалека, еще даже не подъехав к Асвилю – город был очень красивый, средневековый – город на равнине, у него даже сохранились крепостные стены – в вечереющем небе Дэмьен увидел Его шпили – за несколько километров до вокзала; таким огромным был Собор; вспомнил воспоминания одного из английских летчиков Второй Мировой: «бомбить Его было запрещено строго-настрого, да никто бы и не осмелился уронить бомбу или даже стрелять по противнику рядом с Собором; хотя почти все жилые дома вокруг были уничтожены; помню, как я летел рядом с Ним – меня потрясло, какой Он огромный – мы пролетали не над Ним, а между Ним, будто в стипль-чезе каком-то участвовали…» – Дэмьена тогда очень тронуло, что летчик, человек, в общем-то простой, вдруг пишет Собор – и Нем – с прописных букв; будто сам Собор – Бог; а еще любимого Тео Рильке: «… он так высок, что не вмещается в пределы взгляда, как близость собственного «я» – громада необозримая…».

В последний год учебы темой, мотивом его сердца стал Собор; как и все из Братства, он знал про отца Дэмьена Декампа, первого Брата Розы, – и первого настоятеля Собора; человека, который открыл Собор для служения. Асвиль – город протестантов; на несколько лет католики захватили город и стали сразу строить пафосный собор; дабы утвердиться; потом город переходил из рук в руки; и когда в городе были католики, Собор отстраивался, когда протестанты – стоял заброшенный; когда в городе окончательно утвердились протестанты, Собор просто оставили в том состоянии, которого он достиг – внешне законченный, но полностью пустой внутри. Можно было обставить его внутри «под себя», но протестанты не решились – и он стоял, летел в небо; без людей, мебели, дверей, с разбитыми стеклами – почти четыреста лет. Отец Дэмьен был родом из одной старой гугенотской семьи, мало того – старшим сыном, надеждой всей семьи; что-то с ним случилось подростком: увидел ангела или красивая женщина разбила ему сердце, но он перешел в католицизм; у него начались большие проблемы с родственниками, его лишили всех денег; каким-то образом он познакомился с ван Хельсингом и стал его первым учеником – первым братом Розы. После учебы у ван Хельсинга и принятия сана Ватикан экстравагантно сразу назначил его настоятелем пустого полуразвалившегося Собора в Асвиле. Он вернулся в Асвиль, где все знали его с детства, знали его семью и что он – отверженный. Но отцу Декампу ничего не мешало, он ничего не боялся и ничего не стеснялся – за несколько лет он достроил-восстановил-воскресил Собор и открыл его для служения – впервые Собор стал тем, для чего он и строился – доказательством торжества католической Церкви.

Дэмьен влюбился в Собор как-то сам не зная как, просто его очаровывала эта история пустого колосса в центре Европы, прошедшего все войны, уцелевшего – и пустого; будто бы символ Церкви вообще – уцелела, но пустая; Дэмьен стал собирать всё-всё о Соборе, как девочки-фанатки собирают всё-всё о кумире – рок– или кинозвезде: фотографии, статьи, открытки, стихи, упоминания в литературе, в мемуарах; какой-то модерновый немецкий композитор даже написал, оказывается, оперу, которая пользовалась в свое время умеренной популярностью – любовная драма на фоне религиозных войн, и главный герой погибает на ступенях Собора, и героиня рыдает; он – конечно, протестант, она католичка; как у Мериме; музыка была на самом деле очень хороша, такой поклон в сторону Вагнера; Дэмьен всё время слушал оперу в плеере, нашел пластинку на магазине коллекционеров, перевел себе в mp3; и решил написать о возрождении Собора докторскую – классическую по форме – сначала по образу собора в искусстве и конкретно о Соборе Асвиля, с идеологическим подтекстом между строк; тем более, что о новом Соборе никаких работ научных вообще не было, как это ни странно – архитектура у него была грандиозная, но классическая, а внутри ничего не было – о чем писать… Он написал отцу Декампу, я, мол, Дэмьен Оуэн, брат Розы, хочу написать о Вашем Соборе, и могу помочь, если что, в работе какой, отец Дэмьен прислал ему несколько стремительных теплых коротких ответов в стиле «буду рад видеть, выдам каску, а то от Собора еще иногда куски отваливаются» и предложил даже пожить у него – хотя можно было жить в Соборе, и Дэмьен страстно, пронзительно мечтал об этом, будто уже о сбывшемся, но у отца Дэмьена была своя большая квартира, он жил со старым слугой и парой собак – и очень грустные были у него письма; «я очень одинок, не страдальчески, но бывает…» – у Декампа был помощник, секретарь, некий брат Маттиас Мёльдерс, из писем было ясно, что он ближе всех сейчас к отцу Декампу – но «он вечно где-то пропадает, он из ордена Мартина Турского и весь такой милосердный-милосердный; и где он живет, я даже не знаю, у него есть дормиториум в Соборе, я думаю, у него несколько засекреченных квартир по городу». Загадочный брат Маттиас два раза сам написал Дэмьену – с более точными указаниями, что взять с собой и чем Дэмьен будет полезен Собору; собственно, это он предложил поехать Дэмьену еще и в качестве стажера в библиотеку Собора, разгрести ее; и язвительно посочувствовал, что тот будет жить с отцом Декампом – они писали друг про друга так, будто читали письма друг друга через плечо, – да так, судя по всему, и было – «Маттиас считает, что я невыносим, сажусь на стол и, кроша пепел, мучаю всех своими рефлексиями»; и Дэмьен понял, что с этим Маттиасом придется считаться; он явно очень близок отцу Декампу; это вызвало у него мучительную тревогу – Дэмьен, как настоящий книжник, тяжело сходился с людьми, и если отец Декамп был уже заочно родной – брат Розы, похож, по слухам, на ван Хельсинга, будто его младший брат, то кто такой и какой этот Мёльдерс, было непонятно. В интернете, на фейсбуке брат Маттиас был совсем мальчишка; вроде Дэмьена и Тео; в обычной монашеской сутане молочно-белого – орденского – цвета, с откинутым капюшоном, лицо ясное, с подвижными чертами, юное совсем, и даже, в общем, привлекательное очень; из музыки он любил классический старый английский панк, женский рок – Тори Амос, Аланис Мориссетт, Шанайю Твейн, Шерил Кроу, какую-то тоже классическую классику – Моцарта, Гайдна, Сати; напиши Ричи, посоветовал Тео, когда Дэмьен пожаловался на отсутствие информации; он тебе на него весь картридж изведет; но Дэмьен не стал – Ричи – это уж слишком; всё же жизнь его баловала, все люди на его пути были замечательными…

Поезд остановился; конечная станция – Асвиль; красивый вокзал, большой, полный людей, не то, что станция «Университет»; Дэмьен вышел на перрон; ну, я же всего в двенадцати часах езды от Тео и университета, успокаивал он себя; выскочил из толпы к киоску с открытками. Тео был страшный фанат открыток; вот почему Дэмьен пообещал каждый день слать Тео по одной. Сумка гремела колесиками по булыжной мостовой – в университете у них была разноцветная плитка – малиновая, серая, цвета слоновой кости; а здесь такие древние булыжники; но пока, несмотря на толпу, шум, ему всё страшно нравилось, приключение – Дэмьен жил такой тихой жизнью всё время, что даже переезд в другой город для него был приключением – настоящий хоббит. Вот киоск ему точно страшно нравился: такие разные открытки, и так их много – винтажные и стилизованные, акварельные и фотографические, Моне и прочие французские классики, и на большей части из них был Он – Собор. Именно этого Дэмьену и хотелось – быть внутри Него, крошечной песчинкой.

– Выбрали? – спросил продавец – пожилой мужчина в шерстяной шапочке и митенках, темно-синей теплой куртке; он пил кофе из бумажного закрытого стаканчика.

– Ой, да, можно вон ту, спасибо огромное, – Дэмьен показал на одну из верхних – открытки были прицеплены на разноцветные веревочки бельевыми прищепками; и это тоже очень-очень понравилось Дэмьену; продавец снял; очень тонкий набросок, четкий, прозрачный, беспокойный – брошенный Собор, зрелище само по себе печальное, и человек еще к тому же будто бы очень тосковал по дому, хоть и пребывал в столь красивом месте – Дэмьен перевернул и прочитал имя автора, и растрогался: это был один известный детский иллюстратор, автор восхитительных рисунков к немецким, в основном, сказкам – Гофману, Гауфу, братьям Гримм; открытка, как гласил оборот, из серии «Дорожные картинки».

– Марку вам приклеить? Мы и марки продаем, вот посмотрите… Вам Собор нравится – тут с Собором новая серия марок вышла… Почтовый ящик вон там, прямо у остановки.

– Спасибо, – и на марках везде был Собор, да я в раю, подумал мальчик; заплатил и двинулся к остановке; сел на скамейку, пропустил два трамвая, писал текст; потом бросил открытку в ящик, сел на третий трамвай, и остановка тоже называлась «Собор».

…Вблизи он был не просто огромен – он был будто инопланетный корабль, нечто, уходящее в небо, каменное, и при всем – легкое, зовущее в самую высь; Дэмьен вылез из трамвая на площади, и запрокинул с туристами голову – небо было таким осязаемым из-за Собора – вот это аттракцион; Собор казался не созданием рук человеческих, а стихией – как море, необъятный, как горы – облака путались в шпилях и трепетали, как покоренные флаги. Толпа туристов щелкала фотоаппаратами, голуби на булыжной мостовой взлетали от шагов; вокруг Собора за несколько лет вырос целый мир – уличных кафе, киосков с открытками, цветочных ларьков; Дэмьен подумал, что этот мир прекрасен, улыбнулся и поднялся по лестнице к дверям – огромным, резным, остроконечным, будто узкая женская ладонь, пальцы полные колец.

Внутри было неожиданно темно; будто им в ожидании грозы отключили свет; только свечи возле статуй Девы Марии и Иисуса давали какое-то представление о пространстве – как огоньки яхт в море; наверху, на хорах, кто-то играл на органе – репетировал, сбивался всё время в одном и том же месте; и хоть игра была не очень хороша, небрежна, порой нарочито, всё равно от величия места казалось, что в твоей жизни вот именно сейчас приключилось что-то важное, восхитительное, что можно вызывать в памяти в моменты скуки или горя; туристы садились на скамейки и слушали эту сбивчивую игру с нестерпимо возвышенными лицами. Дэмьен тоже сел – поставил рядом сумку и пакет с розой; сразу начал членить музыку на составляющие – роскошный микс из Баха и The Cure – у органиста, наверное, еще и тетрадка лежит на коленях, подумал Дэмьен, куда он записывает переходы – от одной темы к другой – те, что поудачнее; чтобы поражать непросвещенную туристическую публику, посмеяться про себя в выходной, на первой, утренней мессе, в восемь или девять часов; в полдень, с епископом и настоятелем, отцом Декампом, он себе уже такого не позволит. Дэмьен улыбнулся, встал, взял розу и сумку и пошел по дорожке вдоль скамеек по левой стороне; постоянно отвлекаясь на всякие подробности, выплывающие на него из полумрака – будто смотреть с корабля на берег в сумерках; почему-то Собор ассоциировался у Дэмьена исключительно с морем или горами; витражи, канделябры, изображения Крестного Пути вырезаны на квадратных досках черного дерева, не так давно отреставрированы; всё это было подарено Собору недавно – Дэмьен видел старые фотографии, и не старые, но сделанные до назначения отца Декампа – Собор был пустой, голый абсолютно, грязные стены со следами граффити; а теперь он был полон расшитых золотом и драгоценными камнями гобеленов, покрывал, обвешан и заставлен антикварными и современными изображениями святых и королей; как шкатулка с детскими сокровищами; как камерный музей; Дэмьен стал размышлять – каково это – быть настоятелем Собора – есть ли хоть минута на сам Собор: побыть в нем, услышать его дыхание, еле слышное – старые здания дышат, как юные девушки… Он, наконец, дошел до открытой двери в сакристию; не комната, а шкатулка для колец, обручальных, прадедушкиного-прабабушкиного: обитая темным красным бархатом, с тяжелой черной резной мебелью; за столом настоятеля сидел молодой монах, и что-то проверял по тяжелым книгам. Это был брат Маттиас.

– Слава Иисусу Христу, – сказал Дэмьен.

– Во веки веков, аминь, – ответил монах, поднял голову, улыбнулся, увидев Дэмьена – будто они вообще сто лет были знакомы и даже играли вместе за одну команду в футбол в школе. – Вы к отцу Дэмьену? О, – увидев сумку, – Вы… Вы месье Оуэн?

– Да, это я.

– Отец Декамп сейчас играет на органе, подбирает музыку к воскресной мессе, скоро освободится. Он говорил, что Вы сегодня должны приехать, – юноша встал, вышел из-за стола; черные шикарные оксфорды из состаренной кожи, белая орденская ряса и капюшон; на руке винтажные часы, огромные, металлические, с компасом и парой бриллиантов, на черном тканом ремешке, просто фантастические, как из какого-то стимпанковского фильма; рыжеволосый – по-армейски коротко подстриженный, но столько солнца было в его волосах, что сразу становилось ясно, что, если им разрешить расти свободно, то они будут пышными, вьющимися, лохматыми, радостными – огромное поле одуванчиков, золотой клад Монте-Кристо; с тонкими подвижными чертами лица, голубоглазый, с белой сияющей кожей, будто у него лето там внутри законсервированное; такой светлый и очаровательный, чуть-чуть даже соблазнительный, будто из детского кино главный герой. Юноша протянул ему руку, Дэмьен поставил сумку, переложил пакет с розой и пожал в ответ; руки у Маттиаса были что надо – тонкие, сильные; настоящий ловец душ.

– Дэмьен Оуэн.

– О, точно, Вы тоже Дэмьен… Я брат Маттиас. О, вам неудобно. Поставьте всё сюда… это роза?

– Да, роза. Я мог оставить свою дома, но взял с собой.

Маттиас усмехнулся, яркие, будто накрашенные, муленружевские прямо губы.

– «Маленький Принц автостопом по галактике» такой. А у отца Дэмьена нет такой… он говорил, что обычай дарить розы на выпуск пришел позже.

– Да… это мой друг Тео придумал; он сделал сад в Братстве и каждому подарил по розе… обычно она просто стоит в комнате. Ухаживать за ними чертовски сложно. Я сказал «чертовски» в Соборе… ох.

Маттиас засмеялся и забрал у него розу и сумку, и подставил кресло, огромное, как трон, Дэмьен сел вроде на самый краешек и всё равно сразу прямо потерялся в нем.

– Чаю? Вас кормили в поезде?

– Да. Все в порядке. Мне бы по Собору походить…

– Сейчас отец Декамп доиграет. Скоро вечерняя месса. Зажгут все огни, и увидите Собор во всей красе.

– Просто здорово. Так это отец Дэмьен играет на органе?

– Ужасно, да? Но иногда на него находит, и он идет и играет. Говорит, что из него лезут Шиллер и Рембо, и раз ему нельзя подраться ни с кем, и на лошадях не покататься – нужно быть в Соборе на дежурстве, а дел никаких – то он идет и играет…

– А, по-моему, неплохо.

– А, по-моему, чудовищно.

– Вы зря… Очень красиво, если не разбираться в музыке.

– Я знаю. Я просто боюсь, что все заметят, что это экстравагантно и отчаянно, что это из The Muse и Metallica, и от волнений делаюсь сам не свой, ничего не слышу, мне кажется, что их все слышат, и нам вот сейчас и сразу придет конец; хотя у нас на мессе и не такое уже играли, и при епископе…

Дэмьен лично не знал Дэмьена Декампа – он приехал в Братство, когда тот уже его покинул, покорял мир; на праздники в Братство – Рождество, Пасху и день Братства – 28 октября – отец Декамп не приезжал – не потому что не хотел – не было времени; присылал подарки: книги по искусству, самые распоследние детективы, кинопроектор и фильмы, черно-белую классику; что же до волшебства воскресения Собора – денег у Ватикана и администрации Асвила на полную реставрацию не было, и Собор восстанавливали первые месяцы на деньги ван Хельсинга; «купили себе церквушечку» мрачно пошутил однажды Талбот, троюродный брат ван Хельсинга, Седрик Талбот Макфадьен, он приехал в Братство на Рождество, и они пили у камина «Джемесон», запасы которого были неиссякаемы в Братстве – «у нас тут подземный источник «Джемесона»» шутил Роб; и говорили о братьях Розы – кто где, и упомянули отца Дэмьена; ван Хельсинг пожал плечами – картинка, а не человек: стоял и опирался на каминную полку, длинные ноги, тонкая талия, пальто аля сюртук, пышный галстук, эдакий мистер Дарси: «мне нравится Собор, я не пожалею, пусть в нем не короновали, но он воплощение самой Церкви – забыт и заброшен… но мы вдохнем в него жизнь» «Ооо, не рассчитывай на меня, – Талбот сидел в кресле, в самой глубине, в тени, только глаза и стакан блестят, качал ногой и демонически усмехался, видимо, что-то из прошлого пришло к нему в голову, – я специалист только по разрушению…». Но потом сам отец Дэмьен собрал на Собор целое состояние: ездил, уговаривал, показывал проект, говорил о величии Собора, о войнах, в которых Он уцелел – разве это не символ; и у него всё получилось – теперь имя Собора стало гордостью Церкви; «Собор Империи» называли его в «Википедии»; в Собор слали письма и пожертвования со всего мира, завещали даже несколько состояний, в том числе и фамильные драгоценные украшения и святые мощи, часть из которых Дэмьен уже увидел; кажется, отец Дэмьен даже вернул деньги ван Хельсингу; всё равно они пошли на Братство; но что-то случилось с самим отцом Дэмьеном – письма его стали так тоскливы, сам отец Декамп, наверное, этого не заметил; что он потерял во время кампании за восстановление Собора? Просто хорошее настроение – или веру? «Напиши мне сразу, что с ним, если поймешь, – попросил ван Хельсинг по телефону, – я его очень люблю… как всех вас, каждого…»

Музыка умолкла, и минут через десять в сакристию вошел отец Дэмьен – невысокий, но очень стройный тонкий молодой человек – из-за изящества телосложения, острой худобы он казался выше, чем есть – как девушки-модели; и в самом деле, что-то женственное проступало в его чертах – даже не женственное, а девичье – породистое, изощренное, изысканное; он был нервным и красивым – какой-то старомодной экзальтированной красотой, эпохи романтизма, Французской революции, когда волосы летят по ветру, глаза как огонь, движения стремительны; он только что не путался в своей сутане, а руки всё время двигались, трогали что-то, будто вели свой разговор друг с другом; необыкновенной красоты руки, белые, тонкие, с длинными пальцами, тоже девичьи – с ухоженными ногтями, парой старинных серебряных колец; одно с сапфиром средневековой огранки; Дэмьен еле отвел глаза от этих рук, завораживающих, как руки уличного фокусника-мошенника.

– Привет. Ты Дэмьен Оуэн?

– Да, – Дэмьен встал, выскочил из кресла на пол – отец Декамп заражал своим нервным возбуждением мгновенно, будто простудой, тоже сразу куда-то хотелось бежать, что-то обсуждать страстно, отстаивать, о чем-то спорить. – У меня письмо к Вам от ван Хельсинга…

– О, хорошо. Что делаешь? До меня дошел, вещи кинул на Клавелла?

– Я… только приехал. Сразу с поезда.

– Выпьешь?

– Нет, спасибо.

– А я выпью… Маттиас… – Маттиас неохотно достал из ящика стола графин с коньяком, и бокал, один, «снифтер», отец Декамп налил себе – немного, будто просто хотел коньяка; что успокоило Дэмьена – он уже представил себе вдребезги пьяного, с лопнувшими капиллярами, в открытую никуда не годного священника; отец Декамп сел напротив Дэмьена в такое же кресло-трон и на секунду успокоился – будто ветер перестал дуть; и вышло солнце. Маттиас вернулся к своим книгам. Дэмьен достал письмо и дал его отцу Декампу. Тот разорвал конверт и прочел за секунду, будто просто увидел рисунок и всё понял.

– Я забыл – ты пишешь книгу?

– Докторскую…

– О Соборе?

– Об образе собора в искусстве вообще и о Соборе в частности. Скорее всего, потом тоже сделаю книгу. Не смогу удержаться.

– А, да, я читал твои книги – про Христа и святых в кино. Очень классные. Я даже пару фильмов посмотрел. Я люблю старое кино.

– Спасибо.

– Да не за что. Я действительно получил массу впечатлений и даже наваял несколько отличных проповедей по мотивам. Сейчас я посижу чуть-чуть, сделаю вид, что я всех подождал, кто хотел ко мне прийти, как к настоятелю, а потом мы пойдем ко мне и поедим. Ты же в Католическом университете учился?

– Ну, да, еще учусь.

– Возненавидел французскую кухню?

– Как можно…

– О, шикарно. Клавелл принципиально готовит только французскую кухню, так что пиццу, прости, если захочется, придется заказывать по телефону… А верховой ездой увлекаешься?

– Не, я человек почти неподвижного образа жизни… я только бегаю по утрам….

– Это после Братства? Разве отец Дерек не заставлял вас повторять латинские спряжения, отжимаясь? Что же мне с вами делать? Один книжный червяк, будет пропадать в читальном зале, другой добрый самаритянин, пропадает в приютах. Как же я одинок со своими бутылками и лошадями, персонаж Ивлина Во… – Декамп прокрутил в пальцах бокал, будто в туре вальса, потом допил, поставил и встал, и опять всё затрепетало вокруг, загудело, – всё, хватит. Пошли ко мне. Оставим за всё отвечать отца Амеди… Давай свой чемодан. Как-то мало у тебя вещей для парня с таким галстуком… или это твой единственный галстук?

– Остальное придет, когда я узнаю точный адрес… – но отец Декамп уже убежал; видимо, предупреждать отца Амеди о том, что на него остается Собор и все его души; Дэмьен растерялся, он очень хотел остаться на мессу; а Маттиас улыбался, глядя в книги; потом не выдержал, захлопнул; и когда Декамп вернулся, сказал:

– А можно с вами?

– Ты хочешь хорошо пообедать в приятной компании или проконтролировать процесс?

– Как тебе угодно.

– Ты же знаешь, я, Клавелл и Королевы всегда тебе рады, – и отец Декамп улыбнулся, и Дэмьен подумал – ох, да он и вправду похож на ван Хельсинга – вот этим внезапным абсолютным добром, радостью, цветом – как в рекламах – был серый мир, шел дождь, и все стояли, подпирали стены, не знали, чем заняться, в чем смысл жизни – и тут появилось это – жвачка, кока-кола, как в рекламе, ван Хельсинг, отец Декамп – и все преобразилось – раскрасилось, заиграло, заблестело, запереливалось, солнце вышло, ударило в витражи – и старинные, и в новодельные – и захотелось куда-то бежать, прыгать, нестись, точно-точно зная, что в конце ждет нечто чудесное – целое поле роз, Темная Башня, перерождение; ладно, завтра схожу на мессу – сначала на исповедь, что пропустил мессу, а потом не пропущу ни одной мессы в Соборе, обещаю, Господи.

От Собора они шли по старинной улице, отец Декамп и Маттиас надели перед выходом пальто; отец Декамп забавно смотрелся в сутане и дорогущем пальто; забавно и… ловко; что-то театральное в этом было, такое модерновое, изысканное, женское, роскошное; Дэмьен задумался – он много встречал уже молодых красивых священников, и все они так отлично выглядели в сутанах – будто сутаны тоже стали модельными, модными; может, и себе прикупить; он улыбнулся; дурацкие нехорошие мысли, но он прямо представил, как признается в них, и отец Декамп говорит – да слушай, без проблем, я тебе дам примерить; а ведь даст…

– Что смешного? – спросил Маттиас. И впрямь – как Ричи, за всем смотрит. Дэмьен рассказал. Он врал очень-очень редко и то, чаще всего, по чьей-нибудь личной просьбе; Маттиас кивнул.

– Это правда. Не знаю, как там у Дольче и Габбана, вошло ли это у них в коллекцию осень-зима, но нам недавно явно изменили сутаны, орденские, и новые очень классные – ткань хорошая, крой – всё прямо какое-то другое, такое кашемировое-шелковое и ладное; прислали две, завернутые в бумагу шуршащую; я еще не надевал ни одной, берегу на праздники… Но так шикарно в ней бегать, как отец Дэмьен… будто всю жизнь на каблуках ходил… чулках в сеточку…

– Что опять отец Дэмьен сделал не так? – отец Декамп обернулся – он несся впереди, будто двери закрываются; скорее всего, он всегда так двигался – будто вот-вот полетит все содержимое туалетного столика – все румяна, бумаги, духи, подушечки и кисти, все письма и цветы засушенные; локти и порывы; Дэмьен думал – вообще, как всё быстро происходит – несколько часов, и совсем другая жизнь. Тео бы умер от счастья. Он часто ныл, как всё надоело, как хочется куда-нибудь съездить – и уезжал – в Финляндию или в Грецию; на пару дней; присылал открытки; потом приезжал – предовольный, заваливал их комнату в общежитии набросками, спиртным из «дюти фри» или каким-нибудь ядреным изысканным «тамошним»; а Дэмьен бы мог всю жизнь прожить в одной комнате – в двух – спальне, совмещенной с кабинетом и библиотекой, и кухне – ах, да, туалет-ванная; и вид из окна бы подходящий – с кусочком неба…

– Куда ты так несешься? Я-то привык, а у Оуэна в боку колет. Дай ему хоть дорогу от Собора до твоего дома запомнить.

Почему он не сказал, что они обсуждали сутаны? Такая ерунда… Но Дэмьен решил не ссориться с Маттиасом, остановился и выразительно медленно, сквозь зубы, вдохнул воздух. Отец Декамп тоже остановился, и только что вихрь из осенних листьев вокруг него не закружился.

– Прости, Оуэн. Я что-то не подумал о тебе совсем. Тут недалеко – просто идешь вдоль парка…

Такие города Дэмьен любил – они были книжные – словно ты просто попал внутрь детской повести – булыжная мостовая, красная черепица. И парк. Конечно. Полный желтых фонарей, осенних листьев и людей с детьми и собаками, бегунов с плеерами в разноцветных осенних спортивных куртках – здорово, значит, Дэмьен тоже сможет бегать; окна всей улицы выходили в этот парк, а сами деревья подходили к домам по улице вплотную, залезали ветвями внутрь, подглядывали, участвовали, сочувствовали. Дом отца Дэмьена был прекрасен – в три этажа; деревянная, в металлических узорных пластинах дверь, будто замковая, полстены оплетено плющом, плотным, блестящим, будто из толстой подкладочной ткани скроенным; за дверью – подъезд, очень светлый, с огромной лестницей с витыми перилами, такие лестницы обычно в музеях, бывших дворцах, подаренных, отданных, экспроприированных, – настоящее произведение искусства: белые ступени, из побитого, поцарапанного, затертого мрамора, и литье на перилах изображает суд Париса; чугунные обнаженные богини и сам Парис в набедренной повязке; и эти огромные окна, в которые можно встать в развевающемся пальто и раскинуть руки, мечтая о полете или падении, воображая себя спасителем мира; в ясную погоду, подумал Дэмьен, здесь, наверное, полно солнца, пробивающегося сквозь листву этих старых парковых деревьев; через окно на лестнице можно вылезти прямо на толстую ветку и сидеть, есть вишню из кулька; жареные каштаны, семечки тыквенные щелкать. Отец Декамп заглянул в почтовый ящик, достал кучу конвертов, и они пошли вверх по этим щербатым мраморным ступенькам, шли и шли, Дэмьен рассматривал двери квартир – по одной на этаж, здоровые, должно быть, квартиры; отец Декамп жил на третьем; просто толкнул дверь, такую же, как подъездная, деревянную, обшитую пластинами, замковую, и дверь просто открылась, никаких тебе ключей и замков, только предупреждающе зазвенел колокольчик, такие обычно в магазинах вешают – в маленьких книжных, или кондитерских с шоколадками ручной работы; и они вошли в прихожую, светлую, как зеленый жасминовый чай.

– Клавелл, мы дома, нас трое, – крикнул отец Декамп вглубь квартиры. – И брат Оуэн приехал. Без вещей.

Сказочный пол – старинный паркет, выложенный не стандартными рейками, а квадратами, да еще из разных пород дерева – почти белого, молочного, золотистого, красноватого, темно-коричневого, светло-коричневого; это было очень красиво и головокружительно; на этом полу можно было играть в шахматы, гадать, сочинять длинные изощренные под Мильтона и Данте поэмы о первородном грехе, да просто валяться и играть на телефоне в «энгри бердс» и всё равно чувствовать, что жизнь не проходит мимо, что ты в центре какой-то неописуемой красоты; на стенах, оклеенных золотистыми шелковыми обоями, висела огромная чугунная вешалка, тоже вся из себя произведение искусства – изображала плющ, ползущий по стене с заходом на потолок; такой привет плющу снаружи; потолок расписной, в лепнине золотой, небо, и две обнаженные женщины целуются – нимфы или богини; все потрескавшееся, нежных цветов, таких легких, что вот-вот сам взлетишь; Дэмьен покраснел; но никого, похоже, фреска уже не смущала; плющ чугунный был позеленевший – то ли от старости, то ли патина такая искусственная под старость – но было здорово; в углу стояла стойка для зонтов – но уже новая, медная, тоже вся витая, блестящая; в ней была куча зонтов; везде была разбросана обувь, и висела одежда, и всякие загадочные штуки для верховой езды, и сумки, рюкзаки. В прихожую из комнат сразу выбежали на колокольчик две собаки; маленькая беленькая болонка, с челкой, с розовым ошейничком со стразами – всё, как полагается, старенькая, она трогательно пыхтела, и на попу как-то очень трогательно села, будто ей уже тяжело вот это всё – бежать, прыгать, артрит, ожирение, всё такое, но это же хозяин, как ни прибежать, он такой красивый, так вкусно пахнет – улицей, осенью, сукном хорошим, сигаретами; а вторая была борзой, Дэмьен всегда поражался этим собакам-инопланетянам; а эта была еще трехлапой; грациозной, тонкой, изогнутой, белая с рыжим, шелковистая, собака-рококо, собака-модерн, и трехлапая; Дэмьен чуть не расплакался. Отец Декамп скинул пальто и сел на пол, обниматься с собаками, как-то здорово у них выходило, красиво и шумно; Маттиас наклонился поднять пальто; Дэмьен же стоял в испуге, недоумении, что же ему делать – в руках у него была роза и сумка, и никто ему не предложил помощь. И тут в прихожую вошел человек в фартуке, очень смешном – изображающим женское тело в садо-мазо прикиде; кожаный корсет, черные кружевные трусики, чулки, причем это было не нарисовано, а нашито, наклеено сверху – виртуозная аппликация из дорогих тканей. Человек был седой, в белой рубашке, черном пуловере и растянутых джинсах, и мягких домашних туфлях, из потертой кожи, и прихрамывал; как потом шутил отец Декамп – «мой дом – дом инвалидов, разбитых сердец; ты там за ногами-руками следи, Оуэн».

– О, вы приехали, месье Оуэн. Позвольте я Вам помогу, я Клавелл, повар, камердинер, дворецкий, всё в одном лице, – и как-то Дэмьена сразу подхватили теплые руки, бережные, такие обычно с детьми и хрусталем управляются, и ножами острыми, – давайте сюда Ваш цветок, его нужно распаковать и дать подышать, представляю, как ему нехорошо, бедняжке. Поставлю на балкон, к базилику и анютиным глазкам. Ваш чемодан… это всё?

– Мои вещи будут позже… это самое необходимое… вдруг бы что было не так…

– Нда, иногда что-то случается, согласен. Но Вы на месте, можете сообщить, чтобы Вам прислали. Не можете же Вы обходиться одной пижамой и парой рубашек.

– Теоретически… – Клавелл улыбнулся; похоже, в этом доме любой образ жизни был приемлем: и с парой рубашек, и с рубашками только от Тома Форда.

– О, прости, Оуэн, мы тебя бросили. Мы на секунду. Это – Королева Анна, – отец Дэмьен показал на болонку, – а это – Королева Елизавета, – Дэмьен, избавившись от вещей, робко погладил борзую, узкая шелковистая голова под ладонью; она терпеливо перенесла ласку от незнакомого, понюхала его руку, глянула своими черными глазами; протянул руку к Королеве Анне – она отпрянула на секунду, Дэмьен испугался – сейчас цапнет, но она просто тоже обнюхала его руку, аккуратно, но не далась, и Королевы ушли обратно вглубь квартиры. Дэмьен любил собак, кошек, лошадей, но чисто теоретически, у него никогда не было животных; поэтому он не знал, что с ними делать, и для чего они нужны; собственно, именно это он робко пробормотал в свое оправдание.

– Для любви они нужны, чистой, как роса; давай пальто, Оуэн, – отец Декамп встал с пола, стряхнул шерсть с сутаны, Клавелл уже ушел распаковывать розу, воркуя над ней, чемодан пока остался в прихожей, пальто водрузили среди прочих и чугунных лоз; и все пошли за собаками – квартира оказалась бесконечной, как каток. Этот старинный неровный головокружительный мистический паркет, и комната за комнатой – обещанные еще в подъезде огромные окна, с белыми длинными легкими занавесями, прямо как из клипов Милен Фармер, резной сундук, непонятно для чего предназначенный, деталь интерьера, сейф или хранилище парадных мантий, носовых платков, старинных батистовых, с монограммами, или зимней одежды, или старых кед, которые вечно жалко выкинуть; кресла – вольтеровские, обитые красной и коричневой кожей, в них, наверное, отлично спать с книгой после обильного неправильно ужина, Дэмьен был специалист и в том, и в другом; камин, выложенный темно-синей мозаикой, будто в нем спрятано звездное небо, а не огонь; и фрески – они были повсюду – на стенах, потолках – сделанные настоящим мастером: колонны, обнаженные женщины, охота, оптические иллюзии. Великолепный красный диван, дизайнерский стеклянный столик; и куча книг на стенах, на стеклянных полках; и казалось, будто книги прямо встроены в эти стены. И всё же, в этой квартире не было ни одной лишней вещи – было только то, чем пользовались. Из гостиной была видна одна спальня – невозможно простая – шкаф и складная старинная кровать, золотая, красная, несмотря на простоту конструкции, легкость, на пузатых ножках и с витой спинкой; «она принадлежала кому-то из кардиналов при Борджиа, пятнадцатый век, дорожная, использовали в поездках; она складывается – раз-раз, очень удобно, такая раскладушка. Еще есть спальня Клавелла, библиотека, столовая и спальня для гостей – то есть твоя спальня, Оуэн»: тоже простая комната, с двумя окнами, широкие подоконники благоустроенные для сидения – с красными подушками; между окнами – ниша, и в ней – дополнительное лежачее-сидячее место – красная софа, тоже с красными подушками и красным пледом; будто лежать и читать было основной функцией человека в этой квартире. Еще в комнате был шкаф, старинный, покрашенный сверху ярко-красной краской, с зеркалом внутри в полный рост, внутри коробки, корзины из «Икеи», плетеные, для белья и прочего, вешалки, такие девчачьи, мягкие, обтянутые красным шелком в горошек; потертый, побитый, письменный стол из красного дерева, с кучей выдвижных ящиков – которые изнутри обиты потемневшей красной замшей, пропахли табаком и шоколадом, будто кто-то там прятал от родителей, а потом от жены сигареты и конфеты; высокий красный стул из прозрачного пластика; очень сексуальный, изогнутый, будто танцующее женское тело; и еще одна софа, побольше – над ней балдахин, из шифона разных цветов – белого, золотистого, красного – очень красивый, сложный, виртуозный; на стенах – купание богинь; естественно, большей частью обнаженных; красные, бежевые, золотые, линялые голубые тона.

– Э, надеюсь, картина не засмущает тебя, – сказал Декамп. – Я бы рад закрасить в угоду, обет воздержания, всё такое, но вот именно эта фреска очень-очень ценная. Древнеримская. Облезлая такая… Как видишь, Декампы в свое время ограбили какого-то кардинала… Флавия всё хочет нанять реставраторов, но у нас денег нет… А остальные фрески современные, под эту сделаны.

– Ничего. Я в кино и не такое смотрю.

– А ну да… азиатский арт-хаус…

– Да, всё такое.

В столовой уже был накрыт стол – белая скатерть, цветы в узкой белой вазе – осенние – белые астры и гладиолусы, салфетки завернуты в лебеди, очень узкие, будто колбы, стаканы с минеральной водой, на посуде, тонкой, белой, принт – анатомические рисунки да Винчи, Дэмьена слегка затошнило от такого изыска; сама же столовая была как с фламандской картины – ничего римского – изразцовая печь, тонко расписанная, бело-синяя, белые занавеси на окнах, старинная мебель, черная и резная, как в Соборе – будто над всем городом работали одни мастера; и сразу же двери на кухню – в дверях опять появился Клавелл; выдал им влажные нагретые, пахнущие мятой полотенца, как в японских ресторанах; Дэмьен удивился – он думал, Клавелл апологет французской кухни. Как позже узналось – да, но японская культура была его увлечением – как сам Дэмьен горячо любил нуар, например, но ничего про него не писал. Они расселись, отец Дэмьен во главе, Маттиас по левую руку, Дэмьен по правую – сервирован стол был весь, человек на десять гостей – безумное чаепитие, подумал Дэмьен, отец Декамп может и так обедать – пересаживаться по кругу – на второе, потом на десерт. На столе пылал закат, но Клавелл не зажигал свет; они помолились; дождавшись «через Христа, Господа нашего, Аминь», Клавелл забрал полотенца и ушел за первым.

– Чья это квартира, Ваша?

– Моя и моей кузины – Флавии; нам подарили её на помолвку…

– Ээ, – сказал Дэмьен.

– Но мы не поженились, я же стал священником. Но квартира всё равно наша. Меня лишили всех денег после того, как принял сан, моя семья гордится своим гугенотским прошлым, тем, что, например, в Варфоломеевскую ночь уцелели из всей семьи только два человека – один Декамп и его кузен; они были маленькие, одному восемь, другому пять; их спрятал слуга в пустых помойных бочках; да ты это знаешь же, все это знают, это даже в «Википедии» есть; но Флавия учится в Нью-Йорке, она художница, чокнутая готичная художница и рок-музыкантша; у нее там свой ночной гото-клуб; и сюда она приезжает только на Рождество и на день нашей помолвки, мы празднуем его, напиваясь в стельку; и еще на свой или мой день рождения – как захочет; так что она сказала, чтобы я никуда не уходил и жил здесь… и я согласился. Мне всё равно негде. Клавелл же меня любит по-прежнему. И собаки; мы их вместе взяли из приюта, когда съехались жить вместе…

Дэмьен пока еще не знал, как реагировать – отец Декамп был как его музыка – совершенно сбивающим с толку; то ли нарочно шокирует, то ли по-другому просто не умеет; хочешь, оставайся и узнаешь, что за секрет; поэтому промолчал; да и Клавелл принес еду: томатный суп-пюре с чесночными гренками; тут Дэмьен понял, что, несмотря на ужасный фарфор, он всё съест; вообще, Дэмьен любил есть; он мог съесть очень много, особенно когда читал; он понимал, что физические нагрузки ему необходимы; иначе он довольно быстро набирает вес; Тео, худой, как щепа, легко переносивший голод, обожал потешаться над чревоугодием Дэмьена; Дэмьен свою страсть к еде пытался контролировать и скрывать от окружающих; но втайне всегда был доволен, когда можно было есть сколько лезет, и при этом чтобы никто не обращал внимания: ого, сколько этот хрупкий милый мальчик может сожрать; похоже, здесь было именно такое место; отец Декамп ел и ел, и попросил добавки, и Дэмьен тоже попросил, и Клавелл принес, а Маттиас просто ел медленно, и непонятно было, любит он есть или нет, потом были антрекоты по-бретонски, с топленым маслом и петрушкой, с картофелем фри; а на десерт – вишневый пирог с карамелью, орехи, виноград; Клавелл принес их вместе с сырами, кофе и бутылкой коньяка. Королевы вели себя во время обеда очень пристойно, видимо, были сыты, или их нельзя было кормить антрекотами, и они к этому привыкли; борзая положила узкую голову на колено отцу Декампу и почти заснула, болонка же легла у его ног, слушала разговор и иногда только смешно, как ребенок, вздыхала и зевала.

– Я так счастлив, когда удается вот так вот застать в приходе и покормить Маттиаса, вечно он где-то шляется и помогает кому угодно, только не мне, – вдруг сказал отец Декамп, отщипывая сыр. – Не понимаю, как он живет, что он ест… – всё-таки он заметил, что я много ем, подумал Дэмьен, но, похоже, его это позабавило. – А я-то думал, раз он мой секретарь, будет всё время рядом. Слава Богу, ты появился, Оуэн. А то я стал подозрительно одинок. Будто кто испытывает меня. Даже на исповедь давно не ходят, видимо, я стал слишком придирчив, выпрашиваю подробности, будто в них суть… не то, что отец Амеди, у того запись на исповедь как к парикмахеру перед Рождеством.

– Я не знаю, чем тебе помочь, ты же только ноешь и пьешь, – сказал Маттиас; да, он ел совсем немного, видимо, действительно был неприхотлив во всем, Дэмьен уже завидовал этому «быть Маттиасом Мёльдерсом», супергероем из трущоб; но коньяк Маттиас в этот раз – раз не в храме – себе налил и достал сигареты, закурил; какой-то немыслимо крепкий «Житан», из запасов Первой Мировой; Клавелл сразу же принес пепельницу; простую, стеклянную – Дэмьен улыбнулся – у них в Братстве тоже только такие и были; Изерли всё время доставал такие из кармана фартука; «ты куришь, Оуэн? мы-то все курим, как паровозы, но не при прихожанах, конечно; светские пацанские привычки» – «да» – курил он сейчас ментоловый «Кент», он никак не мог найти любимые сигареты, все вокруг уже определились, а он всё искал; а отец Декамп курил с мундштуком, пахнущие кофе, коньяком, видимо, табак, выдержанный в бочках, английские сигареты, опять – как ван Хельсинг; будто он здесь; только моложе на двадцать лет.

– Потому что я несчастлив, вот почему я ною. Но Маттиас несчастьем считает только внешнюю сторону – бедность, порок, болезнь… Мое разрушение личности из-за потери цели он считает чем-то вроде невроза богатой барышни, которая закончила частную школу-пансион и не знает, чем заняться дальше. И не понимает, почему мне кто-то нужен рядом. Вовсе не для выслушивания-сочувствия, хотя не понимаю, почему это его пугает, он же бессердечный, как все профессионально милосердные… Я просто люблю, когда кто-то рядом. Чтоб можно было выпить, бумажки покидать…

– О, я гожусь, – сказал Дэмьен. – Я тоже люблю жить с кем-то, бумажки покидать, кино посмотреть… Я всё время живу с кем-то. Я профи в семейной холостяцкой жизни. Знаешь, как в том старом фильме с Леммоном и Маттау, когда он уходит от жены и поселяется у друга…

– Да, вот оно – начало прекрасной дружбы, – засмеялся отец Декамп, и опять так хорошо, тепло, разноцветно, будто выпустил в воздух, в пасмурное небо связку воздушных шаров, и она там лопнула, и всё небо в шариках; Дэмьена отпустило – всё же он в порядке, просто чудак, эгоцентричная личность; надо успокоить ван Хельсинга; они докурили, допили кофе; перешли в библиотеку, которая выполняла функции и гостиной – комнату с мозаичными камином и стеклянными полками, и креслами вольтеровскими; перенесли с собой бутылку коньяка; Дэмьен сразу пополз по полкам смотреть книги – они поразили его – количеством, разнообразием; это была настоящая библиотека, не коллекционная, для красоты и вложения капитала, хотя было очень много старинных книг – стоили они невероятно – золотое тиснение, натуральная кожа, замки; а для смеха и грусти, радости и полетов; Дэмьен понял, что в этой квартире живет очень тонкий, образованный, нервный, чуткий человек, и голова его полна мыслей и образов; квартира будто пахла – свежеиспеченными круассанами, свежесрезанными розами, – размышлениями, порывами сердца и души; Маттиас же и отец Декамп завалились в кресла и еще раз закурили, видимо, по старой традиции, с чувством, с толком; отец Декамп налил себе еще коньяка. За окном стемнело, и вот теперь везде включили свет, мягкий, из множества желтых, красных, оранжевых ламп.

– У меня еще минут десять, – отреагировал Маттиас на бой антикварных часов, сравнил их со своими роскошными, – и я побегу. Итак, Собор. Почему Собор?

Дэмьен так увлекся книгами, что даже не сразу понял, что Маттиас и отец Декамп смотрят на него и ждут ответа.

– Ну… почему бы и нет?

– Нет-нет-нет, тут что-то свое, юнговское, ницшеанское. Почему, например, не Жанна, не святой Себастьян? – не отставал Маттиас.

– У Дэмьена только что вышла книга про образы святых в кино и массовой литературе, – отец Декамп откинулся в кресле. – Плохо ты подготовился к приезду Оуэна. Он же известный писатель. Это как если бы к нам вдруг приехал бы Стивен Кинг, а ты его такой – а какого рода литературу вы пишите? Ах, ужасы… про вампиров? Убогость распоследняя…

Маттиас закатил глаза.

– Я прошу прощения, абсолютно искреннее, я не знал про святых, я только про Иисуса книгу нашел и прочитал. И то она у меня на ночном столике с закладкой на сто пятнадцатой странице… из пятисот, окей, каюсь. А книгу про святых можно купить? У тебя есть, Декамп?

– Еще чего… Соборную библиотеку обворовывай, там есть обязательный экземпляр. Ну, ладно, она и вправду только вчера пришла по почте, два экземпляра, один я сразу закинул в библиотечные комнаты. Мне кажется, она сразу провалилась в загадочную книжную массу, и та ее переваривает… такой там нереальный срач, и пока Дэмьен в ней порядок будет наводить, можно что-то стащить, всё равно только я помню, что там есть, но проверять у меня руки не дойдут…. но вот завтра туда придет Оуэн, разберется, и – никаких «о, возьму-ка я подшивку «Плейбоя» за прошлый год, всё равно никто не заметит, что я подписал Собор на него…».

– У нас нет «Плейбоя», сумасшедший ты человек… у нас только официальные мещанские издания типа городской ежедневной газеты и «Мира цветов» для общества Святого Розария, они же все еще там цветочницы – представляешь, Оуэн, какое совпадение: все наши тетеньки-прихожанки – владелицы цветочных магазинчиков по Асвилю, цветочная католическая мафия. Но книга об Иисусе шикарная, без бэ; я, когда гуглил ее, устыдился, – ощущение, что ее читали все, кто интересуется католичеством и кино… не знаю… как «Богатый папа, умный папа» мечтающие о богатстве читают…

– Да, книга об Иисусе просто супер. Я был так горд за христианство, когда читал ее. Но если бы я писал книгу, – отец Декамп взял новую сигарету, вкрутил ее в мундштук и поднял мундштук к небу, будто призывая Маттиаса и Дэмьена в свидетели, – я бы написал о Дьяволе. О том, что он повсюду. Если бы я был Антихристом… выбирал бы, каким быть в мире, чтобы нравится, соблазнять, сбивать с толку, сводить с ума, я бы выбрал… ммм… да, Стивена Фрая. Идеальный Антихрист. Ну, я не утверждаю, что Стивен Фрай Антихрист, – отец Декамп засмеялся. – Это метафора. Я не фанатик, я слишком ленив для этого. Это чисто умозаключение. Я не храню для него или еще кого семь кинжалов, выкованных в Риме, под кроватью. Но я бы точно стал таким, будь я дьяволом: очаровательным, обворожительным, слегка обрюзгшим гомосексуалистом с кембриджским образованием, идеальным британским акцентом, актером и писателем, достоянием нации; пожилым красавцем с прекрасным чувством юмора, стал бы образцом прямо-таки собственного чувства юмора, и иконой стиля, фоткался бы в шикарных галстуках даже посреди пустыни. Писал бы книги о чем угодно, о всякой ерунде, как я люблю сладкое, как подростком угодил в каталажку, или про то, как выбирать пижамы, или про то, как я ездил по Скандинавии, – и книги бы расходились огромными тиражами… о, и я бы вел программу на национальном радио о классической музыке – непременно – классическая музыка по радио – это так старомодно – и никакого джаза…

– Ну, не знаю, какие там тиражи у Оуэна, – начал Маттиас.

– Очень пока далекие от Фраевских, – Дэмьен покраснел, аж щеки заболели. – Хотя книгу об Иисусе уже включили в обязательное чтение в университетах для культурологов и искусствоведов. Книга про святых у меня есть своя, придет в коробках, я дам почитать… она только-только вышла, на этой неделе появится во всех книжных.

– Короче, я к тому, что отец Декамп скромничает, – Маттиас неожиданно налил себе еще на палец коньяку, видно, разговор его страшно развеселил и он передумал куда-то там бежать. – Он сам может быть чем-то вроде французского аналога Стивена Фрая.

– О, нет. Я же священник.

– Ты также восхитительно придаешь значение ерунде, у тебя шикарный акцент, у тебя много непонятных старомодных увлечений вроде верховой езды и страсти к средневековой поэзии, и ты играешь великолепно на органе, и ты – о, да – католический священник. Как стильно! Тебе нужно начать с кулинарной программы с Клавеллом в качестве помощника, – Маттиас выпил. – Всё равно я думаю, что Стивен Фрай упомянут после обеда не случайно. Что-то отец Декамп прочитал такое с утра, что привело его в белую ярость…

– Аннотация к последней книге, – честно признался отец Дэмьен. – Флавия покупает кучу книг, я тоже иногда, но она больше, и пересылает их сюда, потому, что там у нее нет места для книг, и вообще, ей нравится, когда всё в одном месте; и я взял из коробки последнюю книгу Фрая почитать, поржать; иногда у него бывают хорошие пассы; а в аннотации зачем-то написали, что, ко всем прочим титулам и увлечениям, Стивен Фрай активно борется с вмешательством католической церкви в частную жизнь, причем это официальный статус – борец против вмешательства католической церкви в частную жизнь; а к книге, к сюжету, это вообще никакого отношения не имеет; просто так написали…

– О, неужели где-то католическая церковь еще вмешивается в частную жизнь? – Оуэн подыграл Декампу, но увидел, что Маттиас нахмурился.

– Вооот, Оуэн оценил иронию, а Мёльдерс нет.

– Потому что я вмешиваюсь в личную жизнь, и Стивен Фрай мне не указ.

– Как ты можешь?! Стивен Фрай против. А как ты вмешиваешься, дай-ка подумать… Приносишь людям поесть… с детьми сидишь. В магазин ходишь. Ухаживаешь за больными. Отговариваешь наркоманов от дозы. Да… Абсолютное зло. Я когда прочитал эту фразу, полдня лежал на полу и пил. Какое дело до католической церкви Стивену Фраю – вот что я подумал? И почему католическая церковь? Что за фигня? Мы же и так полупрозрачные, ни на что не влияем. Люди в свою жизнь пускают кого угодно, тетушек двоюродных, бабушек, прочих родственников, Опру, всяких прочих безумцев с ТВ, психологов-любителей, Стивена-сука-Фрая, и они гораздо более чудовищны. Я прямо прифигел от этой приписочки… Вот тогда я и подумал, что Стивен Фрай Антихрист. Не знает, чем бы нас еще добить. Дьявол – вот что печально. Дьявол – это вот такие вот приписочки на книжках всяких знаменитых педиков.

– Предлагаешь организовать фонд защиты от родственников и психологов? Устроить аутодафе книгам Фрая?

– Да срать я хотел на Фрая. Просто я подумал, что мы и вправду в жопе. Кому мы нужны вообще? Церковь совсем уже утратила статус «помощника», поддержки… Кто к нам пойдет вообще? У нас есть куча благотворительных программ. Мы все тут с дипломами медиков, психологов, педагогов, филологов, философов. Но помогаем мы как-то действительно херово… Мы скорее часть декорации – какого-то старинного театра, типа Шекспира в классических костюмах; необычное увлечение…

– О чем ты говоришь, Декамп?! Не ты ли часть живой церкви? Посмотри на Собор в воскресенье, в Пасху, в Рождество? На что ты жалуешься, не понимаю, ты-то еще как вмешиваешься в личную жизнь…

– Чью? Я живого человека исповедующегося уже сто лет не видел. Они ко мне редко ходят. Если только к отцу Амеди опять не протолкнуться, а надо вот к причастию пойти срочно. Блиин, а кто принимает… только отец Декамп… вот жопа… Все любят отца Амеди. Он сидит и плачет с ними часами, будто он не исповедник, а подружка лучшая.

– Конечно. Знаешь, как это бесценно? Только благодаря таким людям, как отец Амеди, церковь встает с колен. Ты хоть представляешь жизнь обычного человека? Без коньяка, оперы, красивых женщин, лошадей, сапог ручной работы? Люди не видят Бога, но не сомневаются в нем, в отличие от тебя. Еще они много смотрят телевизор, а молодые – свои телефоны. Ты же беспощаден. Придумал свой собственный католицизм, своего Бога, такого киношного, Арагорна с мечом, и по своим меркам меряешь людей. Какой был твой последний совет, когда тебя впустили в личную жизнь? Это была мадам Доу, если я правильно помню… ее бьет муж, всю жизнь; они уже пожилые люди. Но она ни разу не обращалась в центры реабилитации за помощью, а вот пришла к отцу Декампу и вдруг разговорилась…

– Я сказал, чтобы она перестала уже это терпеть и треснула его сковородой по башке, самой тяжелой, не Тефалем каким-то там, а настоящей чугунной, можно купить на блошином рынке. Сказал, что даже одолжу. А потом сбежала со всеми деньгами… Он хранит все деньги в доме, под кроватью в коробке, а не в банке на счете на Каймановых островах – бери и беги.

– Самое смешное, что она почти так и сделала, – Маттиас развел руками. – Просто сбежала со всеми деньгами, когда он был в парке с собакой, и подала на развод. Оказалось, у нее уже даже завелся молодой любовник. Суд еще выдал предписание месье Доу, чтоб не приближался к ней за километр. Скандал был нереальный, потому что она в интервью газете сказала, что последовала совету своего священника.

– Ну, любовника я ей не советовал… это была ее импровизация… Да, я плохой священник, но зато я хороший человек, – отец Декамп прямо запрыгал в кресле от смеха и виртуозно не расплескал коньяк. – Ааа, я сумасшедший и горжусь этим. Я вот что хочу сказать по поводу церкви. Люди и вправду разрешают лезть в свою жизнь кому угодно – писателям, журналистам, друзьям, родственникам, а вот если полезет не в свое дело церковь – нас накроют медным тазом. Мы такие ужасные, такие ужасные, даже если делаем что-то хорошее – это мы уже не знаем, как свои грехи отмолить. Это мы дьявол для них. Как всё перевернулось. Эх, нам нужна реклама. Нас совсем забыли. Мы и должны стать как дьявол – везде и все такие клевые из себя, о, они же как Тайра Бэнкс, им можно доверять…

– Ну, такой опыт уже был; как же не хватает нам группы «L&M» – после их концертов процент заявлений на переход в католичество вырастал в местности до неприличия, наши даже тасовали результаты в минус, чтобы никто не прознал, не дай Бог, из журналистов… Можно проделать подобную рекламную кампанию и с Оуэном – молодой католический писатель… ты детективы писать умеешь, Оуэн? Можно придумать очаровательного следователя, занимающегося всякой мистикой, католика, а еще лучше священника…

– Дилан Томас, – хором сказали они с отцом Декампом. Маттиас вопросительно поднял свои тонкие коричневые брови.

– Это парень из Братства, – объяснил отец Декамп, – он… да черт знает, чем он занимается, но похоже на то – выезжает на всякие дела, в которых есть что-то необъяснимое, когда у церкви официально требуют консультации; типа странных самоубийств с четками в руках или серийных убийств тоже с какой-нибудь зажатой в руках или зубах или под ногтями католической символикой…

– Тот, что с Ричи Визано возрождает Инквизицию? – вот про это Дэмьен ничего не знал, он писал Ричи письма почти каждый день, ему, бабушке и вот теперь будет Тео и ван Хельсингу – но ни о чем таком Ричи не упоминал; да и кто он был для Ричи, чтобы тот рассказывал ему о политике Ватикана… что-то дрогнуло внутри Дэмьена, вот так всегда… вот так всегда… вот Тео наверняка всё знает… что-то хрустнуло даже, Дэмьен заморгал. – Ну, я имел в виду что-нибудь более харизматическое, менее маниакальное…

– Можно попробовать.

– Вот. Такой красивый священник бегает и расследует преступления, и заодно поддерживает приход в полном порядке; набор колоритных персонажей…

– Всё-таки вряд ли я смогу писать… ну, без изысков постмодернистских…

– «Имя Розы» дубль два тоже не помешает. Тем более, твое фото на обороте весьма поспособствует тиражам. И потом сериал снять…

– С Фраем мне всё же сложно соперничать. Я слишком молод. Такие как я приходят и уходят… А Фрай и Эко, как королева…

– Да ладно. У него там что? Нос и морщины, всё обвисло уже.

– Галстуки и брови домиком.

– Галстуки и брови – это наживное. Между прочим, на тебе просто нереально прекрасный галстук. И еще – ты меня прости, конечно, но Мёльдерс, ведь правда, что Оуэн нереально хорошенький? Я могу оценить человеческую внешность абсолютно объективно, а не с точки зрения голубых соплей. Господи… или я всё-таки столько выпил?.. Да, молодой католический ученый, филолог, искусствовед, киновед, пишет черно-юморные – они же правда будут черно-юморными? – детективы про молодого современного католического священника в маленьком городке – или в большом городе?.. да, надо нам продавать Дэмьена как божий товар.

Маттиас вдруг загрустил.

– Я каждый день делаю свою работу, но знаю, что за спиной готовится буря – католическое возрождение, католический захват. Но мне страшно. Может, ничего не нужно? Может, сейчас самое лучшее состояние мира – когда каждый человек, вне зависимости от образования и развитости души, может выбрать то, что ему хочется, то, что он понимает? Пусть со стороны это наивно и смешно, провинциальная трактовка католицизма, буддизма, смеси всех чаев… Что готовят моим старушкам и наркоманам ваши Визано и Томас? Тотальный контроль над грехами и счетами? В некоторых странах происходят вовсе не черно-юморные церковные возрождения; власть не знает границ – это опять либо контроль за людьми и навязывание каких-то правил, в современном мире абсурдных, либо опять деньги – опять церковники хотят денег. А что мы хотим? Мы сами не знаем, чего хотим. Что мы можем им дать? За что люди готовы платить не только деньгами, но временем, душой? Почему мы не можем остаться всего лишь альтернативой в этом мире – наравне с психологией, эзотерикой, высшим образованием, тоталитарными и демократическими режимами, рок-музыкой, супермаркетами и бутиками; так много всего, чтобы найти забвение и утешиться; Бог – не самое первое средство от боли; свобода выбора – вот высшая ценность, и ее дал нам сам Иисус, – Дэмьен был поражен этой печалью, этой отповедью – Маттиас будто и вправду не хотел для Церкви будущего; но отец Декамп вспыхнул.

– Что ты такое говоришь? Мы же не просто аспирин, или новое платье, забвение и средство от боли; Бог – это смысл всего сущего. Я сейчас с ума сойду; как ты можешь сводить Бога до «выбора» – мы вообще не должны допускать, что нас не могут выбрать… свобода выбора, о которой все так любят говорить, и о которой ты сейчас говоришь – тоже тупик; мы так и бегаем по лабиринту идей – это правда; и, может быть, проходим одни и те же коридоры, но свобода выбора, черт возьми… она же приводит к потере ориентаций вообще. Ты спросишь, чего мы хотим и что можем дать людям? Всё то же – Рождество, Пасха – и чтобы никто не говорил мне, что я в Рождество не могу елку ставить – вот что люди понимают сейчас, вот на чем строится католическое возрождение… но заметь – не насилием, а чем-то другим – силой, но не насилием; надо самим вернуть разницу этим понятиям, цвет, свет, и вернуть христианству силу, территории; морально воевать за своего Бога – это тоже выбор; почему мы не можем выбрать Христа среди всего, почему даже ты уже готов уступить кому-то стул прямо сейчас, ты, Маттиас, сам выбравший когда-то католичество и теперь рассуждающий о выборе… я об этом говорю – надо стать такой силой, настоящей сильной силой, чтобы люди считались с ней и шли к нам; за помощью, за утешением, с помощью и утешением; сами выбрали нас, без альтернативы, доверяя, как и нужно доверять Богу… а всё сводится к тому, что просто у нас сейчас витрины не клево оформлены. Не то, что магазинчик Фрая через дорогу… тьфу… у меня аж температура поднялась. Пойду, про родственников, лезущих не в свое дело, напишу проповедь… разящую не в приподнятую бровь, а в глаз…

– На утреннюю мессу? – спросил Дэмьен.

– Нет, я только по воскресеньям читаю проповеди, я же настоятель. А что? Хочешь поредактировать?

– Нет. Просто… уже хочу послушать…

– Ты слушаешь проповеди, вот зануда, – отец Декамп опять рассмеялся. – Ну вот, придется действительно готовиться, строить безупречные виртуозные синтаксические конструкции… я же теперь буду знать, что кто-то слушает.

– Ладно, мне пора, – Маттиас встал из кресла. – Дэмьен, завтра утром Вы во сколько придете в Собор? Место рабочее посмотрите, библиотеку нашу… Мы открыты круглосуточно.

– А сейчас? Я могу зайти сейчас в Собор…

– Месса закончилась уже. Там просто дежурит священник, отец Амеди сегодня, вдруг кто захочет сходить на исповедь, или еще что понадобится человеку от Церкви – в любое время… Но в библиотеку лучше идти днем, ночью вас завалит стопкой книг, и никто не спасет. А днем в Соборе полно народу, можно мелкоту подпрячь помогать. Мелкие – они ж обожают книжки…

– Наше Братство, Братство Собора Империи – тетеньки-цветочницы и дети, – отец Декамп поднял бокал, салютуя. – Приходи потом, какао попьем на ночь, поболтаем еще. Расскажешь, как там мой обожаемый ван Хельсинг, и запишешь для него, как я.

Дэмьен почувствовал ужас – неужели отец Декамп думает, что он приехал за ним следить? Конечно, есть чуть-чуть – скорее приглядеть сбоку, но чтобы вот так сразу…

– Конечно…

Отец Декамп махнул из кресла тонкой рукой небрежно, как будто они ему на самом деле до смерти надоели; они оделись в прихожей, спотыкаясь чуть-чуть, коньяк ударил в голову, вышли на улицу; дверь никто за ними не закрывал.

Какой милый мальчик, этот Дэмьен Оуэн, подумал отец Дэмьен, когда дверь за ними закрылась; им можно загородиться на все эти: «Мир так жесток, в нем не осталось ничего прекрасного!» – как щитом – такой сияющий, чистый, нежный, смешной, так беззащитно, что сразу стыдно за всё-всё, и хочется стать лучше – даже больше – сразу становишься лучше: худеешь, бегаешь по утрам, кормишь бездомных животных, звонишь родителям; улыбка у Оуэна такая ясная, с ямочками этими воспетыми, будто он ребенок совсем – утро, солнце, блинчики с малиновым вареньем; будто Дэмьена никогда-никогда не обижали; и он доверчиво идет в этот мир, и тебе так страшно, что его кто-то обидит, обкрадет, обманет, а еще есть просто опасности – споткнется, попадет под машину, кофе горячий на себя опрокинет, током ударится; но эта улыбка и глаза огромные, с Марсово поле, карие сияющие, зарождение сверхновой, обалдеваешь и бежишь: ловить, защищать, драться, намазывать бутерброд, пальто под ноги в лужи кидать. Он вспомнил, как купил книгу про образ Христа в культуре – в кино и современной литературе; у нее было такое нежное название, такое сказочное – «Все поцелуи неба»; ван Хельсинг упомянул про нее в разговоре телефонном, вот мол, один из наших мальчиков написал, вышла большим тиражом, видишь, получается у нас говорить с людьми об Иисусе; и он пошел и сразу купил – на какие-то последние деньги; тогда их было ужасно мало; каждый день отец Дэмьен просто делил количество денег на количество оставшихся до перевода от ван Хельсинга дней, чтобы понять, сколько он может потратить – оставить себе и дать Клавеллу на домашние расходы, и, может, где-то кофе в городе попить; хотя Клавеллу явно еще Флавия денег переводила, или Клавелл свои тратил на сбившегося с пути Декампа; тогда он приучился сидеть дома, есть дома, пить кофе и чай дома; но книгу купил и прочитал за вечер, она действительно его потрясла – такая страстная, он был так счастлив, что есть кто-то, кто думает так же – о Христе, о кантовском законе, о звездном небе над головой; и он тогда только впервые оценил этот замысел ван Хельсинга – Братство Розы; лучшие умы для Господа; он тогда всё читал, библиотеку дедушкину, которая досталась им с Флавией, посылки Флавии; а теперь вот возле кровати у него скопилась целая стопка книг, которые он «когда-нибудь» прочитает; теперь, когда, кажется, это время наступило – время славы и богатства; время читать. В Соборе теперь была толпа народа – три священника – он, отец Амеди Каллас и отец Валери де Руа, три монаха из ордена Мартина Турского – брат Маттиас – Маттиас отвечал за благотворительность, брат Тьерри – за музыку, когда-то он, Тьерри Тирсен, был известным органистом, выступал с концертами по миру, а потом принял монашество, и когда они купили орган – не самый лучший в мире, старый, но мощный, весь в резьбе – «выбирали по фото, как девушку», пошутил ван Хельсинг – брат Тьерри сопровождал его – «я к нему прилагаюсь» – тоже пошутил, но отец Декамп понял, что кто-то помог – он и отец Валери могли бы играть на нем, и играли, отец Валери имел музыкальное образование, Декамп – классическое, где и джазовые импровизации на рояле, и сочинение эссе и сонетов, и вальсы, и философия, и орган как факультатив, но брат Тьерри – он просто садился за орган с самыми безумными партитурами, которые ему писал Декамп, улыбался и будто бы самолет поднимал вверх, красный, тяжелый, фон Рихтгофен органа – и в Соборе лестница в небо вырастала – сияющая, из золота и бриллиантов – и небо было вместо крыши, сады вместо стен, море вместо пола – так умел фантазировать брат Тьерри; брат Жан Арру-Виньо занимался самим храмом, уборкой, цветами – всеми этими тетеньками – маленьким государством – «я старший брат пяти сестер, меня не проведешь»; много помогали молодые прихожане – с открытием Собора в Асвиле стало модно переходить в католицизм, будто это ничего не значит, будто это клуб такой; Дэмьен знал их всех, радовался, здоровался, давал поручения, и пока они с отцом Амеди и братом Маттиасом всё контролировали; он называл их «мой кабинет», и пока они решали все вопросы; епископ даже не вмешивался; всё-таки Собор был делом рук отца Дэмьена, и все это знали, и его авторитет никто не оспаривал; но уже порой отец Дэмьен только присутствовал, улыбался, ходил туда-сюда красиво; эдакий премьер в исполнении Хью Гранта из «Реальной любви». Тогда почему он жалуется – Маттиас так верно приложил его перед юным Оуэном… Он… просто тоскует… по времени, когда был всем везде нужен. Теперь везде и всё так хорошо, полно средств и рук; он мечтал об этом – о свободном времени, чтобы уехать когда и куда хочешь – на конюшню, кататься весь день по равнине, или домой – спокойно читать до пяти-шести утра, курить, глядя в потолок или камин; теперь можно даже съездить к Флавии в Нью-Йорк; он обожал Нью-Йорк, как можно вообще не любить Нью-Йорк… Только теперь казалось, что свободное время – это «ты никому не нужен». Отец Амеди служил в будние дни все мессы; отец Дэмьен его так и называл – «будний падре», отец Амеди не обижался; да и отец Дэмьен сам себе повторял постоянно – ты сам этого хотел, ты сам их нанял – прислали, назначили – не было такого в Соборе, со всеми общался сначала где-то ван Хельсинг, а потом, здесь уже, в Соборе – отец Дэмьен; а епископ бурчал и психовал, подписывая назначения – он не мог понять, что происходит в его епархии, зачем этот Собор, кто все эти люди… Отец Амеди был чудесный, тонкий, трепетный человек, он работал на «скорой» медбратом и держал за руку одну молодую женщину, она была католичкой, сделала аборт, испугавшись тяжелого будущего – она училась в чужой стране, плохо знала язык, и боялась, что всё потеряет – начавшуюся новую жизнь; отец Амеди жалел, что не встретил ее раньше, до того, как она лежала на каталке, истекающая кровью – аборт прошел неудачно, она нарушила режим, не обратилась к врачу, когда поднялась температура, и вот теперь умирала; и она сказала – «что же я наделала – каждый ребенок – это Иисус; а вдруг моя жизнь была бы прекрасна вместе с ним, не тяжела, а прекрасна; вдруг он был бы гением; я читала бы ему сказки, я так люблю сказки, я их собирала в детстве, у меня дома целая библиотека сказок… что же делать… он ведь не простит меня… не простит?» Амеди Каллас и вправду задумался, простил бы Иисус девушку; подумал – надо чтобы она не умерла; чтобы она родила однажды ребенка; и она не умерла; знакомый врач позвонил отцу Амеди после операции и сказал, что эта иностранная дурочка будет жить, и всё у нее там в порядке; и отец Амеди подумал – ну вот, уже простил; мысль его так обрадовала – до этого Амеди вообще не задумывался об Иисусе, хотя был католиком, из католической традиционной семьи; стал ходить в церковь; и вдруг обнаружил в себе некое свойство приносить утешение людям – после разговора с ним проблема, которая мучила людей, решалась как-то сама собой, не чудесным экзотичным или эзотерическим образом, клада никто не находил и замуж за Зака Эфрона не выходил, а именно каким-то обычным естественным способом, – кто-то выздоравливал, звонил, говорил что-то важное, получал хорошие оценки; люди приносили ему пироги и цветы в знак благодарности – ну что вы, я-то тут при чем, говорил Амеди, нет-нет, именно после разговора с вами мне стало легче, а тут и повернулось всё так хорошо, как вы и говорили; и я сразу про вас-то и подумал-подумала – а отец Амеди именно это и советовал, просто простить, обнять, поговорить, отпустить; и Амеди Каллас прямо провалился в жизнь – других людей, и уже и не представлял, где закончилась его; он понял, что люди ему нравятся, несмотря на всё то, что они о себе рассказывали; понял, что в его отношении к жизни нет ни капли цинизма, что в нем одно сочувствие и переживания за каждое дитя божье; он их так и воспринимал – дети божьи, дети; и пошел в семинарию, такое взрослое наивное чудо; и даже семинария его не напугала. С ван Хельсингом он познакомился в больнице; как имеющий медицинское образование, он по-прежнему был медбратом, только в католической больнице, и ван Хельсинг приехал туда с тем мальчиком, Изерли Флери, которого религиозные родители заперли в подвале, потому что он не захотел посвятить свою жизнь церкви, тогда как они всё уже за него рассчитали-придумали; громкое было дело, ван Хельсинг спас Изерли; принес в больницу на руках; о том, что он давно не видит мальчика и его родителей, сказал ван Хельсингу местный священник, настоятель, он давно беспокоился за Изерли, но попробуй сейчас католическая церковь вмешайся в чьи-то личные дела; мальчик был еле живой; весь в бинтах, избитый; Амеди Каллас был одним из братьев, ухаживающих за Изерли, но ван Хельсинг отметил именно его; предложил поехать служить в Собор, когда Амеди решит принять сан; и когда отец Амеди приехал, отец Дэмьен, еще один израненный, истерзанный заботами и непониманием человек, понял, что у него появился даже не друг – больше чем друг – опора, человек, который его всегда прикроет, поможет, закроет глаза не на грехи и слабости, а на усталость, потерю себя, просто даст чаю и сделает за тебя твою работу, пока ты приходишь в себя где-то в кресле с сигаретой… Потом приехали братья – с органом брат Тьерри и чуть позже, на пару недель – брат Жан, славные и понятные ребята, и потом Маттиас Мёльдерс, кто он такой, отец Дэмьен сразу понял; испугался, вцепился в ручки кресла; и Маттиас сразу понял, что отец Дэмьен знает, кто он; но Маттиас был дружелюбен; и они даже понравились друг другу; как персонажи Ремарка; и дружно делали вид, что Маттиас просто брат. Маттиас тщательно исполнял свою роль – душки-парня, отвечающего за всю благотворительность в городе, отобравшего лавры у протестантов – нищие шутили, что у католиков теперь и суп вкуснее; уже и этим отец Дэмьен мог не заниматься – и знать при этом, что всё в порядке; попробовал бы кто у брата Мёльдерса быть не в порядке, отец Дэмьен даже боялся думать, о том, что прячет шкаф и рукава шикарных рубашек Мёльдерса. На самом деле, Мёльдерс был восхитителен, тонкий и язвительный, с обостренным чувством справедливости, он рос приемным ребенком у актерской японско-немецкой пары; очень много рассказывал о Японии и Германии; католицизм он действительно выбрал сам. Эти двое – отец Амеди и брат Маттиас стали его Арамисом и Портосом – когда семью Декампов отпустило – всё-таки настоятель Собора, европейская знаменитость, – и они назначили ему содержание, отец Дэмьен стал приглашать отца Амеди и брата Маттиаса на обед или ужин, когда кому что было удобнее, и они порой сидели допоздна, если это был ужин, курили, разговаривали, пока голова не начинала кружиться; смеялись, обсуждали прихожан и прочие церкви города, политику, погоду, парки, свои семьи, фильмы – и тогда отец Дэмьен ловил себя на счастье – Бог вот он, рядом; Собор работает; и жить хорошо…

– Клавелл, я сейчас посплю в кресле, если кто придет, ты дай сначала чаю с бисквитами, а потом меня резво разбуди, чтобы я не выглядел заспанным.

– Я помню, месье Дэмьен, вы всегда говорите одно и то же.

– Тем не менее, кто-то умудряется проскочить и увидеть меня заспанным и слипшимся… Прости, это я в этом доме старый. И скучный.

– Страшно подумать, каким вы будете в сорок. Мы с мадемуазель Флавией любим про это посплетничать. Её версия – что вы не доживете до сорока.

– Я не доживу до сорока. При такой депрессии и таком количестве сигарет – о, я очень на это надеюсь… А твоя версия? Кстати, Флавия приезжает… какого числа?

– Никакого. Не получилось. У нее показ Версаче в её день рождения, в её клубе. Моя версия – что вы в сорок будете красивым, полным сил мужчиной, покинете католическую церковь, будете путешествовать и искать смысл жизни всеми возможными способами.

– О, опиум и красивые женщины, бродяги Дхармы и Дориан Грей. Надеюсь, Флавия отхватит мне что-нибудь из мужской коллекции. Хочу такие адские черные лакированные сапоги, по колено, только без пряжек, чтобы не цеплялись за стремена…

– Все в городе знают, что в это время он обычно дома, – сказал Маттиас на улице, – вот почему они дверь не закрывают. Клавелла он не любит лишний раз гонять. Люди сами приходят, открывают, гладят собак и идут к нему в гостиную. А то Вы подумаете, что он совсем плохой настоятель. Он замечательный. Самый лучший на свете. Все столовые для бездомных, в которых я работаю – его рук дело. Еще есть приют для животных, там животные живут, даже если их никто не взял, и при нем бесплатная ветеринарная клиника; приют и клинику организовал тоже отец Декамп; врачам он платит из своих денег; его родители не так давно смягчились и выделили ему содержание. И детская комната в хосписе… и телефон доверия для подростков. Его очень любят. Кроме епископа. Но тут… вопрос денег, а не веры. И на его мессы приходит много людей, очень, хотя он иногда говорит жестокие или странные проповеди.

Дэмьен был тронут.

– Я думаю, что тоже вскоре буду в восторге от отца Декампа.

– О, нет, не будете. Вы будете всё время ощущать себя в «Алисе в Стране чудес», кто-то красит розы, кто-то играет в крокет фламинго… никакой логики… одни чудеса… – они и вправду быстро дошли до Собора; было совсем поздно, ни один человек не попался им по пути; поднялся ветер, и он раскачивал фонари; и Собор тонул где-то высоко в темноте. – Я сказал про десять минут, но это чтобы уйти; отец Дэмьен затягивает в свой декаданс, как край небоскреба; можем пойти в библиотеку; отец Амеди даст нам ключи.

В Соборе было неожиданно уютно; казалось бы, толщина и масса темноты такой величины должны были раздавливать, как вода на глубине; но много-много свечей дрожало у изображений Девы Марии и Иисуса; и лампада у Святых даров, и лампа на входе, и лампа над чашей со святой водой, и открытая светлая сакристия, из которой пахло кофе по всему Собору; казалось, что это не Собор, а большой дом, некоторые уголки которого наполнены застоявшейся темнотой, как и полагается комнатам большого дома, которыми пользуются раз в год – бальная, столовая, какая-нибудь Китайская голубая гостиная; Дэмьен ничего не мог поделать – думал о «Соборе Парижской Богоматери» Гюго и о «Корабле дураков» Нормингтона, о том, что в Соборе действительно можно прожить всю жизнь, практически не выходя во внешний мир; что где-то там есть кабинеты и залы, балконы, лестницы во всех этих башнях; можно идти по ним с фонарем и слушать ветер вокруг, дыхание облаков, созвездий, веков… ему же разрешат побывать везде? От таких мыслей дух захватывало. Берёшь термос с Микки Маусом и бутерброды в коричневой бумаге и уходишь бродить по Собору – как в Мордор; Маттиас сидит в сакристии и держит конец красной шерстяной нити, которая разматывается и разматывается в твоих руках; телефоны – это ведь так ненадежно…

Отец Амеди оказался очень приятным, тоже молодым; огромным, горбоносым, черноволосым, с легкой сединой на висках; раньше он работал медбратом на «скорой», рассказал про него Маттиас, потом увидел что-то такое и пришел к Богу; «о чем была проповедь?» спросил Маттиас – отец Амеди пересказал – говорил он очень ясно, выразительно, простые очень вещи в проповедях, типа: «И вот сегодняшний день прожит, и мы можем просто прийти домой, поужинать, послушать наших близких, не отказывать им в своей любви; не нужно вообще отказывать никому в любви – она не деньги, от расхода её становится всё больше…» – будто надписи на открытках; «что-то такое» – «хорошая» – «да, людям вроде понравилось… хотя я каждый день что-то такое говорю» – видимо, он волновался за свои проповеди, вот брат Маттиас и спросил; и Дэмьен сразу же вспомнил о Тео; что делает Тео сейчас; не проспал ли он утром мессу – из-за разговоров с попутчиком, отцом Макнейлом он забыл позвонить, а потом заснул в поезде, и проснулся, а телефон разрядился – он забыл выключить интернет; в любом случае, на мессу в университете можно сходить еще вечером; а сейчас, наверное, Тео пошел в столовую, набрал булок с корицей, карамелью и орехами пекан на ночь – он ел по ночам, когда работал, сладкое, а свежую выпечку собственного производства в столовой продавали с шести утра до позднего вечера – как я потом, после выпуска, буду жить без университетской столовой, шутил Тео; а потом… Дэмьен не знал, что делал Тео, когда оставался один… рисовал новые комиксы? читал Агату Кристи? уходил гулять по университетскому парку? играл с кем-нибудь в покер? смотрел самое последнее европейское кино с кинофестивалей? пил сам с собой «Джемесон»? танцевал сам с собой, прыгая под отличный бит? складывал пазл в тысячу кусков с каким-нибудь европейским замком или шедевром живописи? шел в клуб и танцевал там с кем-нибудь? шел в клуб и слушал какую-нибудь новую британскую группу? шел в паб и там напивался? читал на кровати или в часовне, открытой круглосуточно, Розарий? просто спал? покупал винтажные кеды и часы на eBay?.. Маттиас посмотрел еще раз на часы, и Дэмьен подумал, что, наверное, это семейная реликвия – дедушкины там, военная награда; хотя легко было представить Маттиаса мальчиком-звездой; без родственников каких-либо, без прошлого; присланным на землю в помощь ангелом сродни Ричи, только рангом пониже – рядовым, медбратом, уборщиком, выполняющим желания и разгадывающим математически головоломки.

Отец Амеди угостил их кофе – кофе он заваривал прямо в чашке, специальный мелкий помол; кофе и кофе, из большой стеклянной банки с плотно закрывающейся крышкой; молол он дома; из ящика стола извлекался чайник, прозрачный, с подсветкой, в котором вода завораживающе булькала, воду наливали из-под крана в рукомойнике, чашки были красивые – темно-зеленые снаружи, коричневые внутри; у нас тут в сакристии чего только нет, – доставая сахар, сливки, мед, всё в этой зелено-коричневой посуде, – сказал отец Амеди, – коньяк? – нет – замотали головой Дэмьен и Маттиас – ну как хотите, а то холодно уже, осень; после кофе Маттиас, наконец, повел его, как и мечталось, в путешествие по Собору, взял из бездонного ящика стола – у нас там еще бита есть и дробовик – ну, всякое бывает, людям помощь бывает иногда не на словах, а на деле – фонарь – на манер средневекового, с окошками, с огромной оплывшей свечой внутри. «Зажигалка, если погаснет от сквозняка, в кармане – нет ничего лучше старых добрых свечей. Я хочу просто показать Вам размеры, мне так нравится смотреть на лицо человека, наконец, осознающего, что такое Собор, а всякие подробности Вы утром рассмотрите»; большие боковые нефы с боковыми алтарями были погружены в полный мрак, такой живой, дышащий, будто лесной; только изображения Марии и Иисуса были подсвечены, картины Рафаэля – будто живые лица выступают из темноты, словно Мария и Иисус идут к тебе навстречу по Собору, держа у лица по такому же фонарю со свечой, как у Маттиаса; по остальным помещениям Маттиас шел и щелкал выключателями; они шли и шли по залам и классам для воскресной школы и парадных приемов, костюмерной, репетиционной, столовой, кухни; и под ними будто качалось море; лестницы винтовые на хоры к органу и выше – к колоколам – и выше – на крышу – прямой выход, на плоскую площадку; по небу летели облака и то открывали, то скрывали круглую луну, белую, серебряную, жемчужную, невозможно далекую, надменную, испанскую королеву; вокруг громоздились шпили и купол, всё выше и выше; будто сидишь среди города загадочного, или леса, или среди исполинских мачт; «иногда мы все дружно сидим на крыше, на этой площадке, когда у кого-то день рождения, едим торт и курим; сидим и смотрим на город; это страшный секрет; священники Собора не должны так хипповать»; и, наконец, библиотека – Маттиас сразу извинился за бардак, но всё равно Дэмьен не ожидал такого завала – это было как в фильмах про полицейские архивы – куча бумаг под потолки – в эпоху цифры-то: книжные шкафы из разных эпох, от резных барочных, в немыслимых завитушках и деревянной мозаике, английских застекленных на замках и с бронзовыми накладками, до простых некрашеных икеевских; такие же – из всех европейских гостиных – ампир, классицизм, барокко, арт-нуво, даже плетеные – стояли кресла и столы – будто сначала эта комната, вернее, комнаты – их было три, арки без дверей – были изначально складом антикварного мебельного магазина; а потом туда еще перевезли чью-то библиотеку – несколько чьих-то библиотек; и теперь везде стояли, лежали книги, переваливались, громоздились, заполняли комнаты до потолка, до предела; ступить некуда в самом прямом смысле – будто никто и не собирался заглядывать сюда вообще никогда – пусть лежит и лежит; ура, куда-то влезло. Помимо книг, здесь были папки, карты, схемы, чертежи, какие-то картины, потемневшие от времени, стопки журналов, подшивки газет; Дэмьен никогда такого не видел, такой массы вещей, вмещенных в столь небольшое для массы пространство; это был даже не чемодан Тео – «Тео, зачем тебе на два дня три рубашки и два свитера и три футболки – два дня всего, Тео!» – то, на что смотрел Дэмьен, вообще было немыслимо.

– Часть еще в подвале; там две комнаты под хранилище отведено, но работать там нельзя, там именно хранилище; есть стул и стол, но не более; там все средние века и Просвещение, например, Энциклопедия французская; здесь только самые последние поступления, в основном, за последние пятьдесят лет; а в подвале акклиматизаторы стоят; отец Дэмьен настоял, чтобы сделать там книгохранилище; епископ бесился ужасно, такие расходы, мол, зачем это всё нужно Собору – своя библиотека; отдать городской – пусть парятся с оборудованием, хранением, формулярами; но отец Декамп был непреклонен – книги Собор не покинут; эта такая же ценность, как и дарохранительницы и иконы – книги… У нас часто люди берут книги читать, из прихожан, отец Амеди записывает, кто что взял и когда, божится, что всё возвращают. Но так чтобы сидеть и работать с библиотекой, составить каталог, посчитать, хотя бы составить всё на полки… гм… мы первые дни составляли, потом полки закончились, и стали складывать, куда лезет… выглядит, как комнаты сумасшедшего ученого, только что кошек-франкенштейнов не хватает… согласен. Мы все запустили… Поэтому я так обрадовался тому, что Вы приедете… чисто меркантильная радость… Дэмьен, скажите хоть что-нибудь… – Маттиас отвел фонарь от кип книг и поднял, чтобы осветить лицо Дэмьена. – Формулируете причину для отказа поцензурнее? Или Вы азартны, как мы с отцом Дэмьеном и надеялись, рискнете еще в подвал спуститься?..

Дэмьен же стоял и улыбался и – правда – он слышал Маттиаса – но он слушал книги. Они пока молчали, спали, как дети. Дэмьен был книжник-книжник – книги были его самыми лучшими друзьями, его лучшими вещами, его вдохновением; он любил книги всем сердцем, готов был плакать порой, дотрагиваясь до корешков, от восторга, вспоминая, про что эта книга, или предчувствуя, – он был чернильное сердце, чернильная кровь, чернильная смерть; готов был ехать за нужной книгой хоть на край света, хоть ночью встречаться в закоулке в самом плохом районе незнакомого города; когда он входил в библиотеку или в книжный магазин, книги становились девочками в школьном коридоре, а он – самым красивым мальчиком в школе – девочки пихали друг друга с шепотом: «это он, это он… аххх», и ноги у них подгибались, и внизу живота всё тянуло и теплело, а он шел и улыбался, и этот мир был лучшим из миров; Дэмьен понял, что это его сад; эта брошенная библиотека – его сад; как тот, что был у Тео в Братстве; Дэмьен тоже давно ждал такого вызова, дефанса от жизни. Он обернулся и посмотрел на Маттиаса – тот молчал, подняв золотистые брови, и свет лампы, запах нагретого металла, расплавленного парафина стоял в ледяном воздухе. Дэмьен чувствовал себя спортсменом – на старте; он же бегун – когда не победа залог – а страсть: небо, ветер, воздух; Дэмьен не просто любил библиотеки и книжные магазины – он только в них себя и чувствовал спокойно, защищенным; «на ручках» язвил Тео; с ним всё было в порядке среди книг. Мир был добр к Дэмьену, и ему не нужно было какое-то особое фрейдистское укрытие, зона комфорта; он любил многие места – кинотеатры, галереи, кафе, магазины одежды и музыки, продуктовые, вокзалы, парки, сады, лекционные – но книги давали ему его суперменскую силу, сверхъестественное чувство веры, Бога, порядка, полета, электричества; здесь он был чемпионом, абсолютным, повелителем стихий, здесь он был влюбленным, крылатым; здесь он был счастлив просто от прикосновения к корешкам, от запаха этой особенной книжной пыли, здесь он был «дома»…

– Где там ваш подвал?

Маттиас улыбнулся и протянул ему ключи от библиотеки – старинные, как и положено, огромные, медные, резные, как от взятого-павшего на милость победителя города; вложил ему в руку; так только в сказках бывает – середина пути, ключ от главной двери; они спустились с фонарем на первый этаж, потом – ниже – из сакристии – отец Амеди предложил еще кофе – «сейчас я хранилище Дэмьену покажу, и мы придем кофе пить, ставь чайник» – в подвал; темные, закопченные своды, черные плиты на полу, каменные темные стены, кажется, что должно где-то капать и что-то позвякивать; но было тепло и сухо; лампы, свисающие с потолка, под простыми белыми плафонами, тоже белые, мягкие-мягкие, сиди-работай, пей чай и слушай тишину вековую, бархатную; резная черная мебель – стол, стул-трон; и шкафы, закрытые все, толстое стекло затемненное; и роскошные сундуки – будто книги – это драгоценности и платья; Маттиас показал Дэмьену, как отключать сигнализацию; с антиквариатом Дэмьен мало работал, и заранее очень волновался.

– Наверное, здесь целое состояние, – сказал он, – а этих книг опись есть хоть какая-нибудь?

– Да, у отца Дэмьена есть. Здесь как раз полный порядок. Он всё сам снес сюда и раскладывал с помощью городского библиотекаря, она специалист именно по антиквариату, по старинным рукописям. Копия описи и у нее имеется. Он даст Вам ее контакты. Такая милая пожилая дама, очень восторженная. Она коллекционирует любовные романы старинные… правда, забавное увлечение? Да, здесь… есть эти… переплеты в рубинах и сапфирах, с золотыми узорами… арабские книги, трактаты по демонологии… древнеримские свитки. Они в таких специальных тубах… Иногда очень здорово поглазеть на такие вещи – осознать историю человечества, бренность и ценность.

– Вот теперь меня тошнит.

Маттиас засмеялся.

– Не бойтесь. Это как высокая мода. Быстро привыкаешь.

Они выключили свет, включили сигнализацию и поднялись наверх. Матиас открыл дверцу фонаря, потушил свечу, убрал фонарь в стол. Чайник уже вскипел, они разложили кофе, заварили; сидели молча, обняв чашки ладонями; на столе горела классическая зеленая бронзовая лампа – Дэмьен такие обожал – из читальных залов европейских.

– А Вы по одному в Соборе дежурите?

– Нет, по двое. Сегодня мы с братом Маттиасом, утром нас сменит отец Валери. Так мы все дружно решили – дежурить посменно – вдруг кому-то что-то нужно будет… И бывает – всякое. Даже венчали кого-то ночью однажды… А Вы идите, у меня уже два вызова на телефоне от отца Декампа. Правда, уже поздно.

– Брат Маттиас…

– Да? Вас проводить?

– Нет, я помню, куда… Спасибо… за сегодняшний день. Я очень волновался, когда ехал. И я рад, что я здесь. Мне всё очень нравится.

Рыжие волосы Маттиаса блестели в неярком свете лампы – свет шел снизу, такая красивая сложная сцена в кино – операторская работа шикарная, барочная – медные, золотые с красным – невозможно красивые, и лицо его нежное, усталое, мальчишеское.

– Вы… как Вергилий… Я не знаю, как Вас отблагодарить.

– О, ну что Вы…

Они попрощались; и Дэмьен вышел в ночь; в незнакомый город. Прошел парк; шел медленно, дабы насладиться каждой секундой; листья под ногами – утром их уберут дворники – а за день опять нападает; как же это прекрасно – осень; Дэмьен очень-очень любил осень, если б можно было, он остался жить в осени вечно, как в сказке про заколдованного принца – который оставил свое сердце принцессе из другого мира и вернулся в свой без души; и мир замер, остановился, не мог двигаться дальше без своего принца, застывшего-заснувшего в коме; и в королевстве долго-долго царит только осень; пока принцесса не решила вернуть сердце принцу… что-то такое – Дэмьен очень давно читал эту сказку; в детстве; нравилась она ему очень; но вот – забыл, чем дело кончилось. Еще не так холодно, чтобы страдали бездомные люди и животные и птицы, и всё в золоте, и дожди равномерно чередуются с солнцем; небо такое синее – такое высокое – будто и вправду нет космоса, а всё еще хрустальная сфера аристотелевская; этот изысканный излом-граница сентября и октября…

Дверь в квартиру была открыта. Свет в прихожую падал из гостиной – настольной лампы и камина; тоже пахло кофе, горячими вафлями, маслом топленым, крепкими вишневыми сигаретами; так уютно; «Оуэн, это ты?» прокричал отец Декамп; «Да» ответил Дэмьен, снимая пальто; свет он не зажигал, всё было видно; в прихожую заглянула одна из собак – болонка; «привет-привет» сказал Дэмьен шепотом, протянул ей руку, присел, она подошла, обнюхала руку еще раз, вроде узнала, села и замахала хвостом – не так чтобы – «о, да, мы друзья навеки», но вполне приветливо – «я поняла, ты будешь здесь жить и что ты нормален» – и мальчику стало приятно. Он прошел в гостиную. Камин пылал вовсю; отец Декамп валялся в одном из вольтеровских кресел, красном, придвинув к себе стеклянный столик, читал что-то толстое и делал заметки в блокнот. Он был в белой рубашке, с расстегнутым воротником, подвернутыми манжетами, на воротнике узкая полоска кружева, и хороших растянутых слегка на коленях черных вельветовых брюках, и босиком; такой красивый, домашний, прирученный зверь; и вообще не напоминающий священника; шикарный мужчина сидит дома и расслабляется; из официального только наручные часы – со звездным небом, какой-то немыслимой стоимости, и эти кольца – серебряные, потемневшие, старинные; одно витое, толстое – переплетенные ветви деревьев, – и перстень с сапфиром, ограненным кабошоном, круглый, крупный – мужской; Дэмьен никогда не видел таких украшений у мужчин – тяжелых, ярких, только на готах каких-нибудь, но не такой ценности; но отец Декамп, похоже, носил их постоянно, и привык; как привыкают к оружию или губной помаде.

– Будешь что-нибудь есть? Клавелл настряпал вафель на целую армию; с маслом, с шоколадом, с медом, с кленовым сиропом, со сливками – с чем захочешь, как в раю; и может сделать горячих бутербродов.

– О, я люблю горячие бутерброды.

– Я тоже… С ветчиной и сыром?

– Да! И чай. И чуть-чуть коньяка, если можно.

– Тебе есть восемнадцать?

– Декамп, – он впервые назвал его просто по фамилии – как в Братстве любили: «Флери! Визано! Адорно! Старк!» – не будь задницей… я на ногах уже сто лет… дай выпить.

Отец Декамп кинул в него смятым куском бумаги – прямо как они с Тео – встал из кресла, и пошел на кухню, к Клавеллу, ступни его босые узкие на сказочном паркете. А Дэмьен сел в другое кресло, коричневое, коричневый цвет он любил больше красного, подвинул его к камину; пламя отражалось в мозаике, мозаика сверкала, будто драгоценные камни на женской шее, театральные люстры – абсолютное заворожение, заморок, колдовство; Дэмьен начал проваливаться в синий сверкающий сон, тонуть; как его разбудил отец Декамп, державший в руке бутылку.

– Спишь?

– А, нет… – очнулся мальчик.

– Хочешь в душ? В сумке у тебя есть пижама? А то могу дать… что-нибудь такое, – отец Дэмьен показал на себя, – у меня масса белых рубашек… и штанов старых… подвернешь, подвяжешь… будешь такой Гаврош… у меня там есть гель для душа какой-то, с лемонграссом, тимьяном, косметика ручной работы, очень бодрит.

– Да, душ, это… замечательно… у меня есть… одежда… спасибо.

Отец Декамп достал из задних карманов брюк два бокала, один поставил на стеклянный столик, во второй на весу налил.

– Держи.

Дэмьен еле вылез из кресла. Вдруг оказалось, что он так устал… что готов лечь прямо здесь, на этот теплый паркет и заснуть, уплыть, увидеть бабушку во сне… Он взял бокал и выпил – и стало горячо, ярко, будто опять день наступил; он дошел до своей комнаты, в которую Клавелл уже перенес сумку и распаковал аккуратно и сложил всё в шкаф, Дэмьен открыл его в поисках и налетел на свое отражение, дрожащее, восхитительно-юное – какой он же мальчишка в сравнении с отцом Декампом и даже Маттиасом; Дэмьен на секунды замер, рассматривая себя – незнакомые люди с удовольствием разговаривали с ним на улице, из чего Дэмьен делал выводы, что внешность у него приятная; но вот сейчас он увидел себя тоже как незнакомого – так порой видишь себя в витрине, на улице, что-то думаешь лестное, а потом – ох, да это же я; такое нежное: безупречная кожа, шелковая, теплых оттенков белого, сливочного, персикового, точеные линии носа, шеи, подбородка, поразительно идеальные, и только ямочки на щеках детские, припухлость такая общая юношеская смягчают это безжалостно-ангельское лицо, да брови вразлет, яркие, будто нарисованные, девичьи, чуть кошачьи уголки глаз, пушистая челка, яркие темно-русые с рыжими огоньками шелковые тонкие волосы в бардаке, до которого нестерпимо хочется дотронуться – взъерошить еще больше, и губы – такие яркие, малиновые, розовые, коричневые – целая палитра соков; готовые вот-вот раскрыться в улыбке – такой детской, радостной, будто весь мир – хороший, будто весь мир – это рассвет над морем, самая интересная книга, чашка горячего шоколада с кусочками зефира; все эти утрированные радости, стереотипные, из американской литературы подростковой, и при этом всё равно такие прекрасные; кажется, что о них так много пишут, потому что их даже не существует на свете; однажды Седрик Талбот пошутил, что если у них закончится все аргументы, а ядерное оружие так и не разрешат пустить в ход, то всегда можно напечатать массу фотографий улыбающегося Дэмьена Оуэна в белой брэндовой распущенной рубашке, стоящего на коленях, сложившего руки перед собой в молитве, и глаза вот так к небу, будто он там саму Деву Марию видит, и скинуть фотки с вертолета на террористов, и они сдадутся от умиления; все засмеялись – это было в Рождество – обсуждали очередную опубликованную в католическом журнале статью о Братстве, мол, ван Хельсинг создает армию супергероев, а христианскому миру не нужны супергерои; «не нужно спасать Католическую церковь… она сама спасает себя каждый день в лице самых обычных людей…»; и все стали придумывать себе суперспособности – кроме Грина и Дилана, у которых с ним как раз был порядок и проблемы – Грин ясновидящий, а Дилан видит мертвых – вообще всё видит, проходит по мирам, по пространствам, спасает души, изгоняет дьявола – в мире нет ничего, чего боялся бы Дилан Томас – «наш домашний Джон Константин» называл его Визано; Йорик придумал себе способность «жечь глаголом сердца людей»: «я разговариваю, а изо рта рубины сыплются и огонь полыхает», Изерли готов был накормить всех рыбой и хлебами, а Роб и Женя сказали, что они будут этими… всадниками Апокалипсиса… по принципу «руби всех, а Господь разберется, где свои», и даже готовы надеть суперчерное бархатное трико и плащи с красным-кровавым подбоем, – на что Ричи поморщился и сказал, что это уже вообще даже не эклектика, а культурный бардак, ну, мы же не спецы по Библии, мы спецы по подраться, именно по Апокалипсису, ответил Роб; Тео уже начал всё рисовать – дружеские супергеройские шаржи – и тут Седрик сказал про Дэмьена – и все засмеялись; Дэмьен покраснел, он не понял шутки; я думал давить их интеллектом, эй, вы чего, но все уже отвлеклись на что-то еще, Дэмьен встал и вышел в коридор, где стучал ветер зимний с моря в окно-переплет; он весь пылал и никак не мог понять, что же с этим сраным Седриком не так, почему он такая сволочь, почему он вообще к ним приезжает и говорит всякие мерзости, почему никто не заступился, Ричи, Тео, кто-нибудь; ван Хельсинга в комнате не было; он вышел зачем-то, за очередной бутылкой виски и льдом; даже отец Дерек промолчал… и тут в коридор вышел Тео; разгоряченный, в красном пледе и с другим красным пледом в руках.

– А вот ты где…

– Я сейчас вернусь.

– Всё равно все заметили.

– Что я не понял юмора?

– Ну, в общем, да…

– Тео… только что Седрик Талбот сказал, что я девочка-блондинка, что я ничто. Что все мои дипломы, статьи и книги никому не интересны. В жопу, в топку. Зачем стараться. Я же такая милашечка. Надеюсь, когда я вырасту, у меня испортится кожа, я зарасту щетиной и морщинами, и прыщами, я буду очень стараться, покупать самое плохое мыло… может, тогда меня кто воспримет всерьез. Ты думаешь, у меня нет проблем с внешностью такой… девочковой… я с трудом выступаю на конференциях… люди, читая мои статьи, надеются увидеть… не знаю… просто человека от науки, в пиджаке, вообще без внешности… а тут я…

– Блин, Дэмьен… люди, которые читают твои статьи, без понятия, как ты выглядишь, и им всё равно, они же уже всё прочитали… и то же самое Талбот говорит о Каролюсе Дюране – что он не понимает, почему из-за просто красивого пацана начался такой обвал? Только потому, что он красивый? Обычного старенького Папы не достаточно? Надо, чтобы красивенький мальчик умер на поле битвы… чтобы девочки его фотки над кроватью вешали… всем опять нужен чистый красивый жертвенный мальчик. Так ведь нужен.

– Ну так это… архетип, – и Дэмьен сам засмеялся.

Тео обнял его в этой темноте, в этом холоде и стуке ветра в стекло; замотал в плед; пахло от него сигаретами, виски, ванилью и корицей, топленым сливочным маслом, будто он ходячая булочка – обычный запах Тео; сладкий мальчик, супергерой-Кондитер.

– Ты неописуемый… невыносимый ботан… но ты, правда… правда, немного похож на Каролюса… – и вдруг схватил Дэмьена пребольно за руку, и сделал это нарочно, и Дэмьен испугался, но понял, зачем Тео сделал ему больно – чтобы он действительно услышал, что Тео хочет ему сказать, – когда улыбаешься… разве это плохо – нравиться людям… улыбкой спасать мир… я иногда умираю от зависти, я такой… раздираемый страстями… завистью, ревностью, высокомерием, ничтожностью собственной, нереализованностью и усталостью… каково это, быть тобой?.. не переживай, я ненавижу Талбота всей душой, в лучших традициях классической литературы… однажды отомстим ему за все наши страдания, посмеемся…

– Ты ненавидишь Талбота? Что ты вообще говоришь, Тео, фу… мы должны быть одинаковыми – добрыми…

– Да фигли… когда это я был добрым… кто из нас тут вообще, кроме тебя, добрый…

…Дэмьен дотронулся до своего лица в зеркале, кончиками пальцев, не касаясь почти старого, с царапинками, стекла. Кроме Тео, никто не говорил ему, что он похож на Каролюса. Но он сам увидел – да, похож. Может, вырос, похудел, вытянулся, синяки под глазами… и стал похож – будто фотографию сделали похожую; как современных молодых актеров фотографируют под Джеймса Дина.

– Здравствуй, Каролюс, – сказал он; взял футболку, штаны пижамные, в красную клетку, фланелевые, и домашние коричневые кеды, зубную щетку, шампунь и гель для душа, и забыл про всё; пошел в ванную.

Ванна была потрясающая – медная, старая, с позолоченными ножками львиными изогнутыми, с позолоченными кранами и сливом; на стене – мозаика, цвета совсем другие – темные, сумрачные, синие, зеленые, серебряные, из теплых только бежевый – на стене из кусочков стекла картина – множество рыб, самых разных; Дэмьену казалось, что он уже видел эту картину – копия из Помпей, наверное; над ванной зеркало, а над раковиной, медной, но уже явно современной, стилизованной под старинную ванну, тоже с позолоченными кранами и сливом, – аквариум – вместо привычного как раз таки зеркала; бледно-зеленый, подсвеченный, будто призрачный; фигурка разрушенного замка на весь аквариум, на всю величину, и между развалинами шныряют рыбки – абсолютно прозрачные; Дэмьен как завороженный смотрел на их просвечивающие скелетики и внутренности; вот это была настоящая готика; наверняка ванную делала эта загадочная Флавия. Наконец, мальчик отлепился от аквариума и залез в ванну – душ тоже позолоченный; вода была горячая, но из-за холодных цветов мозаики Дэмьену казалось, что в ванной прохладно; главное, руки и ноги не высовывать из-под воды; но когда он встал на мозаичный пол, обнаружил, что тот теплый; с подогревом; роскошная всё-таки квартира; и стало уютно; полотенца, огромные, темно-синие, тоже были теплые; и когда он вышел, весь сразу проснувшийся, отец Дэмьен был прав насчет всех этих лемонграссов. Клавелл шел мимо ванной с чаем.

– Какая футболка, – заметил он, вручив чашку Дэмьену; на футболке была старая карта Уайтчепела, с пометками, где Джек-Потрошитель убил своих жертв – обычно никто не понимал вообще, что это, и спрашивали; а Клавелл понял; Дэмьен понял, что Клавелл понял; да, удивительный дворецкий у отца Декампа; футболку подарил ему на день рождения Ричи; страшно, да, поржал; футболка была классная – приталенная, цвета топленого молока, собственно, цвета карты, карта была на всю футболку, а не традиционно спереди. Где Ричи находил такие футболки, Дэмьен не знал – придумывал, заказывал, наверное, сам, наверняка где-то в мире был магазин футболок с дизайном от Ричи Визано, дьявольской игры этого роскошного стального с хромом ума; потому что сам Визано приходил к завтраку порой в футболках с невообразимыми принтами; под старую графику, викторианскую, две женщины, в чулках, корсетах, дерутся на улице, вцепились друг другу в пышные волосы, груди из корсетов, вокруг кошки, дети, и уличный музыкант играет на скрипке; черно-белая потертая фотография гангстера с выбитым зубом, шляпе заломленной на затылок, в руках рулон скотча – щербатая улыбочка: «Я знаю, как нет-нет-нет превратить в ммммм»; с набором предсмертных цитат от знаменитостей – например, самая любимая у Тео, он всё мечтал ее как-нибудь выпросить, с цитатой от Моэма: «Умирать – скучное занятие. Никогда этим не занимайтесь» – шрифтом под почерк Моэма… Чай был крепкий, черный, с чабрецом. Дэмьен нашел в своей комнате розетку – за шкафом – красную – поставил телефон на зарядку, и пошел с чаем в гостиную.

Отец Декамп сидел в прежней позе – в кресле, читал, склонившись над стеклянным столиком. Собаки спали у камина. На столике уже стояла тарелка с вафлями, вазочки с разными наполнителями для вафель, и две тарелки с горячими бутербродами. Шоколад, мед и ветчина с сыром – осенний набор.

– А что ты пишешь?

– Речь для воскресенья; я же только в воскресенье людям показываюсь, я не шутил.

– На тему? Родственников? Дьявола?

– О, не-не, дьявол – тема скользкая-склизская, стоит заговорить о дьяволе, и с репутацией можно распрощаться. Люди реально считают, что дьявола нет. Обличительную речь про лезущих не в свое дело родственников и Стивена Фрая я решил приберечь на праздник какой-нибудь, типа Пасхи – все такие радостные сидят, а я тут такой мерзкий, кислотой их брызгаю… Я пишу о чудесах.

– Звучит еще хуже. Типа они вокруг нас, а мы их не замечаем.

– О, бери ниже. Сплошные прорехи в аргументации. Бог нам не фокусник, не Дэвид Копперфилд, не Гарри Гудини, не Чарли Чаплин…

– Чарли Чаплин в этом ряду лишний. Вычеркивай.

– А у меня вполне складно вышло с Чаплиным… Хочется же чего-то такого. Зрелища…

– Танца с булочками. Полета. Освобождения.

– Акта волшебства. А Бог – это не акт. Бог – это огонь, это… электричество – чудо, которое с нами всегда, и замечаешь только, когда погаснет.

– Но всегда можно зажечь свечу…

– И это тоже Бог. Бог – это свет. Свет мы не замечаем. Только когда остаемся в полной темноте, – они будто в теннис играли.

– И вот тут рукой подать до дьявола…

– Нет. Дьявол – этот тот, кто говорит, почему же нет чуда…

– Не тот, кто выключил свет?

– Он тот, кто говорит – зачем покупать свечи? Ведь есть электричество…

– Нет-нет, свечей очень много дарят на дни рождения и там Рождество, я не согласен… а свет – это же гидроэлектростанция, или атомная энергия. Атомная энергия – это Бог?

– Так… ты меня путаешь. Причем тут атомная энергия, свечки на день рождения?.. что за бред вообще… Всё, у меня башка разболелась. Какой ты вредный, оказывается. А я тебя еще кормлю и делюсь коньяком.

– Ну-ну, надо предвидеть все повороты сюжета в построении историй о Боге.

– Иногда у меня получается. А иногда я дохожу до вот такого абсурда, и я вообще не понимаю, что хотел сказать. Как сегодня с Маттиасом, набросился на него с этой свободой выбора, а чего сказал, и не понял сам… знаешь, внутри бьется, но никак не может найти слов, выйти наружу… жаль, у меня нет пиар-службы, которая писала бы гладенькие розовые в беленький горошек речи.

– Отвлекайся. Во сне придет.

– Я только и делаю, что отвлекаюсь – пью, вот, играю на органе, так же, как и пишу – беспорядочно и взволнованно… Но вот лучше лошадей ничего нет – я в конюшне такой уверенный, я там будто оживаю, становлюсь не самим собой, а тем, кем хочу быть – сильным, спокойным, смешливым, влюбленным… Так девушки по магазинам ходят, наверное… Такое забвение. Кстати, хорошо одеваешься.

– Спасибо. Попробовал бы я филонить в одежде. У меня все вокруг на ней зациклены: бабушка, она даже дома носит небольшие каблуки, Ричи Визано, конечно, мой наставник, костюмы на заказ. При нем не забалуешь, даже царапины на ботинке не потерпит. Тео Адорно, мой сосед и лучший друг, он с ума сойдет, если носки не те, к трусам не подходят. Ну, и журналы, конечно. Очень сильное влияние журнала GQ, мне стыдно в этом признаваться. Я порой так много думаю об одежде, что не понимаю, как я написал две книги.

– А остальные вещи когда придут? Будем меняться галстуками – остальное на меня не налезет.

– Утром отправлю открытку Тео, он пришлет; он живет в комнате, забитой моим имуществом.

– Я бы сильно нервничал, если б кто-то складывал мои вещи. Не то, чтобы у меня была коллекция порнографических ретро-открыток, как у моего отца, но так… вдруг там зацепка, затяжка неловкая на любимом свитере…

– У твоего отца…

– Да. Могу попросить дать посмотреть. Самая большая во всем мире.

– Ой… я не знаю, – на самом деле, было любопытно. Сумасшедшая семья Декампов. Что еще – кузен-голливудский режиссер хорроров, бабушка-летчица-ветеран Второй Мировой? – Не, мы все собрали перед отъездом. У Тео миллион маркеров и разноцветные скотчи для уточнения того, что в коробке – одежда, книги или прочее. Он снимает свитер с полки в магазине, смотрит и, если не собирается мерить, сворачивает его точно так же, как был, и кладет обратно.

– О… аутичный подросток?

– Не, скорее зануда.

– Завтра придут коробки?

– Их не очень много. Я не все сложил. Только самое необходимое для работы. Половину книг перекачал в ридер, все записи – в ноутбук.

– Не, я волнуюсь не из-за того, что они заполнят всю квартиру. Будет ли среди них смокинг, вот что.

– Будет. У меня их даже два, английских, на заказ. Я не буржуй, нам ван Хельсинг заказывал, мы же вечно нужны ему для показов. А что?

– В принципе, ты влезешь в какой-нибудь мой, если поезд попадет в катастрофу или багаж потеряют, отправят какому-нибудь везунчику в Сен-Ло, и он решит не говорить, что это не его, – размышлял вслух отец Декамп, а Дэмьен никак не мог понять, о чем – причем тут смокинг; опять сумасшедшее чаепитие? – Клавелл и Флавия хранят все мои вещи, даже детские рисунки. Жуть. Тоже аутисты. И там есть мои подростковые смокинги. Завтра идем вместо вечерней мессы в оперу? Любишь оперу?

– Ну… люблю, в общем… а просто в джинсах и свитере нельзя? Мне казалось, что уже не так важно…

– Нельзя. В наш театр нельзя. Во-первых, это театр моей мамы… Моей семьи. Его открыл наш дед, подарил своей жене, она чудесно пела, колоратурное сопрано, и он решил – зачем ей маяться по театрам, в поисках контракта, пусть у нее будет свой. Театр Марии Декамп. И мама… ну, она тоже поет. Театр и талант ей достались в наследство. Но ты не бойся, у нее классный театр, и она отлично поет. Там одни молодые русские, которые всему научились у молодых итальянцев; они делают потрясающие постановки – такие безумные – будто не опера, а рок-шоу; всё летает, всё сверкает, абсолютный катарсис в конце; инсталляции, видео, разделение сцены – всё, что может вынести неподготовленный зритель. Но иногда они ставят очень-очень классические постановки, какие-нибудь забытые оперы; и это так красиво; и тоже как-то так, экспериментально – в прозрачных костюмах или там в гирляндах новогодних; и завтра как раз премьера «Богемы» – к юбилею оперы; в афише заявлено «при свечах»; поет какой-то молодой суперпрекрасный тенор, друг главного режиссера – режиссер тебе понравится, он возраста примерно твоего; по нему все девчонки из хора и кордебалета с ума сходят; и он, слава Богу, не гей, всем отвечает; мама вечно распутывает этот клубок «кто и с кем»; дома разговоров только об этом режиссере – я так счастлив, потому что обо мне никто не говорит. Будет куча критики и та часть мира, которая может позволить себе такие деньги за билеты в оперу, билеты в мамин театр вообще в свободной продаже практически не появляются; на них очередь за полгода. И потом банкет. Поэтому завтра надо быть при полном параде. Мама оценит. Моя семья всё-таки пытается со мной общаться. Пойдешь?

– А ты тоже будешь в смокинге?

– Я? Нет. Я буду другой разновидностью пингвина. В сутане. Я ж не могу по-другому, я же… священник…

– Ну, хорошо. Конечно. Круто.

– Хорошо. Спасибо. Ненавижу быть один или с Маттиасом.

– Тоже приходит в сутане?

– Ну… нет. У него есть шикарный смокинг. Но это же Маттиас…

Дэмьен так и не понял, что значит это «это же Маттиас»; с бездомным он что ли приходит под ручкой, или сразу начинает собирать на них пожертвования, ставя всех в неловкое положение; решил, что скоро всё сам узнает; юбилей оперы, всё равно, какое-никакое развлечение – вдруг и вправду прозрачные костюмы; и налетел на еду. Потом ушел в комнату – действительно очень хотел спать; телефон зарядился, и он смотрел на экран и думал – звонить или не звонить – на экране была фотография, сделанная Тео – их вид из окна, и Дэмьен идет с библиотеки, читая что-то по пути, вид сверху – огромный двор, заваленный осенними листьями – Дэмьен тогда забыл телефон, а Тео пришел раньше, и сидел у окна, рисовал что-то, и увидел Дэмьена, и сфотографировал – думал, на свой – у них были одинаковые телефоны – Дэмьену страшно нравилась эта фотография – бывают такие, на которых ты выглядишь так, как мечтаешь; набрал смс «Ты спишь? прости, не позвонил, столько всего» – в ответ телефон зазвонил.

– Ну, давай, расскажи что-нибудь эдакое, удиви меня, – голос у Тео был сонный, но он позвонил.

– Представляешь, у папы отца Декампа коллекция ретро-порно-открыток.

– А, я читал где-то, когда к одному комиксу искал материалы – там было про порноиндустрию викторианскую, славный был сюжет… забавно, да. А ты их уже видел?

– Да ладно, ты что… Такой в первый день побежал порнооткрытки смотреть.

– Ну, кто тебя знает, вырвался на свободу…

– Тут второй Ричи под боком – только над Декампом – этот Мёльдерс.

– Всё-таки неприятный?

– Да вроде нет, но какой-то… странный… Идеальный такой, из стали.

– Их где-то специально выращивают, куют, мне кажется. А как Собор? Не разочаровал?

– Нет. Мне ключи дали от библиотеки.

– Срач там?

– Ужасный.

– Ты, конечно, сразу умер от счастья на пороге…

– Злой ты какой-то…

– Не, я просто… спал… ладно, давай, не хочу проспать завтра.

– Проспал сегодня?

– Да вообще… проснулся к обеду. Вообще все пары пропустил. Меня даже никто не спохватился. Так странно, будто нет меня совсем.

– Что ты такое говоришь…

Но Тео был прав – кроме Дэмьена, у Тео не было друзей – не считая авторов и издателей комиксов; они приезжали иногда в Нотернборо поужинать с Тео, обсудить дела; еще он активно переписывался с Диланом и Изерли – но это были все друзья на расстоянии; в Университете все любили Дэмьена, он был очень занят, подрабатывал в библиотеке третьим младшим помощником главного библиотекаря, подрабатывал в одном книжном магазине, – в Нотернборо был целый квартал книжных магазинов – и в январе проходила самая большая в Европе книжная ярмарка букинистов; и он всех знал, его все знали, ему было легко жить – это был его мир – мир книг, людей, любящих книги; его любили профессора и администрация Университета – он был гордостью – такой молодой ученый, гениальный публицист; ему уже было обещано постоянное место библиотекаря в университете – помощниками обычно работали студенты, но ректор, узнав об отъезде Дэмьена, пригласил его на личную встречу, в ужасную рань, перед первой парой, после мессы сразу; Дэмьен удивился; пришел по холодному утру, весь в сером – пальто, перчатках, свитере, брюках, замшевых ботинках; сам не заметил, что так оделся; Тео после мессы сразу лег спать, у него были пары после обеда; ректор сказал, что он еще не говорил о должности библиотекаря с начальством ордена Дэмьена – с ван Хельсингом, но вот его предложение, что скажет сам Дэмьен, а уж он, ректор, всё сделает… Дэмьен сказал в ответ, что он пока тоже без понятия, какое назначение ему предполагают, и если ректор готов общаться с ван Хельсингом, то он, Дэмьен, только за… ну и всё такое. Они попили с ректором кофе, со свежими вафлями; «ну чего там, что хотели?» спросил Тео из-под одеяла, Дэмьен вздрогнул, он думал, тот спит; «мне предложили место библиотекаря в университете, не студенческое, как сейчас, а настоящее, а потом и главного» Тео молчал под одеялом и Дэмьен решил, что он всё-таки спит «а ван Хельсинг?» Тео всё еще лежал, накрывшись, и Дэмьен не видел его лица, но услышал все оттенки – напряжение, испуг – они оба жили в ожидании назначения – «он не в курсе, это инициатива университета» «ну… может, они тебе что похожее придумали – ну, там, библиотекарь Ватикана» «о, да, было бы круто» – Дэмьен засмеялся и стал собирать книги и тетради на пары – но Тео не дал, вынырнул, взъерошенный: «а ты?» «чего я?» «ты хочешь?» «ну… да… да, да, я хочу все книги в мире» – а вот у Тео начались проблемы после Братства – он словно ничем не был привязан к Церкви – «ничем не полезен» – язвительно говорил он; но что-то в этом было – кроме Дилана и Изерли ему никто не звонил, не писал; по протекции Братства их приняли в Университет на стипендию; но если Дэмьена понятно почему – от него Церкви была одна радость, то Тео просто учился на факультете живописи и какая польза от художника Церкви – Дэмьен переживал за Тео, что тот прошел Братство, но так и «не нашел» себя. Дэмьен предполагал, что после окончания стажировки в Соборе он принесет обеты – и будет, наверное, работать в Университете, доработается до старшего библиотекаря или даже ректора; хотя администратор из него был никакой – вот Тео – тот да, считается, что художники люди творческие, бардачные, но вторым талантом Тео было контролировать процесс – он запоминал расписания, кто, где, что, почем, складывал вещи, покупал билеты, организовывал встречи – с Тео было невероятно комфортно жить – всё всегда было в порядке. Когда Изерли женился и уехал, последний год все хозяйство в Братстве вел Тео – и великолепно; он вел его совсем по-другому, все были вовлечены в готовку и мытье полов – в кухне и гостиной висел график дежурств, и никто не филонил, так грамотно Тео распределял обязанности – никто никогда не занимался тем, что ненавидел или не умел; и еще Тео как-то организовал общие дела – украшение замка в Рождество и Пасху, заготовки на зиму – варенья, джемов, овощей – как всеобщий праздник; потом Тео передал систему новым братьям – и, насколько понял Дэмьен, всё прекрасно работало. Но это был женский талант, талант хозяйки, секретаря, администратора, управляющего, и если бы у Церкви был свой отель, или курорт, или многоэтажный жилой дом, это было бы как раз кстати. Но захочет ли сам Тео на такую должность – он любил рисовать, он был красив, он был честолюбив и тщеславен – похоже, что еще одного брата придется отпустить в открытое плавание в жизнь. Дэмьен переживал не за реализацию Тео – он переживал, что Тео обижен – что Бог не призвал его – что оставил его – и Тео мог уйти на стороны тьмы – как капризный мальчик, получивший не тот подарок.

– А ты открытку получил? Там художник известный…

– Да, красивая. А там не было других его работ, ну, не с Собором… написано – из серии «Дорожные картинки».

– Я поищу всю серию, я понял. Я тебе адрес не прислал. Я всё-таки у отца Декампа остановился. На посуде – рисунки да Винчи анатомические. Постельное белье красное в черные кресты. И вся моя комната в голых нимфах. Старинные фрески.

– Эротовизуальная наследственность. Ну, завтра пришлешь адрес. Спасибо. Ладно, давай. Спокойно ночи. Пофоткай завтра библиотеку, пришли мне.

– Хорошо.

Дэмьен думал, что почитает – у него в ридере была вся Айн Рэнд, большинство идей ему казались наивными такими, девочковые размышления об экономике, но сам стиль развития драмы – предельно романтичный – очаровывал, но заснул мгновенно; и проснулся резко, от стука входной двери – кто-то вышел или вошел, и колокольчик зазвенел. Сначала он не понял, что это за занавеси вокруг – будто плыл в красно-белых облаках, подумал, что еще спит; что это часть сна – он в принцессиной кровати; потом вспомнил, что он у отца Декампа в гостях, и что его никто не будит, и что он вообще не знает, который час, а жизнь идет где-то там и не понятно, что о нем думают, раз он всё пропускает. Дэмьен запаниковал, выпутался из занавесок, выпрыгнул на теплый паркет, заискал наручные часы, они были под подушкой, видимо, ночью придавили руку, и он их бессознательно расстегнул – было семь утра всего лишь; в интернете в расписании месс первая была в девять утра; не катастрофа; выглянул, босой, взъерошенный, в гостиную. Никого не было. Вряд ли что-то где-то срочное происходило без него. Может, Клавелл отправился на рынок за самыми вкусными продуктами. Изерли так делал, и Тео потом – ездили на джипе за едой на фермерский рынок в какую-то немыслимую рань и привозил к завтраку домашний йогурт или паштет. Вдруг он совсем один в этой огромной роскошной квартире, полной нарисованных голых женщин… Дэмьен был очень застенчив – как всякий книжник – не нелюдим, а именно что застенчив – если отца Декампа нет, и Клавелла, что же делать? Мысль о передвижении на пока еще неосвоенном пространстве пугала его. Как, например, здесь можно сделать себе чай? А если он захочет уйти, в Собор, на мессу и в библиотеку, о которой мечтал, влюбившись, что делать с дверью, закрывать или нет, вчера Маттиас сказал, что они не закрывают дверь вообще, и если да, то где ключи…

– Чаю? – раздался голос сзади. Дэмьен подпрыгнул и обернулся – это был Клавелл; мальчик покраснел; что Клавелл думает о нем – ходит тут везде… хотя от своей комнаты Дэмьен проделал всего два шага, в сторону туалета и ванной, что естественно для проснувшегося человека… а вдруг они спят… а он тут ходит – топ-топ, как разбушевавшийся кот из рассказов Вудхауза… Клавелл же улыбнулся – все мысли мальчика читались на его красивом юном лице, как титры в немом кино; такой взъерошенный, удлиненная модная стрижка, в этой свой шикарной футболке с картой Уайтчепела и клетчатых красно-коричнево-черных фланелевых пижамных штанах; босой; даже пальцы на ногах красивые, ноготки будто наманикюренные; смешной и очень приятный мальчик; Клавелл не был католиком, он был протестантом, как и полагается порядочному асвильцу, но иногда к отцу Дэмьену наезжали эти… братья Розы, и другие молодые католики, и они были все очень приличные и интересные гости; и все священники из Собора тоже были хорошими – Клавелл был рад, что у Дэмьена Декампа всё так хорошо сложилось с кругом общения хотя бы. А кризис веры и тридцати трех лет – это естественный экзистенциальный процесс. Понятно, что Декамп его переживает, как будто это только у него и впервые, как все Декампы воображая себя центром Вселенной… но ведь это как время года – никто не любит зиму… Прошлый кризис, семнадцати-восемнадцати лет, послешкольный, закончился переходом в католичество; этот, надеялся Клавелл, закончится чем-то более веселым для хозяина – кругосветным путешествием, например, написанием детектива-бестселлера, уходом в профессиональный конный спорт, или скандальной женитьбой, или хотя бы незаконным ребенком.

– Я… я так волнуюсь, что что-то пропустил.

– А вы что-то планировали?

– Нет… но… я же приехал работать. А где отец Дэмьен?

– Месье Декамп в конюшне. Он всегда там по утрам. Он не стал вас будить, сказал, что потом как-нибудь прокатит Вас на своих лошадках.

Дэмьен дрогнул.

– Не катаетесь?

– На лошадях?

– Месье Декамп это весьма ценит в людях – любовь к верховой езде.

– Ох, нет, увольте… у нас в Братстве были лошади… но я… был негоден, я только сено туда-сюда перекидывал и убирался. Такие большие животные… мне и с кошкой не справиться… А почему не в Соборе?

– Он давно уже не ходит в Собор по утрам. Это было давно – Собор, Собор, всё время Собор… Теперь там есть кому быть, и месье Декамп порой лишний – он сам так говорит, я не придумываю, простите – приходит расстроенный и говорит – я там лишний. Он вернется к завтраку, где-то через пару часов. Что хотите на завтрак? – Клавеллу было приятно увидеть, как мальчик расслабился и даже подумал, а не пойти ли подавить еще подушку эти пару часов; а Дэмьен заметил, что Клавелл не называет отца Декампа «отцом». – Хотите чаю, кофе сейчас? Завтрак? Что хотите на завтрак? Или еще поспите?

Дэмьен заколебался – спать хотелось, такое приятное тянущее желание, когда знаешь, что можно, но он ведь реально заснет и проснется вообще черт знает когда; и тогда точно всё пропустит, как Тео вчера – потом в жизнь так сложно вернуться, будто на другой стороне Луны побывал. Что-то такое абстрактное «всё», ну да ладно. Первый день. Надо быть на ногах.

– Наверное, да, просто чаю, спасибо.

– В гостиную?

– Да, – ему не хотелось сидеть одному в столовой и знать, что где-то в шкафах лежит эта посуда…

Собак не было видно и слышно – видимо, в конюшне с отцом Декампом. Дэмьен был наслышан об увлечении отца Декампа лошадьми; собственно, лошади в Братстве появились благодаря ему – он и ван Хельсинг почему-то решили, что это замечательно – всех братьев научить ездить на лошади – такое благородное занятие для мужчины; его ужасало это увлечение; он знал, что рано или поздно отец Декамп затащит его в конюшню, и даже на лошадь; свою робость Дэмьен преувеличивал; он скорее просто не любил вообще никакие физические упражнения, культ которых процветал в Братстве, как в какой-то закрытой английской мужской школе; это был его большой секрет; он мечтал стать, наконец, ректором или главным библиотекарем, и толстеть в свое удовольствие; он знал, что даже бросит бегать, и вопли Тео – «на тебя одежды не купить» – на него не подействуют – одним из его кумиров был Черчилль. Ему уже рассказали, что у отца Декампа куча наград за выездку, он только чудом – знатным происхождением – не стал профессиональным жокеем; да и сам он вчера упомянул о своем увлечении. Лошадей Дэмьен любил, но так – погладить, дать яблоко, сидеть на пляже и смотреть, как на них туда-сюда в пене и солнце скачут Роб и Женя; такая абстрактная, платоническая любовь; как большинство городских людей относится к лошадям – пофоткаться – а так, чтобы ездить, не по манежу или не тихонечко, с кем-то, он так и не научился – не проникся, не прочувствовал; единственное, что ему нравилось из спорта – это бегать, опять же, по берегу моря, или в парке университета вот – и еще боксировать иногда, причем не спарринги, а просто прыгать вокруг груши, отрабатывать удары – тоже такие… абстрактные; драться он любил только с Грином – у них получалось – войти в раж и пропрыгать раундов десять; с Тео драться было невозможно, смешно – они начинали разговаривать – а с остальными страшно; даже добрый, в общем-то, Женя Даркин однажды заехал ему так, что он упал и еле встал, и Ричи запретил ему боксировать вообще – мозги, мол, на дороге не валяются, они на нее вылетают и лежат, и пипец, какая-то такая очередная тупая Визановская шутка; но сотрясение было легкое, его тошнило пару дней и голова кружилась; и Женя всё извинялся; прямо тошно – очередное унижение, даже по морде ему нельзя заехать, нежный какой мальчик… Кстати, бег. Но Клавелл уже принес ему в гостиную какао – большую-пребольшую чашку, не из набора с да Винчи, а простую, уютную белую с синими тонкими цветочками бульонницу.

– Я сделал какао вместо чая, Вы любите какао? Мне кажется, все мальчики любят какао; месье Декамп любил, когда был в вашем возрасте…

Мальчик растрогался. Какао был люто-шоколадный, с шапкой воздушных сливок из баллончика и шоколадной крошкой еще сверху. Он даже не знал, как выразить благодарность.

– Спасибо… спасибо огромное…

Клавелл улыбнулся и удалился, довольный. Чудесный мальчик, этот юный католик-библиотекарь, самый лучший из всех гостей; будто вишня или яблоня в цвету – такой нежный, свежий, завораживающий. Кстати, надо ему розу в комнату поставить – Клавелл опрыскивал ее несколько раз, и поставил под лампу дневного света, и ей явно стало веселее; оправилась, развернула лепестки – бледно-розовая, прозрачная, простая такая с виду, как девушки некоторые – вроде ничего особенного, а как посмотрит, да еще свет на щеку упадет, и платье это в горошек – всё, пропал; и с очень сильным ароматом; Клавелл слушал его всю ночь, думал о всяком; подумал, что обязательно попросит себе отросток.

Дэмьен же пил какао и опять пополз по книжным полкам. Вдруг что-то такое попадется… Японская новелла, Джеймс Хэрриот, Герберт Уэллс, приключения Муми-троллей. И тут колокольчик опять зазвенел, загрохотало, затопало, залаяло – «Клавелл, лови их, лапы мыть… куда понеслись…» – и в гостиную через минуту влетел отец Декамп.

– О, Оуэн, не спишь, в такую рань… чего пьешь? Какао? Ого! Клавелл, я тоже хочу!

Он был ярко-румяный от свежего холодного воздуха, пахло от него потом и землей, и ветром, и водой, и травой, и всеми прекрасными запахами Братства Розы; Дэмьен аж вздрогнул – Братство… Костюм для верховой езды декамповский был хорош – облегающий пиджак из темно-темно-зеленого бархата, черный узкий свитер, узкие черные штаны и невозможно прекрасные высокие кожаные сапоги; в прихожей или в конюшне где-то остались шлем и перчатки. Собаки прибежали с мокрыми лапами, оставляя следы на паркете смешные, сердечками, Дэмьен дал Декампу отпить из своей кружки.

– Сейчас позавтракаем, вкусно так, много съедим омлета, паштета, бекона и тостов с маслом… ты потом в Собор? Небось, уже жаждешь прижать к себе пару томов с золотыми обрезами? Есть такое извращение – библиофилия?

– Не знаю.

– Хорошо. Я напишу тебе сообщение, когда надо будет бежать домой и надевать смокинг. Я свой положу на всякий случай на кровать тебе, и билет тоже. Клавелл тебе объяснит, как пройти к театру; встретимся в фойе. У меня в администрации города куча дел, буду сидеть и подписывать кучу документов, но на обед зайду в Собор. Там должны привезти какой-то пафосный помпезный дар, и будет неловко, если я, как настоятель, не встречу.

– А где вы обедаете в городе? В Соборе?

– Ну да. Покупаем чего-нибудь в городе… Там рядом целый квартал кафе, тебе понравится. Каждый день можно пить кофе в новом месте, пока не найдешь свое.

– Маттиас говорил, что у тебя есть опись подвала, антиквариата, и контакты библиотекаря городского, у которой есть копия, и которая объяснит, как пользоваться храни лищем.

– Да, дивная старая мадемуазель, собирает первые издания любовных романов; ты ей понравишься, ты будто из романа Мюссе вышел, нежный, еще не обманутый мальчик… Опись здесь, – Декамп вытащил с полки засунутый среди книг толстенный разбухший молескин и кинул в Дэмьена; Дэмьен не поймал, потому что пил какао; молескин врезался в него, прямо в чашку, чашка клацнула по зубам, и пребольно; а какао выплеснулось на всё: на лицо, на футболку, на паркет; Дэмьен обалдел; так это было внезапно; он был весь в какао; весь в шоколаде, пене; волосы, одежда, уши; было тепло, липко и ужасно. У Декампа вытянулось лицо.

– Клавелл! – закричал он. Может он хоть что-то без Клавелла. – Ты живой? Вот блин, ужас какой… прости… я… нечаянно…

– О, я прямо будто весь в дерьме, – Дэмьен опустил чашку, ощупал зубы языком – все целые, и не знал, смеяться или вопить от ужаса – футболка с Уайтчепеллом! – Гондон ты, Декамп.

– А, Дэмьен, прости, – Декамп сжал лицо руками, чтобы не засмеяться, – бля… у меня дежавю…

– Ты кидал в человека, мирно пьющего свой виски, стулом? В прошлой жизни ты был ковбой… и был убит…

– Нет, Флавия на выпускном упала в шоколадный фонтан…

– Ты ее толкнул, признавайся.

– Не, она сама – нажралась в дюпелину.

Блин. Декамп всё-таки… гадина. Он же видел, что Дэмьен пьет… Или не видел? С него станется кинуть за спину… что за человек, такой невнимательный, такой жестокий… как Тео. Такой эгоцентричный. Будто весь мир вокруг него закручен в спираль, вокруг его картинно-прекрасных страданий. Дэмьен сидел в ванной и вроде злился, а вроде и вправду смешно вышло. Тео твердо был уверен, что Дэмьен – принцесса из «Зачарованной», Жизель из сказочной страны Андалазии, и по определению не может злиться. Но Дэмьен довольно часто злился; расстраивался, уставал, тупо хотел спать, есть и в туалет. У него было много слабостей, порой ему казалось, что он вообще сплошная слабость, сказочная принцесса, только противная; но вот сейчас он сердился на себя – на Дэмьена, нелепого, мальчика, который даже поймать блокнот не может; с другой стороны, он какао пил, кружка огромная, весь обзор закрывает…врезалась ровно в чашку… в Братстве бы выли от смеха – все бы поймали; Ричи бы одной рукой курил, другой пил какао и поймал бы как-нибудь грациозно, по-кошачьи; даже Тео бы поймал; еще бы отбил, как в бейсболе. Тео вообще был безупречен. В него никогда ничего не врезалось. У них будто локаторы по всему телу, мышцы, умения… Черт. Я правда будто в говне. Клавелл вежливо постучал в дверь ванной.

– Месье, давайте одежду, я всё отстираю за полчаса. Там на двери рубашка висит, она свежая, еще ни разу не надевали, я на вечер месье Декампу приготовил… наденьте его.

– Спасибо, Клавелл, я сейчас… – если футболка с Уайтчепеллом не отстирается… отстирается. Клавелл хороший. Если б Дэмьен на руках стирал, не отстиралась… ладно. Всё же здорово. Ну, облился. Ну, губа распухнет. Смешно, всё, решили. Он разделся, надел халат, аккуратно свернул одежду, открыл и дал в руки Клавеллу.

– Вообще не переживайте. Я этого какао отстирал столько… – такой хороший голос у Клавелла… он, как и Изерли, какой-то особый вид ангела. Как бабушка. Как ему повезло.

– Спасибо. Спасибо…

– О, Вы, главное, на месье Дэмьена не сердитесь… он, правда, нечаянно…

– Да это я неловкий.

Клавелл улыбнулся. Точно. Ангел. Всё прочитал – комплексы на свою сущность неловкую, неповоротливую, и утешил. Ушел. Дэмьен залез в душ, отмылся, да и просто помылся; не стал спешить; устал; отпустило; чуть не заснул; потом вылез, в халате прошел в свою комнату, надел уже обычное, «рабочее», в библиотеке же копаться – темно-синие джинсы, свитер брусничного цвета, шерстяной мягкий, без узоров, гладкой вязки, с горлом, водолазка практически, красные носки, синие кеды. Тео научил его собирать одежду «комплектами» – чтобы вся одежда подходила друг к другу; правда, из-за стремления к «комплектам» часто у них были «бежево-синие» или «красно-коричневые» уик-энды; но в этом тоже был свой кайф. Вернулся в гостиную. Отец Декамп сидел на красном диване, гладил рассеянно собак.

– Дэмьен, извини. Правда.

– Да ладно, смешно вышло. Я кресло не испортил?

– Да по фигу, – посмотрел. – Не, всё на тебя вылилось. Пол мы уже вытерли… Ну, в общем… Хочешь, Клавелл еще какао сделает? Или теперь никакого какао?

– Отличный способ жилить какао, – Дэмьен наконец взял злополучный молескин. – Это всё… ого… – молескин был заполнен до последней страницы, до середины последней.

– Ну, нам постоянно дарят новые книги и всякие околокнижные штуки, типа старинных дневников, карт Европы и Франции – ох, я их обожаю, так бы и спер себе парочку, коллекций миниатюр; я всё беру – люблю вещи; и записываю сразу в блокнот… Потом это, конечно, переносится в компьютер, в таблицы с всплывающими изображениями высокого разрешения и примечаниями, мадемуазель Кристен даст тебе нормальный список, но сначала я всё записываю в этот блокнот; скоро новый надо будет покупать… чтобы параллельный, запасной список был… на случай там… стихийных бедствий… отключения электричества, потери всего, – и улыбнулся, вспомнив вчерашний разговор о свете и чудесах.

– Я тоже так делаю, когда беру интервью – с искусствоведом или режиссером, или актером, пишу на диктофон и в блокнот стенографирую, – вдруг всё сгорит, сломается, утонет, пропадет, а записи не горят, – сказал Дэмьен.

– Какие мы молодцы, – Декамп улыбнулся, и вплыл Клавелл с огромным благоухающим подносом, с завтраком, и еще какао, поставил на столик.

– Кстати, мсье, Ваша роза… она в порядке. Поставить к Вам в комнату?

– О, да, спасибо, – Дэмьен и забыл о розе, испугался даже – Тео бы убил его.

– Я дам Вам опрыскиватель, и если будут проблемы с цветком, обращайтесь. Я, правда, бонсаи выращиваю, но в розах тоже понимаю. У меня и удобрения есть, и если что, пересадим. Собаки у нас растения не трогают.

– Бонсаи у Клавелла что надо, у него есть сайт свой, и он постоянно их кому-то отсылает. Я думаю, у него уже целое состояние. Я всё предлагаю ему уйти и заняться этим профессионально, но он только глаза закатывает… наверное, думает, я без него кони двину.

– А ты двинешь? – Дэмьену стало жалко Декампа – двинет, конечно.

– Не знаю. Думаю, нет. Если вокруг меня роскошь – так тому и быть, я пользуюсь. А если ничего нет – ничего страшного. Это длилось недолго – время, когда у меня ничего не было – почти ничего, раскладушка, плед, ночная лампа, деньги либо на еду, либо на книги – чаще всего, это были книги; но это было по-своему счастливое время… понятно, тогда мне лет было как тебе… вряд ли я сейчас обрадуюсь бедности… но я смогу… я знаю… просто смогу и всё, даже не боюсь…

– Я тоже могу, – тихо сказал Дэмьен. – Я из довольно бедной семьи, хорошей, изящной и бедной. Как в сказках. Только в Братстве на меня обрушилось богатство. Но я могу есть вообще один хлеб и пить только воду, и одни джинсы да свитер, лишь бы – да – книги – были в изобилии… а вот Тео – он не может… его распирает желание… он хочет всё на свете…

– Он просто еще не знает, чего хочет. Давай, налетай. Смотри, какой омлет, он прямо дышит… Я пока переоденусь и в душ…

– Остынет.

– Я очень быстро. Ты только выберешь, что будешь, а я уже буду здесь.

Дэмьен читал молескин, пока отец Декамп был в душе; «остыло? – заглянул Декамп, мокрый, в полотенце, – я еще пару минут, оденусь»; оделся он в официальное – сутану; черные брюки, черные ботинки остроносые, мягкие, ручной работы; омлет остыл, но всё равно было вкусно; «ты придумал себе день?» – вот оно – свободная жизнь, делай, что хочешь – добро или зло.

– Отправлю открытку Тео, дойду до Собора, закину голову, налюбусь, а потом весь день просижу в комнатах с книгами; а, выйду за сэндвичем и колой; позвоню мадемуазель Кристен…

– Тогда не покупай сэндвич – она тебя накормит – у них рядом с библиотекой обворожительный недорогой ресторанчик, прямо созданный для старых и молодых книжных червей; весь в книгах; даже счет приносят в книге, которая, по мнению, официанта, напоминает вас… Здесь, в Асвиле, держать кафе, бистро или ресторан – любимый способ заработать себе на жизнь и просто провести эту жизнь в довольстве и изобилии; вокруг полно ферм, поставляющих сезонные овощи и мясо. Как Клавелл свое не завел, ума не приложу… а, может, и завел, да мы с Флавией не знаем…

– О… Но, может, не позвоню, завязну в трудовых буднях; вдруг только через неделю позвоню…

– Сэндвичи лучше брать в лавке Тернеров, они старые протестанты, моряки бывшие, англичане, вынужденные эмигрировать сюда; они нас, ребят из Собора, вообще ненавидели ужасно; а теперь привыкли, даже по именам запомнили; это приятно… Это лавка именно сэндвичей, еды навынос; они там всей семьей работают, даже внук-школьник в обед прибегает со школы, ест и помогает, салат режет, кофе разливает, крышки закрывает… о них даже путеводители все пишут. Но если не поешь, вечером на банкете после оперы полопаем, и потом нас еще Клавелл горячими бутербродами покормит.

– Отличный план для первого…

– Для любого дня, – и Декамп улыбнулся.

Открытку в этот раз Дэмьен выбрал не с Собором – хотя хотел скупить их все и пообещал себе, что скупит все; он увидел картинку с завтраком – газета с новостями, чашка кофе, круассан на тарелочке – такая девичья абсолютно, тонкая книжная графика, в рамке арт-деко; она была так в тему; на обратной стороне он написал адрес отца Декампа и текст: «Декамп кинул в меня за завтраком блокнот со списком книг, толстый, понимаешь, был блокнот, а я не среагировал, как всегда, и на меня вылился мой какао. Я был весь в шоколаде. Такая история. Иду в оперу вечером, на «Богему», напишу завтра, как прошло, что я на себя еще опрокинул. Вот адрес Декампа» – посмеялся; спросил про серию «Дорожные картинки» – но в этом ларьке не было ни одной; кинул открытку в почтовый ящик и пошел до Собора – дорогу он запомнил, хоть они шли и разговаривали, и в таких случаях он обычно вообще ничего не помнил, кроме разговора; день был хороший – прохладный, солнце то появлялось, то исчезало, и от этого чуть-чуть кружилась голова; от давления; и от того, что не выспался; и не побегал – это тоже было нарушение расписания, тело спрашивало – а вечером, вечером побегаем; но Дэмьен пока не знал, как дальше всё сложиться… Какой же Собор огромный; Дэмьен запрокинул голову перед ступенями – мне никогда это не надоест, смотреть на такое – на эти огромные шпили, башни, розу; горы, звезды – вот чему уподоблялся Собор в своем величии; под его тенью можно было прожить жизнь, самую простую, обыденную – торговца открытками, кофе, официанта – и при этом жизнь была бы наполнена, заполнена до краев абсолютной, рафаэлевской красотой.

– О, привет, Дэмьен, слава Иисусу Христу, – Маттиас по-прежнему сидел в сакристии, только сейчас перед ним стояла чашка чая с лимоном, и кусочек рафинада на блюдце с чашкой; казалось, что он провел здесь всю ночь, за бумагами, но выглядел он вполне себе свежим, чистым, пах еле слышно белым перцем, жасмином, имбирем, и сутана была свежая, белоснежная; как это – быть Маттиасом Мёльдерсом? Как Мэри Поппинс? Совершенством?

– Во веки веков, аминь, – отозвался Дэмьен. – Ключи у меня, я пошел.

– Надо будет чаю, просто выгляните в коридор и крикните. Кто-нибудь из местных притащит.

И уткнулся в свои бумаги. Дэмьен повесил пальто в шкаф, помедлил, но Маттиас не поднимал головы, такой был неподвижный, будто заснул; Дэмьен вышел тихо, на цыпочках – а вдруг и вправду спит, и это секрет, – и отправился в свое первое самостоятельное путешествие по Собору, который уже жил своей жизнью – огромное здание, полное воздуха и законсервированного света, людей, дел; отец Амеди в нефе поприветствовал его кивком, улыбкой – он стоял в окружении пожилых женщин, судя по всему решая какие-то бытовые вопросы – график уборки, цветы для алтаря; цветочная мафия, вспомнил Дэмьен; тоже кивнул; он помнил, где библиотека; ему просто опять хотелось погулять, прикоснуться к этим стенам; он так об этом мечтал в университете; представлял, напридумывал уже всего; и вот теперь он один; со своими ключами – со своими ключами от Соборной библиотеки – это же просто сказка, фантастика, рок-н-ролл, прыгать до потолка. Гулял он долго, часа полтора – ему нравились стены, окна, лестницы, как здание может так нравится – как песня, которую всё время слушаешь, как книга, которую всё время перечитываешь, не хочешь начинать читать ничего другого; только предметы могут так нравиться – не люди; он везде задерживался, всё трогал, рассматривал – он так много знал обо всем; но видеть это вживую было всё равно как открытие; на стенах часто попадались надписи на латыни и старофранцузском, оставшиеся после войн; многие из них были оскорбительными – была даже похабщина про Папу, была даже: «Я убил на площади пятьдесят католиков» – а католические надписи были, в основном, молитвами за близких, были признания в любви, были завещания, от которых сошел с ума любой кладоискатель; все попавшиеся надписи Дэмьен переписал в блокнот, сфотографировал на телефон; ни одной не затерли, не закрасили, и это тронуло мальчика – Собор нес на себе всю память веков; живая история, шрамы веков; теперь-то он в хороших руках… Потом он открыл двери библиотеки – книги лежали тихо-тихо, ждали, что он будет делать, один в один ученики – смотрят на нового учителя и ждут, что он сделает в первую очередь – второго шанса не будет.

– Здравствуйте, милые мои, – сказал Дэмьен. – Девочки, мальчики…

Прошел, аккуратно переступая через стопки, груды книг и журналов, к одному из столов; с мебелью придется что-то решать – она очень хороша, но надо выбрать – нет, не один стиль, шкафы как раз здорово оставить разные – в самый старинный сложить красиво современные журналы и самые последние поступления; но столы и стулья надо разобрать; наверняка половина из них нуждается в ремонте, да и нужно ли столько мебели в библиотеке; собственно, этому Дэмьен посвятил время до обеда; проверял все стулья – сломаны или нет, столы – на предмет что в ящиках; в ящиках чего только не лежало: тоже книги, тонкие и толстые, старые ноты, старые открытки, атласы географические, звездного неба и насекомых, рукописи, чьи-то дневники, письма, – такое ощущение, что пару столов отдали сразу после смерти хозяина, даже не разбирая содержимого; Дэмьен даже что-то почитал; две открытки отложил, спросить у отца Декампа «а можно взять?», хотя, наверное, можно и не спрашивать – зачем это Собору; аккуратно переписал то, что нашел; разложил по столам обратно, но уже по системе, как считал нужным. Одну комнату он предполагал целиком расчистить под читальный зал – его можно использовать и для собраний и праздников, хотя в Соборе, наверное, полно помещений, в которых собираются прихожане; но читальный зал – это объективно хорошо; в мире всегда не хватает места, где можно просто посидеть и почитать; а вот оставшиеся две комнаты надо как-то забить под завязку… надо спросить, как часто приходят новые книги и журналы, чтобы понимать масштабы катастрофы – одно дело распихивать то, что есть, другое дело, думать, что пространство не резиновое… Отец Амеди застал его сидящим на полу, читающим каталог какой-то выставки современной религиозной живописи, случившейся в городе двадцать лет назад; он постучался в дверь костяшками пальцев, заглянул – в первой комнате никого не было, но все уже передвинуто и переворочено.

– Дэмьен, ау… месье Оуэн? Вы там? – крикнул отец Амеди вглубь второй комнаты.

– А, да, я здесь, я сейчас, – что-то долго шуршало, шебуршало, двигались стопки, будто ожившие, фильм ужасов про библиотеку, и появился Дэмьен, красивый мальчик в темно-красном свитере, рукава закатаны, темно-русые, шоколадные волосы всколочены, весь в мотках пыли.

– Уже два часа пополудни, а вы пришли в десять. Поесть не хотите? И Вас там отец Декамп зовет, нам привезли очень красивое распятие, наверное, он хочет, чтобы Вы его тоже посмотрели.

– Распятие?

– Да, гигантское такое… занимает полнефа. Наверное, его над алтарем повесят. В бриллиантах всё. Подарок Собору. Мы только ящик открыли. Там все стоят и на него смотрят. Ну, а я вспомнил, что Вы же тоже в Соборе, а не появляетесь, ни чаю, ни покурить – извините, мы тут все курим, это страшный секрет, и испугался за Вас…. может, стопка книг упала, и Вы, как в кино, лежите, прижатый, прибитый, и никто не слышит Ваших криков…

Потенциальный хичкоковский сценарий насмешил Дэмьена; да, чай не помешает, точно, в горле першило, и сигарета, да и в туалет, уж если на то пошло. По счастью, прямо аллергии-аллергии на пыль у него не было; может, разовьется с годами; кстати, надо как-то подумать, как совместить разгребание книг с уборкой; он спросил отца Амеди, тот сказал, что убирают обычно прихожанки по графику, и можно договориться; не, здесь надо всё вынести, все книги и бумаги, всё подвигать, а потом уже убираться; а двигать можно месяц, пока поймешь где что должно стоять, да я понимаю, сказал отец Амеди, а давайте я Вам помогу, я очень сильный, в доказательство вытянул руки – они были огромными, тонкими, уверенными; верные, хирургические руки.

– Вы скажите, когда помочь… можно вообще всех подключить, отец Валери тоже мужчина не хилый, и братья Эмиль и Морис, и прихожан отзывчивых у нас много, молодых парней веселых, Вы прямо не стесняйтесь… Тем более, что книги почитать берут многие, есть такие фанаты, что будут рады поперебирать книжки круглые сутки, как и Вы…

…Отец Декамп и Маттиас стояли в центральном нефе, перед алтарем, над огромным вытянутым деревянным ящиком, который лежал на полу; почему-то больше никого не было; хотя отец Амеди сказал, что «все вокруг собрались»; будто ящик с неба упал; будто все прихожане получили задания и ушли куда-то, а туристы обедали; Маттиас стоял с роскошным «кэноном» с портретным объективом в руках; у Дэмьена возникла картинка – он иногда придумывал, что он герой из фильма или книги, и называл это «картинками», «кадрами», из комиксов Тео: будто в ящике лежит тело, а они все – следственная бригада из убойного, рассматривают место преступления и тело; «я Вам чаю сделаю?» сказал тихо отец Амеди; «спасибо огромное» Дэмьен оглянулся, «спасибо» стало его любимым словом; но отец Амеди уже ушел.

– Так что там? – спросил Дэмьен, пробираясь через скамейки; черные, скрипучие; Маттиас вчера рассказал, что они все делаются с века пятнадцатого, под «копирку»; стоят в разных заведениях Асвиля; и часть они купили для Собора у частных лиц, по дешёвке; а потом уже заказали новые, недостающие, когда деньги появились; сейчас в Соборе, в центральном нефе, стояли скамейки вперемешку восемнадцатого, девятнадцатого, двадцатого веков, но внешне они все одинаковые.

– Дэмьен… ох, смотри, ну что же это такое, – сердито сказал отец Дэмьен.

– Что? – Дэмьен испугался ужасно, и быстро заглянул в ящик – вдруг и вправду что перепутали и там живое мертвое тело. Ящик был обит изнутри бархатом, темно-синим, таким ювелирным хорошим бархатом, глубокого синего цвета вместо черного, синий гораздо роскошнее черного; будто ты ушел далеко в море на яхте; и стоишь, и слушаешь эту бархатную ночь – ночь в синем бархате; и на этом красивейшем бархате лежало, раскинув руки в стороны, тонкие, вытянутые мучительно, в ажуре вен, исполинское – метра два на полтора распятие, шедевр ювелирного, столярного искусства: крест из восхитительного горного хрусталя – прозрачное, сияющее, изящное, изысканное, измученное тело, со всеми венами, жилами, мышцами, ребрами, слезами, гвоздями; а в раны на руках и ногах, в царапины на лбу, и в рану в ребрах, длинную, узкую, вместо крови были врезаны рубины – огромные и мелкие, но все одинакового оттенка – багровые, почти черные, молчаливые, зловещие, пока не падал свет; и терновый венец на голове Иисуса из переплетенья золота и серебра. У Дэмьена отпала челюсть. На ум приходили арабские сказки о пещерах с сокровищами, с золотыми дворцами, выстроенные джиннами за одну ночь; когда на распятие падал свет, тело сверкало, будто по воде бежали огоньки, набирали силу – и прозрачный Иисус летел, по-настоящему летел на этом кресте, плыл, таким живым было это сияние, таким дрожащим, двигающимся – сегодня пасмурно, и в Соборе включили одну из верхних люстр, чтобы не утонуть в сумраке; и в свете уже одной этой люстры распятие озаряло все вокруг, отбрасывало радужные блики на сутаны и скамьи; будто в Собор хлынуло солнечное море. Странный дивный шедевр; пронзительный и хрупкий, несмотря на массивность; и работа скульптора-ювелира изощреннейшая – тонкое лицо Иисуса искажено мукой, руки и ноги вывернуты, ребра, тазовые кости, повязка на бедрах – всё говорило о самом сильном страдании.

– Ничего себе, – Дэмьен был потрясен; одно дело в музее Виктории и Альберта смотреть на платья, расшитые золотом, и другое дело – Иисус из хрусталя, с золотым венцом и рубинами в ранах, до которого можно дотронуться вот здесь и сейчас. – Как у вас с охраной? Я понимаю, мы не в те времена живем, чтобы нас всех перерезали за такую штучку… но всё-таки…

– Ну, сигнализация у нас есть, у нас тут много всего хорошего стоит, мы как-то воров не очень боимся – ну надо кому-то – всё равно же сопрут; а мы только через полгода заметим, и то случайно – если нас всех переведут в другой приход и будут проводить дотошную ревизию; но такое так просто не вынесешь… мда, надо что-то делать… страховка работает только до точки прибытия, наверное, – сказал Маттиас и опустил фотоаппарат на скамейку, достал из кармана сутаны бумаги и изучил.

– Это… современное?

– Сделано по рисунку одного скульптора-католика-асвильца, очень известного, кстати, Генриха Эрди, он увидел это распятие во сне, и очень испугался, что не сумеет воплотить его в жизнь; он был небогат, но всю жизнь собирал пожертвования, но даже трети не собрал; очень горевал, сказал, что во сне он понимал, что это распятие невероятно важно для этого мира; именно такое – чтобы все богатство земли собрать в него – отдать все богатства Иисусу; а вот его внук бешено разбогател, на акциях, и не знал, куда деть богатство, человек он, в общем, одинокий, без особых пристрастий в жизни, однажды нашел в бумагах дедушки дневник с описанием сна и вспомнил всю эту семейную историю с «хрустальным распятием». А у внука о дедушке были самые теплые воспоминания, как и полагается: они вместе удили рыбу и истории придумывали, про своих родственников и знакомых, будто бы они короли и пастухи, или рыцари и бродяги, делали потом книги с этими историями, переплет, картинки, всё такое, и дарили потом этим родственникам; и все очень любили эти книги-подарки; и хранили. И внук – тоже, кстати, Генрих Эрди – Эрди-Валенсио – его назвали в честь деда, – собрал еще с богатых католиков пожертвований, и реализовал дедушкину мечту, дедушка даже успел увидеть заготовки, и отобрать материалы и камни, – Маттиас помахал этим, сопроводительным, судя по всему, письмом; интонации Маттиаса не поддавались классификации – сардонические или благоговейные; чертов Мёльдерс, неуловимый, неразгадываемый, невзламываемый.

– И из всех соборов в мире выбрали нас, да что ж такое; не Рим, не Ватикан; и по указу епископа будет висеть над алтарем – у нас над алтарем, как видишь, Оуэн, ничего нет, ни картины, ни распятия – мы еще пока не придумали за эти годы, что там должно быть, чтобы было достойно Собора, его истории. Мало того, приедет Папа, сам, его смотреть и благословлять, – сказал Декамп, в голосе его звучали какая-то невыносимая усталость, будто ему терли ботинки немилосердно, и грусть, не легкая такая, осенняя грусть, а такая… обреченность, будто сбылось предсказание цыганки плохое, детское; он сел на скамейку, сложил руки свои узкие, девичьи, с кольцами, на коленях, в складках, и Дэмьен никак не мог понять странного напряжения отца Декампа и Маттиаса – чем оно вызвано; почему не радость, почему не изумление, не восхищение, не какие-то сильные чувства со знаком плюс, какие явно испытывал отец Амеди. Распятие было… красивым… удивительно красивым; не тяжелым, не вызывающим, а пронзительно-восхитительным, как следы от самолетов в зимнем небе – газовые тающие шарфы. А отец Декамп сказал скучно. – Блин, мне надо выпить…

– Блин, Декамп, прекрати, – сказал Маттиас как-то излишне резко, – вон Амеди идет с чаем для Оуэна. Возьми себя в руки. Тоже попроси чая.

Отец Амеди и вправду нес чай. В тонкой такой чашечке, такой милой, кукольной в его больших руках; другой сервиз, не ночной коричнево-зеленый; эта чашка была из старинного фарфора, белая сверху, золотая изнури – лучшие чашки для Дэмьена Оуэна в это утро; на блюдечке два кусочка сахара; «я не знаю, с сахаром Вы пьете или нет, положил на всякий случай»; Дэмьен поблагодарил и отпил; хороший у них тут чай, крепкий, не из пакетов, а в баночке хранится, наверное, как кофе, в девичьей такой, английской, из дорогих магазинов чая и кофе, с рисунком обязательным: домиками разноцветными или маяком.

– Отец Амеди, епископ хочет уже видеть распятие в это воскресенье, надо нам, наверное, уже сегодня вызвать рабочих, для монтажа, – сказал Маттиас. – Мы с Вами этим займемся. И телевидение, газеты – надо пригласить их на утро, чтобы сняли, как распятие будут устанавливать… Сейчас я Вам принесу чай, отец Декамп, – и ушли вдвоем, обсуждая, будто каждый день им присылали хрустальные распятья, и они уже знают всё что как делать, отлаженный механизм приемки сокровищ; отец Декамп и Дэмьен же продолжали смотреть на распятие; отец Декамп парализованный каким-то своим фрейдистским страхом, Дэмьен – охваченный эмоциями – что он присутствует на таком грандиозном событии, и культурными ассоциациями – гламурный китч – белье, расшитое бриллиантами, немыслимые сокровища из комиксов; хрустальный Иисус с золотым терновым венцом – Тео сойдет с ума от счастья, сразу что-то породит; прямо видел гофманианские тени, танцующие вокруг, заламывающие призрачные руки; потом отец Декамп поднял глаза и рассмеялся.

– Просто, блин, ненавижу, распятия. Если честно, я сразу начинаю плакать… А тут такое… Я с ума сойду, это точно. Какой-то заговор теней, – Дэмьен вздрогнул – он же только что думал про тени, только что.

– Ну… оно красивое, правда. Очень-очень. Девочки будут носить миниатюрные копии на шее. Тебе еще повезло, что у тебя будет только распятие, у Талбота, говорят, вся часовня в бриллиантах… А что не так с распятиями? Проглотил-подавился в детстве?

– Вся в бриллиантах? Обалдеть… да нет, не глотал я ничего, Боже мой, откуда у тебя такая коллекция уже готовых историй… ничего такого. Просто… Вот эта католическая традиция – изображать Его таким страдающим, таким скрюченным, худющим, вывернутым… на четках, везде… что за кайф в этом? Меня это расстраивает. Посмотри, как Ему больно, я видеть этого не могу. Сразу сам начинаю страдать. Мне хочется сделать что-то… что-то разбить, закричать, но всё бесполезно – никто не поможет. Он всё время умирает на моих глазах, и ничем не могу ему помочь. Не понимаю, как его ученики могли допустить такое… я понимаю, что Он сам сказал, чтобы они ждали и терпели… но я бы дрался за Него, не опустил бы меч, не послушался бы, сжег весь город, сверг бы Империю… не смейся, Дэмьен, умоляю… но я в ярости от этой истории, от всего венчика Скорбных тайн. На рисунке деда-художника Он был попроще… но современные ребята автоматически – мода-традиция – сделали его вот таким… Ну, почему? Откуда это, Дэмьен? Он должен быть… с мечом, красивым, сильным, как в сказке. Он же победитель. Он же Король света, – отец Декамп закусил губу и повторил. – Только не вздумай смеяться надо мной. Я знаю – без Креста не было бы нас… ничего не было бы… но я… когда я вижу распятия, я чувствую боль. Это моя личная боль, и я иногда с ней делюсь – но если ты скажешь мне что-то о смене культурных парадигм в изображении Христа, я тебя вздую. Хотя у меня и так одни странности, я уже и так в твоих глазах стареющая актриса из «Бульвара Сансет». Это семейное, это точно.

Дэмьен был тронут. Он писал о смене образов Иисуса и святых в искусстве – «о смене культурных парадигм» – и писал и о страдающем Иисусе, и об Иисусе-Победителе смерти. Он тоже скучал по образу Иисуса-Победителя, как и всё Братство – «вот придем к власти, – страстно выкрикнул однажды Женя Даркин, – снесем все распятия и понаставим везде Иисусов с мечами» – все как-то отшутились на эту тему типа, «сносить, придем к власти, световой меч» – это непременно; но иногда Дэмьен серьезно размышлял об этом – как это изменило бы мир, вообще отношение к христианству; но он понимал и образ Иисуса-страдающего, почему он в какой-то момент и надолго оказался ближе людям – какой ценой людям дарована свобода – раз, два – не забывай, жизнь человеческая есть страдание; что-то такое, видимо, и чувствует отец Декамп – страдание, которое не победить.

– Всё окей. Согласен с тобой. Совершенно жуткие распятия у нас. Но без Креста никак. Его никуда не деть из биографии, это же самое главное в нашей сказке. Но это… знаешь, в этом распятии что-то есть… волшебное… – Дэмьен присел рядом, наклонился: будто Спящая Красавица в гробу – вот-вот вздохнет. – Он здесь тоже Король света…

– Я думал, что Он живой еще, – так странно – подумал, человек во льду – а ведь бывает, что люди просто замерзли, заснули, и можно оживить. Закричал и чуть не вызвал «скорую» – подумал, ну вот, наконец-то, я что-то сделаю для Него… а это всего лишь долбанное распятие.

Дэмьен вздохнул. Теперь он понимал Маттиаса – просто разговаривай с отцом Декампом.

– А отказаться от подарка нельзя? Мол, столько детей с голоду в Африке…

– Нет, конечно, нам никто не разрешит разобрать его по камешкам и раздать детям в Африке… это же символ, такой подарок. Ван Хельсинг предупредил, что придет нечто такое, с чем мне будет трудно смириться, он знает, что у меня личная рефлексия на распятия. Вот теперь каждый день на Него такого смотреть, представляешь… – отец Декамп тронул ладонь Иисуса, тоже – будто прикасался к спящему. – Как тут людям поверить в то, что Он воскрес? Что Он – самое сильное, что есть на этом свете, что Он победил смерть, победил позор…. Эдак и сам разуверишься. Может, уже хватит, мне кажется, я сделал для Собора всё, что мог, попрошу перевод. Скажу, что вы тут все против меня интригуете…

– А дадут – перевод?

– Нет.

– А, правда, куда ты хотел бы?

– Как священник или как просто человек?

– Ну… Как человек, я думаю, ты можешь поехать куда угодно.

– Не собираюсь отказываться от сана, как бы Клавелл об этом не мечтал… Я не представляю себя кем-то другим, не священником; знаешь, как в интервью знаменитостей спрашивают – а кем бы Вы были сейчас, если б не музыка, кино; кем бы вы были, с кем, где… Я могу быть только священником – я много думал об этом; и пусть я говно-священник, отец Хаус, как Маттиас ерничает и иронизирует – я всё равно могу только служить Ему и его детям, как могу – а больше я ничего не умею… Я бы поехал в Китай, не знаю, или в Россию, где надо изучать язык, местные закидоны, с чиновниками ругаться… страшно интересно. Опять что-нибудь строить, выпрашивать, ходить по инстанциям. Но я не миссионер, мне не разрешили. Оставили в Соборе.

– Но ведь то, что ты сделал… ты же сделал Собор… без тебя это была груда камней. Как ты оставишь его? Ты же его отец…

– Да ладно, – отец Декамп сел на скамейку и всё смотрел и смотрел на распятие, – любой хороший священник сделал бы мою работу… я не говорю – обезьяна, – отец Декамп поднял палец, – но хороший внимательный добросовестный… отец Амеди, отец Валери – они замечательные люди… тут нужны работники, а я… я раздираем страстями… – как странно, Тео тоже любил эту фразу – он, правда, произносил ее насмешливо слегка, оскаруайльдовски – мол, ничего серьезного, аспирин поможет.

– Ты теряешь веру? Вот почему ван Хельсинг так за тебя волнуется?

– Ван Хельсинг всё-таки за меня волнуется? – отец Декамп быстро посмотрел на Дэмьена, вскинул ресницы, была у него такая манера – быстрого взгляда, внезапного, – будто птицы с веток взлетели, не вороны, не галки с карканьем, а большие молчаливые черные птицы, поднял тонкие брови, такие идеальные, что они казались искусственными, как женские – там выщипали, там нарисовали, героиня немого кино. – Нет, я не теряю веру. Напротив, она становится такой сильной, что может двигать миры… иногда мне кажется, что я могу спрыгнуть с крыши Собора и полететь – просто полететь, как в детской книге, как во сне, так дрожит мое сердце, трепещет, когда я думаю о Нем, как Он велик, как я люблю Его… так девочки себя чувствуют, когда слушают любимую музыку, мне кажется… слышишь? – он схватил мальчика за руку, за рукав, за запястье, не больно, а как-то так… будто увидел что-то прекрасное, закат на крышах, радугу – от радости. – Мне просто некуда девать эти крылья, этот свет… иногда я будто горю… знаешь, будто страсть к Богу – это физическое… – Дэмьен испугался, будто его схватил дракон и вот-вот унесет на край земли; будто они вместе с Декампом оказались на льдине, на расшатанном камне на самом краю; он тоже вцепился в Декампа – что-то сгустилось в воздухе в ответ на рассказ Декампа – холодное, грозовое; черное и красное; будто еще секунда – и упадут.

– А ты… просил, писал?.. – Дэмьен заговорил шепотом. – Напиши ван Хельсингу, он найдет тебе еще что-нибудь разрушенное… пожалуйста, не думай, что я дежурно ерничаю и иронизирую… – он вдруг понял, что влюбился в отца Декампа без оглядки – такого красивого, пылающего, романтичного, Байрона, Наполеона на Аркольском мосту, вот оно в чем дело, все эти закидоны, фрески с голыми женщинами, посуда с внутренностями, еда, собаки, лошади, коньяк – просто сила, которую некуда деть; он держал отца Декампа теперь крепко-крепко, будто это могло помочь – а вокруг них темнело и темнело.

– Да, написал, конечно; а он ответил загадочное – сиди тихо и не показывайся; не шурши кустами; что-то они там задумали с Талботом, не иначе, как переворот; тем более, что этот… мелкий… рок-музыкант бывший… его сын… Йорик Старк… стал не так давно самым молодым кардиналом…

– Ну, не самым… Генрих Бенедикт Стюарт…

– Ну, это было давно да… а еще прислали Мёльдерса этого страшного, чтобы меня прикрывал…. Коньяк прятал, рабочих вот вызывал…

– Да ладно. Маттиас… он же просто монах… он же хороший…

– Жопу он мне прикрывает, это точно, – Декампа отпустило; будто его вера – это приступ болезни; и аспирина действительно достаточно, чтобы справится; не тяжелая форма; но за руки они всё еще держались. – А ты-то, Оуэн? Что для тебя вера в Бога? Ты веришь в Бога вообще? Или тебе просто жизнь в Церкви подходит? Я без оскорблений… Вот Маттиас в Бога не верит… но служит Церкви… ему удобно.

– Я знаю, так бывает. Но я верю, – улыбнулся Дэмьен. – Как это описать… Я не знаю. Бог – это книги.

– Ты любишь книги больше, чем Бога?

– Ты смотрел фильм «Книга Илая»? – отец Декамп кивнул. – Помнишь, там печатают Библию? Опять первую книгу в новом мире… Я плакал, когда смотрел, всё время плачу, мой друг Тео в ужасе от этого условного рефлекса-сантимента… как ты от распятий – именно на этом моменте – вот Бог для меня – книги… первой напечатанной книгой была Библия – почему люди об этом забыли – Бог – это книги, это Слово…

– Просто тебя поймают на истории о древе познания; что Бог не разрешал людям знание; а еще все эти «а разрешает Бог пластическую хирургию? а разрешает Бог генетические эксперименты? – наверное, нет», – отец Декамп смешно растянул последние слова, манерно, будто какой-то модный журналист это спрашивал и сам же отвечал; мягко вынул свою руку из руки Дэмьена. – А книги про секс и вампиров? Ну и всё такое…

– Отличные бывают книги про секс и вампиров, – отец Декамп засмеялся. – Да, еще Визано говорил, что у нас, людей веры, нет достойных ответов и аргументов, потому что вера – это абсурд сам по себе; зато есть остроумие и хук левой; и надо усиленно работать над тем и другим.

– Ричард Визано?

– Ты лично знаешь его? Он был моим наставником в Братстве.

– Судебный врач? Из семьи врачей? Богатый такой мальчик… синие глаза ледяные, высокий, светловолосый, следователь? Парень, который входит в кафе, все девочки думают, что он Кристиан Грей, сжимают ноги, а кофе во всех чашках замерзает, потому что кофе не обманешь?

– Кажется, да…

– Ужасный человек. Реально ебнутый. Я не знаю, зачем ван Хельсинг его взял в Братство. Он же презирает всех людей. Не понимаю, как это с верой в Бога в нем уживается.

– Да ладно. Визано хороший.

– Ты уже второй раз за пять минут про людей, которых я боюсь до усрачки, говоришь, что они хорошие. С тобой что-то тоже не так…

– Пусть. Ааа, я вспомнил, что тебя должно насмешить – надеюсь – у Визано была футболка с предсмертными словами художника Антуана Ватто, вся такая красивая, в принтах из его картин, такой коллаж, обалденная просто, а слова были такие: «Уберите от меня этот крест! Как можно было так плохо изобразить Христа!». Я выпрошу тебе в подарок, хочешь? – он испугался, что это, может, и несмешно совсем, но отец Декамп опять засмеялся.

– Хочу, конечно. В такой футболке с плеч Визано и пуля, наверно, не берет…

– Погоди… Кристиан Грей? Ты сказал «Кристиан Грей»? Ты читаешь такие книги? Отец Декамп, с Вами, должно быть, будет интересно беседовать вечерами… постараюсь приходить пораньше.

– Конечно. Я весьма начитанный молодой человек, без комплексов, гордости и предубеждений. Я вообще не вижу разницы между хорошей и плохой литературой, я правда не понимаю, что под этим подразумевают… А что же до эротики… Это, к сожалению, семейное – мой отец коллекционирует порнографические ретро-открытки, я их уже упоминал, кажется, у него самая большая в мире коллекция, постоянно проходят выставки, а кузина – Флавия – держит самый знаменитый в Нью-Йорке садо-мазо готический ночной клуб. Я очень хорошо разбираюсь в литературе про «это»…. а еще я прочитал все «Сумерки», чтобы с девочками из прихода общаться, и «Гарри Поттера» просто обожаю… Ох, что же делать, как же жить, Оуэн, в чем смысл этой жизни? Пойдем, по сэндвичу у Тернеров купим. А то я тебя облил какао, и ты реально был очень злой на меня, я видел, а я теперь каждый день буду видеть распятие в своем Соборе, которое будет висеть и напоминать мне о том, что Иисус умер за наши грехи, а не за лучшее в нас.

– Сэндвич? Ты же весь в делах, сам сказал.

– На сэндвич от Тернеров у меня всегда есть пять минут, всегда есть пять минут на сэндвич – как-то так в стиле Терри Пратчетта, если говорить про Апокалипсис.

Они дошли до лавки Тернеров – Дэмьен всё больше и больше приходил в восторг от Асвиля, такого огромного и такого кукольного – кварталы возле Собора были полны красивых магазинчиков – посуды, пряжи, булочных, кондитерских, книжных, кафе, и вот таких вот лавок – с красной крышей и красными навесами над витринами и дверью, окна в переплете на втором этаже увиты плющом; вся улица была такая – яркая, аккуратная, игрушечная, в плюще, как дом отца Декампа; везде маленькие кофейни, бистро; пахло свежей выпечкой, яблоками, корицей, медом, зеленью – обедом; под старинные медные вывески, никакого неона; «Тернер» – про вид торговли ни слова; конфеты, чулки, специи, чаи, книги, секс-шоп; но и так понятно – люди выходили из лавки с завернутыми в промасленную коричневую бумагу сэндвичами и бумажными полосатыми бело-красными или бело-синими – напиток с молоком, – как маяки, стаканами с кофе, садились на ажурные медные стулья, расставленные на улице, разворачивали бумагу и ели, кроша, запивая, читая газеты или телефон, или просто наслаждаясь едой на открытом воздухе, подкармливая голубей крошками; голуби были претолстые; в самой лавке было не протолкнуться; все стояли за сэндвичами; они встали в очередь, все здоровались с отцом Декампом, это было славно; «отец Декамп, здравствуйте» «добрый день, отец Декамп», а он, в свою очередь, здоровался со всеми: «добрый день, да, и вам здравствуйте, как ваши дела? да вы что, поздравляю, Вы молодец, передавайте привет дочке, ну что вы, всё у вашей мамы будет хорошо, я буду молиться за ее здоровье…»; когда же, возле старомодной гремящей красной кассы, очередь дошла до них, Дэмьен смешался, и затормозил всех – он прямо слышал, как все напряженно дышат ему в затылок; да что там, этот мальчишка в запылившемся вишневом свитере, чего он там думает, бери, что есть; сэндвичи дня были написаны на темно-красной доске мелом: «говядина, жареный лук и помидоры», «форель, салат и лимон» и «ветчина, картофельная котлета и авокадо»; еще там был куриный бульон – с травами и гренками – что-то сказочное, как в «Карлике Носе» Гауфа; ох, вот суп бы Дэмьен сейчас с удовольствием съел; соусы и приправы по желанию – оливковое масло, базилик, фирменная смесь перцев, домашний майонез, медовая горчица, острый томатный соус, тертый сыр, валяные помидоры, каперсы; отец Декамп пребольно толкнул его в бок локтем:

– Ты всех задерживаешь. Шевели мозгами.

– Ветчину.

– Наконец-то. А мне пакет картошки фри большой, и один сэндвич с говядиной, и еще два с ветчиной. Нам всё с собой.

– Какие соусы и добавки, месье? – за кассой была совершенно обворожительная девушка, темноволосая, темноглазая, тоже в вишневом свитере, только девчачьем, темно-синяя рубашка в мелкую клетку, воротник и манжеты которой выпущены из-под свитера; у нее было очень яркое лицо – губы малиновые, кожа золотистая, персиковая, брови тонкие коричнево-черные вразлет, пушистые черные ресницы; не девушка, а осенний сад, веранда, плед, чай с черносливом; и ее тормоза Дэмьена совершенно не напрягали; кажется, он ей даже понравился; и она даже не скрывала, что замедлилась и вполне готова еще подождать; а два парня в фартуках, один в синем, другой в красном, за ее спиной, делавшие сэндвичи, переглянулись.

– Давай, Оуэн, соусы – это не логарифмы.

– Масло, базилик, горчицу, вяленые помидоры.

– А мне в говядину каперсы и тоже вяленые помидоры, масло, томатный соус, перец, а в ветчину, в один – сыр и майонез, во второй – сыр и горчицу, и масло.

– Приходите еще, – Дэмьен кивнул, покраснел; эта сторона жизни – практическая – выбрать йогурт, купить билеты на поезд, – всегда смущала его; отец Декапм взял пакет; и они вышли на улицу.

– Извини, что я так… завис…

– Ничего. Просто не у всех людей так много времени на обед, как у тебя.

– А они только в обед работают?

– Нет, конечно. У них есть завтраки – сэндвичи с омлетом и беконом, а в постные дни с помидорами, вечером будут вечерние сэндвичи… у них есть классный вечерний сэндвич – сырный, с тремя видами сыров, с зеленью, с маслом – алиллуйя; и с оливками и домашним творогом – очень легкий, классный такой… и еще есть сладкие сэндвичи – шоколадные, с вишней, малиной, кремом…

– А суп они как навынос подают?

– Ты суп хотел? Надо было взять… в стаканчиках, как кофе. Очень вкусный. Можно взять большой стакан и средний. Ладно, тебе еще надоест здесь есть. Держи свой первый тернеровский сэндвич.

– Да, роскошно пахнет. Такой здоровый. Я такой не съем.

– Ну, не съешь, поделишься с кем-нибудь. Мы перед Адвентом обычно отъедаемся. Я, как видишь, еще картошки фри взял на всех, – отец Декамп помахал пакетом. – Здесь хочешь поесть или в Соборе? Я взял сэндвичи Маттиасу и отцу Амеди. У отца Амеди всегда кока-кола есть в запасе, чай-кофе в больших количествах; а то мы ничего попить не взяли.

На улице было холодно, собирался дождь; но пакет с сэндвичем грел руки, и картошка фри пахла летом сквозь все слои бумаги, солнцем; а хочешь, сказал отец Декамп, на крыше поедим? Тебе говорили про крышу? Дэмьен закивал, закивал – крыша, вот это да, в первый же день…

– А как же шофер и пять минут?

– Да я его отпустил на обед, что я, монстр, что ли… Весь город обедает. И это на час, профсоюз, всё такое. Правда. Здесь любят жить красиво – опера, еда…

– Открытки. Библиотеки. Город моей мечты.

Отец Декамп посмотрел на него с улыбкой, головокружительной, темно-синей, полной набирающих высоту оранжевых и розовых шаров желаний; Дэмьен вдруг вспомнил про распятие; они ушли и оставили его в одиночестве; как там Иисус из хрусталя, лежит и смотрит в высоченный купол Собора, такой одинокий, ненакрытый, у него всё мерзнет и всё болит, и сэндвич ему никто не купил… а вдруг его уже украли?.. он сказал отцу Декампу; «ооо, было бы круто» жизнерадостно отозвался тот.

Но распятие не украли; над ящиком опять стояли люди – отец Амеди и пара рабочих; бригадиров, видимо; лицо у них совершенно невозмутимые – они очень старались, было видно; подумаешь, Иисус из хрусталя; в книжках про такое читали в детстве; там, правда, Будды всё были, у которых из головы выковыривали глаза-изумруды, а потом всех выковырявших преследовало страшное проклятье – лошади ломали ноги, дочери умирали от чахотки, друзья стреляли в спину; Дэмьен уже понял, что будут обсуждать в городе сегодня за ужином – распятие для Собора; католики опять рулят; из ризницы вышел Маттиас, запыхавшийся, разрумянившийся, рыжий, прекрасный, как букет маков.

– Готовы к пресс-коференции? Щас налетят, отовсюду позвонили; даже из Рима вертолет прилетит с фотографом.

– Вот сей секунд? Я думал поесть с вами со всеми, а потом поехать в больницу, – мы там строим часовню, при больнице, – объяснил отец Декамп Дэмьену. – Католических больных становится всё больше, и они начали качать права.

– Я позвонил в больницу, отправил туда на твоей машине отца Валери, ему не помешает административная работа. А ты иди причесываться и нос пудрить.

– Отец Валери хоть переоделся?

– Да. Еле заставил. Отец Валери помешан на простоте, он у нас «хорошо быть тихоней», – объяснил Маттиас Дэмьену, – и очень экономный, чего там; никак не может себя заставить надеть новую сутану, носит что-то такое потертое, честное чистое, из романтических романов… Но я его впихнул – в самое пафосное черное, на фото будет хорошего бархатного цвета, как шкурка крота, – и наклонился к Дэмьену и тихо объяснил про отсутствующего. – Отец Валери – второй наш викарий, он старенький совсем, добрый такой, хороший человек. Он мало что понимает из всего, что творится вокруг, ну, или делает вид. Он служил при маленьком приходе здесь в Асвиле, когда Собор был в полной разрухе. Отец Декамп взял его, когда закрыли ту маленькую церковь, сказал, что этот человек его вполне устраивает как викарий, тем более что он музыкант, он руководит хором, и хор просто замечательный, – и опять Дэмьен был тронут, что у Маттиса всегда есть доброе слово про отца Декампа.

– Отлично, – тем временем говорил Декамп. – Это ты хорошо придумал. Маленькая племянница будет им гордиться, вырежет из газеты, на стену повесит… А мы собрались на крыше пообедать, на город и небо повтыкать. Ты с нами?

– Ой, вы мне взяли, спасибо.

Отец Дэмьен молча протянул ему сверток, Маттиас отогнул бумагу – «о, с говядиной и каперсами и помидорками вялеными, мой любимый» «да, твой адский немецкий сэндвич»; Дэмьену стало стыдно, что о других он даже не подумал – а отец Декамп подумал; с другой стороны, он, наверное, сразу пошел всем покупать, но Дэмьен мог бы хотя бы сказать – ой, а может еще и ребятам купим….

– А отец Амеди… – Дэмьен посчитал количество сэндвичей; вроде на всех.

– Конечно, у нас так редко случаются посиделки на всех…

– А Собор?

– А мы его оставим на разграбление варварам, – похоже, мысль о краже распятия очень радовала отца Декампа. – Ему не привыкать.

Отец Амеди отпустил рабочих и подошел к ним; длинный, худой, потянул носом, комичный злодей-персонаж из детской книжки; только шляпы с провисшими полями и зонта ему не хватало.

– Ой, ой, сэндвич с ветчиной… Он же для меня? У меня кока-кола в холодильнике, сейчас… Или вы чаю хотите? или кофе? – отец Декамп кивнул; как здорово, что они дружат, хотя такие разные все, даже помнят, в какой день какие сэндвичи у Тернера и кому какой из них взять; было бы ужасно попасть в интриганскую клоаку, про которую шутил отец Декамп, или огромный мало знакомый друг с другом холодный коллектив; отец Декамп умеет не только деньги выпрашивать, и на фото красоваться, но и людей сочетать; «пальто не забудь, там ветер такой»; синий дафлкот, восемьдесят процентов шерсти; они поднялись на крышу – днем вид был совсем другим, вчера они с Маттиасом просто открыли люк и посмотрели на небо, полное луны и туч; теперь же они аккуратно вылезли все, на страшную прекрасную крышу – крутая, черная, ноги вниз, но возле люка целая посадочная полоса плоская узкая; хоть скамейку ставь; все полно листьев, как они сюда долетают; а вокруг целый лес Соборных башен, с витражами; и это было фантастически – сидеть и смотреть на эти башни вокруг; будто волшебный лес; и небо – совсем рядом; высота такая, что слышно, какой здесь другой воздух – разреженный, не меньше, из-за высоты здания хотелось думать, что воздух как в горах; и крошечный большой город внизу: площадь, улицы разноцветные, вон парк, и дома такие маленькие, и еще дома и улицы, и несколько протестантских церквей, и старинных, и современных – стекло, бетон, и дальше совсем современный город, современные дома, спальные районы, рабочие кварталы – в Асвиле был автомобильный завод и ткацкая фабрика, одна из крупнейших в Европе, ткани на самые красивые платья, – и еще какая-то стройка грандиозная… Дэмьен подавился кока-колой. Отец Амеди профессионально стукнул его по спине, в нужную точку, Дэмьен откашлялся.

– Что это?

– Где?

– Вон то…

– А, православный храм…

– Какой разностороннехристианский город.

– Это точно. Второй после Иерусалима. На каждом углу свой ларек.

– Такой огромный…

– Да, ничего так… там довольно бедный район и действительно живет много русских; еще после революции; половина уже не говорит по-русски, дети, внуки, но всё равно, они русские, все православные; Пасху свою празднуют, и Рождество; и давно в городе говорили о постройке православного храма… и вот строят… сплетни утверждают, что на деньги русской мафии и что они нас переплюнут. Сейчас узнают про хрустального Иисуса и сделают сто таких. Но вообще, православные здесь симпатичные. Мы с ними дружим. И с мусульманами тоже дружим – они тоже симпатичные; видишь, вон там мечеть… У них тоже есть свой квартал в Асвиле и много отличных кафе.

– С ума сойти.

С ума сойти. Он сидит на крыше Собора – Собора – надо попросить его сфоткать на телефон и отправить Тео; а лучше – открытку такую напечатать и отправить; курит, ест вкуснейший сэндвич с вялеными помидорами – «Боже, ты вкус-то хоть какой-нибудь чувствуешь? они же такие кислые…» говорил Тео «ничего они не кислые, они не уксусные, они в масле» – хорошие люди Тернеры, знают, что люди любят – много помидоров, много маслин, много маринованных огурчиков, много плавленого сыра; в Братстве Изерли открывал банку с вялеными помидорами, делал пасту и звал Дэмьена доедать – хотя оставалось еще полбанки, и можно было спокойно ставить в холодильник; но Изерли делал вид, что они потом будут «не те» – и Дэмьен с чистой совестью уничтожал их в один присест с белым хлебом. Амеди, Маттиас и Декамп обсуждали дела Собора; Дэмьен слушал их в пол-уха – хозяйственные – Тео бы понравилось – будто Собор не храм Божий, а ферма или гостиница; счета, уборка, расписание, ремонт непрекращающийся, проблемы с хором – у мальчика-солиста сломался голос, давно надо проводить новый набор в хор, скоро Адвент и Рождество потом, а уже время разучивать гимны; потом Дэмьен всё-таки замерз – «а, вот почему я всегда беру с собой коньяк» – Декамп протянул ему флягу в коричневой коже «однажды ты как навернешься здесь со своим коньяком и оскандалишь нас на весь свет – молодой настоятель Собора упал с крыши пьяным» «славная смерть». Дэмьен приложился, но совсем чуть-чуть; «как там книжки поживают? Амеди сказал, что еле тебя нашел, ты боролся с каким-то развратным трехтомником восемнадцатого века, Маркиза де Сада, кажется, который пытался соблазнить, а когда ты не поддался, забить тебя».

– Ну что ты придумываешь, Декамп, я такого не говорил, – отец Амеди покраснел; длинный, тощий – долговязый, человек-дождь, фигура из театра теней – один профиль, но невозможно обаятельный; в движении, повороте головы, сияющих глазах читалась безграничная доброта, усталость, внимание к каждому твоему слову, будто у учителя школьного, хорошего, которого помнишь потом всю жизнь; и ничего он такого особенного тебе не сказал тогда, когда застал в слезах, этот черт из восьмого класса отобрал опять деньги, родители несправедливы, другой учитель, девочка вообще не посмотрела, но так вот он тебя погладил по плечу и помог подобрать тетради, и яблоко обтер, и радуга вдруг после долгой непогоды; ничего такого, просто жизнь хорошая вещь…

– Да, дурацкая шутка. Восемнадцатый век у нас весь внизу, в подвале, ждет своего часа. Да и де Сада у нас, кажись, нет. Надо было придумать про шкаф что-нибудь… Нарния, Белая Королева, говорящие бобры, принц Каспиан… нет?

– Дэмьен сказал, что ему нужны люди, двигать мебель.

– Ого, смело. Я так надеялся, что он всё сам сделает, а ему уже что-то нужно. Ладно, напиши объявление, повесь на доску. Вообще, у нас все отзывчивые. Не отобьешься. Что это значит, двигать мебель, зачем?

– Один зал сделаю читальным, а другие – библиотечными. Сейчас везде просто всё стоит, и на этом всём навалены книги. Мне нужны в первую очередь коробки для книг и бумаг, чтобы их вынести, освободить пространство, и потом уже двигать мебель.

– Вот это библиотекарь… сколько энергии… то есть нужны коробки сначала?

– Очень много коробок.

– Да, нескоро мадемуазель Кристен увидит тебя. Она уже звонила мне, спрашивала, когда ты зайдешь. Ладно, завтра с утра съездишь с шофером в «Икею» за коробками. Отец Валери даст тебе нашу «Визу» приходскую, подойди к нему после мессы утренней.

Дэмьен улыбнулся – вот он и оказался внутри Собора, организма, семьи, клана, команды; люди смотрят на Собор с площади и не догадываются, что под самым небом на крыше говорят о коробках из «Икеи» – так делаются дела Божьи.

Они спустились с крыши – а весь неф был полон журналистов и световых приборов; отец Декамп сразу стал очень светским; изысканным, подтянутым – будто он на лошади-фаворите, а впереди – барьер, туман, натянутая проволока, о которой он в курсе – заговор администрации ипподрома – но что делать – надо прыгнуть выше проволоки – лучший роман Дика Фрэнсиса; плохих концов не бывает – джентльмены начинают и выигрывают – Дэмьен улыбнулся, и пошел в библиотеку; скинул по пути смс Тео: «проспал? а у нас тут, представляешь, хрустальное распятие привезли. а у отца Декампа аллергия на распятия, но он ее коньяком запивает. полно прессы, но он отлично держится – настоящий жокей. разгребаю библиотеку» – потом слал фото одно за другим; Тео иногда дарил ему комиксы про него, Дэмьена, супергероя-книжника – он был в очках и пиджачке, мог вызвать, как в «Чернильном сердце», любого героя из книги на помощь в минуту опасности – милый был комикс, Дэмьен его обожал; и Тео, видимо, хотел фотографии использовать для этого комикса потом или сейчас – всё-таки мысль о «нежном нуаре» пугала Дэмьена. И хотя было ясно, что нужен пока просто порядок – коробки, сложить, вынести, под коробки на время уборки и меблировки жертвовали учебными классами – двумя детскими и взрослым; в детских на стенах сплошь висели детские рисунки – традиционно, пол был покрыт разноцветным линолеумом, который легко мыть – дети пили здесь чай; стены – обоями моющимися, очень классными – в разноцветные, будто от руки нарисованные и раскрашенные квадратики, Дэмьен даже подумал, что обои тоже детский рисунок; а вот взрослый класс был очень мрачный, красивый, под Собор, тоже с антикварной мебелью, стены без обоев и краски, черные, исцарапанные, исписанные, скрипящий деревянный пол, вытянутые, как бойницы, голые окна – в детских они были с веселыми занавесками, на широких подоконниках в огромном количестве лежали лоскутные подушки и плюшевые звери; здесь же хотелось писать готические романы; Маттиас сказал, что в этой комнате был раньше личный кабинет настоятеля; все они были разными, увлекались разным, и здесь были и чучела животных, и засушенные растения, и банки с загадочным заспиртованным, и коллекция настоящих черепов, и потайной сейф, и рояль, и оригинал Боттичелли; «а куда всё делось? на гараж-сейл загнали?» «ну, типа того – рояль у отца Валери, он композитор по образованию, руководит хором, коллекция черепов подарена университету одному, оригинал Боттичелли висит в боковом нефе» «а сейф?» «да где-то здесь» «а там было что?» «куча бумажных денег, которые уже не в ходу» «вот блин, обидно» «ага; кому-то из мальчишек подарили, коллекционеров»; но Дэмьен не мог вот так просто взять и успокоиться и подождать до завтра – он вернулся из учебных комнат обратно в библиотеку и продолжил перебирать, искать, читать; в один момент зазвонил телефон – незнакомый номер – и обворожительный немолодой женский голос спросил:

– Месье Оуэн?

– Да, – Дэмьен положил стопку журналов о бабочках на пол – голос ему понравился – мягкий, темно-вишневый; как красный горячий глёг с корицей в рождественские каникулы в уличных ларьках.

– Я мадемуазель Кристен, городской библиотекарь.

– О, да, я понял. Здравствуйте. Я… я Вам пока не звонил…

– Я понимаю – Вы решили пока разобраться с верхними комнатами… но я подумала – может быть, с ними я тоже помогу – я скучаю по таким вот приключениям, понимаете…

– Но тут… – как бы сказать «много физической работы, а Вы же немолодая леди» – но она сама сказала:

– Много физической работы… но я могу всё записывать, сидя на стремянке, я надену брюки.

Дэмьен засмеялся.

– Конечно, приходите. Только после обеда, часа в три, я утром еду за коробками в «Икею».

– О, коробки… – как можно так сексуально сказать слово «коробки»? – Договорились.

И потом сразу еще звонок – это был Клавелл – конечно, он тоже знал его номер – все всё знают – Клавелл написал, что его вещи благополучно доставлены; о, класс; и буквально через минуту пришло сообщение от отца Декампа – после обеда на крыше и пресс-конференции он уехал по каким-то еще делам; «на мессу не оставайся; беги домой, ныряй в смокинг, душись, брейся и прочее – я подъеду и заберу тебя – опера через три часа; опаздывать нельзя» – уже второй день без мессы, исповеди и причастия, кошмар.

Смокинг он нашел в коробке, подписанной как «парадная одежда» – темно-синим маркером; там было всё – и брюки, и ботинки, и смокинги, и рубашки, и бабочки, и подтяжки, и кушаки, и жемчужные и серебряные запонки; он отдал Клавеллу, тот все отгладил-отправил, начистил; Дэмьену было неловко, но Клавелл сам предложил, а он так быстро сам бы не справился; пригладил волосы гелем у зеркала; Клавелл улыбнулся.

– Отлично выглядите, прямо как из кино про Первую Мировую.

– Спасибо.

– Вам идет торжественная одежда. Жаль, что ее так редко носят. Раньше мужчины были такими красивыми.

– А мне кажется, в такой одежде все одинаковые.

– В одинаковой одежде сразу видно, кто чего стоит. Только по линии лацкана…

– Вы бы подружились с моим другом Тео. Он тоже любит порассуждать на тему «ты – то, что ты носишь».

– Думаю, что подружился бы – он идеально упаковал Ваш багаж.

– Да, Тео удивительное сочетание Дживса и Вустера в одном теле, – и испугался, не обиделся ли Клавелл на «Дживса» – но Клавелл, кажется, не знал, кто это, и даже не услышал, – он с нескрываемым удовольствием рассматривал подписанные и обклеенные скотчем коробки – красным скотчем Тео обклеил коробки с одеждой, коричневым – с книгами и рукописями, белым – белье, зеленым – верхнюю одежду.

– Такси вызвать?

– А до театра пешком далеко? – Тео уже полюбил этот город и прогулялся бы.

– В центре всё близко, но сейчас не успеете… обратно пойдете с месье Декампом. Он тоже любит гулять.

Времени и вправду было впритык со всеми этими смокингами, запонками, коробками; такси доехало минут за пятнадцать, Дэмьен уже опаздывал; он ужасно занервничал; обычно в театре всё задерживали, но в этом – как знать; но всё было в порядке; подсвеченное изысканное белое здание в мавританском стиле – в стиле мореск, вспомнил Дэмьен; очень красивое, суровое – из серого камня. Театр был хорош – небольшой, не Метрополитен-опера, но и не крошечный, как ожидал Дэмьен; у дверей пылали факелы, и в сочетании с общим стилем здания и осенней темнотой ощущение магического праздника, почти Хэллоуина усилилось; в фойе Дэмьен замер – весь пол был уставлен свечами; пол, столики, канделябры на стенах, люстры – электрического света не было и в помине – везде были свечи; опять свечи – как вчера в фонаре Маттиаса; потом, когда глаза привыкли к такому освещению, Дэмьен рассмотрел обстановку – уютный, потертый, будто в нем нарочно не делали ремонт, в золотисто-оранжевой, очень радостной; оранжевый не апельсиновый, а такой с уклоном в коричневый, ржавый – если можно так сказать про шикарный бархат на сиденьях и ковры с золотистым и красным вкраплением; сразу в фойе, и дальше, по всему театру, – лестницы, переходы – были расставлены подсвеченные витрины: с моделями декораций, кукольными домиками и сценами, с костюмами разных персонажей из опер, шедших несколько лет назад; и афиши, все сделанные одной рукой, в одном стиле – в театре был свой художник – и рисовал он не на компьютере, а масляными красками, акварелью, гуашью, пастелью, карандашом, и даже фломастерами и карандашами цветными – и такие яркие были эти афиши, радостные, глубокие, теплые, как весь театр. Дэмьен страшно обрадовался, что здесь ему тоже нравится – как в Соборе, как в кафе Тернера; пока из всех мест в этой новой жизни только квартира отца Дэмьена внушала ему душевный дискомфорт; чем-то бессознательным, будто помимо отца Дэмьена, Клавелла, двух собак и сейчас его, Дэмьен Оуэна, гостя, в квартире кто-то еще жил, и вел очень разгульный образ жизни – кричал по ночам, слушал громко музыку, бил бокалы с красным вином, разбрасывал вещи, брызгался духами с сильным утомительным запахом – Дэмьен никак по-другому не мог описать этого ощущения; будто он только случайно еще пока не встретился с этим четвертым-пятым – сумасшедшим, злым, – еще одним «полным страстей». В центре фойе была установлена на мольберте афиша сегодняшнего спектакля – «Богемы» – в огромной резной старинной раме, будто двухсотлетняя картина – и горящие свечи внизу, толстые, подтаявшие, много свечей; и такой красивый подсвет был от этих свечей; таинственный, романтичный; и на афише парень поджигал свечу девушке; Дэмьен стоял и смотрел на афишу – до чего ж красивая – густая, как масло, темнота, и в ней их лица – некрасивой женщины и очень красивого парня – руки, манжеты, кусочек синего в клеточку платья, косынка на груди кружевная, прядь на щеке вьющаяся темная, блеск глаз – и профиль парня, резкий, с челкой, баками, подбородком и носом шикарными, голливудскими, изогнутыми изысканно полными губами – Элвис прямо; «Богема. Режиссер:…» и тут на плечо легла рука – отца Декампа. Не просто безупречный – прекрасный мужчина: белое лицо, приглаженные волосы, бархатная практически сутана, воротник белый, кольца старинные, ботинки шикарные, мягкие, черные, из бархатной же кожи; трагичный, серьезный, из романа Стендаля или Энн Райс.

– Нравится?

– Да, здорово.

– Могу выпросить одну афишу на память. Их обычно несколько делают – одна оригинал, другая копии. Мне могут даже оригинал…

– О, – Дэмьен прямо представил, как она будет висеть в его какой-нибудь комнате, когда-нибудь, где-нибудь, может быть, у бабушки, может быть, в университете, вдруг у него будет кабинет, он купит для нее обязательно такую же, похожую раму, тяжелую, темную, с проблесками золота, и свечи тоже поставит; ему даже на спектакль идти не хотелось уже – настолько ему понравилась эта афиша, и рама, и свечи, уже целая история; он всё никак не мог глаз отвести от женщины – такой необычной она была в этой своей некрасивости благородной; рассматривая, он понял, что она далеко уже не немолодая, а какая-то как Снежная Королева, как голливудские актрисы, внутри которой время остановилось, и она вечно хороша собой, и морщины ее не берут, неважно, хирургическим путем или душу дьяволу продала. Администраторы в коричневых бархатных камзолах, белых париках, пенных манжетах дружно зазвонили в колокольчики; «пойдем? это второй звонок…»; они стали подниматься по лестнице в ложу – на ступеньках лестницы тоже стояли свечи; дамы ахали и поднимали подолы платьев, чтобы те не загорелись; в ложе они были вдвоем; к ложе был приставлен свой администратор в камзоле и паричке – Дэмьен увидел, что это девушка; она кивнула отцу Декампу, выдала им программку, бинокли, откатила столик, на котором стояли графин с коньяком, графин с водой, стаканы, бокалы и корзина с фруктами; «хочешь?» – Дэмьен взял яблоко, и чуть-чуть винограда; он ничего не ел после сэндвича на крыше; внизу, партер тоже весь был в свечах; это было как перемещение во времени; он высунулся из ложи, рассмотреть людей в партере и других ложах – все были в смокингах и в вечерних платьях, оркестровая яма, в которой настраивается оркестр, и эти свечи вокруг, темнота и сияние; жар, дрожащий воздух; «а это безопасно?» «не очень, но администраторы настороже, с баллонами противопожарными… я же говорю – выпендрежный молодой режиссер»; отец Декамп выглядел почему-то очень усталым; и напряженным; будто тот кусок времени, который они не виделись, он всё же провел в муниципальном месте каком-то, где ругался, умолял, но всё оказалось бесполезным, но ему очень-очень нужно, и он пойдет туда еще раз; Дэмьен вспомнил страшные романы про русские Лубянку и лагеря, и про близких, которые выстаивали очереди, чтобы хоть что-то узнать; хотя Дэмьен видел, как приехали журналисты, и отец Дэмьен фотографировался с распятием и отвечал на всякие вопросы – и, собственно, это всё, что он делал весь день.

– Что с тобой? – спросил Дэмьен наконец; ему хотелось наслаждаться волшебством, но как можно наслаждаться, когда кому-то рядом так плохо, так больно; он уже устал на сегодня от этой драмы декамповской.

– Ничего. Просто… не слишком-то люблю встречаться с родителями… да и устал. Столько говорить одно и то же.

– А ты оперу-то любишь? А то, может, мы зря пришли. Валялись бы дома, ели и смотрели бы что-нибудь по телеку.

– У меня нет телека.

– Хорошо, я бы смотрел что-нибудь по своему ноуту, ты по своему, а потом за какао мы бы опять обговаривали твою речь…

– Речь?

– Ну, проповедь.

– О, Боже, точно. Совсем про нее забыл… Мы можем и вместе что-нибудь смотреть по ноуту…

– Тссс… начинается.

Дэмьен отложил недоеденное яблоко; оно было чудесным, розовым внутри; сладким, но твердым; и пахло медом и корицей; весь первый акт он держал яблоко в руках, мокрое, липкое; во втором акте Дэмьен его доел, но потом руки всё равно им пахли – осенним роскошным запахом; рубина и золота; и еще жар от свечей; восхитительно; осенний театр – сладость и огонь; да, настоящий Хэллоуин; дрожащие огоньки свечей повсюду, мерцание публики – драгоценностей, часов, тканей, бокалов; и Дэмьен подумал опять о Тео, вспомнил вдруг одну его историю – Тео начал ее рисовать и забросил, про театр, который давал представление на площади возле Собора – огромного красивого – Тео нарисовал его действующим – и сгорел от несчастного случая, и там была красивая девушка-прима, и она погибла, или не погибла, но исчезла, и ее возлюбленный, актер, единственный остался в живых, и потом он пытался как-то жить, скитаясь в трущобах, искать забвение в боли человеческой и в вине, хотя был знаменит и красив, и его принял бы любой театр; но однажды увидел ее, погибшую возлюбленную, на улице, в роскошном платье, она вскрикнула, побежала и исчезла в узких средневековых улицах, или он подумал, что это она, и дальше по сюжету он искал ее, искал мучительно, сквозь все слои городского общества; такой детектив аля Уилки Коллинз, поздний Диккенс или даже Эдгар По – навязчивая идея; но рисунки с горящим театром на фоне Собора были настолько потрясающими, что они их даже развесили по стенам, и все, кто заходил к ним в комнату, очень пугались – всё ли с этими ребятами в порядке… Дэмьен стал представлять, что сейчас театр загорится, и все побегут с криками, и театр, весь в золоте, бархате цвета ржавчины, осенних листьев, вспыхнет; портьеры, ковры, стулья, старые костюмы в витринах – и это будет так красиво, страшное волшебство; но тут в темноте, полной крошечных огоньков, заиграл оркестр; партитуры были подсвечены по-обычному, электричеством, но свечи стояли и в оркестровой яме повсюду; а занавес поднялся, и на сцене оказался многоэтажный дом в разрезе; и в квартирах сидели разные люди, занимались своими делами – взрослые, дети; читали, ели, скандалили, готовили; а главное действие, естественно, происходило на мансарде; и от этого многодействия можно было с ума сойти – Дэмьен насчитал десять квартир; одни были ослепительно-роскошные, другие, выше этажами – простыми или даже совсем бедными; но все они были совсем как настоящие, и жили своей жизнью независимо от сюжета оперы – только во втором действии все вышли на улицу. В каждой разыгрывалась какая-то своя история; небольшая квартира, в которой в одной комнате на огромной кровати несколько детей играли и мутузили друг друга, а мама перед этим ушла в магазин с корзиной, наказав старшей сестре смотреть за ними; эта квартира безумно понравилась Дэмьену – дети в штанишках на подтяжках, в белых рубашках, и старшая сестра, девочка лет тринадцати, в сером простом платье с передником и воротничком и полосатых гольфах; она накрывала на стол, потом села штопать носки, но котенок у нее укатил нитки, и она просто села на пол играть с котенком, потом побежала разнимать детей, потом играла и с ними, потом пришла мама, они готовили, по-настоящему, суп, жаркое, вареные овощи, потом ели, потом детей надо было умыть, раздеть, уложить спать; и потом пришел в конце отец, и все выбежали к отцу, и сидели вокруг него и смотрели, как он ест, а потом он их понес всех спать, а потом кто-то из детей заболел, отец потерял работу, ребенок умер, и эти тихое прощание, маленький гроб, и слезы, а потом опять всё наладилось, отец получил работу, а потом они сделали еще одного ребенка, когда опера заканчивалась, мама была хорошо уже так беременна; а в соседней квартире, точно такой же, жил один мальчик, с гувернанткой, и она всё время его учила, они гуляли, тоже ели, им прислуживал дворецкий, а на кухне готовила кухарка – все кухни тоже показывали, и слуг тоже, и их комнаты тоже, у мальчика было много игрушек, и книг, и всего-всего, но ему было скучно, и он всё время подслушивал, что делают другие дети за стенкой; и гувернантка в своей комнате вела дневник и иногда плакала; еще была шикарная квартира, вся в цветах, таких изысканных обоях в цветочек, белых портьерах, с бальной залой небольшой, и там лежала на кровати девушка, и она тяжело болела и умирала даже, харкала в платок, к ней всё время кто-то приходил из мужчин, для кого-то она вставала, кого-то прогоняла, один рыдал возле нее всё время, и однажды даже был бал, и она была вся больная, но очень красивая, и танцевала, и потом совсем слегла; такая отсылка к «Травиате»; и потом еще была квартира писателя, только не нищего, как наши герои, а богатого, успешного, он везде разбрасывал шикарные вещи, сюртуки, фраки, бабочки, жилеты, всё время садился на чашки и часы, принимал женщин, и писал-писал, и мечтал, и смеялся, и злился, носился по комнате, и брызгал чернилами, и у него был старый слуга, камердинер, которому он читал всё, и он что-то советовал, и писатель вносил правки; когда Рудольф начал разбрасывать пьесу, перед тем как сжечь, часть листов вылетела от ветра в окно, и в это время писатель открыл свое окно, и поймал лист, прочитал и пришел в восторг, и начал сразу что-то тоже писать; и у него была рукопись в ящике стола, иногда он доставал ее и писал ее, и целовал ее, но издателям не показывал, и в конце, после бала у той девушки, что болела – самое чудесное во всем было, что дом был как настоящий, всё ходили и встречались, и даже как-то взаимодействовали, были и лестницы выставлены напоказ, и все по ним шастали туда-сюда с подсвечниками и канделябрами – слуги, хозяин, герои; дом еще был очень здорово выстроен, узкий, широкий, с окнами разноцветными, запутанный такой, как Хогвартс, богатые лестницы с красным ковром, и бедные, винтовые, будто на маяк; прямо хотелось в этот дом, побегать, поиграть; так вот, после бала у больной девушки, писатель вернулся, достал опять эту рукопись и долго сидел над ней, а потом запечатал, написал адрес и достал пистолет, и долго думал, приставлял его к виску, но так и не решился; кстати, в него была влюблена гувернантка из квартиры с одиноким и богатым мальчиком; в конце оперы она подсунула ему под дверь свой дневник; в общем, и веселый, и невеселый был дом. Все остальные комнаты были героев оперы и еще пары героев, тоже «богемы» – балерины и модистки. Там была и комната вышивальщицы Мими; на окне стояла роза, нежная, розовая, самая простая – точь-в-точь как у Дэмьена, в красном глиняном горшке; он почему-то так растрогался и рассматривал эту розу в бинокль, будто эта его роза и была, будто она и вправду одна-единственная на свете, как у Маленького Принца; сама Мими сидела спиной к зрителю, пока не начались ее сцены. Рудольф и вообще все герои были молодые, красивые, сильные, яркие персонажи, одеты, как Дэмьен любил, в одежду той эпохи – как-то Тео и Ричи ругались дружно – иногда они не на друг друга орали, а ругали кого-то вместе – что сейчас вообще не найти постановки с «аутентичными» декорациями и костюмами, и все подхватили, что да, это шик – посмотреть Шекспира или Мольера с корсетами, фижмами, панталонами и шпагами; и тогда ван Хельсинг в отместку свозил их на супермодерновую постановку Мольера, где вообще были одни парни, и все были в черном, и только восемь стульев было на сцене, и больше вообще ничего, но при этом играли просто нереально круто – какой-то студенческий театр показывал свою дипломную работу… Когда Мими вошла в комнату Рудольфа и их свечи погасли, оркестр на пару минут умолк, и по залу и ложам пошли администраторы, гася все свечи, и их девушка-администратор тихо зашла в ложу и погасила свечи на столике и в канделябре на стене ложи, а свечу, что стояла на блюдечке на перилах, Дэмьен сам затушил, и девушка ему улыбнулась. Это было завораживающе – свет на сцену дали призрачный, серебристый, лунный, он дрожал, будто небо было всё в тучах, и их нес ветер, и будто весь дом погрузился в сон, и только эти двое остались на свете. Пели они замечательно, играли замечательно; Дэмьен смотрел и смотрел на женщину, игравшую Мими – такая она была сразу и красивая, и некрасивая, и старая, и молодая, и Рудольф был для нее будто один из множества прекрасных молодых мужчин на ее пути, умоляющих о благосклонности, но при этом она была нежная, хрупкая, а не холодная и хищная, – будто она вампир – и уже знает, чем всё закончится; и больше у нее нет сил переживать одно и то же; из века в век; и только ради большой любви потом уйдет она; принесет себя в жертву; головоломное, головокружительное, постпостмодерн – представление захватило Дэмьена, он от восторга перегнулся через край ложи, чтобы всё-всё увидеть, всё вдохнуть; и совсем забыл про отца Декампа – даже смотреть на него забыл, всё время же смотришь на спутника во время зрелища – а как ему, а что он – но отец Декамп был такой тихий, ушел совсем в темноту, что Дэмьен, раздраженный слегка в начале, вообще про него забыл.

– Уфф, – сказал он, когда закончился первый акт, и люди зашумели, и зашла тихо девушка-администратор и зажгла свечи у них в ложе, и другие администраторы в камзолах и париках шли и зажигали свечи по партеру и другим ложам – люди даже включились, доставали свои зажигалки, – где мое яблоко? Ужасно жарко, это из-за свечей, наверное…

Он обернулся, отец Декамп вообще здесь – да, никуда не делся, сидел в самой глубине, и крутил стакан с водой, и тонкое запястье из черного рукава, алебастровое, совершенное, напомнило Дэмьену, что он живой, хороший человек.

– Понравилось? – спросил отец Декамп. – Не жалеешь, что пошли?

– Нет! О, это нечто… когда все свечи погасли… Интересно, все актеры молодые, а Мими играет…

– Старая?

– Нет, просто… ну, она такая… взрослая… в этом даже что-то есть. Будто она вечный образ… Но голос… она с таким голосом никогда не будет старой.

– Да уж, Графиня из «Пиковой дамы» не для нее.

– А ты ее знаешь?

– Да, я всех знаю. Потом сходим, поздороваемся, засвидетельствуем свой восторг лично.

– О, супер. Только у нас цветов нет.

– Я попросил Клавелла прислать ей корзину в гримерную, а Рудольфу, режиссеру и дирижеру – по бутылочке коньяка из разных коллекций.

– Корзину чего? Каких цветов? Или всё равно?

– Она обожает пионы. Но на них не сезон. Поэтому просто розы. Розы она тоже любит. Большие такие, лохматые.

– «Пьер де Ронсар», «Golden Celebration», «Black Magic» – это я от Тео знаю названия сортов… Это твоя мама?

Отец Декамп вскинул ресницы, опять птицы бесшумно взлетели с голых ветвей в ночном парке от резкого звука, и улыбнулся нервно.

– Да.

– Слушай, я ж не слепой. Вы ужасно похожи.

– Самый крутец бывает, когда юные прихожане, с приоткрытым розовым ртом внезапно заявляют, что я ничего вроде, что я похож на Флавию Декамп, у нее рок-группа девчачья известная, а я говорю, что я ее брат… У нас в семье все женщины поют, наследство бабушки Марии – у Флавии потрясающее сопрано. Мама и ее простить не может – что не опера, мы с ней отверженные; я католик, она не стала петь в маминой опере.

– И театр у вас свой…. А почему она не поет в опере?

– Скучно потому что. Ее страсть – пьянки, ночные клубы, рок-музыка, книги и дизайн. Правда. Она совсем безумная. Я так рад, что не женился на ней.

Дэмьен не знал, что сказать. Он никогда не хотел и не собирался жениться и никогда не встречал людей, не умеющих контролировать себя. Начался второй акт, и он отвлекся от отца Декампа – думал, как рассказать об этой постановке Тео, автоматически подбирал слова; как ди-джей музыку на радио подбирает для ночного эфира, для близкого друга, который в эту ночь один в больнице лежит и слушает его волну; ему хотелось написать прямо огромное письмо Тео, чтобы он понял, как эта постановка похожа на его тот старый комикс – Тео любил, когда его цитировали; а когда в последнем акте Мими-мама отца Декампа умирала, он тоже заплакал, и отец Декамп положил руку ему на плечо, теплую, тонкую, и сжал, и не сказал – да ну что ты, это всего лишь опера; еще несколько сопрано в этом мире в этот момент умирают на сцене в этой роли; и в конце все герои – жители дома – дети, гувернантка, писатель, оторвались от своих дел и замерли, подняли голову, будто услышали что-то свое – выстрел, крик, ключ в замке – и дружно погасили свои свечи – и сцена погрузилась во мрак – и зал тоже был во мраке, а потом все разразились аплодисментами в этой бархатной золотистой разгоряченной темноте; и дали свет на занавес – из золотого атласа с барочным орнаментом в лучших традициях Франко Дзеффирелли; и занавес раздвинулся, и дом был полон огней, и все в своих комнатах повернулись к публике, и кланялись, и все были живы и здоровы, и махали, и принимали цветы – можно было кидать цветы вроссыпь – вся в красных, коричневых и золотистых цветах – цвета осени, цвета театра – астры, гладиолусы, хризантемы, бархатцы, герберы; и Дэмьен вскочил и чуть руки себе не отбил.

– Правда-правда, ты мне подаришь плакат? – спросил он, задыхаясь, у отца Декампа.

– Конечно. И попрошу маму подписать «Для Дэмьена Оуэна» – за эти два дня я понял, что у тебя безотказная душа, и плакат у тебя отберет Ричи Визано – он и его дедушка большие поклонники маминого голоса и театра Марии Декамп…

– С ума сойти – как это – иметь свой театр…

– Хлопотно. Если Собор набил мебелью, набрал штат и сиди себе, чай пей, страдай кризисом безделья, то театр – это разноцветное колесо, да еще с фейерверками по ободу.

Они спустились по уже ярко освещенным лестницам с золотыми перилами в фойе, в котором уже были накрыты столы – множество маленьких легких золотистых с витыми ножками, всюду сновали камзолы и парички с подносами; среди толпы мужчин в смокингах и женщин в вечерних платьях выделялись актеры в костюмах и гриме, будто для фотографий с детьми, они их не сняли, и это тоже понравилось Дэмьену. Отец Декамп привлекал общее внимание – люди замолкали на полуслове, когда он проходил мимо, и Дэмьен, наконец, понял – до этого он был с отцом Декампом в местах, где им были рады, где отец Декамп был настоятелем Собора, а не отверженным сыном – Дэмьену рассказ об этой отверженности в стиле романтических романов аля Гюго казался преувеличением – современный мир всё-таки, телефоны, интернет, люди в космос летают, разбиваются на треке на гоночных машинах последней модели, умирают от СПИДа – какие тут «я отрекаюсь от тебя, потому что ты католик, а наши предки умирали в Варфоломеевскую ночь» – это же было миллион лет назад, это почти сказка, как Нарния, последний бой, – но вот отец Декамп, такой красивый, как деревья в парке в ветер, молодой, стройный, в черной пронзительно сутане идет сквозь искрящуюся разноцветную толпу – будто сцена из старого итальянского фильма, конфетти в дожде – и все оборачиваются – «это же… Дэмьен Декамп… его разве принимают… да что вы…» – они прошли сквозь фойе, вышли на другую лестницу, поднялись – люди были везде, уже с бокалами шампанского – постучались в дверь с табличкой «Мадам Декамп» – «раньше тут бабушка переодевалась и красилась, теперь мама» – а табличка та же.

– Да, открыто, – крикнули из-за двери.

– Мам, это я, – отец Декамп вошел, Дэмьен замялся – это была гримерная, пахло цветами, колоссальным количеством цветов – роз – повсюду были розы – с огромными головами, сказал бы Тео – в роскошных декоративных корзинах, с множеством лент; была даже позолоченная птичья клетка, забитая розами; «да что вы там мнетесь, заходите, кто бы вы ни были!» – крикнули еще раз, и Дэмьен быстро вошел; возле зеркала сидела Мими – тонкая стройная женщина в розово-перламутровом пеньюаре поверх вечернего платья – темно-красного, атласного; темные волосы собраны в высокую гладкую прическу, под золотую с мелкими рубинами сетку – она повернулась – фирменное лицо Декампов – удлиненное, тонкое, слегка лошадиное даже, изысканное – в женском варианте оно было ничуть не мягче; лицо людей, привыкших приказывать и сражаться; без недостатков.

– Мам, поздравляю, постановка чудесная, вы очень старались, но никого и ничего не сожгли, придется тебе с этим театром возиться еще много лет, – отец Дэмьен наклонился и поцеловал женщину в прическу, в сетку с рубинами.

– Боже, в чем это ты? Что за наряд? Ты пришел в этом в театр? Позорить меня?

– Я в сутане.

– У тебя нет смокинга? У тебя есть смокинг, я уверена.

– Есть. Но я же священник, я обязан ходить в сутане.

– Нет, не обязан, ты специально пришел в этом, чтобы позлить меня, потыкать все в глаза этим своим… платьем.

– Ох, мама… познакомься, это Дэмьен Оуэн – тоже Дэмьен – поэтому легко запомнить – он проходит у нас в Соборе стажировку, он библиотекарь. И еще он пишет докторскую, хоть на вид совсем юный. Он признанный всеми гений. Он в восторге от сегодняшней постановки, хотя вообще к опере равнодушен. Дэмьен, это моя мама, мадам Декамп, Ирен Декамп, сегодняшняя Мими.

– Очень приятно, мадам, – Дэмьен приблизился к мадам Декамп и поцеловал протянутую руку; тонкую, сильную, с невероятно длинными пальцами; рука тоже пахла розами.

– Вы тоже священник? – она не убирала руку, хотя Дэмьен уже разогнулся; и он не знал, что делать – так и держал ее пальцы; а она пристально смотрела на него – рассматривала.

– Нет. Я… брат Розы… и пока я не выбрал орден и форму служения Церкви… пока я просто студент Католического университета.

– Боже… еще один маленький католик… Но Вы-то в смокинге.

– Ну… мне пока всё можно…

– А священникам нельзя носить смокинги? Или мой сын врет?

– Ну… вообще, наверное… я не знаю, – Дэмьен сильно покраснел; она, наконец, убрала руку; вернулась к пуховке; потом улыбнулась, глядя на него в зеркало.

– Какой Вы милый, – сказала она. – Кто Вы, еще раз? Студент? Семинарист? Я прослушала.

– Библиотекарь.

– Библиотекарь? В таком юном возрасте – и уже одни книжки? А как же девушки?

– Ну… – Дэмьен совсем смешался. Он не хотел остроумными ответами навредить отцу Декампу.

Она сжалилась, оставила пуховку, встала, скинула пеньюар; красное-красное платье, сверкающее – мелкие красные стразы по всему атласу, в тон рубинам в сетке на волосах; голая спина, белая, гладкая, будто у статуи, пышная, как у принцессы юбка, и край красных атласных балеток.

– Пойдемте, выпьем шампанского. Хочу услышать Ваш голос, шампанское обычно помогает. Переоденься, Дэмьен, я не позволю тебе в таком виде показаться моим гостям. Там в шкафу есть смокинг, мой, из трансвести-«Травиаты», я думаю, на тебя налезет.

– Мам, нас посадили в ложу Флавии. Мы прошагали через весь театр, и фойе, где уже начался прием, пока шли к тебе, так что меня все уже видели.

– Вот в этом?

– А ты думаешь, я специально «это» надел перед дверью в твою гримерную?

– Боже, мне придется очень много сегодня выпить… И подговорить кого-нибудь подраться, чтобы все забыли этот скандал и переключились на новый.

Она взяла под руку Дэмьена. Он обомлел. Она была легкая, чудесно пахла, острым, сладким – кардамоном, розами, и была выше его почти на голову; но ее это, видимо, не смущало.

– Дэмьен, кстати, хочет плакат с твоим автографом. Только обязательно напиши на плакате его имя и фамилию – а то все подумают, что плакат для меня…

Она улыбнулась Дэмьену. Он увидел ее близко-близко – кожу, шею, глаза, брови, ресницы, губы, зубы под ними – она была безупречна; будто нарисованная; ничего настоящего; все из драгоценных камней; Красная Снежная королева, Красная колдунья.

– Конечно, милый, как скажешь, – сказала он Дэмьену, и они вышли к гостям; их фотографировали, Дэмьен улыбался и молчал, мадам Декамп не отпускала его, он стоял рядом; люди говорили много комплиментов, она отвечала «о, я рада, что вам понравилось»; ее юбка упруго упиралась в его ноги; люди быстро скользили по нему взглядом, по ее красному рукаву на его черном, приподнимали брови вопросительно – а ты кто такой, а Дэмьен в ответ мило хлопал ресницами – «а вам что за дело» – и потом, когда поток прессы схлынул, мадам Декамп отпустила его.

– Спасибо. Вы выстояли. Можете съесть бутерброд.

Дэмьен поклонился.

– Всегда к Вашим услугам.

Отец Декамп стоял в уголке, с чашкой кофе и тарелкой еды.

– Что это было? – спросил Дэмьен, схватил у него кофе и глотнул.

– Ничего. Просто папа не ходит в театр, а маме кто-то нужен рядом на фото – у режиссера и дирижера есть свои девушки, а про маму все забывают – и я сделал ей подарок в виде тебя; я ей сейчас в чичисбеи не гожусь; а раньше мы с ней после каждой премьеры были во всех газетах.

– Скучаешь?

– Нет. Это был совсем не мой мир. Я оперу не люблю, как и папа.

– Ты знал, что она вытащит меня под прицел?

– Я был уверен, что ты ей понравишься.

– Я всегда нравлюсь пожилым леди… Я же вырос с бабушкой. Я вижу их красоту.

– Я заметил. Адель Тернер ничем не привлекла твоего внимания, хотя очень старалась. А вот истории о мадемуазель Кристен, городском библиотекаре, ты слушал с удовольствием.

– Она мне сегодня позвонила, она такая… Боже, я, кажется, потенциальный геронтофил?

– Думаю, да. Поэтому тебе безопаснее не покидать лона католической Церкви. Вот, поешь… тут… погоди, что же это? Розочки точно из ветчины…

– Определенно… а это форель с манго…

– Кто бы мог подумать…

– Черника еще…

– И тыква…

– Да, точно. Может, по шампанскому?

– Да у меня с собой коньяк.

Дэмьен проснулся среди ночи и смотрел в разноцветный балдахин с гулко бьющимся сердцем – впервые за много лет ему приснился страшный сон; все в Нотернборо заболели – какой-то странной болезнью – не вирусом, а колдовством будто – никто не вставал с утра с кровати; хотелось спать и спать, никуда не идти; осень проходила, а людей на улицах становилось всё меньше; в кафе и ресторанах перестали заказывать столики, в книжных магазинах перестали покупать книги, и однажды священник, с трудом встав и одевшись, вышел в часовню – почему-то во сне это был отец Дерек из Братства, – а никто из студентов не пришел на мессу; и в столовой было пусто; и в лекционных; и только Тео не заснул – он стал прогуливать занятия, работу и мессы, потому что увлекся одним сюжетом, рисовал не разгибаясь, ел старые булочки из запасов и яблоки, пил воду из-под крана в ванной – и, дорисовав, радостный вышел на улицу – и увидел, что город обезлюдел – завален листьями по колено… «Надо позвонить Дилану» – проснулся с этой мыслью Дэмьен – и понял, что во сне он был Тео, внутри Тео – над ним было это пасмурное небо, серое, жемчужное, перламутровое, безнадежное, и он стоял заросший, небритый, в пижаме и пальто поверх – и понимал, что это Дьявол пришел в мир, в Нотернборо, проник где-то, в открытую кем-то нечаянно не ту дверь – и, поскольку в души не смог, просто всех усыпил; и конечно, кто, кроме Дилана, может разобраться с такими странностями – с этим туманом – Тео во сне стоял посреди улицы, и смотрел на туман, белый, снежный, как лавина в горах – смотришь и не веришь, что она двигается на тебя – поглощая все краски, и еще чуть-чуть – и коснулся бы ног, пальто, немытых черных волос Тео – но в Тео тоже было это бесстрашие – как у Дилана – когда ты так не боишься, что порой переходишь грань… Во рту пересохло – выпили они с отцом Декампом немного, пол-литра коньяка на двоих – но этого хватило, чтобы идти по парку и петь во все горло «A Sunday smile» группы Beirut – оказалось, они оба знают полностью текст – как их не арестовали – и тоже был туман – ночной, желтый, оранжевый, голубой, розовый от фонарей, как в детской сказке, Джанни Родари или Анне Шмидт – разноцветный конфетный туман – оказалось, навстречу им шел Клавелл с собаками – собаки, узнав голос отца Декампа, залаяли дружно, радостно, Клавелл отпустил их, и они побежали, прыгнули на Декампа лапами, и тот от них понесся со смехом, они за ним, и они бегали целый час в тумане, играли, кидали и приносили ветки; в сутане – издалека будто девушка в длинном платье – викторианская, прическа растрепалась, ботинки с пуговками, а собаки – и не собаки вовсе, а ручные чудовища из сказочного бестиария; а Дэмьен устал очень, и сел на лавочку, Клавелл сел рядом; и они молчали и смотрели, как туман медленно заполняет парк, подкрадывается к ногам – к носкам ботинок, как медленно прибывающая вода в тонущем корабле, квартире с незакрытым краном – «Водяной человек и его фонтан» – разноцветная, будто в нее попала тонна акварели – наводнение на акварельном складе – подумал уставший засыпающий Дэмьен; вот этот туман и приснился Дэмьену – и он почувствовал такую боль, что не знает, чем помочь Тео – как спасти его от Дьявола… Он написал смс – «Мне приснился страшный сон, ты там смотрел на туман, который на самом деле Дьявол. Ты в порядке?» – в ответ пришло «Да спи уже блин, да что с тобой» – Дэмьен вздохнул; поставил будильник на шесть утра – бег, завтрак, месса в Соборе в девять; надо начать жить по графику, а то уже от грешной жизни, карнавальной, кошмары по ночам.

Когда зазвонил будильник, он встал – руки и ноги болели – столько всего он перетаскал вчера в библиотеке, чтобы назвать ее побыстрее своей, сидеть за столом и слушать Собор вокруг себя; споткнулся о коробки – точно, вчера они же с Клавеллом еще и их перенесли в «его» комнату – и ее Дэмьен не мог называть «своей» – может, это дело времени, расклеенных-расставленных повсюду любимых изображений: фотографий Альбера Камю, Джеймса Хэрриота, Роальда Даля, Рэймонда Чандлера, Артюра Рембо и бабушки, репродукции «Мадонны» Мари Элленридер и рисунков Тео – пейзажи и интерьеры Братства, Рози Кин – Дэмьен скучал по Рози Кин, в отпечатках и запахах – нарастет; дом там, где ты, твои книги и твоя роза; он тихо вышел в ванную – в надежде, что все еще спят – все спали; потом вернулся в комнату, открыл коробки одну за другой, разложил вещи в шкаф; книги – на пол, возле софы; и на стол; побрызгал розу – «привет, как ты? я вчера поздно вернулся… что видела в окно?» – Тео советовал разговаривать с цветком, чтоб лучше рос, особенно осенью-зимой, когда мало света, иногда Дэмьену нравилось – «Ты вся, как песнь любви, из нежных слов, слетевших наподобье лепестков с увядшей розы, чтоб закрыть глаза тому, кто книгу отложил из-за желания тебя увидеть» – любимый Рильке, а иногда ему казалось, что он сюсюкает над каким-то горшком – странно это всё; надел спортивную одежду, кеды в руках, новая пара, специально для Асвиля, – новый город, новые кеды – чтобы разносить, заносить и выбросить – и вышел из спальни – квартира всё еще пугала его до полусмерти – будто внезапно мог кто-то выйти из-за угла с размазанной тушью по щекам, бокалом недопитым и крикнуть что-нибудь в лицо – «кошелек или жизнь!» – засмеяться, снять пиратскую шляпу – а ты и знать не знаешь, кто это; но в квартире по-прежнему было тихо – двери в спальню отца Декампа открыты, он увидел очертания тела под красным расшитым одеялом, болонка спала в ногах, на одеяле, свернувшись, как большая белая кошка, борзая спала на полу, под кроватью, кровать была высокая, там можно было построить целый домик из одеял и подушек, как в детстве – собаки подняли головы на звук его шагов – легких, в полосатых носочках – белые с черным, красным, желтым – он прижал палец к губам – и они не залаяли, пожали плечами, видимо, как-то по-собачьи, легли спать дальше; дверь открыта – как всегда; в подъезде стоял пронзительный холод, почти зимний; пахло яблоками и кофе – кто-то в другой квартире проснулся еще раньше и уже сварил себе чашечку эспрессо; в парке остатки тумана цеплялись за кусты шиповника; будто невеста бежала в страхе – клочья тюля, бархата, кружев, нейлона, шелка, бусины, пайетки – но Дэмьен уже не боялся – включил музыку в плеере – американское ретро – музыку из киномюзиклов – «Звуки музыки», «Поющие под дождем», «Цилиндр», «Увольнение в город» – Дилан всегда слушал старую музыку; может, это секрет не-страха; диксиленд против Дьявола; и побежал; и туман кусал его за пятки, но он не чувствовал.

Когда он вернулся – открытая дверь – без коврика «Добро пожаловать» – в Рождество и Пасху она, наверное, вообще не закрывается – «Господи, если ты войдешь в дом, то скажи только слово, и исцелится душа моя» – в квартире тоже пахло кофе; «Доброе утро, – Клавелл выглянул из кухни в своем сумасшедшем фартуке, – я услышал, как Вы встали… что будете на завтрак?» «Клавелл, я… я так не умею… научите меня, где что – где кофе, где чай, где молоко, где яйца и тостер, чтобы Вам не вставать из-за меня; вообще, я много могу по дому помогать – посуду мыть, перебирать крупу…» – Клавелл поднял брови – «Это моя работа – а Ваша – ну, души ловить… книги разбирать… давайте делать то, что нам лучше всего удается…» – еще один последователь ван Хельсинга – что ты любишь больше всего на свете – то и делай – тем и славь Господа – расти розы, пиши книги, говори с людьми, изгоняй Дьявола… «Есть яйца, хотите пашот с соусом или с плавленым сыром? или омлет, как вчера? каши разные, блинчики и вафли, могу пирог сделать…» «Ну, если можно два яйца, кашу пшенную и тосты с маслом» – и много-много сладкого крепкого черного чая с лимоном – который к концу книги становится похож на водоросли – или шляпу, разъеденную морем – такую женскую соломенную, с длинной белой лентой; «тебе лимон выбросить?» – спрашивал Тео, наблюдая разложением лимона – «нет, я такой люблю» «фу…» «ничего не фу… он мягкий» «вареный лимон». Клавелл кивнул, Дэмьен ушел в душ, потом оделся в горчично-коричневый комплект – горчичный джемпер, кирпичного цвета рубашка, синий тонкий шерстяной галстук в красную и коричневую клетку, вельветовые коричневые брюки с темно-темно-красным, почти бордо, поясом. Он решил всё-таки привыкать к квартире – сел в столовой с книгой – детектив Николаса Блейка, вытащил с полки в гостиной – он пытался понять, есть ли система в личной библиотеке Декампа и его сестры, но оказалось, вообще никакой, куда влезла книга, там и стоит, потом ее еще куда-нибудь засунут, забыв, где раньше стояла, там будет «дырка», и начнется – «кому ты отдал эту книгу? не, ну что такое… вот здесь же стояла… вот все берут, и хоть кто вернул»; изразцовая печь в столовой оказалась не декоративной – Клавелл ее растопил, и от ее тепла в черно-белой церковной столовой стало фантастически уютно, Дэмьен снял джемпер, повесил на стул, закатал рукава рубашки; пришли собаки проверить, что он делает – он даже погладил Королеву Елизавету – она казалась ему заколдованной принцессой, потерявшей память и дар речи – такая печальная, такая фантастическая – нужно полюбить, найти какую-то вещь – кольцо, звезду, яблоко – и тогда чары развеются; Клавелл поставил на стол – в коллекции да Винчи – чашку чая, кашу, яйца, масло и тосты; в книге уже произошло убийство; и тут в столовую заглянул заспанный Декамп.

– Чай? Никакого какао? – он был в неожиданно уютной фланелевой пижаме, дедушкиной будто, в темно-синюю клетку, с белым и черным, рукава обтрепанны, штаны пузырятся на коленях; волосы взъерошенные, на щеке отпечаток ладони, он спит, подложив ладонь под щеку – настороженно и тихо, будто сон – это подарок, а не обязанность – и видит странные сны про разрушенный на две части огромным деревом город, и каждую ночь история начинается с того места, где закончилась в прошлый раз – Малыш Немо в Сонной стране. – Ты когда встал?

– В шесть… мы так в Университете вставали… привычка… пробежка, потом месса.

– О, а, говоришь, не спортивный… а на конюшню со мной не поедешь?

– Не сейчас. Я уже два дня без исповеди и причастия… я так не могу… убьюсь на лошади, полный грехов, как ночной горшок… ну…

– У нас месса не в семь… в девять… и куда тебя девать до девяти… Сегодня утром отец Валери дежурит… Но, если хочешь, я приму твою исповедь? А потом позавтракаем, и поболтаем. Стола у меня есть всегда под рукой.

– А ты… ты хочешь?.. – Дэмьен даже не надеялся, что отец Декамп может стать его духовником; это было бы здорово – они же братья – братья Розы, братья по Рози Кин, воспитанники ван Хельсинга – это как вырасти на одинаковых книгах и фильмах – всё понимать, все недомолвки, цитаты, шутки.

– Конечно, для меня это честь. Подожди. Только… надену что-то, не в пижаме же принимать у тебя исповедь, это даже для Братства чересчур… и Клавелла попрошу пока Королев погулять…

Потом Дэмьен много раз вспоминал свою первую исповедь отцу Декампу – этому человеку-метеору, падающей звезде – с одной стороны, он был братом Розы, их было с каждым годом всё больше и больше, они знали друг друга, или о друг друге, и могли в любой момент обратиться за помощью – без предисловий – просто нужно то-то и то-то: миллион долларов, вертолет, новые документы, сорт розы для сада, лекарство для старого священника, исповедь – кодекс Братства обязывал помогать и поддерживать – конечно, отец Декамп и должен был стать его духовным отцом – ван Хельсинг на это и надеялся, что Дэмьен своим бесперебойным счастьем от мелочей жизни поддержит отца Декампа; отец Декамп сам предложил – по его вине Дэмьен напивался и пропускал мессы эти два дня, в стиле «провинциал в Париже», – с одной стороны; с другой стороны, они и так были откровенны друг с другом – но исповедь – совсем другой жанр – официальный – в самом первом разговоре Маттиас упомянул, что отец Декамп странный исповедник, не популярный, потому что он не любит, когда люди терпят грех, несут его, будто он не грех вовсе, а крест – свои недостатки превращать в достоинства – я такой, я страдаю – и никто не любит, когда сдергивают одеяло, выталкивают на холодный пол, лишают привычного образа жизни, говорят, всё как есть – никакого креста, вам просто лень взять себя в руки, – но это и был дар отца Декампа – говорить правду – пресловутое «Бог всё видит»: Дэмьен сказал про одно свое страдание, а отец Декамп ответил в свой манере – будто и не Дэмьен был перед ним, милый мальчик, приехавший делать библиотеку, брат Розы, красивые карие глаза, челка пушистая, клетчатый галстук, – и за всё это ему можно больше простить – нет, отец Декамп не пожалел, посмеялся и ответил, как есть; и Дэмьен шел потом по улицам, и душа его отходила от боли, наливалась силой – будто он её из корсета вытащил, из тесного ботинка – когда тебя с кучей вещей зажало в автобусе – горшком с розой, чемоданом, сверху еще чей-то чемодан, и нога болит, и никак не наклониться, не поправить, не передвинуть – и тут – раз – остановка, на которой выходит много людей и мало заходит – и кто-то встает, выходит, и ты, наконец, можешь вытащить ногу из-под завала вещей, снять ботинок, раз никого нет, и поставить ее на соседскую скамейку, шевелить пальцами в носке с муми-троллями; черт бы побрал эту узкую негнущуюся английскую обувь…

Во имя Отца и Сына и Святого Духа… последний раз на исповеди я был три дня назад… Я пил алкоголь, я плохо думал о людях, я пропустил два дня… братья Розы ходят на мессу каждый день… еще я тщеславен… я всегда мечтаю о таком величии, что могу даже ударить себя по щеке, чтобы вернуться на землю… Еще я постоянно думаю о своем друге, думаю о том, что он уходит от Бога – от Братства – он пришел в Братство, потому что его позвал голос Бога, и он сам нашел дорогу в Рози Кин; он приехал однажды дождливой ночью; мы все сидели и смотрели «Титаник», а Грин встал, вышел в гараж, завел машину и поехал; и он учился со мной несколько лет, сделал в Рози Кин сад среди развалин, спас Изерли Флери; а теперь ему нет места в Церкви, он уходит от нас, и никто его не удерживает – и даже Бог – а я никак не могу с этим смирится – Изерли ушел, и все были рады за него, а Тео мне жаль потерять – он мой большой-большой друг; я знаю, что у него в миру всё будет хорошо – просто очень хорошо – он будет рисовать комиксы, ездить по своим выставкам, фестивалям комиксов, давать интервью, потом снимут фильм по его истории, он сам снимет фильм – и у него будут красивые женщины и красивые дети – его постоянно разглядывают девушки, потому что в нем это есть – свобода от Бога, не то, что во мне – сразу видно, что я занят давно и надолго – я даже не знаю, верит ли он еще… это для нас вера – часть тела – четвертое измерение – нам не понять, как это не верить – ведь это как физика – как можно верить или не верить в физику – это невидимая реальность, ее не потрогать, но всё работает по ее законам – хотя много людей, которые и в физику не верят, в законы Ньютона и дополнения и поправки Эйнштейна, а уж Хокинг для них детский писатель – так же вера для меня, Ричи, Дилана, тебя – вера, как четвертое измерение – расширение пространства и времени – вот Дилан и проходит время и пространство легко, как скоростной поезд, чтобы спасти кого-то в Латинской Америке или России, я пишу, вяжу слова в носки и шарфы, а Ричи… убивает… моя жизнь была предопределена с самого начала – я хотел стать писателем – и я им стал – и я знаю всё о книгах, фильмах, картинах, движениях культуры, и я рассказываю истории людям – и мне просто жить, я могу не отвлекаться на поиски себя – а Тео – он искал себя, когда приехал в Братство, а теперь мы его подвели… он оказался лишним… и я не знаю, верит ли он… мы с ним никогда не говорили о вере – Боже мой, мы даже о женщинах говорили – а о вере никогда – вдруг для него и не было никакого Бога, Иисуса – а только Братство, Церковь – как приключение – ведь для многих Церковь – это просто поиск себя – и он идет искать дальше… Я всё время думаю об этом – если он не верил, значит, он обманул всех нас… тогда вот почему ему не дают назначения – все это поняли, кроме меня – что он не верит… вдруг он не верит – тогда он в опасности – или нет – что же мне делать с этими мыслями?

– Какой ты милый, Дэмьен, ты всего лишь боишься того, что думаешь о ком-то плохо – вот и весь твой грех – ты любишь всех людей… Если это тот Тео, про которого я знаю – Теодор Адорно – то ему готово назначение – «камень во главе угла» – просто ему еще не позвонили. Оставь это, у него своя история. Тебе это поможет перестать переживать и предаться всем сердцем библиотеке и кулинарным прогулкам по Асвилю?

Дэмьен шел по улице и улыбался – он плохо думал о Тео – и это грех – Тео хороший. Он спросил у всех ларьков с открытками «Дорожные рисунки» и собрал восемь. На всех были нарисованы разные европейские города – не центральные – а скорее, локально знаменитые, как Асвиль – и была открытка с Нотернборо, с Университетом! С лавочками внутреннего двора возле философского факультета; Дэмьен купил марку с еще одним Собором и кинул открытку в ящик – вот Тео обрадуется – и Дэмьен здесь так рад за Тео – и в мире должно пошатнуться сегодня что-то от такого количества радости – война закончится где-нибудь или бездомное животное обретет дом…

Первое, что увидел в Соборе Тео – распятие – его уже повесили – над алтарем – день был пасмурный, и в Соборе горел свет – множеством лампочек-свечей на исполинских черных обручах на цепях – и к распятию уже смонтировали подсветку – оно было как огромная звезда – рождение сверхновой – чистое, легкое, зимнее – будто Иисуса нашли в горах, и он вот-вот оттает от этих огней, проснется – смотреть на него было потрясением; в Соборе на лавках сидели уже люди – и много – почти не было свободных мест – и все тоже смотрели на распятие, шептались: много туристов, много молодых – в джинсах, куртках разноцветных, широких пальто из секонд-хэндов, опоздавшие на вчерашнюю пресс-конференцию журналисты; заиграл орган – ничего особенного – обычные рядовые гимны – никакой Metallica; все встали; служил отец Валери, которого Дэмьен еще не видел – пожилой невысокий мужчина; с мощным неожиданно голосом, глубоким, поставленным, – а, он же руководитель хора, вспомнил Дэмьен – и, видно, он сам пел в хоре всю жизнь, красивый голос – темно-коричневый – подумал Дэмьен – горький шоколад, твид на осенний костюм, – его было слышно в каждом уголке; он поблагодарил всех, кто пришел в этот будний день на утреннюю мессу; и семью скульптора – Эрди-Валенсио – из латиноамериканского сериала фамилия, подумал Дэмьен – старые аристократы, сын которых влюбился в горничную, а она их родная дочь на самом деле, они ее маленькой потеряли в пожаре, когда отдыхали на островах, загорелась гостиница, они думали, она погибла, но ее спас управляющий гостиницы, гостиница сгорела, но он переехал в столицу, открыл агентство по уборке частных домов, и вот теперь она работает у них горничной, а их сын – приемный – они его потом секретно усыновили – из семьи со страшным прошлым, отец убил мать в приступе пьяной ярости – они увидели репортаж по телевизору, мальчик стоял и плакал, и никто ему даже пледа не дал на плечи, и они поехали и забрали его из приюта – что-то такое запутанное – за такой дар Собору – отец Валери сделал паузу и посмотрел наверх, и люди тоже – еще раз – а потом вернулся к проповеди – к теме «Внимание к близким» – проповедь у него была небольшая, хорошая, о каком-то конкретном случае из его священнического опыта – однажды к нему пришел мальчик и сказал, что его родители жестоко с ним обращаются, бьют, лишают еды за любой проступок, а им может оказаться что угодно – сегодня одно, завтра другое; отец Валери решил узнать, что же из рассказа мальчика правда, а что нет – познакомился с семьей, семья эмигрантов, католики, но здесь они не ходили в церковь, в Асвиле, не было времени найти приход, они открыли кафе, дело своей жизни, и работали почти круглые сутки – у них была булочная в хорошем районе, рядом со школой, и дети, идя рано утром в школу, скупали всю выпечку по дороге, так что всю ночь на ногах – тесто, печи; отцу Валери показалось, что о жестоком обращении здесь не может быть и речи, скорее, все очень устают и орут друг на друга, и работа – все члены семь должны работать – а мальчик этого не хотел, они не работали так в своей родной стране, там он просто был ребенком – ходил в школу, играл во дворе – а теперь вот – булочная, мука везде, горячее масло; отец Валери пригласил всех в церковь, и вся семья начала ходить; и он, наконец, оказалось, что так и есть, как и думал отец Валери – мальчик отлынивал от работы в булочной, а родители пытались его хоть как-то заставить, им нужны были рабочие руки; отец Валери поговорил с мальчиком, но тот так и не понял – он не хотел этой булочной, не хотел переезжать… Родители отправили сына к бабушке и дедушке обратно, на родину, потому что они тоже устали – они не были жестокими, но не нашли другого языка с сыном – «он открыл им их темные стороны» – сказал отец Валери, и Дэмьен улыбнулся – хороший был рассказ – и отец Валери был хорошим человеком, команда Собора – эксцентричный красивый настоятель, монах-секретарь-киллер, два викария – пожилой композитор и медбрат с даром утешения людей, и теперь он – библиотекарь-душка – можно сериал снимать; и опять напомнил ему Тео – у Тео в доме родителей была булочная, и вся их квартира пахла яблоками с корицей, и этот запах будто бы въелся в кожу, волосы Тео, в одежду, он бессознательно туалетную воду выбирал с запахом печеных яблок, корицей, мускатным орехом, ванилью…

– Здравствуйте, я Дэмьен Оуэн, ваш библиотекарь, мне для книг и бумаг нужны коробки, много коробок, и отец Дэмьен обещал, что Вы мне дадите приходскую «Визу», и я с ней поеду в «Икею».

– Да, карта у меня, потому что все остальные растратчики, а я жмот, – улыбнулся отец Валери; он был седой, с черными бровями, впалыми щеками, носом с горбинкой – испанское такое лицо, с картин Веласкеса – узкое, живое, романтичное – очень красивыми руками, пресловутыми музыкальными пальцами, сильными, как старые деревья, каждая косточка, каждая мышца – будто идеальный механизм, красивый мощный самолет, – сейчас придут отец Амеди и Маттиас, сменят меня, и можем вместе съездить, я буду удерживать вас от ненужных трат.

– Договорились.

Они купили миллион вещей – несмотря на «это нам не нужно, и это… тоже… нет, всё-таки нужно… детям же куда-то надо карандаши складывать…» – и машину – у прихода был старенький «лэнд-круизер» свой, черный, и линкольн винтажный, лакированный, представительный, им управлял шофер, молодой веселый растатуированный парень, в темно-синей форме, шоферской фуражке, Эмиль Леон, протеже Маттиаса, бывший уголовник – взломщик, он смотрел за машинами, помогал с ремонтом по Собору, но они с отцом Валери решили взять «круизер», отец Валери хорошо, в общем, сам водил, – «ну, смотрите сами, – сказал Эмиль – всё в порядке, бак полный, багажник пустой» – забили доверху – и багажник, и заднее сиденье – и когда приехали, зашли в Собор со двора – вот здесь уже закрытые ворота, кодовый замок – загруженные выше головы – куда идти, Маттиас? – Маттиас взял часть у Дэмьена и сказал:

– Тебя там мадемуазель Кристен уже ждет.

– Во блин… А я весь мокрый…

– Нормальный. Мужчина в разгар работы. Очень сексуально. Возьми еще молоток для значительности.

Она сидела на первой от алтаря лавке, с краю, в черной фетровой шляпке, маленькой, круглой, в таких девочки-школьницы бегают, английская, хипстерская, в кружевных черных перчатках, синей рубашке, приталенном черном жакете бархатном, и в клетчатых брюках – как обещала; клетчатых туфлях «мэри джейн» на невысоком каблуке – вся клетка синяя, с черным, зеленым; не накрашенная; и смотрела на распятие – «Мадемуазель Кристен?» – он покраснел – такая она была привлекательная немолодая леди, совсем девчонка, если б не лицо – она перевела взгляд на него, улыбнулась, сняла перчатку и протянула руку.

– Месье Оуэн… очень приятно. А я смотрю на хрустального Иисуса – прочитала вчера в газете – в Асвиле очень хорошая ежедневная газета, молодежь грузит рассылку на айподы, а мы все еще читаем ее по утрам, за завтраком, и по вечерам, за ужином, – и вот вчера был спецвыпуск к обеду – мне кажется, такое только во время войны последний раз было, я не лично помню, я не такая старая, не подумайте, я в архивах видела – когда немцы вошли в Париж… Очень красивая вещь. Думаю, что все ювелиры в городе срочно заказывают партии горного хрусталя и делают в промышленных масштабах копии на девчачьи шеи… Я по привычке принесла книгу – подождать, почитать, новую Джоан Харрис – но оно такое красивое, что я сидела и смотрела на него, кажется, я была под гипнозом – жаль, что никто рядом мне не сказал: «ты не будешь теперь есть после шести и выучишь итальянский»… О, Вы купили коробок. Я пришла помогать – абсолютно серьезно, не знакомиться. Командуйте.

– Ну… нужно взять коробки, отнести их наверх… – хорошая идея – использовать хрустальное распятие для массового погружения паствы в гипноз – идите и больше не грешите…

На помощь Маттиас еще вызвал нескольких подростков-прихожан; они пришли после школы, побросали портфели, рюкзаки в детском классе, оказалось, все знают мадемуазель Кристен – «что ты читаешь сейчас, Анри?» «исторические романы про Французскую революцию, нам в школе задали один, но я нашел много, не смог выбрать – читаю все подряд»; и работа пошла – документы, письма, дневники в одни коробки, открытки, картинки, рисунки – в другие, каталоги, журналы – в третьи, книги в четвертые; в итоге все сидели на полу, сортировали, зачитывали друг другу интересное, а мадемуазель Кристен всё записывала – по дороге они заехали еще в огромный канцелярский, за карандашами, ручками, бумагой для принтера, и Дэмьен купил несколько амбарных тетрадей; Дэмьен сразу объявил, что все открытки с Собором – ему – «Вы коллекционируете? надо посмотреть дома, у меня довольно много открыток с Собором за разные годы – если хотите, подарю; а Вы взамен угостите меня ужином» – сказала мадемуазель Кристен, Дэмьен покраснел – «хочу» – «договорились»; разрешил одному мальчику взять несколько старых марок с машинами – наконец, из комнат все вынесли; коробки стояли везде – в классах не хватило место, коридор занимать было нельзя, чтобы прошли рабочие, чтобы мебель вытаскивать, поэтому пожертвовали еще и музыкальном классом – там стояли рояль и виолончель, и несколько стульев, на окнах – красивые белые занавески с нотами, стены не оклеены обоями и не отштукатурены, но заклеены, завешаны нотами, афишами о выступлении хора Собора, портретами разных композиторов, фотографиями хора так, что стен было не видно вообще.

– Что теперь? – спросила мадемуазель Кристен; Дэмьен смотрел на пустые комнаты, полные мебели. – Вам обязательно нужен читальный зал… уютный такой… чтобы чай пить, организовать клуб читателей – могу подарить идею нашего – Анри в нем состоит как раз: рассказать о прочитанной на этой неделе или в этом месяце – кто как читает – не надо ни на кого давить – книге за минуту, не упоминая сюжета, чтобы всем захотелось ее прочитать – победитель получает денежный приз – у нас неплохие жертвователи в лице обычных посетителей библиотеки, я ставлю банку «Для читального клуба», а поскольку в нем много подростков, всем не жалко – в количестве нужной ему суммы на желанную книгу, которую он присмотрел в книжном магазине – а книжные меня знают и делают нам скидки, так что все счастливы.

– Я тоже подумал о читальном зале…

– Всю эту мебель нужно оставить, или часть можно выбросить?

– Я уже половину вчера выбросил… Осталось только хорошее. Правда. Там подкрасить, там обить… я люблю «Икею», конечно, но для книжного или библиотеки предпочту эти вещи – они все с историей, все разные… живые… не знаю, – он сел в одно из кресел, в стиле арт нуво, мягкое, с порванной только по краю обивкой, синей в золотистые пчелки, пузатые ножки, огромная изогнутая спинка, будто автор так и не придумал, хочет он сделать кресло или цветок. – С этим креслом можно разговаривать; оно само может книги писать… Ну, как? – развел руками из кресла. – Какое выбрать под самое главное кресло – кресло библиотекаря? Моей попе нравится это… простите…

Она улыбнулась на его улыбку – сначала он очень стеснялся её – а потом расслабился, осмелел, стал острить – красивый такой мальчик этот Дэмьен Оуэн, она не ожидала, что он будет так хорош вживую, фото она уже видела – не могла понять, как Бог может быть таким щедрым – дать всё сразу: красоту, ум, молодость и признание и смысл жизни… Она сказала это вслух – отцу Валери – он часто приходил в библиотеку, он любил всё подряд – космические оперы, старые английские детективы, детские книги про школьные приключения – они дружили с детства – жили по соседству; он стал священником, она так и не вышла замуж – вырастила дочку одна; напилась на одной студенческой вечеринке до потери сознания, она тогда была ого-го какая, гуляла напропалую, коллекционировала ретро-платья, проснулась в куче народа на кровати и поняла, что ее кто-то изнасиловал спящую, а через несколько недель поняла, что беременна, но аборт делать не стала – дико это как-то, страшно, пусть будет что будет – и когда Эмма спросила ее как-то в детском саду еще обиженно, почему у нее нет папы и кто он, кто ее папа, почему он не с ними, она действительно не знала, что сказать, а врать про летчиков – как-то низко; она сказала, что прекрасный незнакомец в плаще и маске подарил ей Эмму однажды ночью на балу как огромную ценность, ценнее всех корон и карет на свете, и теперь она за Эммой смотрит во все глаза, охраняет ее от опасности – от людей, которые ищут Эмму по всему свету, потерянную принцессу – да уж, про летчика вышло бы правдивее, но Эмму эта история больше чем удовлетворила, и уже взрослой Эмма вдруг напомнила ей про принцессу – мама, знаешь, а я до сих пор верю, что я принцесса, мне это очень помогает в жизни…

– Как можно быть таким – сразу – написать умнейшую тончайшую книгу о Христе в девятнадцать лет и быть красивым кареглазым мальчиком в клетчатом твидовом пиджаке от Prada на развороте журнала, давать интервью – но при этом жизнь твоя посвящена церкви – так рано… Тебе не обидно – всю жизнь людям, в этом Асвиле, где католиков терпеть не могут, в убогой часовне, – и тут приходят эти молодые ребята, в три недели открывают Собор, и теперь мне нужно помочь разгрести библиотеку этому мальчику… Боже мой, девятнадцать лет… что я делала в девятнадцать лет? у меня вообще ничего не было в голове, кроме любовных романов, я ездила на велосипеде, развозила книги старикам – если состаришься, имей в виду – у нас есть такая услуга – старики по телефону нам заказывают книги почитать, и мы забираем прочитанные и привозим новые, сейчас этим Анри занимается, ему четырнадцать, – но это если ты совсем из дома выходить не можешь, – и писала свой роман, который до сих пор не закончила.

Отец Валери посмотрел на фото и пожал плечами.

– Я думал, ты романтик… Это же всё очень романтично. Ты должна ценить.

– Я завидую.

– Сделай его героем своего романа.

– Я пишу любовный роман, ты забыл. А у них нет любви.

– Роман о любви к Богу – что может быть романтичнее?

И вот она смотрит на него, сидящего ногу за ногу в подранном чьей-то кошкой кресле арт нуво, Дориан Грей, он улыбается – будто утренний свет заливает город, первые булочные открывают окошки, школьники бегут на занятия, покупают слойки с яблочным повидлом, – солнце и слойки – ради чего стоит жить – и все ее годы встают между ними как препятствия в сказке – озеро из зеркала, лес из гребня, горы из кольца, трое из ларца – и она готова их пройти, преодолеть – но ему девятнадцать, а ей пятьдесят девять – это несправедливо, Боже – встретить в пятьдесят девять свой идеал – а ему девятнадцать – вот из-за таких вещей я не верю в Тебя…

– Месье Оуэн? – в открытую дверь постучали; они вздрогнули – так легко поверить, что кроме вас, в мире никого нет; вас и старой мебели, никто не увидит, не узнает; молодой человек в форме – черная гимнастерка, черные галифе, высокие лакированные сапоги, черная шоферская фуражка – как у Леона – будто этот парень одолжил Леону свою старую, черные лаковые перчатки – Дэмьен обернулся, встал – мадемуазель Кристен вздохнула – ушел от нее; шофер снял фуражку – и такой странный он, этот человек, будто герой готического мюзикла – молодое белое лицо, фарфоровое, без единой кровинки, черные глаза, черные брови тонкие вразлет, черные волосы – оживший Валентино; в комнате сразу стало холодно, будто он принес с собой плохие вести или зиму. – Вам письмо.

Дэмьен взял конверт – белый, узкий, и мадемуазель Кристен хотелось выхватить его с криком – будто в нем была чума, проклятье, шантаж – но там было приглашение – на красной плотной бумаге – Дэмьен прочитал, покраснел – или отблеск от бумаги.

– Что передать?

– Ну… да…

Шофер надел фуражку. Но Дэмьен задержал его.

– Здесь нет адреса…

– Я заеду за Вами к месье Декампу.

– Хорошо.

Шофер поклонился и вышел; Дэмьен повернулся к мадемуазель Кристен растерянный.

– Я… знаю его… точно… я видел его где-то…

– Сложное лицо, необычное, – согласилась мадемуазель Кристен. – В кино, на фото или в жизни? Вам… нужно идти? – она показала на письмо.

– Да… но потом… вечером… Так странно… – видимо, мысль об этом шофере заняла внезапно весь его ум; он стоял молча, напряженно, секунд десять, потом вдруг улыбнулся и расслабился.

– Ой, как мы здесь долго. Уже темнеет.

– Да, я уже собиралась домой. Вы даже не вспомнили о еде за работой – я умираю от голода, и ребята все тоже, я уверена, от Вас так быстро сбегут все помощники.

– О, это ужасно… это правда… Вчера мне показали кафе Тернера. У меня есть время и деньги всех туда сводить.

– Хорошее место. А загадочным незнакомцем займетесь вечером… Он заедет за Вами – он же сказал – вот всё и выспросите. Если он бывшая звезда рок-н-ролла, думаю, не будет долго отпираться. Они любят вспоминать.

– Вы прямо Шерлок Холмс.

– Я Ирэн Адлер.

– О…

В кафе Тернера в этот раз было совсем немного народа – время обеда действительно давно прошло; но бульон еще остался – как раз на одну большую порцию; ему выдали коричневый картонный стакан с черной крышкой; маленький пакет картошки фри и латте с корицей – больше ему ничего не хотелось; загадка шофера на самом деле терзала его; мадемуазель Кристен взяла себе сэндвич с пармезаном, сливками, грибами и салатом – с лимонным соусом, и тоже латте; мальчишки – денег на их сэндвичи ему всё-таки выдал отец Амеди под шумок по секрету, когда они галдящей толпой вывалились в неф – набрали себе разного и кока-колы. Они сели за столик в кафе – на красный диван; и стали придумывать, как расставить мебель; мальчишки тоже фантазировали; хороший был день.

Отец Дэмьен был в сакристии – с Маттиасом они что-то считали по амбарным книгам, подняли на него глаза – один в белом, другой в черном – он принес им огромный пакет фри, соус и кофе – он не знал еще, кто какой любит, заказал по американо – молоко наверняка есть в ящике стола.

– О, ничего себе… супер. Ура библиотекарям. Помнят о пище духовной и материальной.

– Налетайте. Отец Дэмьен, можно на секунду? – они отошли, Маттиас демонстративно ушел в книгу по уши. – Твоя мама пригласила меня на ужин. Что делать?

– Иди. У нее лучший повар в Асвиле.

– Да я же не… это же странно.

– А чего ты от меня ждешь? Ты сам можешь решить, идти тебе или не идти. Ты же уже большой.

– Чего она от меня ждет?

– Расскажи ей последнюю книгу, которую прочитал…

– То есть она меня не съест?

– В первый раз нет, а на втором ужине – может быть. На второй не соглашайся.

– Окей.

– Форма одежды вечерняя… опять смокинг… это после дня в библиотеке, трех часов сна, пробежки в шесть утра…

– Можешь заснуть… тебя отнесут в мою старую комнату, возьмешь оттуда мой глобус Луны, когда будешь уходить, мне его Флавия подарила на десять лет, и я очень по нему скучаю – он еще с лампой внутри, можно включить – и еще крутящийся режим – чудесная вещь.

Но Дэмьен продержался, не заснул, пришел, попил еще чаю с отцом Декампом, Клавелл опять сделал горячие бутерброды – с сыром, творогом и зеленью; Дэмьен спросил про шофера. Сначала лицо у отца Декампа стало непроницаемым – будто квартира, в которой кто-то притворяется, что никого дома нет – хотя только что свет горел, и играло радио.

– Он же не беглый преступник, он в беде, мы должны что-то сделать.

– Ну, пока он шофер у моей мамы. Его привел Маттиас. Он занимается бродягами, людьми в беде – в том числе и оказавшимися в больнице; он попал в автокатастрофу в Рождество – автомобиль сбил кого-то и упал с моста в реку; с ним была девушка… она погибла… и парень на мосту тоже погиб… а он остался жив, потерял память… понимаешь, он совсем ничего не помнит… вдруг мы ошибаемся? Он был в шоферской форме, когда его вытащили из реки, и как водить машину, он помнит прекрасно – маме нужен был шофер, она его взяла. Они отлично ладят, я так понял; представляешь, сюжет – пожилая оперная певица из семьи эротоманов-готов-одержимых своим историческим прошлым протестантов и молчаливый невозмутимый потерявший память шофер с белым лицом и черными глазами… как прошел ужин? про какую книжку ты рассказал?

– Но это же он, – Дэмьен не дал себя увести от темы. – Его семья переживает.

– Уже много лет. Если он был в бегах, не мне его возвращать назад. Я сам ушел из богатой семьи, я знаю, что такое свобода… Может быть, он, наконец, свободен – по-настоящему, не помня ничего. Может, он и хотел всё забыть. Оставь, Дэмьен, мы уже говорили с Маттиасом. Хоть скажи, что было на ужин?

– Кролик в сливках и мидии. И малиновые вафли с малиновым муссом. И держи свой глобус Луны.

– Отдала? Или ты стащил?

– Я сказал, что ты скучаешь по глобусу, она завела в твою комнату – ой, прости, в твою половину дома – и сказала – бери, что хочешь. Что ты еще хочешь? я согласился на второе свидание. Но мы просто будем гулять по парку, – Дэмьен ожидал, что отец Декамп начнет прыгать от восторга и составлять список, но он просто взял глобус и растрогался.

– Я под него засыпал, пока не ушел из дома. И вообще, я люблю луну – полнолуние – луна над Собором – такая связь времен – я думаю про Средние века, когда он строился, когда никому в голову даже не приходило, что Бога нет… как пишет Ле Гофф – когда люди видели лестницу в небеса, и по ней туда-сюда ходили ангелы и святые. Я даже посылаю луне воздушные поцелуи, так она прекрасна в этом космосе, спутник Земли… Маттиас шутит, что единственный мой кумир по-настоящему, после Иисуса – Нил Армстронг. Спасибо, Дэмьен.

– Не за что. Малиновые вафли – а Клавелл умеет такое?

– Ага. Ты пойман, изжарен и почти съеден.

– О, да у тебя там сразу два романа… – голос Тео был вялым, будто он устал очень, или заболевает; наелся мороженого с вареньем, не надел носки на балкон, когда выходил курить. – И кто же твоя избранница в итоге? Мадемуазель библиотекарь или оперная дива?

– У мадам Декамп есть шофер… я почти на сто процентов уверен, что это Кристиан Хеллстром.

– Тот пропавший без вести молодой режиссер?

– Да.

– Странно. А что он там делает?

– Водит машину. Сегодня он вез меня в черном винтажном «майбахе» на ужин с мадам Декамп и обратно, к отцу Декампу.

– Ну, спроси – Вы Кристиан Хеллстром?

– Он ничего не помнит. Он попал в автокатастрофу.

– О, я слышу по твоему голосу, что ты хочешь позвонить его семье и облагодетельствовать всех…

– Ну…

– Не нужно, Дэмьен. Они давно его потеряли, лет десять прошло, мне кажется, его уже официально умершим объявили, а теперь, после автокатастрофы, потеряли совсем. А он… живет же как-то… Водить винтажный «майбах» с оперной дивой и мальчиком-католическим библиотекарем – отличная работа, по-моему… Не забывай, зачем ты там – ты только по ужинам бегаешь и по операм или работаешь? Я тебя не узнаю.

– Мы разобрали всю библиотеку. Все переписали. Завтра будем двигать мебель. Может, приедешь на выходные? Отец Декамп будет читать проповедь.

– Может, и приеду. Давай, любитель старых леди… Колись, какие они?

– Ну, мадемуазель Кристен…

– Не замужем?

– Нет. Но у нее дочь есть, и внучка уже… я так понял из разговора…

– Ну, понятно, тебе они неинтересны, не винтаж… Лосины там, футболки с Энгри Бердс; шляпу выбрать не умеют, и вальс танцевать…

– Мадемуазель Кристен очень красивая, начитанная, вообще, с ней легко, как с тобой… как с Женей… она своя…

– Понятно.

– А мадам Декамп – ну, у нее шофер Кристиан Хеллстром, потерявший память… и у них огромный дом загородный, просто огромный… целое поместье… она сказала, что у нее есть квартира в театре, но она только для нее. Она была в обычном клетчатом платье, коричневом с черным, длинном, с бантом, хотя с украшениями, я смущался своего смокинга, но она сказала, что попросила секретаря отправить стандартное приглашение и забыла, что там есть приписка про вечернюю форму одежды. Я просто снял смокинг и бабочку, и остался в белой рубашке, расстегнул верхние пуговицы, и мы сели за большой стол, длинный такой, с белой скатертью, с приборами, канделябрами, рядом, а потом перешли в гостиную, Кофейную, всю в коричневых, шоколадных, молочных тонах, – она пошутила, что это должна быть моя комната – я вызываю в ней мысль о молочном шоколаде – и пили горячий шоколад у камина. Просто говорили – я думал, о чем с ней говорить – а она рассказывала про Асвиль, про театр, всякие смешные и грустные истории, о последней опере, как они строили этот дом… Она очень изысканная и сложная, но она почему-то добра ко мне. И она ни слова не спросила про отца Декампа. Просто упомянула, что Флавия вроде всё отменила и хочет приехать на свой день рождения. Я вот что думаю – а я куда денусь, когда она приедет, я же живу в ее комнате… Наверное, отец Декамп в курсе.

Тео приехал – была воскресная служба, которую так долго ждал Дэмьен – сияло солнце сквозь витражи, и распятие летело над Собором, будто цеппелин из разноцветного стекла – заиграл орган – и кто-то сел рядом с Дэмьеном – на первую скамью, для служащих Собора – кто-то из девочек-прихожанок-рукодельниц уже даже вышил подушку под ноги для Дэмьена с его именем, Дэмьен надеялся всех отблагодарить открытием библиотеки в следующее воскресенье – они уже расставили мебель и сортировали книги; забивали их в компьютер, сразу делали каталог – «о, нет, с всплывающими обложками» – в комичном ужасе отшатнулся от экрана отец Декамп; запахло яблоками и корицей, будто человек не успел позавтракать и принес слойки с собой.

– Тео! – Дэмьен обернулся и обнял его крепко-крепко, весь этот набор бело-песочно-коричневый на уик-енд, и синие полоски на поло – намек на морскую тему. Тео был в коричневой фетровой шляпе в одной руке, с дорожной сумкой в другой в тон под винтаж, из искусственно потертой кожи, и с большим бумажным пакетом под мышкой – со штуками вкусными, наверное, из столовки Университета; Дэмьен скучал по ним.

– Тссс, – начиналась месса; Дэмьен подвинулся, он сидел с ребятами, выходящими на чтение, мальчиком и девочкой из воскресной школы, подростками – отец Дэмьен был прав – их паства – женщины-цветочницы и молодежь – мальчик был в костюме, галстуке, девочка в красивом платье с белым круглым воротником; они тоже подвинулись, и Тео отлично вместился со своей сумкой; заиграл орган; а вот и Take That «Never Forget», у Тео вытянулось от изумления лицо, Дэмьен улыбнулся; все встали, вышли отец Дэмьен, отец Амеди и Анри – с Анри Немо Дэмьен подружился с подачи мадемуазель Кристен – мальчик много читал, помогал в библиотеке и Соборе, но еще и играл в американский футбол в школьной команде, нравился очень девочкам, увлекался ботаникой – собирал потрясающей красоты гербарии каждый год; и мадемуазель Кристен делала выставку каждого нового гербария, когда тот был готов – весной – на выставке отдельные экземпляры можно было купить; и за ними приезжали из разных городов любители красиво засушенных растений в рамочках; Анри был привлекателен – высокий, широкоплечий, с яркими глазами карими, красивой кожей – золотистой, розовой – цвета принцессы – католиком он тоже захотел стать сам, его семья была протестантской, они тоже были в шоке, но от сына не отказались, сейчас он проходил курс катехизации у отца Амеди; потенциальный брат Розы – подумал про него Дэмьен.

– А Декамп симпатяга, – прошептал Тео – на мессе они всегда разговаривали тихим шепотом, комментировали происходящее; а петь обожали – после Братства, школы Йорика Старка и Грина Гримма – «хор мальчиков-зомби из разрушенного замка» – называл их Йорик; они обожали делать странные музыкальные композиции – Грин импровизировал на черном с золотом мини-органе, а все подпевали, Йорик дирижировал, выделял один голос, уводил другой, и потом – все хором – и кто-нибудь отбивал ритм бубном – получался такой зловещий фон, на который Йорик потом накладывал свой голос – в таком стиле они записали целый альбом «L&M» – «Петроград».

– А как тебе распятие?

– Очень красиво… мне кажется, это символ христианства вообще – из хрусталя, хрупкого, но в такой массе – прочного – даже если упадет, не разобьется, нос отколется, рука… но, в общем – в общем, уцелеет.

– Христос без носа… это, знаешь…

– Но он же в бою его потерял, а не в порочном образе жизни.

– Что ему, с табличкой потом висеть – я потерял нос в бою, ничего такого не подумайте?

– Половина римских статуй стоит без носа…

– Так это ж римляне, они личной жизни не стеснялись. А у Иисуса нет личной жизни.

– Ой, а ты не знал – он был женат и имел кучу детей. Последнее открытие Дэна Брауна. И не забудь еще ораву братьев и сестер.

– Тео…

Однажды Тео не выдержал и нарисовал несколько скетчей про Дэна Брауна – такого условного – школьного учителя литературы, который верит в то, что Иисус был совсем другим, и разыскивает доказательства, и каждый раз попадает впросак, и каждый раз у него новая идея – как ему кажется: «Иисус был женщиной! Иисус был опоссумом!». И все это время Иисус учится у него в классе – кареглазый еврейский мальчик-озорник из бедной семьи, когда учитель вызывает его мать за очередную проделку сына, учитель думает – какая красивая женщина, и забывает про Иисуса, мир снисходит на его душу, а потом всё начинается заново – он просыпается с криком «Эврика!» – такой «Капитан Подштанник» для взрослых…

– Сегодня мы слышали о чуде, которое совершил Господь… и всегда мы говорим – ну, ты же делал чудеса? а для меня тебе жалко чуда? чудо – это то, что невозможно – то, что мы не можем сделать сами – мы не можем кого-то вытащить из-под обломков, не можем кому-то дать новые легкие, не можем найти эти ужасные ключи третий день – и нам нужна помощь Бога. И если Бог не поможет, он будет нами проклят, позабыт, позаброшен – потому что он нужен нам как Дамблдор – как великий мудрец-волшебник… старик с белой бородой, который все может, а если не может, то хотя бы объяснит великий экзистенциальный смысл происходящего. Конечно, мы можем впасть в другую крайность и решить, что мы не достойны чудес – мы погрязли в грехе – а что поделаешь, как тут обрести и сохранить Бога – телевизор, компьютер, телефон, машина, магазин, дела по дому, работа, – где тут Бог, во всей этой суете – Бог это свет, а нести свет, хранить свет – это как найти время книгу почитать – большая роскошь – так проводить время – в молитве, утешении, чтении; «вы знаете, мне вот некогда в Бога верить». Мы ничего не должны Богу, и Бог ничего не должен нам – вот наш рабочий контракт. Трудно верить в Бога, когда погибают дети – почему Он ничего не делает, говорят мне люди – как Он может такое допускать – когда я уточняю, о чем они конкретно, выясняется, что «это» – впечатляющие кадры по телевизору – о войне, о голоде, о детских смертях, о наводнениях, пожарах, каких-то катастрофах, настолько безжалостных, что наш привыкший мыслить мифический мозг только руку Бога здесь и видит – но нас с детства учили, что наш Бог хороший, древнему фатализму мы не обучены – тому, что боги безжалостны. Что сказать матери, потерявшей ребенка? Как Бог такое допускает? Изнасилования, растления, побои, убийства? Куда смотрит Бог? Я хотел бы задать ему пару конкретных таких вопросов, поговорить с ним, с этим стариком – говорят рок-звезды на вопрос «Эсквайра» о Боге, – отец Декамп наклонился вперед с кафедры, сделав паузу, чтобы люди вспомнили все свои гневные кухонные реплики против Бога – люди на скамейках, в проходах, у стен молчали – Собор был переполнен. Распятие мерцало у отца Декампа над головой, пуская отблески, солнечные зайчики по стенам старого Собора – Дэмьен опять подумал о море, вторгшемся в Собор – святой Каролюс бежит по воде – когда вот так много солнца – искорками, звездами – распятие слегка покачивалось, будто от дыхания множества людей – как же хорошо Декамп говорил – высоким ясным звонким по-детски голосом, дрожащим от волнения, гнева, и такой живой казалась речь, такой настоящей, не надменной, не заученной, – и при этом он рассчитывал паузы, подъем голоса, вдохи-выдохи – театральное образование семейное. – Что вы можете сделать для укрепления мира во всем мире? Идите домой и любите свою семью. Это сказала мать Тереза. И то же я скажу матери, потерявшей ребенка, как уже говорил – не абстрактной, а настоящей – у вас еще есть дети? Так любите их, смотрите на них, как на чудо – которое дал Вам Господь как чудо, а не как само собой разумеющееся – и берегите их, говорите, что любите, и что рады быть с ними знакомы – потому что Бог может забрать то, что ты не ценишь, может забрать, потому что считает, что этому ребенку будет лучше с Ним – потому что ты плохая мать, трусливая, ленивая, злая, неряшливая, жадная – а каждый ребенок для него – сокровище – потому что каждый день испытание – каждый день мы играем – черными или белыми. А что делаем мы? Мы считаем, что Бог забирает – а что Он дает, не видим. Разве Бог дает оружие детям и взрослым? Разве Он нажимает на спуск? Где взрослые, детям которых дали оружие? Где взрослые, которые знают, что где-то люди умирают от голода – и не готовы изменить ситуацию – ну, ведь это всё экономический романтизм – честное производство в тех краях – но денег мы туда можем привезти, и волонтеров отправить – мы же много всего делаем, а вот ты, Господь, ничего – как всегда… А разве это – не Бог – возможность помочь? Дети погибли под завалом – а где был взрослый-инструктор, кто не проверил погоду? Бог смотрит на нас, и Дьявол смотрит на нас – и каждый раз мы выбираем, как себя вести, о чем кричать, кого обвинять. Голос Бога такой тихий – он самый тихий в этом мире – его почти не слышно, когда нужно выбрать; Бог никогда не орет на нас. После Второй Мировой можно вообще не верить в Бога – и это нормально – считать, что рассчитывать можно только на себя – на моральный закон внутри себя и звездное небо над головой в утешение – могу я это сделать или нет? Бог – это моральный закон внутри нас – не более – и чем глубже мы это осознаем, и не будем верить в чудеса – тем лучше будет наша жизнь – чудеса – как подарки для детей в Рождество – наших рук дело – во имя Его. Совершите чудо для Бога – сделайте ему подарок – будьте хорошим человеком, честным, правдивым – будьте добры, работайте как нужно, не в полсилы, не рискуйте ничьей жизнью, репутацией, не обижайте младших и животных, говорите близким, что любите их – а вдруг завтра они уйдут от вас – совершайте каждый день чудеса во имя Его; и однажды мы проснемся в мире, достойном Его; Он тоже заслужил чудес, подарков, нашей любви – он отдал за вас жизнь, куда уж больше – за кого вы бы отдали свою жизнь – вот подумайте – он так же отдал за вас, вы ему также дороги, как ваш ребенок, ваш любимый человек, до самого донышка сердца, до последней капли крови – а вы требуете от него ключей…

Такая наивная была эта проповедь – Дэмьен ожидал культурологических смысловых языковых игр, но такая вот была проповедь, как простое ситцевое платье в цветочек с кружевом по подолу и воротнику – вечная классика – она разочаровала Дэмьена, который не искал веры и оправдания Богу, но очень тронула детей, сидящих рядом – и кто-то вздохнул сзади, всхлипнул, – и Тео. Он смотрел в потолок, моргая – чтобы слезы назад закатились; он так во время кино делал душещипательного; когда рядом было много незнакомых людей; на очередной гимн он пришел в себя и тихо спросил:

– Это что, Westlife «I’ll see you again»?

– Не знаю так творчество Westlife, как ты…

– Знаешь.

– Да, это Westlife.

– А до этого были Take That.

– Вроде того.

– Ну, хоть не «Uptown Girl». Что здесь творится?

– Это отец Декамп так веселится, сам пишет партитуры для воскресных месс. Вчера он заявил, что песни бойз-бэндов, если слово «baby» заменить на слово «God», – идеальные гимны для воскресной мессы.

– С ума сойти… А что еще?

– А еще мы иногда сидим в Соборе, вот на этой скамейке и курим, и смотрим на распятие. Отец Декамп не любит распятия и мечтает, как расколотит это здешней битой…

– Курите?

– Да. Маттиас говорит, что Собору уже вообще ничего не страшно – в нем и убивали, и насиловали, и гадили, так что уж курить в нем точно можно по ночам.

– А на крыше сидите?

– И на крыше сидим…

– Дэмьен… ты же не вернешься… тут так интересно…

– Сейчас да, а потом я буду писать книгу. И мне будет всё равно – ты же знаешь. Я буду просто сидеть, пить чай литрами и писать и ничего не буду разрешать себе.

– Знаю, – когда Дэмьен писал последнюю книгу – про святых, он месяц не выходил из комнаты – жить студентам в общежитии можно было круглый год до окончания учебы – и, чтобы не мешать учебе, Дэмьен писал летом – он натыкался на предметы, когда ходил по комнате в пижаме, потому что тело атрофировалось за компьютером, кроме работы он только ел и спал. Однажды ему пришлось выбраться в Нотернборо за чем-то, по какому-то делу, и он повторял всё время: «Я с ума сошел, Тео, я вообще ни о чем, кроме книги, думать не могу, она поглотила мой разум – мне нужно побыстрее ее дописать; а то я уже не человек; пусть еще какая-нибудь сволочь скажет, что умственный труд – это фигня; физический намного проще – сделал и пошел – пусть устал – а умственный никогда не заканчивается – я всё время вижу строки, которые просто совершенство, и не успеваю их записать» – Тео не знал никого, кто был бы способен из его сверстников на такую титаническую работу – свести это всё в своем мозгу и вытащить наружу – и никаких «ну, потом как-нибудь напишу, а сейчас…».

– Маттиас – это тот рыжий парень в белом? Подружились?

– Вроде да. Он всё время занят – занимается благотворительностью, такой фантастической, как Дилан экзорцизмом – где был, что делал – не дай Бог узнать, спать не будешь.

На причастии – Тео как-то придумал шутку про облатки, и все ее в Братстве нежно любили – «чипсы made in Heaven» – опять играли Take That – «The Flood»; а в конце мессы, на выход – Backstreet Boys «Incomplete»; когда сакристия опустела от просителей, воскресная школа ушла на занятия, Дэмьен познакомил Тео с отцом Декампом, отцом Амеди и Маттиасом. Отец Декамп протянул руку с кольцами – «супер, ты сегодня с нами, с ночевкой? ну, хоть на последнем поезде? Клавелл нам закатит ужин, он обожает гостей», Тео пожал, а потом протянул бумажный пакет.

– Это Вам, отец Дэмьен.

Отец Декамп легко раскрыл пакет – Тео в своих лучших традициях упаковал его «удобно», суровая нитка, дизайнерский бант, вздохнул.

– Что там, что там? – отец Декамп снял бумагу – это была роза в глиняном горшке – ярко-розовая, с красной серединкой, не красной, а цвета фуксии – такая женственная и пугающая роза – капелька крови, нарочито театральной – среди белого – пахла она очень нежно, свежо, как после дождя – брусникой, а не розой будто бы.

– Вы же брат Розы, а у Вас нет моей розы… Теперь есть. Это новый сорт, я его еще никак не назвал – он от «Каролюса» и простой розовой розы.

Все молчали. Отец Амеди и Маттиас улыбались, а Дэмьен переживал, что отцу Декампу не понравится – у него было испуганное лицо – еще одна привязанность, ответственность, а его силы тают с каждым днем, как у Фродо, несущего кольцо в Мордор.

– Спасибо, Тео… Я… – Дэмьен понял, что отец Дэмьен хотел сказать – «я не умею за ней ухаживать» – но Бог послал розе Большого принца – Клавелла. – Она волшебная просто. Такая красивая девочка.

– Это всего лишь символ. Вам не нужно жениться на ней. Она будет просто стоять и ждать Вас… а если получится так, что погибнет… ну, всегда можно купить себе новую. Или попросить меня прислать. Я нахожу сорта «для парней» – забывчивых и не склонных к сантиментам. Хотя ей особо ничего не нужно, кроме воды и света и слов по утрам: «ты такая красивая».

– Идеальная девочка.

– И не говорите. Ну, – Тео повернулся к Дэмьену, – показывай свою библиотеку.

После экскурсии по Собору – «нравится? нравится?» – «да, с ума сойти, ты видел там надпись на латыни «я любил Тебя больше звезд – и с тем умираю, ибо не встретил Тебя на этом свете, вдруг Ты в иных мирах» – ничего себе, вера в иные миры – можно я сфотографирую? а это – «Любовь наша – всего лишь тень на стене с ликом Господа» – это же цитата из HIM… сколько здесь историй…» – с выходом на крышу – «только осторожно, в Соборе полно народу, а это наш секрет» – они пошли к отцу Декампу – кафе Тернеров по воскресеньям было закрыто, отец Амеди остался в Соборе за старшего; Клавелл наготовил быстро горячих бутербродов и вафель, завис над розой в немом восторге, потом потащил Тео в свою комнату, показывать бонсаи – Дэмьен там еще ни разу не был и бонсаев не видел; потом Маттиас убежал по своим загадочным делам; а потом Тео и Дэмьен гуляли по Асвилю, скупали все понравившиеся открытки – «эй, оставь немного, что я буду тебе посылать», пили кофе из уличных ларьков – с корицей, шоколадом, потом поехали на конюшню отца Декампа – он позвонил и нашел их на одной из площадей, забрал в «лэнд-круизер» – «Клавелл решил устроить пикник на открытом воздухе в конюшне, пока хорошая погода»; конюшня мало походила на конюшню – деревянный дом, сено на полу, на стенах – дорогая упряжь и цитаты из Франсуа Вийона в позолоченных рамах вместо картин очень красивым шрифтом: «Из рая я уйду, в аду побуду. Отчаянье мне веру придает. Я всеми принят, изгнан отовсюду» – моя любимая, сказал отец Декамп, мой отец обожает Вийона, это он заказал все эти работы, это наша с ним конюшня, на двоих; всё зеленое, красное, бархатное, банкетки, стеклянная душевая, фонтанчики для питья, мешок яблок в углу – осенних, ярких, крепких, желтых, красных – Дэмьен сразу вытащил и стал есть одно – «это же не только лошадям, людям тоже можно?»; конюхом была красивая темноволосая девушка, она вывела отцу Декампу тонкую нервную темно-гнедую лошадь – её звали Пола Негри – и еще была гнедая, светлая, рыжая, Ава Гарднер; отец Декамп дома переоделся – в толстый темно-зеленый, почти черный свитер с вельветовыми коричневыми заплатками на локтях, облегающие черные вельветовые штаны, высокие сапоги; «Тео, Дэмьен, кто со мной – Ава очень спокойная лошадь; там есть одежда – чистая, про запас – всякие свитера, пиджаки, брюки… Лина, оседлай» – Тео в легкую залез, в чем был, на Аву, сделал круг, вернулся, слез, Дэмьен закатил глаза и тоже залез на лошадь; Ава стояла и ждала, что этот мальчик сделает – Дэмьен ей дал кусок своего яблока, и они стояли посреди манежа и ели яблоки, и их обоих это устраивало; потом Лина сжалилась над Дэмьеном, взяла Аву под уздцы и вывела наружу – возле конюшни было большое утоптанное поле, площадка с барьерами, открытый манеж, огороженный невысоким плетеным забором, а дальше – огромный парк, с озерами; «хотите в парк или по манежу походите?» – Дэмьен решил, что парк – это слишком – и она завела их в манеж – и они ходили с Авой по кругу, смотрели на деревья, разговаривали с Тео – тот свесился через забор, и тоже ел яблоко, и давал откусить Аве, когда она проходила мимо него – дисциплинированная, не остановилась – яблоко или ничего; и тут из парка вернулся, весь в мыле, отец Декамп: «Вы что там делаете? Ходите просто? Давай, Дэмьен, хотя бы рысцой» – Ава услышала стук копыт Полы и вскинулась, и Дэмьен, не ожидавший подвоха, упал.

Ему казалось, что из него вылетел скелет.

– О, Боже, Дэмьен, – отец Декамп перемахнул через забор на Поле Негри и спрыгнул, и смотрел на него. – Сколько видишь пальцев?

– Ричи тебя убьет. Он всем запрещал бить Дэмьена в спарринге, чтобы мозги не повредить ему ненароком, – наклонился Тео, загородив солнце.

Дэмьен же ничего не слышал – он трогал языком зубы – целы; всё вокруг кружилось, он будто бы погружался в какую-то набитую колокольчиками перину, всё глубже и глубже, а потом его окатило водой – и он сел со стоном – Лина держала в руках бутылку с водой.

– Я… я в порядке… просто упал…

Отец Дэмьен ощупал его осторожно – но ничего не сломалось – просто сильно ударился о землю; «Боже… я бы себе никогда не простил…» – «Это я такой лузер, прости, опозорился перед тобой» «Ну, ты же предупреждал, что не любишь кататься» «Надо было уточнить еще, что и не совсем умею» – и Дэмьена довели до полосатого красно-желтого пледа, на котором Клавелл уже разложил из корзины кучу домашних сэндвичей, домашний печеночный паштет с маслом и белыми грибами, язык с ореховым соусом, бекон, красные и желтые помидоры черри, бумажные пакеты с картофелем фри, креветки, тоже в пакетах, в кляре, а на десерт – домашние пирожные с взбитыми сливками и печеные яблоки; полосатые салфетки в тон, яблочный сидр, коньяк, желтые стаканы, красные тарелки, красные и желтые приборы – чудесный был пикник, не считая падения, и того, что отец Декамп напился – он всё время спрашивал, точно ли в порядке Дэмьен; «слушай, похоже, он пьян» – отец Декамп лег на траву и смотрел в небо, а потом заснул; «ну, у него чувство вины, он же тебя чуть не угробил» «сам полез, мог и не лезть… а ты мог бы предупредить… ты же знаешь, что я катаюсь, как лось» – Тео засмеялся – он тоже немало выпил, раскраснелся, глаза зеленые блестят – «как ты там?» «Один? Ничего, справляюсь… а ты волнуешься? За что? Что я девушек начну водить?» – Дэмьен закусил губу – иногда Тео был ужасно бесячим – сентиментальным или циничным не вовремя.

Поезд Тео уходил ровно в полночь; Клавелл погрузил остатки пикника в «лэнд-круизер», и спящего отца Декампа; он был таким хрупким у него на руках, совсем юным; «приезжайте еще, лучше еще раз сесть на лошадь, чтобы не бояться» – сказала Лина, «обязательно» – и все делали вид, что всё в порядке; подумаешь, кто-то пьян и спит, а кто-то упал, как дурак; «на самом деле, всё здорово, Дэмьен, не грусти» – Тео сжал ему руку – они проезжали мимо Собора – темнело – и шпили Собора опять было не видно в облаках – крышу, полную листьев – «Правда, он красивый?» «Он не просто красивый, он будто портал в те самые другие миры – где есть Он – а мы его любим больше звезд – неужели неудачный пикник может пошатнуть твою веру в Собор?» «я… я не знаю… наверное, во мне уже просто собирается книга… и меня всё начинает раздражать… а приезжай через неделю, я открою библиотеку, запишу первого читателя официально, и потом еще через месяц – обязательно – у нас будет световое шоу – молодые эстонские художники, вдохновленные распятием, подготовили шоу проекций на фасаде Собора – фасад же здоровый, представляешь, простынь для проекций такого размера, и в шоу будет прожектор с крестом – его установят на крыше Собора, и ночью он будет светить в небо, призывая Христа – знаешь, как знак Бэтмена над Готэмом, только знак Христа над Асвилем… прожектор очень долго согласовывали с Ватиканом – это же такой скандал будет – но Ватикан решил рискнуть, и прожектор потом оставят насовсем, вместо вывески «Open»» «Христос – новый-старый Бэтмен» «смена культурных парадигм» «йе…». Тео уехал, увозя месячный запас открыток – «можешь не присылать… а потом опять присылай» – «не, я уже привык покупать каждое утро тебе открытку, мне уже сразу редкие штуки новые оставляют» – а потом Дэмьен шел через Асвиль пешком – ему хотелось пройтись – и медленно вкусно размышлял над главой книги о Соборе – о надписях на стенах – как их оформить – с трактовкой или без, просто списком, с приблизительной датой написания и переводом; было холодно, безлюдно, завтра в понедельник, всем рано на работу; в парке, возле дома отца Декампа, на него напали – он остановился прикурить, в затылок уперся ствол пистолета, и тихий ясный молодой голос сказал:

– Стой, где стоишь. Можешь курить. Не дергайся, главное, иначе выстрелю. Ты Дэмьен Оуэн? Библиотекарь из Собора?

– Да.

– Бери телефон и звони отцу Декампу.

– Вряд ли он может ответить.

– Час молитвы?

– Нет… – Дэмьен не знал, врать или нет, в такой ситуации, практика у него была небольшая. Что за день – сначала упал с лошади, теперь вот пистолет у затылка. Оружия он не боялся, его было много в Братстве, их учили стрелять, и это выходило у него куда лучше, чем ездить на лошади – Дэмьен попадал в три банки из пяти; и у него у самого был маленький пистолет с разрешением на ношение, девчачий, для чулка, называл его Ричи, с темной деревянной ручкой, теплой, будто его кто-то держал в руках до него, но он нравился Дэмьену, он был «его», и, конечно, он лежал дома, под рубашками, хотя Ричи всегда говорил носить оружие с собой: «ты мелкий, хорошенький пацан, тебе нужен огромный наган, ты не представляешь, сколько злодеев шарится вокруг».

– Не представляю, – тихо сказал он. – Прости, Ричи.

– Ты что-то сказал, малыш? Давай звони отцу Декампу, – и давление на затылок усилилось.

– Я звоню, но когда я его видел в последний раз, он был пьян.

– Да что ты говоришь, какой секрет – пьющий католический священник… Но ты попробуй.

Дэмьен достал телефон, нашел номер, позвонил. Гудок шел, наконец, телефон взял Клавелл.

– Да, месье Оуэн?

– Клавеллл… срочно нужен отец Декамп.

– Увы… сами понимаете. Он спит.

– Ох, что ж…

– Позвоните Маттиасу. Обычно он решает все проблемы. Вы в беде? Вы не дошли до дома…

– У меня нет номера.

– Я сейчас скину вам смс. И сам позвоню. Главное, стойте, где стоите, и тяните время. Вы в парке?

– Угу…

Клавелл отключился.

– Ничем не смог помочь, извините. Отец Декамп спит.

Пистолет не убирали, размышляя, видимо, что еще можно предпринять.

– Тогда придется взять тебя заложником.

– Как скажете.

– Не боишься? – человек взял Дэмьена за плечо; очень сильные пальцы, орехи давить. – Даже не дрожишь, какой молодец. Машина в конце парка…

– Может быть, Вы скажете, в чем дело, может, оно очень просто решается. Вы что-то из Собора хотите, что-то нам завещали, а вы не согласны? Или отец Декамп Вам должен денег?

– Он должен моего боссу бухгалтера и пару девочек. Но девочки – черт с ним, их на улице полно – а вот бухгалтер убежал с изрядной суммой.

– О… У нас не появлялось нового бухгалтера в штате, если это Вам поможет.

– Его прячут где-то в Соборе, он попросил убежища. И я не могу ничего с этим поделать.

– Понимаю… Собор – это убежище. Но большинство людей не задумалось бы – пришло в Собор с пистолетом…

– Я уже приходил.

– Заблудились и чуть не сошли с ума?

– Нет, мы никого не нашли, там такие пространства, ты, прав, хорошая шутка, а потом вышел брат Маттиас, этот странный парень в белом, и… это всё лишнее. Ты что-то больно разговорчивый. Мне нужен наш бухгалтер. Поедешь со мной и будешь сидеть в подвале, пока мне не отдадут нашего парня.

– Нет, не поедет. А бухгалтер и девочки останутся там, где хотят оставаться, пока сами не решат, что дальше. Они попросили убежища, и мы им дали убежище, – Маттиас был по-прежнему в своем белом облачении, широком, с капюшоном, но откуда он появился – непонятно – призрак-ниндзя, персонаж-мечта из подростковых фильмов – кто-нибудь придет и спасет тебя, и его одного будет бояться целая армия.

Пистолет вдавился в затылок Дэмьена.

– Мне достаточно нажать на курок, и его мозги…

И вдруг пистолет перестал вжиматься в череп, Дэмьен сразу отскочил и обернулся. Человек лежал на земле, лицом в листву, глухо, молчал, он был без сознания, Маттиас скрутил ему руки своим поясом – веревкой из светлого льна с деревянным крестом на длинном конце, пистолет лежал рядом, в траве, Маттиас носком ботинка толкнул его к Дэмьену.

– Дэмьен, возьми, пожалуйста, и носи с собой. Обойму я тебе выдам. Очень распространенная сейчас модель.

– У меня есть пистолет.

– А чего не носишь?

– И чем бы он мне сейчас помог?

– Резко наклонился бы и выстрелил бы ему в ногу.

– Здесь, в парке?

– Он же наставил на тебя пистолет.

– Кто это?

– Десмонд Джи, киллер здешней мафии. Один из бухгалтеров, убежденный католик, и несколько девочек из борделя раскаялись и попросили у нас убежища, они больше не знают, к кому обратиться – полиция требует от них заявлений и судебного иска, протестанты таким не занимаются, а мы… мы занимаемся. Они хотят просто уйти, – Маттиас сел на тело Десмонда – как на табурет – темный клетчатый твидовый костюм, винтажный коричневый плащ, шикарные ботинки, – молодой и красивый, наверное, такой резкой нагловатой красотой, которая так помогает в школе цеплять девчонок и топтать прочих ногами – буквально, – и достал из складок одеяния телефон. – Звоню в полицию. Пусть приедут, полюбуются, заберут. Напишешь же заявление? Теперь у них уже полный комплект нападающих, даже скамейка запасных, и даже тренер, и все из клана Адольфи. Комиссар Локи на нас не нарадуется. Представляешь, посадить всю местную мафию за нападение на служащих Собора – дело Аль Капоне о неуплате налогов прямо-таки нервно курит в стороне на таком фоне.

– То есть не только на меня?

– Отец Декамп удрал от них на Поле Негри. Суперлошадь. Они оба молодцы. Настоящие чемпионы. Оторвались в первые секунды. Даже на «хаммере» так сквозь лес не пропрыгаешь.

– А бухгалтер и девочки? Как они попросили помощи? Разве так можно?

– А почему нет? Процесса никакого нет. Они просто раскаялись и хотят вести обычный образ жизни, ничего героического – у них даже документов нет, чтобы кого-то там разоблачить, сдать, как в кино. Наверное, они могли бы что-то там рассказать, но без документов разве ж это доказательство – речь… Сначала одна из девочек обратилась в полицию, хотела попасть под программу свидетелей, но они ее потеряли один раз, в кафе, ее почти поймал Десмонд, он стрелял в нее прямо на улице, ранил несколько человек, но она убежала, влетела босиком – она выскочила из туфель на каблуках – в Собор прямо в объятия отца Амеди… Собор тогда только ремонтировали, отец Амеди выдал ей каску и дормиториум, а потом пришли еще несколько девчонок и бухгалтер, рано утром – они назвали это «Великий Побег» – он шел с пистолетом, такой смешной, так боялся, но пытался охранять девочек – близкие потихоньку пронесли разные вещи им для уюта – у них теперь даже ковры есть и аквариум у одной из девочек, и целая коллекция торшеров… Они у нас в Соборе уже несколько месяцев живут. Комиссар Локи пытается что-то придумать, чтобы не использовать их как свидетелей и при этом переправить под защитой полиции, а Десмонд сначала не понял, где все прячутся, а теперь вот догадался. Пришел однажды ночью с огромной толпой, давай обыскивать Собор… Дежурили мы с отцом Валери, отец Валери даже расплакался – так нагло они себя вели – переворачивали все картины, иконы, статуи, гобелены срывали, а нам тогда только привезли, и мы развесили коллекцию гобеленов со Страстями Христовыми, с драгоценными камнями, это же хрупкие бесценные вещи – их несколько лет вышивали для нас, и девчонки нам как раз помогали развешивать всё, как раз Великий Пост, такую выставку сделали для прихожан… Я думал, я их убью там же, только за слезы отца Валери, он же такой хороший – и пожилой – человек… Ну… Я попросил их выйти. Как можно вежливее. Больше в Собор они не приходили.

– Ты их всех…

– Нет, это же Собор. Но крови немного было.

– Все знают, что ты…?

– Нет. Отец Валери теперь знает. Я думал, ван Хельсинг предупредил тебя.

– Нет… Но мы знаем, кто он. Ты… тоже… как он?

– Вроде того, я как бы «молодая смена». Надо же кому-то «этим» заниматься. Собору нужна разная помощь.

– Я понимаю. Но не Инквизиции, ни военных орденов официально еще нет.

– Да, так что пока я брат-мартинист, занимаюсь благотворительностью. Я, правда, занимаюсь благотворительностью, у Асвиля богатая темная сторона – свой Твин Пикс – здесь полно наркоманов и проституток, и бедной отчаявшейся молодежи, и опустившихся стариков. Работы невпроворот. Но я помогаю, и я счастлив здесь. Устал?

– Есть немного. Сегодня был Тео, пикник, катание на красном коне, с которого я упал, теперь вот… Мне следует гордиться, что я жив после общения с… Десмондом Джеем? Это вообще настоящее имя? Дэмьен Глютц, Десмонд Джей…

– Джи. Не поверишь, но да. Вообще, Десмонд садист, но джентльмен. Он не убивает без надобности. Как все профессионалы, впрочем. Можешь не убивать – не убивай. Ты упал с лошади, с Авы – она же вроде спокойная… ну, ты держись. Сейчас, полиция приедет, мы сдадим Десмонда в хорошие крепкие руки и пойдем, попьем чаю. В благотворительных столовых уличных, честно – самый вкусный чай, а какие нам булочки отдают нераспроданные – с пеканом, ежевикой, яблоками – фантастика…. кстати, у нас в Соборе через пару недель традиционно устраивается День яблок – такая большая благотворительная ярмарка, где всё на свете, лишь бы яблоки – картины, открытки, пироги, сидр – это лично мой праздник, я его устраиваю со своими всеми подопечными – для бездомных и нуждающихся – уже третий год – мы все обвешиваем красным, желтым и зеленым – миллионы ниток – есть одна проститутка на улице Крыльев, она делает из ниток чудеса – браслеты, ожерелья – такие гирлянды браслетов, и браслет понравившегося цвета можно снять с гирлянды и взять себе за символическую денежку – и под вечер все гирлянды расходятся, хотя утром весь Собор в них, будто в паутине… Ты же приготовишь что-нибудь на День яблок – стихи, например, на продажу, из шляпы, про осень и яблоки? Отец Валери и хор поют весь день, брат Тьерри играет на аккордеоне на улице, он здесь научился, в Асвиле, играть на аккордеоне, играет на всех праздниках – не всегда же орган запускать, старый он у нас… Наша цветочная мафия и брат Жан накрутят осенних букетов. Адель Тернер пришла и сказала, что их кафе тоже будет участвовать – они сделают сэндвичи с яблоками, пармезаном и белым соусом – первый раз они откликнулись, хотя я везде оставляю флаеры на День яблок; я думаю, это Адель их уговорила, из-за тебя… О, вот и полиция. Добрый вечер, комиссар Локи… Тут у нас – не поверите – вместо кресла – сам Десмонд Джи.

Полиция окружила весь парк; люди в форменных лакированных плащах, фуражках, с фонариками – целая армия – они стояли и смотрели на них безлико, молча, окружив периметр – и двигался – шел на них – только молодой человек в узких джинсах, высоких ботинках военных, черном толстом свитере, кожаной черной куртке короткой щеголеватой – мотоциклетный шлем в руках – с зачесанными назад гладкими густыми черными волосами, выбритыми висками, очень бледным длинным лицом, тонкими губами, значительным прямым носом, густыми бровями, огромными синими глазами с пушистыми, как куст сирени, ресницами – лицо было жесткое, замкнутое, будто замерзшее, но из-за этих огромных детских щенячьих ресниц его хотелось рассматривать бесконечно – завораживающий диссонанс. Комиссар приблизился, Дэмьен увидел, что ему лет тридцать вблизи, морщинки у глаз, синяки под глазами, еще один диссонанс – старый-молодой полицейский, как свет упадет; и еще у него не раздражающий нервный тик – он несколько раз подряд моргает, будто ему попало что-то в глаз, потом опять неподвижен, потом опять моргает несколько раз подряд.

– Он на Вас напал, брат Маттиас?

– Нет, на нашего библиотекаря, на новенького, на брата Дэмьена.

Полицейский посмотрел на Дэмьена. Странные глаза, огромные, как у куклы, как у анимешных персонажей, и такие холодные, с минимумом выражения – будто бы это затонированные стекла у машины, а что за ним – кто знает; можно в них прическу поправлять; и опять этот тик.

– Вы тоже монах?

– Нет, я… студент Католического университета, я на практике в Соборе, помогаю разбирать библиотеку, пишу докторскую.

– Докторскую – комиссар Локи выгнул бровь. – Сколько Вам лет?

– Девятнадцать.

– Неплохо. И что же произошло?

– Я шел по парку, ко мне приезжал сегодня друг, я проводил его на поезд, и пошел пешком, хотел погулять, и мне приставили к затылку пистолет… и угрожали… наверное… он был очень вежлив, ничего такого, кроме пистолета в затылок, мне не сделали больно, не оскорбляли, он хотел меня забрать с собой, но тут появился брат Маттиас…

– Брат Маттиас… – повторил комиссар Локи и перевел взгляд на Маттиаса, и неожиданно улыбнулся одной стороной рта, будто лед треснул, морщинки раскололи белое лицо. – Хотел бы я знать, что же вы такое забрали у Адольфи, раз они устроили такую охоту на вас… Это ведь даже не деньги, нет такой суммы, ради которой рискнули бы самим Десмондом Джи, это уже дело принципа, мафия против Собора.

– Не поверите, комиссар, но, правда – ничего особенного, такая ерунда… сами удивляемся… думаю, мы их просто разозлили.

– Испугались? – комиссар еще раз посмотрел на Дэмьена.

– Нет, – Дэмьен пожал плечами.

– Почему? Вы такой же, как брат Маттиас. Библиотекарь с черным поясом по карате?

– Нет, я просто библиотекарь. Но чего бояться?

– Смерти.

– Я верю в Бога. Смерть для меня – встреча с Ним – момент высочайшего блаженства.

– Интересная версия. Никогда не думал так о Боге – как о блаженстве. Будете писать заявление?

– Ко мне будут подходить на улице разные люди и угрожать сломать руки, чтобы я забрал заявление?

– Не исключено.

– Напишу.

Комиссар пожал кожаными плечами.

– Как хотите. Ваши руки. Поедете со мной на мотоцикле, ездите на мотоциклах?.. шлем я дам, у меня есть запасной… Я сам Вас доставлю в участок, мало ли… Брат Маттиас, Вы с нами?

– Я на машине. Поеду за вами.

– Да, езжайте за нами. И возьмите, брат Маттиас, Десмонда себе на заднее сиденье, он же без сознания, кто угодно его может доставить в участок, чтобы не нарушить протокол.

– Не доверяет своим людям? – спросил тихо Дэмьен.

– Не доверяет, – и брат Маттиас закинул Десмонда себе на плечо, – ох, ну и толстый же мужик….

– И поэтому отец Декамп позвал меня к себе жить – в Соборе просто нет свободных комнат?

– Да. Прости. Мы не знали, как тебе рассказать.

– Как много всего…

– Да у нас такое каждый день. Вечно мы влипаем в истории. Сериал можно снимать. Команда Собора, во все тяжкие. Давай, Десмонд, о, очнулся… давай, забирайся на заднее сиденье, двигай руками-ногами… ну и что, что связаны… мы тебя везем в полицию, нам кажется, что ты нарушил закон, и мы, как законопослушные граждане, решили сдать тебя… а ты думал – домой?

– Нет, нет, нужно что-то длинное, как у старых английских романов: «Подлинная история Собора: подробное описание нравов и событий, происходивших в период такой-то и такой-то, с философическими отступлениями и несколькими лирическими картинами».

– Сочиненная Дэмьеном Оуэном, библиотекарем и филологом, весьма уважаемым в своих кругах…

– Полная страстей, преступлений, разоблачений, откровений и счастливых развязок…

– Ох, если бы.

…Сверкающие огни Асвиля, дорога, ветер, кожаная спина и талия комиссара Локи – Дэмьен первый раз в жизни ехал на мотоцикле – да еще и в окружении мигающих полицейских машин – а затем полночи в участке – он написал заявление, смотрел на допрос Десмонда на камере – тот молчал, насмешливый, жгуче-красивый, на вопрос, зачем он напал на Дэмьена ответил, что ошибся человеком, думал это его приятель и хотел его напугать в шутку; потом их отпустили – «не уезжайте из города, пожалуйста, без предупреждения» – «покажу тебе свой Асвиль, как обещал» – сказал Маттиас; и они шли по ночному городу, большому, испорченному, полному жизни: был канун Хэллоуина, работали кафе, дансинги, клубы, люди ловили такси, курили, обнимались, кричали друг на друга, часть прохожих уже в костюмах – зомби, ведьм, шлюх, вампиров – туристы фотографировали их – и подсвеченный большой фонтан на центральной площади, полный монет; они вспомнили про шоу через месяц – «прожектор с крестом, Боже мой, епископ просто концы отдаст» – обсудили День яблок – все на них оглядывались, странная пара – молодой рыжеволосый – златоловосый – волосы у Маттиаса отросли и блестели, будто он был в паричке, таком девочковом, для роли ангелочков, парень в белой рясе с капюшоном и совсем молодой красивый мальчик в вельветовом коричневом костюме, винтажной бабочке из темно-зеленого жаккарда в золотые огурцы, синем пальто – что они здесь делают, тоже в костюмах – монаха-ангела и ученого? Уличная столовая – светящийся разноцветный автобус, весь в цветы, огромные красные, желтые – цвета пикника – вспомнил Дэмьен – как сто лет назад было – Эмиль Леон, без формы шоферской соборной, в черном свитере и куртке, в маске из «Крика», сдвинутой на затылок, разливал суп, чай, раздавал булочки; «и нам чаю и булочек, Эмиль» «о, это Вы, брат Маттиас, и Вы здесь, месье Оуэн, спасаете кого-то среди ночи? булочку с чем? шоколадную, черничный маффин, яблочную с корицей?» – они взяли яблочные – чай был в картонных стаканах, больших, темно-коричневых – «сюда надо эмблему Собора какую-нибудь…» «ее пока нет» «да, потому что Собор называется просто Собор… не Пылающего Сердца Иисуса, не Непорочного Зачатия, не Святого Петра…» – «просто Собор из века в век; думаю, сейчас его можно смело назвать Собор Святого Креста, что-нибудь такое» «Отец Декамп сразу переведется куда-нибудь, или уйдет из Церкви» «Посмотрим, кто кого – распятие отца Декампа или он его» «Непорочного Зачатия меня всегда смущало… это плохо?» «о, меня тоже, просто как-то сразу отвлекаешься от мыслей о Боге и думаешь о сексе – как-то абстрактно, но всё равно» «как-то да…».

Отец Декамп уже не спал, он сидел, весь помятый, в белой рубашке с кружевом на манжетах, на красном диване и держал в руках странную вещь – ночник-куклу – фарфоровая фигуристая девушка в наряде ведьмы – рваная юбка черная в заплатках, сползшие шерстяные чулки, корсет, белая рубашка с обнаженными плечами, метла в одной руке – и собственная голова в другой – с ярко-красными губами, черными волосами – голова эта светилась – в нее вкручивалась маленькая лампочка, из-под юбки шел провод к розетке. Никого больше света – только камин, мерцающая синяя мозаика как канал, в котором отражается гуляющий город – старинная Венеция в карнавале или сегодняшний Асвиль, районы за Собором, за парком – и эта странная сексуальная хулиганская лампа. Темно, тепло и уютно, и жутковато, словно они собираются вызывать мертвых.

– Клавелл говорит, на тебя напали, – голос у Декампа был хриплым, просевшим, будто он на лодке пытался докричаться до кого-то с берега в ветер долгое время.

– Да, Десмонд Джи…

– Вот черт.

– Если бы я знал заранее о том, что в Соборе кого-то прячут, было бы проще понимать, что происходит. Я так понял, там живут не только девушки и бухгалтер мафиозный, а еще кто-то… Вообще, все живут в Соборе – братья, отец Амеди… – такая детская завидушка-обида была в голосе Дэмьена, что отец Декамп тихо спросил:

– Ты хотел жить в Соборе?

– Я мечтал об этом, как… ну не знаю… люди воображают зимой отпуск на Кипре – вот у меня будет такой номер, такой вид из окна, такой завтрак, такой пляж… Я хотел вообще из Собора не выходить – книги, книга – только за едой – я хотел бы – я хочу этого сейчас! Мне ничего этого не нужно – оперы, свиданий с твоей мамой, или с мадемуазель Кристен, конюшни – это всё здорово, но я люблю покой и книги… и Собор…

– О, я не подумал. Мне кажется, там довольно мрачно. Отец Амеди и братья сами свои комнаты приводили в порядок, это были просто очень грязные исписанные стены, пол и потолок, и окна без стекол. Ни света, ни воды, ни отопления. Сейчас-то всё есть, мы всё провели, и душевую кабину купили… Отец Валери не живет в Соборе. Он, как и я, из местных, у него своя квартира – от родителей досталась, он живет там с племянницей, такой веселой, молодой, хорошенькой девочкой, она сирота, спас её от приюта, стал опекуном, как-то он договорился, хотя я не знаю, может ли священник быть опекуном сироты; она его обожает, готовит, убирается, цветы разводит, она в обществе Святого Розария, они все там цветы обожают; а он переживает, что она с ним возится, со стариком-священником, на дискотеки не бегает… Я не живу – но я жил там первый год – на раскладушке, но там сейчас – правда – всё занято, все пригодные под жилые помещения; и они постоянно заняты – Маттиас постоянно кого-то приводит, кому некуда деваться; Кристиан тоже жил там, больше негде было, когда его выставили из больницы, пока мы его к маме не пристроили. Подожди. Решим мы что-то с девушками и бухгалтером. И с семьей Лидо.

– Таак… семья Лидо… а с ними что?

– Жертвы семейного насилия, которым некуда податься – у нас живут мама с дочкой, отец бил их и насиловал; отец Валери обратил внимание на эту семью – он спец по семейному насилию, как-то вот умеет разузнать, понять, оценить ситуацию; причем он же музыкант, особо психологией не увлекается; деваться им некуда, они убежали, в чем были – в летней одежде, когда отец, пьяный, бегал за ними с ножом; свой реабилитационный центр мы еще не построили, есть протестантский, но там нет места, они, в принципе, нам и так много помогают, с нашими прихожанами – психологами, занятиями, арт-группами… отец Валери сам расчистил комнаты, обои поклеил, познакомил с племянницей; девочки дружат, уроки здесь делают; с отцом же всё мутно – никто из соседей не подтверждает их историю, мол, хорошая была семья; полиция взяла со всех заявления, соцслужбы тоже, но пока никаких подвижек… каждый день молюсь, что произойдет хорошее, отцу выдадут запретительное предписание, а им – муниципальное жилье; не то, чтобы они нам мешают, но так тоже нельзя жить долго, это не дом.

– Комиссар Локи.

– Он уголовными преступлениями занимается, разбоем, организованной преступностью, убийствами… но он друг Собора, да. Не наш личный, но он нам не мешает, а это редкая способность – не мешать. Прости, я не могу сейчас никого выкинуть на улицу, чтобы исполнить твою мечту – жить в Соборе.

– Нет, это я прошу прощения… Я вел себя неподобающе для брата Розы.

– Есть немного. Прощаю. Хочешь чаю? Клавелл тоже не спит. Переживает. Надо сказать, что ты в порядке. Сходи к нему, он в кухне, покажись.

– Не, я на улице чаю попил, с Маттиасом в столовой из автобуса в цветочки на улице Гюго.

– О, автобус на улице Гюго, наш самый первый проект.

– Проект? Как в школе… Пойду к Клавеллу.

Свет был только в гостиной и в кухне – и Дэмьен еле слышно шел через всю квартиру, темную, бархатную, сказочный клетчатый паркет под ногами, и в нем тоже отражается – свет фонарей из окон – разноцветный – еще один город в карнавале – постучался в косяк двери – Клавелл сидел в кухне, сгорбившись, и читал – толстую книгу – у него горел обычный маленький желтый торшер.

– О, месье Оуэн, Вы дома, Вы в порядке. Чудесно.

– Спасибо, Клавелл. Ты меня спас.

– Не за что. Я знал, к кому обратиться. Я потом подумал – вот старый идиот – в доме же полно оружия, месье Декамп и Флавия раньше ездили стрелять, загород, по банкам, животных и птиц они не убивают, надо было просто взять что-то из сундука, самое большое, – так вот что в сундуке – ружья, – и побежать Вам на помощь.

– Вам нужно было присмотреть за отцом Декампом – он, собаки, бонсаи – и я еще тут – это слишком…

– Ох, как я рад, что всё хорошо закончилось. Хотите чаю?

– Нет, спасибо. Я пил чай… недавно. Ложитесь спать. Вы столько сделали за сегодня – пикник этот чудесный…

Дэмьен вернулся в гостиную – камин уже почти погас, отец Декамп так и сидел на диване с этой лампой в объятиях, гладил волосы, свисающие с локтя.

– Занятная лампа.

– Красивая?

– Мечта девочки-готки.

– Это подарок для Флавии. У нее сегодня день рождения. Я всё время покупаю подарки к этому дню, привычка – мы так долго были вместе – и они ей нравятся, это так приятно, хотя она страшно капризная в обычной жизни – даже самые простые: книги, альбомы последние любимых групп, блокноты смешные, рисунки уличных художников… Как-то у меня совсем не было денег, в семинарии, и я просто попросил одного из семинаристов – он здорово рисовал – сделать ее портрет по фото. Отличный получился, хотя семинарист не понял, зачем мне портрет девушки с черными губами; я разрезал рисунок на восемнадцать частей – как раз по количеству ее лет в том году – и потом склеил в произвольном порядке, и сделал сам рамку из веток – получилась такое безумие в стиле Тима Бартона; Флавия повесила его у себя в клубе, в VIP-зону, и всё время передает мне, сколько раз за вечер и за сколько его хотели купить. Это тоже ее портрет. Есть магазин, где девушка сама делает лампы – там заготовки – а детали можно придумать самому – там есть балерины, есть пастушки, есть русалки, есть феи – и вот – ведьмы – к Хэллоуину – можно принести фото – опять – и она делает лицо. Обычно Флавия приезжает, а тут решила не приезжать. Завтра срочной почтой отправлю. У девушки ее лицо никак не выходило – задержала заказ…

– Ааа, Флавия всё-таки решила не приезжать. Хорошо.

– Поэтому я тебя и взял к себе – но я думаю, что через полгода ты точно будешь жить в Соборе – и даже выберешь себе дормиториум – а не какой дадут. Обклеишь его писателями…

– Извини, я аккуратно. Это двусторонний скотч, не обычный зверский, канцелярский, а специальный, дорогой, легко снимаемый. Мы с Тео нашли его в одном магазине рядом с Университетом, у нас же там целый книжный квартал, и канцелярский. Стены не страдают, проверено уже.

– Да мне не жалко, пусть висят. Я только Хэрриота не узнал, пришлось перевернуть, прочитать сзади. Как твои ребра, зубы, голова – целы? Нет сотрясения?

– Нет, но всё болит.

– Набери ванну, после падения мне отец всё время ванну набирал в детстве, такую горячую, с маслами – помогает. По-девчачьи так, но папа вообще странный. Иногда я думаю, что он гомосексуалист.

– О, Боже, Декамп, я пойду…

Спать-спать. Какой дикий день. Но мысль о горячей ванне показалась Дэмьену здравой. Он зашел в ванную, включил краны, нашел что-то на полках – соль, масло, пена, – бергамот, роза, сирень, миндаль, белый перец, – всего накидал, разделся и лег. Стекло аквариума запотело. Дэмьен долго смотрел на него, потом протер и долго смотрел на рыбок, а потом заснул, и проснулся резко, от того, что замерз – и оттого, что на него теперь кто-то долго смотрит; этот кто-то вошел в ванную, скрипнул дверью – из разных пород дерева, с вмонтированным синим стеклом, сел на край ванны и смотрит на него, обнаженного – девушка невозможной красоты; вместо Оле-Лукойле; черноволосая, в пышной черной одежде, с белым кружевным воротником под горло; фирменное декамповское узкое лицо – но не благородное, породистое, а именно что очень-очень красивое, бледное, средневековое; и пальцы все в кольцах, черных, серебряных, и перстень, похожий на перстень отца Декампа – только с рубином; настоящая принцесса-ведьма, которая умеет превращаться в ворону, черную кошку или кобру.

– Привет, – сказала она мелодично, манерно, растягивая слова. – Ты кто такой?

Дэмьен шумно сел в ванне, вода выплеснулась на пол, и на край платья девушки; пена уже давно растаяла, и девушка наблюдала его во всей красе.

– Я… Дэмьен Оуэн.

– Тоже Дэмьен?.. Как теперь сложно – я думала, он единственный Дэмьен на свете, а теперь есть ты; и ты тоже очень красивый… Ты не замерз?

– Замерз. Я прошу прощения…

– Дать тебе полотенце?

– Да, спасибо, – она поднялась с края ванны – безумное длинное платье с рваной пышной кружевной юбкой, кожаным корсетом, цепочки на рукавах, – будто она только с Хэллоуиновского карнавала, – сняла ему полотенце с вешалки – позолоченной, с подогревом, темно-синее, – но не отвернулась; Дэмьену пришлось встать из воды, как есть, и взять у нее полотенце.

– Я Флавия Декамп.

– Я понял.

– Видел фото?

– Из контекста.

– Оу… а ты брат Розы, про которого рассказывал Дэмьен?

– Наверное. Думаю, я не первый, кто приезжает к нему из Братства…

– Мальчик-библиотекарь, душечка, который книгу про Христа написал… и ведет переписку с Артуром Соломоновым в «Искусстве кино»?

– Да.

– О, ну, приятно познакомиться. Я в самолете читала твою новую книгу – про святых – «Absolution», купила прямо перед полетом, заехала в магазин свой любимый, «Башня», оставляла там предказаз. Подпишешь?

Дэмьен не знал, что сказать – он стоял в полотенце, голый, замерзший, с красивой девушкой в пышном черном платье в ванной; а вокруг ночь, и никого, кто бы помог.

– Мне… мне нужно одеться. Не обижайтесь… но тут ужасно тесно. И вообще, ситуация для меня щекотливая, я же… Давайте я оденусь, а потом мы с вами поговорим.

– Кофе сварить? Я тихо, я умею. А то Клавелл уже спит, и Дэмьен тоже – не люблю их будить. Я сказала, что приеду, попросила тетю Ирен передать, но не сказала, во сколько будет самолет, сама не знала, вот они и не ждали… Собаки только мне обрадовались. Но ничего, у меня полная розовая сумка горячих хэллоуиновских подарков для двух взрослых скучных любимых мужчин; если б знала, что тебя застану – и тебе бы что-нибудь привезла.

– Спасибо.

– Я тебе потом подарю что-нибудь, извини, обещаю. Сразу: кожа, шелк или латекс?

– О, Боже… а твида или вельвета нет в списке?

– Ммм… надо подумать… черный бархат?

– Уже лучше.

– Поняла.

Она, наконец, вышла. Дэмьен облокотился о стену, нашел в кармане пиджака телефон и позвонил Маттиасу – никогда не думал, что доживет до звонка Маттиасу среди ночи – и вот как быстро.

– Да, – сразу отозвался Маттиас, он спит когда-нибудь?.. отжимается на кулаках в холодном дормиториуме, небось, как Ричи. – Я не помешал?

– Нет, я читал – твою книгу, про святых, купил сегодня утром, еле успел, последний экземпляр был в магазине, всё расхватали, сказал продавец, а говоришь, далеко до Фрая. Последняя книга Фрая там грудами лежит, никому не нужная… Она чудесная, правда, такая красивая, пронзительная, добрая… подпишешь?

– Да… конечно… Флавия приехала.

– Ого.

– Отец Декамп и Клавелл спят, а я проснулся. Она… вполне дружелюбная… Мы поболтали, но, наверное, лучше тихо собрать вещи и найти, где переночевать.

– Да она на пару дней обычно приезжает. Они очень быстро с отцом Декампом превращают жизнь друг друга в ад.

– Но всё равно, не буду же я на диване здесь спать.

– Что-то тебе сегодня не везет.

– Мне кажется, я в каком-то черно-юморном шоу…

Маттиас засмеялся.

– Не переживай, это, правда, на пару дней. Моя знакомая как раз ищет, кому сдать квартиру – у нее съехала девушка в середине месяца, квартира стоит пустая и оплаченная, она не будет возражать, если я тебя туда вселю. По договору она пока не может ее сдать, но жить в ней можно. Такая светлая славная мансарда. У меня даже ключи есть. Так что кидай вещи первой необходимости в чемодан и выходи. Я тебя в парке встречу.

– Спасибо, Маттиас.

– Подпишешь мне книгу.

– Конечно.

Флавия была уже в гостиной на полу, она включила один торшер, разожгла камин, и сидела на полу, почти лежала, облокотившись на локти, и смотрела в камин. На стеклянном столике стояли две чашки с кофе, из сервиза с рисунками да Винчи.

– Ты с молоком любишь?

– Я… Вы знаете, мне нужно уходить…

– Оу, жаль. Дверь открыта, как всегда.

Он посмотрел в сторону «своей» комнаты, на ее пороге валялась уже груда ее розовых сумок и чемоданов – она не шутила про розовый.

– Мы же еще увидимся? Ты в Соборе работаешь?

– Да, в библиотеке.

– А обеденные перерывы у тебя бывают?

– Если я вспомню про еду…

– Я, может, зайду, поглазеть на ваше хрустальное распятие, о котором везде понаписали, что шедевр-шедевр, и напомню тебе про еду, сходим, сэндвичей у Тернеров пожуем…

– Хорошо.

– Не бойся, я не ем людей. Хотя ты выглядишь вкусненьким. Пастой с креветками и лимоном и орехово-шоколадным чизкейком. Что-то я всё о еде. Пойду, поищу в холодильнике что-нибудь. Пирог с почками, арахисовое масло… А, Клавелл же не готовит английское и американское… Вафли и мидии. Развяжи мне корсет, пока не ушел, я сама не смогу.

Маттиас стоял и читал под фонарем; волосы его, рыжие, золотые сияли в свете, как нимб – будто он сам лампочка; в обычной своей белой рясе с огромным капюшоном; казалось, он сейчас распустит крылья и взлетит с шумом, задевая деревья, осыпая листья и яблоки.

– Что так долго? Я замерз…

– Корсет… Она попросила распустить ей корсет.

– Да, она такая, провокатор… Вещей не взял? Только розу?

– Она уже забаррикадировала всю комнату своими… А Клавелл как раз пробовал новое удобрение, перенес розу с бонсаями на кухню, я сказал, что роза моя, и вот только ее и взял. Так чудно – даже не спросила, что я делаю в чужой квартире, когда все спят.

– А что ты делал? Если читал, то всё в порядке. Пришел парень, по розе совет спросить у опытного садовода…

– Я ванну принимал.

– Ну… может, у тебя воду горячую дома отключили… Надеюсь, квартира не приведет тебя в ужас.

– А должна? Я думаю, что любая квартира мне понравится. Честно. Если там никто не умер – в смысле, не застрелили вот сейчас кого-нибудь и надо кровь с пола и стен оттирать…

– Надеюсь, что нет, там вообще девушка жила, мне так сказали.

– Почему-то вспомнил печальный-печальный рассказ О`Генри – про парня, который спрашивал по меблированным комнатам про девушку, которую очень любил, и в какой-то момент совсем отчаялся… сидел в одной из таких комнат, и вдруг услышал запах ее духов, стал искать что-нибудь, напоминающее о ней… не нашел, и в итоге включил газ… а на крылечке сидели две хозяйки этих комнат и болтали о том, что вот, как удачно одна из них сдала комнату, а то ведь постоялец мог и услышать о том, что там девушка не так давно покончила с собой… и описывают девушку, о которой весь рассказ…

– Я помню, – Маттиас замедлил шаг – он был таким легким, таким подвижным, луч света, а не человек, они даже остановились на мгновение, так вдруг растрогались оба, – я люблю его рассказы… на самом деле, там порой случаются похожие истории… Ты не готов к таким?

– Просто я… всё время живу в своем мире и могу показаться мало отзывчивым, я сожалею.

– Я понял. Но ведь это не значит, что ты жестокий или равнодушный? Все вокруг, наверное, думают, что ты просто еще особо с жизнью не сталкивался? – Маттиас всё еще замедлял шаг, чтобы проговорить проблему, и Дэмьен, наконец, смог за все эти дни впервые пристально рассмотреть его лицо, такое юное и смешливое; казалось, что ничто в жизни не беспокоит этого парня, что он душа компании и веселит всех своих друзей и девушек; эдакое вино из одуванчиков – и вдруг увидел, какой Маттиас, когда становится серьезным – прямо влетел в его эту красоту – ослепительную, небесную, аж дух захватило: алых губ, белой кожи, золотых волос – красоту немецкой принцессы, Рапунцель, Йоринды, Шиповничка.

– Ну, в общем, они правы… Я жил с бабушкой, она меня оберегала, у меня было чудесное плюшевое детство, потом я уехал в Братство, в замок на краю земли, а потом учился в университете, где мы с Тео вообще существовали в своем собственном пространстве… Надеюсь, в эту квартиру ты меня не с целью жизни научить селишь?

– О, нет, что ты, – Маттиас опять ушел вперед, и опять летит и звенит; будто все феи мира живут в его рукавах и карманах. – Я думаю, что ты из тех людей, что носят свой мир с собой – и достают из чемодана готовым, как палатку, пижаму, кукольный домик, и всё вокруг преображается, как в сказке Андерсена… и там так красиво – ты не жадный, всех приглашаешь; многие хотят в нем побывать, но очень мало кто решает остаться; далеко не всем по нраву такая возвышенность… оттого тебя обвиняют в инфантильности, а не себя в незрелости.

Дэмьен был тронут.

…Он надеялся, что квартира его будет в средневековом квартале, как дом отца Декампа, или в шумном центре с магазинами, как улица Гюго, по которой они гуляли; но средневековые кварталы быстро закончились, будто места в маленьком театре; начались современные, но это был уже не центр – обычные спальные районы – все улицы с романтическими названиями – так, видимо, называли кварталы застройщики, пытаясь как-то выделиться, опоэтить обыденность – Крыльев, Западного Ветра, Тополиная; но они всё равно были все одинаковые, но вполне уютные – с парками, магазинами на каждом шагу, современными скульптурами; детскими садами, школами; всюду машины, не самые новые; «вот здесь» – дом был девятиэтажный, и весь в мозаике, изображающей шагающих на стройку человечков; неподалеку действительно шла стройка – что-то величественное, кирпичное, квадратное: «о, та самая православная церковь… правда, похожа на кекс; церковь имени Винни Пуха…» «ладно тебе, а наш Собор похож на скалистую гору – у каждого своя семантика… твоя квартира на девятом этаже, извини» «извиняешься, потому что без лифта?» «нет… с лифтом… но… надо доехать до восьмого, а там пешком один пролет… вдруг ты не любишь такие дома…» «Маттиас, ну что ты… я тебе так благодарен…» «мне это ничего не стоило… я давно знаю хозяйку… удачно сошлось – неудачно вообще, но удачно, что есть куда въехать….» – лифт сплошь оклеен наклейками из жвачек: сердечками, персонажами мультфильмов диснеевских и манги; и еще кто-то написал маркером «Возлюби Бога и делай что хочешь» – «Ооо, – сказал Маттиас, – тут прекрасные порой надписи появляются… Годара цитируют, из фильмов Тарантино целые диалоги – жаль отмывать… Хэммет, Чандлер… Ницше и Маркс, само собой… а это…?» «Аврелий Августин; может, я тоже буду что-то писать; неосознанно, просто в ответ или как приглашение» сказал Дэмьен; и подумал, что это почти как с Артуром Соломоновым переписываться, в «Искусстве кино» – однажды он ответил на одну его колонку, не удержался, хотя Тео его отговаривал – Тео дружил с Артуром когда-то, до Братства, и всё про него знал – что Артур ответит – и начнется – и началось – Артур опубликовал его письмо Дэмьена и свой ответ, Дэмьен написал еще одно письмо с еще кучей аргументированных возражений – и вот они уже два года пикировались, и всё это выходило в журнале и на сайте, и за их перепиской следила куча народу во всем мире – на их переписку ссылались даже в научных статьях; что-то стукнуло в потолке – будто, как в боевиках, на крыше лифта кто-то сидел, в суперкостюме; «это он не ломается, просто живет своей жизнью, может открыться на другом этаже, но это не ааа ужас-ужас» – но в этот раз лифт послушно доехал до восьмого; они вышли и поднялись по лестнице – отдельной, будто на чердак; «о, у меня свой чердак?» «ну, типа того» – Маттиас достал ключи, открыл дверь – и Дэмьену сразу влюбился. Квартира была маленькой-маленькой, со скошенным потолком – мансарда: прихожая, сразу в кухню – из кухни огромное окно, которое выходило на крышу; можно было открыть и вылезти, и сидеть там; смотреть на город – над которым уже поднимался рассвет – они с Маттиасом уже сутки на ногах; комната, вход в ванную и туалет, совмещенные, вход из комнаты – ужасно удобно, не надо бродить по коридору в поисках выключателя ночью; и в комнате же балкон – с тем же видом, на крыши города, на балконе уже стояло плетеное кресло и столик – просто чудо какое-то, Прованс, маленький садик.

– Вот и место для розы, – сказал Маттиас. – Ты нашел свою планету.

Дэмьен был потрясен. Даже в самых смелых мечтах он не мог представить такой красоты.

– Мебели, правда, немного. Почти всё дал отец Декамп – я когда-то тоже жил здесь. Микроволновка, чайник. Это кресло, плетеное, еще одно в комнате, и еще два – в кухне. Кровать была. Такая узкая, девичья, с шифоновым белым балдахином. Ее оставила девушка, которая жила до тебя, передала хозяйке, что ей кровать пока не нужна. Стол письменный и стол обеденный. И стеллаж из «Икеи» под книги и старый комод с барахолки под вещи. Боюсь, что всё.

– А что еще надо?

– Посуда, полотенца всякие… – Маттиас развел руками. – Одежды полный шкаф. Ты же из Братства, тебе, наверное, миллион вещей-подробностей нужно для поддержания уюта и внешнего вида.

Дэмьен обернулся; лицо его красивое было полно такого восторга, детства, зарождающегося вдохновения, что Маттиас смутился – не слишком ли он приложил Дэмьена.

– Извини. Ничего не понял про полотенца и кастрюли. Надо тебя свозить в гости, в Рози Кин, чтобы ты всем рассказал правду о Братстве, – сказал Дэмьен. – Хотя… знаешь, по-моему, там были десертные ложки… Но вот полотенца для ног и вилки для рыбы – это уже наглая ложь. Я понимаю, почему ты смеешься надо мной, но я же всегда живу с кем-то… и сейчас почувствовал себя таким свободным, без всех своих чемоданов, без заботы Тео и отца Декампа и Клавелла… Мне очень мало всего нужно для счастья, ты просто меня плохо знаешь, Маттиас…

– Я не хотел тебя обидеть… Но я бы побывал в Братстве, это правда, Братство – это такая современная сказка, легенда о Ривенделле: «мы далеко путешествовали и много видели, но места лучше этого так и не нашли. Здесь всего понемногу, если вы меня понимаете: и Шир, и Золотой Лес, и Гондор, и королевские дворцы, и гостиницы, и луга, и горы – всё смешано»… ты напиши книгу о Братстве, а я ее прочитаю всем, кому смогу – на ночь кому-нибудь вслух, из детей, стариков или слепых, – Маттиас иронизировал сам над собой, над своей благотворительностью, Дэмьен поражался этой их черте с отцом Декампом, будто они извинялись за то, что такие прекрасные, непохожие на других, большие, как Юпитер и Сатурн. – Ладно, мне надо бежать. Не уверен насчет сантехники. Если что-то сломается прямо в руках, беги к соседу ровно под тобой – Кори Финну; не стесняйся – даже если только в полотенце и пена мыльная на голове с прическу восьмидесятых; он молодой, поймет; строитель; как раз работает на стройке напротив, начальником одной из бригад; и всё знает про мелкие детали быта – у него инструменты есть, кусачки, зажимы, ключи газовые, отвертки все мыслимые и немыслимые…

И убежал; Дэмьен вышел на балкон смотреть, как Маттиас выходит из подъезда, как он идет, легкий, рыжеволосый, солнечный луч, осенний лист, сквозь рассвет – как все с ним здороваются в квартале, кто уже проснулся и живет – старичок с двумя таксами, цветочница, продавец открыток, первые подростки со скейтами, красивая девушка с бумажным пакетом из булочной; надо тоже купить себе еды, подумал мальчик, кинул взгляд на крыши, и спустился вниз; спросил старичка, где булочная, тот ласково ответил; продавец открыток еще только раскладывался, Дэмьен попросил продать ему одну открытку, на свой выбор или ту, что сверху в коробке – и продавец дал ему очень красивую, с фэнтезийным изображением Собора – звезды, запутавшиеся в шпилях, – но у Дэмьена не оказалось денег – вот тебе и купил открытку, и булок – «да возьмите так, потом занесете…» – Дэмьен растрогался; шел и думал – вот где-то там наверху, на крыше, его роза, смотрит на один из самых старых европейских городов и ждет его; а очередная открытка для Тео греет карман, как будто он под ручку с бабушкой идет, и вместе им тепло – даже жарко… Кофе или чая хотелось ужасно, и есть тоже, и Дэмьен пошел сразу в Собор – надеясь, что Маттиаса там нет, что он спит, наконец, чтобы Дэмьен перестал действительно думать, что Маттиас ангел – что он всё-таки чуть-чуть человек; в Соборе был отец Амеди, он очень обрадовался Дэмьену; они попили кофе с бутербродами – отец Амеди был король бутербродов – у него была бутербродница, и они намастерили что-то фантастическое из белого хлеба, сыра, маленькой баночки консервированной кукурузы и гусиного паштета; потом пришел отец Валери, а Дэмьен поднялся к себе в библиотеку. Она была прекрасна – как его новая квартира, как его роза – совершенна: всё на своих местах – читальный зал – в центре – большой стол, круглый, с бархатной зеленой скатертью с золотой бахромой, на нем – последние журналы и новые книги – в том числе и его «Absolution» – отец Декамп настоял; и разные стулья-кресла кругом; занавески – ткань Дэмьен нашел в интернете, запищал от восторга – и отец Декамп дал добро, заказал – принт «письмо», черно-белые, с нервным чернильным почерком, и не бессмысленный набор слов, а настоящие стихи в оригинале – Уитмена, Рембо, Рильке – три вида: английский, французский, немецкий – «я на день рождения отрез с Рильке тебе лично подарю, припрятал, не знаю… халат себе сошьешь… или простыню…» – сказал отец Декамп, когда Дэмьен признался, что без ума от Рильке; шкафы сплошь по стенам: с коллекциями каталогов, марок, открыток, с журналами за этот год, с книгами за последние пять лет – и стол библиотекаря у входа с ноутбуком и свежеобитым креслом; в другие две комнаты они плотно-плотно поставили полки рядами под самый потолок, заказали лестниц; кое-что по-прежнему лежало в коробках – журналы, письма, дневники – но Дэмьен всё подписал, и, если что, даже незнакомый человек сориентируется, откуда что достать – такое тесное, громоздкое, не повернешься, если не худой, ужасно на самом деле, но пока по-другому никак, но свое королевство. Дэмьен понял, что вот теперь, с этой мансардой он и вправду счастлив – и пусть на нем вчерашний костюм и вчерашняя рубашка, и всю ночь без дезодоранта; свобода – часы уединения, которых он был лишен с самого Братства. Только он сел в кресло со вздохом, подремать, как в открытую дверь – в косяк – постучались: «Можно?» – это был маленький хрупкий немолодой человек в теплом свитере, сером, с белым воротничком рубашки поверх, в серых замшевых брюках, очень застенчивый – Дэмьен его вспомнил – кто-то из прихожан, он очень много помогал по библиотеке, но почти ни слова не произнес.

– Конечно. Сегодня библиотека официально открыта. Что-то хотите взять почитать? или здесь посидите, у нас журналы, газеты тут свежие…

– Спасибо. Я почитаю газеты с удовольствием. Как красиво стало, Вы такой молодец, приехали и за неделю все сделали. Невероятно. Никогда не видел такого.

– О, если б мне не помогали…

– Нет-нет. Всем помогают, но Вы прямо с утра до ночи здесь трудились, искали место каждой книжке. Можно записаться?

– Конечно! Нужно, – Дэмьен включил ноутбук и открыл программу. – Как Вас зовут?

– Эмиль Кестнер.

– Таак… а где проживаете? а то вдруг Вы ценную книжку утащите, а мы такие, библиотечная полиция, раз – и придем к Вам на чай…

– Здесь, в Соборе – пока.

Дэмьен напечатал, делая вид, что ничуть не удивлен – он понял, что это тот самый бухгалтер – и ему стало ужасно стыдно – девушки, которых он тоже принял за прихожанок, которые со смехом мыли полы и вешали занавески, – это «те самые», сбежавшие от Адольфи; а он им даже ни разу кофе не принес, и сэндвичей.

– Ну, отлично, значит, не придется Вас искать. Все, поздравляю, Вы первый официальный читатель библиотеки Собора. Надо придумать Вам приз.

– Да ну что Вы, месье Оуэн, какой приз… я скучаю по книгам, очень люблю читать. А девушки вот спрашивают, они, конечно, не такие чтобы прям любительницы чтения, но есть ли у вас журналы для девушек какие-нибудь, пусть даже старые? Или романы женские? А то скучно им, мы же из Собора не выходим.

– У нас в библиотеке нет, но я знаю, где их взять, и много. Скажите, пусть девушки приходят, я к вечеру постараюсь им раздобыть.

…Мадемуазель Кристен пришла с большущей сумкой на колесиках – дорогой, от «Луи Виттона» – «на багаже нельзя экономить» серьезно сказала она, оценив восхищение Дэмьена – в сумке лежали и журналы, и романы – классические и современные, мягкие и твердые, с дизайнерскими обложками и с обнимающимися полуголыми людьми в цветах – «зовите своих девчонок, открываем клуб сердечной терапии имени Барбары Картленд»; потом, запыхавшись от бега по лестницам, влетел отец Декамп и застал – солнечный день, такой яркий, что почти не видно ничего сначала – в таком ослепительно белом свете комната, как киноплощадка; все сидят вокруг стола, читают, едят яблоки; хотите яблоко, отец Декамп…

– У меня первые читатели, – лицо у Дэмьена пресчастливое, и вокруг стола сидят «девочки» с женскими романами, грызут ногти от сюжетных поворотов, замотанные в толстые кофты, холодно в Соборе, если жить; Эмиль посмотрел поверх газеты с улыбкой, подмигнул; и мадемуазель Кристен здесь, тоже читает – будто у себя в библиотеке ей уже неинтересно – такой уютной, плюшевой, цветочной – отец Декамп даже сейчас запах библиотечных комнат помнит, детского отдела, он туда всё детство пробегал, мечтал найти книгу как «Бесконечная история», чтобы делать что хочешь; влюбилась в Оуэна, никак иначе, он же и вправду будто земляничным вареньем обмазан, хорошенький такой, и умница, какого это – быть Дэмьеном Оуэном, весь мир как подарок – и отец Декамп ему тоже сразу простил пренебрежение, молодую бессердечность – не разбудить, не позвонить, не оставить записки…

Он проснулся от поцелуя Флавии – она лежала рядом на кровати, в нижнем белье, черном, кружевном, с красными латексными вставками – нижним бельем Флавии был, как всегда, тоже целый наряд – корсет – она носила два корсета – нижний как белье и верхний, на платьях, – пояс и чулки, подвязка, бархотка на шее – непременно – с драгоценным камнем или камеей антикварной – перчатки по локоть, туфли – красные лаковые, с черными каблуками – пеньюар со шлейфом, неизменный рубиновый перстень – как у него сапфировый – фамильные украшения, их носили в семье Декампов старший сын и его невеста; пахла она чудесно – чем-то ласковым, несмотря на агрессию нарядов – бисквитом, патокой, печеными яблоками – он помнил этот запах, иногда тосковал; на сонную секунду обнял ее по привычке, ямка на шее, длинные черные волосы по всей подушке, а потом подскочил, чуть не уронив ее с кровати. За окном было светло, часов одиннадцать утра, а ему на дежурство в Собор. Он проспал всё на свете. И Флавия – что она здесь делает?

– Что ты здесь делаешь?

– Смотрю, как ты спишь.

– Ты же… ты разве не должна быть в Нью-Йорке, у тебя же показ…

– Я всё отменила. Я соскучилась. У меня был не самый удачный год, и хотя бы день рождения я отпраздную с вами – с тобой, Клавеллом, собаками…

– Но почему ты не предупредила, что приедешь?

– Я предупредила, – она удивилась – врать Флавия не врала никогда – она говорила, что ей лень врать, запоминать несуществующее, – я твоей маме позвонила… Она не передала?

– Нет. Мы опять в ссоре. Я пришел на премьеру в сутане.

– И зачем тебе это было нужно? ты же можешь носить нормальные шмотки.

– А ты вот почему в корсете, почему не носишь нормальную клетчатую пижаму из фланели, тапки пушистые с ушами, вроде как котики или зайцы?

– Потому что это я, я такая.

– Вот и сутана – это я, я такой.

– Я поняла, – она откинулась на подушку, изогнулась. – Ты уже убегаешь? Ужасно выглядишь. Пил вчера?

– Да.

Он встал, начал одеваться – как назло, он заснул обнаженным.

– Полный дом голых мужиков, – сказал она. – Как удачно я приехала. В ванне ночью спал милый мальчик из «Искусства кино», его фотку с собой всё время таскает Артур Соломонов, я даже прочитала их переписку, так он по нему сохнет – я его сразу узнала; красивый. Если б я не знала того, что ты не гей, я бы подумала, что ты гей.

– О, Боже, Дэмьен… он спит?

– С чего бы? Он оделся и очень вежливо ушел. Сильно смущался, что я увидела его… А почему он у тебя ванну принимает? в Соборе нет горячей воды?

– Нет, он жил здесь. В Соборе нет сейчас ни одного свободного помещения, если только его в сакристии положить на мою старую раскладушку.

– Живет? А где?

– В твоей комнате, где-где… Он ушел? Вот прямо так, ночью, без ничего?

– Да нет, я же сказала, что он оделся. Было бы странно выпустить мальчика на улицу осенью и ночью голым…

– Ну, ты могла подумать, что это смешно.

– Не с этим парнем, он же как котенок.

– Боже… Он до этого упал с Авы в открытом манеже, потом на него напали в парке Адольфи, а теперь вот ты… В любом случае, он мог пойти в Собор, пожалуйста, Господи.

Он набрал Маттиаса, тот долго не отвечал – потом, наконец, взял, после пятого звонка – «да» «Оуэн в порядке?» «я его в мансарду заселил» «о, спасибо» «давай» – и отключился.

– Мне нужно в Собор.

– Не позавтракаем?

– Нет.

– У меня завтра день рождения.

– Послушай… прости, – он наклонился над ней, провел ладонью по лицу, – давай вечером… ты пока… поспи или погуляй по Асвилю с Королевами. Съезди к маме. Она меня подставила, но подарок-то тебе приготовила. Съезди на конюшню.

– Я хочу ужин завтра. Только ты и я, – она взял его ладонь и стал легонько покусывать пальцы. Он отнял руку и выпрямился. – Иначе я вынесу все вещи этого мальчика на помойку, оболью бензином и сожгу. Вряд ли он будет в восторге. Оставлю только исподнее, продам Соломонову.

– Хорошо.

Он взял из шкафа рубашку с колораткой, брюки, классические, черные, ремень, носки, оделся. Флавия молча наблюдала за ним, сунув в рот прядь волос.

– Завтра в восемь! – крикнула она, когда он вышел.

– Мне нужно в магазин, – сказал Дэмьен отцу Декампу, – ты мне принес хотя бы карту? У меня денег нет вообще. Я весь день на яблоках и бутербродах. Не нужно было приучать меня к сэндвичам и супам Тернеров и кухне Клавелла. По вечерам я теперь противно хочу есть.

– Да, держи, я взял документы и кошелек. И Клавелл вот собрал пакет первой необходимости – исходя из замеченных им предпочтений, как он выразился. Слушай, она всего на два дня. Она даже портреты не тронула. Тоже Хэрриота не узнала – я видел, она переворачивала, прочитать, кто это – когда днем вернулся за твоими кошельком за вещами. Там есть пол и потолок, и хотя бы одно окно? Мебель я дал свою когда-то, но так и не был в этой квартире, знаю, что какая-то мансарда, чердак…

– На мансарде обычно есть окна. Приходи в гости.

– О, надеюсь, я не буду разочарован. Это наверняка один из любимейших Маттиасом и комиссаром Локи кварталов. Маттиас только в таких и тусит. Хотя, впрочем, он везде тусит. Его будто не один, а порой сразу три. Он всех знает в городе – почтальонов, булочников, мясников, цветочниц, уличных певцов, воришек и наркоманов, проституток, театральных критиков и кассиров, портье гостиничных, полицейских, все с ним здороваются, все его любят. Сержант Моркоу, да и только, – Дэмьен улыбнулся; они с Тео тоже любили Пратчетта; Тео даже рисовал немного – по Страже – но Дэмьен так и не уговорил Тео послать эти рисунки Пратчетту – а они были обалденные: под старинную графику в стиле иллюстраций Физа к Диккенсу. – Он всегда найдет всем, где жить, и даже если это распоследний притон, там тебя никто не обидит. Большая?

– Нет, как раз в такой пишут книгу…

– Со шкаф величиной, – обрадовался отец Декамп. – Квартиры и романы. А душ там, туалет? Вдребезги? Совместные?

– Всё там в порядке.

– Ну вот, я так надеялся, что эта квартира сущий ужас, что-то из русского реализма. А ты такой довольный, наверное, не захочешь потом ко мне возвращаться. Так и умру я в одиночестве, и Королевы меня съедят от скуки.

…Магазин был маленький, уютный, явно семейный со средних веков, полки-полки из дерева, всё подписано от руки, за кассой еще одна симпатичная девушка, как в кафе Тернеров, не в форме, а тоже в темно-красном вязаном свитере и – белой – рубашке, улыбнулась, спросила – «Вы Дэмьен? про Вас уже весь квартал знает, Вы друг Маттиаса… я Мюриэль»; всё завернула в бумажные пакеты, положила несколько шикарных маленьких шоколадок просто так, «рекламные образцы»; Дэмьен покраснел; ветчина, молоко, сливочное масло, помидоры, кусок пармезана и головка бри, минеральная вода, кофе, черный чай в пакетиках, багет и сладкие булочки с корицей – всё, что можно было есть, не готовя, чай и кофе он предполагал заваривать в термосе с Микки-Маусом, который ему положил Клавелл среди прочих вещей – забота Клавелла и отца Декампа его тронула, хотя он как-то плохо её выразил, наверное; он даже не представлял, когда и куда поедет за «подробностями»; решил обойтись пока малым, так много было нужно; дома – он сразу начал называть мансарду «домом» – согрел воды, попил чаю, съел пару бутербродов, глядя на закат; потом пошел мыться – просто душ, пока неизвестны все особенности ванны; напор отличный; по дизайну ванная самая простая – совмещенная, белый кафель чередовался с кремовым, ванна белоснежная, без трещин, а в стену и потолок над ванной вмонтированы зеркала; очень хорошие – ровные, полированные; но всё равно извращение – так много себя видеть – прямо везде – Дэмьен засмущался, показал себе пару раз язык, потом привык и просто пел тихонько, пока не понял, что стоит по колено в пене и воде – сток был забит чем-то, и надежно; Дэмьен вздохнул – опять траблы; смыл кое-как шампунь с волос, вылез, надел на мокрое тело рубашку и джинсы, и отправился на поиски вантуза или чего подобного.

Вантуза не было, Дэмьен смотрел на неподвижную мыльную воду, потом сложил ладошки и полез пробивать сток вручную; сток издавал жуткие хлюпающие звуки и не поддавался; Дэмьен начал колотить по стоку как-то злобно по-детски – вдруг засор дрогнет и проскочит; что-что там живет – он прямо слышал голос Тео – смерть от засора; судя по всему, это были волосы, длинные, девчачьи; и Дэмьен вытащил уже первый клок, хлопнул в унитаз, сделал так «бррр» – Хэллоуин-Хэллоуин – день девчонок с длинными волосами; и вдруг раздался звонок в дверь – такой ясный, звонкий, английский – динь-динь – и довольно нетерпеливый; мальчик аж подпрыгнул – он был весь натянутый нерв в страхе перед трубами. Может, отец Декамп пришел с бутылкой коньяка, или Маттиас – было бы круто…

Дэмьен распахнул дверь с полной доверчивостью – так на пляж открывают дверь бунгало, в ясное утро, полное запаха моря, свежих фруктов, лосьона для загара.

За дверью стоял незнакомый парень – высокий, загорелый, усталый, морщинка на лбу, каштановые волосы коротко стриженные, прямой нос; лицо четкое, ясное, как у молодого римлянина, легионера; широкие плечи, длинные ноги, красивые руки – стройный, безупречный, крупный, такие обычно в американский футбол играют, или боксируют; белая рубашка, локти подкатаны, не заправлена, джинсы разношенные, кеды – ему было всё равно, как он выглядит – он просто был хорош собой; и нес себя легко и уверенно.

– Я сосед снизу. Ты чем так шумишь в ванной? Звуки на полдома… Затор что ли? – спросил он сердито; голос у него был густой, низкий, приятный, кофейно-молочный.

– О, извините, я… да. Там вся вода встала в ванне, до меня здесь жила молодая девушка, длинноволосая, видимо, и вот не знаю, что делать… завтра куплю вантуз, оставлю пока, как есть… домоюсь в кухне. Извините еще раз за шум так поздно, я не нарочно.

– Ты чего, – парень поднял ровные золотистые брови, – я сейчас принесу вантуз и шнур, если вантуз не поможет. Подожди пару секунд, дверь не закрывай, – и ушел вниз, в лестничный пролет, убежал легко; Дэмьен подумал – какой же он высокий, здоровый такой парень, прямо атлет, викинг, как он помещается в эти потолки; потом парень вернулся – Дэмьен только про викинга и потолки успел подумать; принес вантуз и скрученный металлический шнур; «где тут твоя ванна? кстати, я Кори Финн» – рука у него была теплая и сильная, и он не сжимал пальцы мальчику, дабы показать, что он сильный-сильный, и Дэмьен это оценил – такой хорошее теплое прикосновение, слегка шершавое, нагретая солнцем парковая скамья; «Дэмьен Оуэн» – и потом они прочищали затор; вернее, Кори прочищал, а Дэмьен стоял рядом и переживал, что чужой незнакомый человек стоит и делает работу в его доме; и даже чаю, наверное, не выпьет.

– Чаю выпьете? – спросил мальчик, когда Кори разогнулся, а вода вся с апофеозным шумом, прямо как из фильма Эмериха, ушла в трубу воронкой.

– А есть с чем? – Кори помыл руки и засмеялся. – Уже обзавелся хозяйством? Ты когда въехал?

– Сегодня ночью.

– А я всё ждал, кто же будет здесь жить. Девушка до тебя была ничего… такая вполне… в стиле старого Голливуда – талия, грудь, прицеп, локоны…

– Ну, извините, что я – это я…

– Ну, я же к ней не приставал. Просто здоровались, и было приятно. Чем занимаешься?

– Книжный червь. Пишу книги, искусствовед. Читаю лекции. Библиотекарь. Пишу докторскую.

– Ты? Ты же мелкий.

– Ну… я гений. Мне девятнадцать.

Кори присвистнул.

– А что за книги?

– Про образы Христа и святых в современной культуре, в кино, в частности. А сейчас пишу про Собор.

Кори закатил глаза.

– Тебе брат Маттиас сдал квартиру, я понял, ты один из них – из этих католиков, при Соборе… одержимых, молодых, агрессивных, которые собирались менять мир.

Дэмьен внимательно посмотрел на Кори – как точно он описал ситуацию – как репортер «желтой газеты».

– Ну… в общем, да…

– Ты куришь?

– Да.

– Выйдем на балкон, – видно, Кори здесь бывал; может, всё-таки не просто «здоровались». Они вышли, была ночь, ароматная и холодная, звездная, сочная, как апельсин из холодильника; роза Дэмьена выглядела не очень хорошо – будто проснулась, огляделась и опять пытается заснуть; нежно-нежно-розовая; «красивая» сказал Кори «ее зовут Роуз-Роуз; я из Братства Розы, и это как символ, подарок на память из Братства» «а ты умеешь ухаживать?» «если что – побегу искать специалиста, она мне очень дорога» «ммм… Маленький принц… – Дэмьен смешно поморщился, и Кори уточнил, – я не первый?» «Маттиас тоже сказал про Маленького принца».

– Ой, ну ладно. Весьма поэтичное сравнение. Маленький католический монашек с розовым кустом в горшке…

– У Вас какие-то претензии к католикам? И я не монашек. Я не монах, не священник, я еще не приносил никаких обетов.

– Да ладно, не злись, у меня, старая зловещая история с разбитым сердцем… я, в общем-то сам католик. Но я всех ненавижу. И в Бога не верю ни капли. Прошло. Мир очень старался. Видишь вооон ту махину? – он махнул рукой с сигаретой в сторону строящегося православного храма. – Я там бригадир одной смены. Они чуть было не отказали мне в работе, узнав, что я католик. Но кого они еще здесь найдут? Одни протестанты, мусульмане и немного католиков и иудеев.

– Ничего не знаю о православии.

– Да я тоже. Первый раз с ними общаюсь. Они поливают святой водой перед выходом на смену, чтобы мы не осквернили храм. Можно подумать, церковь что-то значит вообще…

Дэмьен смотрел на него, морщился и улыбался. Кори был такой злой, так легко завелся, видно, что тема Бога для него болезненно притягательна, как для подростка, но Дэмьен не готов был в первый же час знакомства биться за католический символ веры.

– Так всё-таки чаю?

– Мм, а куда ты окурки деваешь?

– Ой, как-то не думал…

– Давай пока в унитаз смоем, а я тебе подгоню пепельницу. До меня в квартире жил какой-то коллекционер пепельниц, кажется, он умер в больнице, удар, и коллекция осталась – никто за ней не пришел. Я ими наслаждаюсь, и даже иногда покупаю новые, прямо поймал себя однажды на eBay. Только вернешь потом, если соберешься уезжать.

– Хорошо.

– А еще у меня есть миндальный кекс, будешь? Свежий.

Кори сбегал за кексом и пепельницей, «кружку еще захватите», Дэмьен поставил чайник и перенес второе плетеное кресло на балкон. Пепельница оказалась роскошной, антикварной, янтарной, с крошечным сколом, и с чьим-то забытым гербом на донышке. Еще Кори принес бутылку коньяка, похоже, его все здесь пьют; похоже, здесь вообще все пьют и отчаиваются; они сели в кресла и смотрели в ночь, в струящийся огнями город, такой прекрасный, как старые фильмы, и пили, и разговаривали – Кори жил до этого в каком-то маленьком городе, потом учился в университете, на инженера, а потом ему надоело, и он ушел в строители, переезжал с место на место, будто бегал от кого-то, скрывался; он рассказывал про дома, которые строил, про места, в которых жил; будто Стрелок в поисках Темной башни…

Утром Дэмьен проснулся опять от звонка в дверь. Он не помнил вообще, как дошел до кровати – видимо, его донес и уложил Кори; он просто лежал в кровати, в одежде, и был накрыт белым стеганым атласным одеялом. Сначала он не понял, где он – всё вокруг было белое-белое, будто ничто или снежный день, потом мальчик понял, что это еще один балдахин; да что такое, один девчачьи спальни в этом городе; голова трещала – звонок повторился, и Дэмьен застонал и пошел открывать, в смятой рубашке и одеяле.

– Вам посылка, месье, – почтальон вручил ему толстый большой конверт, – вот здесь распишитесь…

«От Теодора Адорно» – голова сразу прошла, Дэмьен был потрясен: открытку он вчера отправил без адреса, потому что не знал его, и телефон Дэмьена ночью отключился, он посмотрел на гаснущий экран, но был так увлечен разговором с Кори, что забыл включить на зарядку; как Тео узнал про переезд и новый адрес – значит, звонил, спрашивал отца Декампа; и что же туда мог положить Тео, журналы старые с какой-то подборкой? Он залез обратно в кровать и разодрал бумагу – это был комикс – нежный нуар – продолжение той истории про Собор, про сгоревший театр – актер разыскал свою возлюбленную – но она была замужем за высокопоставленным королевским чиновником; у нее была большая богатая семья, которой никогда не было у его возлюбленной – актер не знал, что делать – и пока он просто следил за всей семьей; у возлюбленной «была» младшая сестра – юная и невзрачная, но такая милая – однажды он засмотрелся на нее в Соборе, какая она неуверенная, робкая, хотя при таком богатстве любая девушка вела бы себя заносчиво – и все бы всё равно расступались и пели бы ей дифирамбы; и вдруг она обернулась, и он понял, что она заметила слежку – заметила его – и смотрит во все глаза; он усмехнулся и вышел из Собора; и всё получилось – теперь она следила за ним; он жил плохо, низко – в криминальном квартале, в разбитой комнате, пустой, стул, стол да кровать, да ночной горшок, одежду, бутылки бросал на пол, хотя мог бы жить хорошо – но он сгорел тогда, вместе с театром, как ему казалось… и однажды младшая сестра к нему пришла – постучалась-вошла – спросила, почему он следит за ее семьей… он ее выгнал… и она шла за ним по всем улицам… сидела за соседними столиками в кабаках… однажды к ней пристали, и он заступился – теперь ты за мной ходишь везде, тебе что, заняться нечем – вышивай золотом гобелены для Собора – она заплакала – сказала, что семье и гувернантке всё равно, где она, ее никто не замечает, а он единственный ее увидел… и дальше шла любовная сцена прямо на грязной средневековой улице, и на заднем фоне опять что-то пылало выше шпилей Собора…

Дэмьен не знал, что Тео продолжил сюжет; Тео порождал их в огромном количестве, будто мыльные пузыри, разноцветные, летящие; Тео сам шутил над этим своим счастьем-недостатком – фантазией; он вел блокноты специально для «сюжетов», просто набросков: парень, девушка, двоюродные брат и сестра, мало знакомые, получают вместе в наследство от третьего, с которым все в ссоре, бездетного дядюшки лавку, полную антиквариата и барахла, игрушек, мебели, посуды, безделушек, книг, платьев, и сначала собираются продать и поделить, потом влюбляются в лавку, и начинают ее развивать, и тут-то из-за какой-то вещи начинается мистика или детектив; Дэмьен иногда брал их читать – как заглянуть в эту самую лавку чудес; он восхищался Тео; его воображением; но у Тео вечно не хватало времени, усидчивости, сил не на всё, на то, что он называл «ну хоть это, и можно спокойно умереть»; и Дэмьен не ожидал продолжения сюжета, который Тео бросил; Собор – как верно Тео его передал – абсолютное величие и невероятные размеры, эдакий небоскреб с квартал или мифический дирижабль «CargoLifter CL160»; и огромное количество деталей – Дэмьена тронуло, что Тео это всё вытерпел и запомнил – последние полгода Дэмьен прямо бредил Собором; он прервался на середине, поставил чайник, дождался, сделал себе кофе в термосе; взял термос, вышел на балкон, взглянул на город – стройка уже жила, кран двигался; открыточный и цветочные лотки тоже; Дэмьен подумал – странно, а мне вот никуда спешить теперь не надо, вот так чтобы, по-настоящему, никто меня не наругает: ни на лекции, ни на мессу, ни на завтрак в столовую; я сам себе распорядок; и это пугает – вдруг распущусь и ничего делать не буду… Он дочитал главу, допил кофе; нашел телефон, поставил на зарядку, включил и позвонил Тео – суббота, можно звонить, у Тео нет пар, он, скорее всего, на работе в книжном – если не уволился.

– Привет. Прости, что не брал вчера, я просто заболтался тут с одним парнем ночью… Я получил комикс. Он потрясающий. Будешь публиковать?

– Ну… не знаю…

– Он классный. Давай. Предложи кому-нибудь.

– Слушай… ты можешь говорить?..

– Да. Я же позвонил.

– Мне нужен твой совет, – было слышно, как Тео спрашивает – «я выйду?» – у Дерека, хозяина магазина – Дерек был потрясающий, работал раньше фотомоделью, и вот – открыл книжный магазин – писаный красавец; всегда мечтал о книжном магазине, шутил, даже выиграл в шоу одном фотомодельном, рассказав про книжный, все жюри растрогалось; еще он был влюблен с детства в девушку, которая ушла недавно в монахини, переписывался с ней, и говорил, что сам монах теперь, никто, кроме нее, ему не нужен.

– Привет Дереку.

– Угу. Дерек, тебе привет, – улица, Тео прикуривает. – Мне звонил Йорик.

– О, ничего себе! Он же кардинал, как он там?

– Он позвал меня в секретари.

– Что это значит?

– Ну, ему нужен секретарь, личный помощник. Человек, который будет встречи все контролировать, билеты в самолет, режим дня, завтрак, обед, ужин, речи просматривать, таблетки носить с собой от головы и поноса – что обычно делают помощники?

– Э… я не знаю. С одной стороны, это Йорик – жить с ним – чудо – он же человек, о котором потом будут писать в школе доклады старшеклассники, с другой стороны – разве ты этого хотел?

– А чего я хотел?

– Не знаю.

– Вот и я не знаю.

Они молчали.

– Йорик… Он же будет Папой, ты же понимаешь. А Ван Хельсинга же не Церковь интересует, а мир. А Йорик… его все полюбят, он такой.

– А ты… будешь просматривать речи Папы…

– Таблетки от поноса забыл…

– Но это… ты столько рисуешь, у тебя всё получается.

– У меня всё получается, я человек-оркестр, Микеланджело Буонарроти. Представляешь, мне из Гель-Грина позвонили, они собираются ставить статую святого Каролюса над городом, на горе, чтобы он смотрел на порт, – я знаю это место, это потрясающе – они обратились к ван Хельсингу за материалом – фото там, у него же самый большой в мире архив по Каролюсу Дюрану собран, а он дал им мой рисунок… тот, что я в Братстве ему подарил… и они просто позвонили мне, решили, что так проще – чтобы я им эскиз памятника сделал, и еще церковь для моряков разрисовать предложили, ее из бывшего маяка сделали – так много всего; я еду в Гель-Грин, домой на каникулы, работать!..

Вот Церковь и позвонила Тео – и он выбрал не её; Дэмьен испытал какое-то облегчение, с одной стороны – с другой – горечь – предложение было не из тех, что достойны Тео; пошел в душ – вода послушно уходила в сток; вот чудное знакомство; он в жизни бы не общался нарочно с таким парнем как Кори – работягой, атеистом, а тут вышло всё так легко… Надел позавчерашнюю одежду, посмотрел на розу на прощание – «Роуз-Роуз, остаешься за старшую» – он занес ее в дом – после спокойной звездной ночи утро будто устроило кому-то скандал – холодное, ветреное, рваные серые тучи несутся по небу – в ожидании первого снега – и вышел – что-что там в мире; вызвал лифт.

– Эй, там, на девятом, остановишься на шестом? не в лом? – крикнули снизу, молодой хриплый женский голос.

Дэмьен послушно нажал кнопку «шесть»; в лифте появилось новое высказывание: «твоя голова развалится, если в ней ничего нет» – разумно, подумал Дэмьен; лифт дернулся, как человек, у которого внезапно что-то заболело посреди интересного разговора, и остановился; двери – разного цвета, видимо, из двух сломанных лифтов получился один целый – разошлись и впустили милую маленькую, почти карлицу, очень накрашенную рыжую девушку, жующую жвачку – сразу запахло клубникой и мятой; в ушах огромные серьги – павлиньи перья на цепях; короткая юбка с поясом из металлических пластин, и тоже цепи; короткая кожаная куртка-косуха, разноцветные свитера один на другой, полосатые гетры и сапоги-кеды; полу-мальчишка, полу-старушка.

– О, привет, ты тот монашек, который вместо Маттиаса и той лахудры живет?

– Я не монашек. Я библиотекарь.

– Есть разница?

– Ну, в общем, да.

– И в чем?

– Монахи молятся, выполняют работу, которую им поручил орден, а я делаю то, что хочу… ну, а хочу я сидеть в библиотеке, подбирать людям книжки, писать про книжки…

– Прямо триллер, как ужасно… скучно! – она расхохоталась. – А ты чудо какой хорошенький, ты вообще в курсе, что ты миленький, где таких делают? Так ты не монашек? Значит, с девочками или мальчиками спишь? Приходи сегодня, у меня мужик будет, но уйдет к восьми. Телек посмотрим, поп-корн сделаю. Ты как любишь – с карамелью или с солью, жестко-мягко? Вот Маттиас монашек, ему нельзя, так жаль… Ты ему передай, чтобы не обижался, хоть я на тебя запала с сегодняшнего дня, он всегда в моем сердце.

Дэмьен тоже засмеялся – такая забавная была эта девушка, шумная, яркая, как большая экзотическая птица на птичьем рынке – «пап, а кто это? давай купим» «вот продавец говорит, что он даже не знает, что она ест» «пап, ну пожалуйста, давай купим… мы ей положим разной еды, а она что-нибудь выберет; а с этим дядькой она с голоду умрет; а она такая красивая, пап».

– Передам обязательно.

– Так спишь с зайками разными?

– Нет, не сплю.

– Но ты же можешь.

– Могу. Но я не сплю, потому что… потому что я скоро собираюсь принести обеты Церкви, и как-то это странно…

– Че странного? Наоборот – пользуйся – ты же еще не принес… эти…

– Обеты. Но вот Вы влюблялись когда-нибудь?

– Да тыщу раз.

– И Вам хотелось с кем-то спать другим, не любимым?

– Слушай, ну я же такая… импульсивная… я могу спать с другим… и сама всё порушу… но это я… я тебя поняла про любовь. И что?

– Так вот я так люблю Бога и книги – эта любовь, как вода, как воздух, заполняет для меня до краев, и ничему другому в моей жизни уже нет места – его просто нет – всё занято – понимаете?

– Но с Богом же не потрахаешься. Или ты про сам-с-собой?

– Нет, я про… например, есть художник. Он рисует картины, и получает от законченной картины больше удовольствия, чем например, от секса. И, конечно, картины рисовать ему становится интереснее, чем что-то еще.

– Я поняла тебя. Тебе книжки интереснее, чем живые люди.

– Ну, не совсем так… но книжки мне пока интереснее секса.

– Но ты хоть спал с девушкой когда-нибудь? Знаешь, что теряешь? Ты же вообще пацан, что ты знаешь?

– Нет, но я черепаховый суп не ел. И не задумываюсь над этим.

– Черепаховый суп? Вот гадость… у меня есть черепаха, я ее обожаю. Что за сволочи люди.

– И не говорите.

– Ну, ладушки, я тебя поняла. Ты как Маттиас. Он там тоже про любовь, про… блин… сублимацию – вот, – она торжествующе посмотрела на него – вот видишь, я помню, я знаю, не такая уж я и дурочка – хотя Дэмьен очень старался, чтобы люди не считали себя рядом с ним дураками – если так происходило, это была его вина как собеседника, где-то нос задрал, где-то собеседника не дослушал – некрасиво, нехорошо – Дэмьен любил людей и расстраивался, если обижал кого-то, старался общаться на радость обеим сторонам – «ты вообще не способен спорить, только заговаривать до смерти» сердился Тео; лифт уже давно приехал, они вышли и разговаривали возле дверей.

– Сублимация – да, Вы верно всё поняли.

Она подняла выщипанные в ноль брови, вместо них нарисованные высокие тонкие дуги в стиле Марлен Дитрих – и родинка накладная – мушка в форме сердечка над левой «бровью».

– А если я люблю секс больше, чем рисовать?

– Ну что ж, всё справедливо – у меня есть книги, а у вас секс – такое вот равновесие. Но если вдруг захотите книгу – мало ли, на ночь, вместо и после, заходите – я Вам принесу чего-нибудь из библиотеки, у нас в Соборе много книг.

– Да у вас там одни душеспасительные, небось.

– Нет, у нас есть клуб любителей любовных романов. И там есть романы со всеми подробностями. Книга – это просто книга. Книги не портят людей.

– Прямо в Соборе книжки про «это» лежат? Гонишь… ну ладно, зайду. Хитрый какой. Даже Маттиас так не умеет. А ты, вдруг надумаешь провести ночь верхом на звезде, тоже заходи. Я Джелли Стар – сечешь – верхом на звезде? Я на шестом живу, двадцать третья квартира. Можешь с книжкой про «это», почитаешь вслух; только меня нужно будет к кровати привязать, а то я много слушать не буду, несвязанная, – она опять расхохоталась. – Никому не расскажу, обещаю, если ты потом станешь монахом.

– Буду иметь в виду.

– Ну, ага, давай, пока. Маттиасу привет передавай. Он реально моя большая любовь. Только он монашек. А ты говоришь – справедливость.

…Позавтракал Дэмьен в магазине – за прилавком опять была Мюриэль, в белой футболке с Битлз, винтажной, Дэмьен восхитился вслух; она покраснела; «кофе? круассан?» – оказалось, что Дэмьен вчера не заметил стойки у огромного окна, которые выходило на улицу; он купил какао и свежей выпечки; и еще местные газеты; какао был отличный; посетителей в магазине было навалом, Дэмьену пришлось поджать локти; извините, пробормотал человек в кепи, сером пальто, забрызганных уже ботинках; будто Шерлок, гонялся все утро по полям за уликами; с другой стороны примостилась целая толпа школьников, девочки в сползших гольфах, в безумной бижутерии, все с ярко накрашенными глазами, мальчики в светлых рубашках и жилетках, они обсуждали какое-то аниме; гвалт со всех сторон; но Дэмьена это ничуть не раздражало – радовало; Дэмьен вдруг понял, насколько замкнутый образ жизни вел несколько лет – Братство, университет, Тео; часто кроме Тео никого ближе, только Артур Соломонов – по переписке – и еще тысячи людей, – ему шли тонны писем – с тех пор как редактором «Искусство кино» стал Артур Соломонов, журнал, оставаясь сносбским и черно-белым, стал настолько популярным, что забил уже по всем параметрам весь мужской глянец – все читают «Искусство кино» – а, значит, Дэмьена Оуэна; и вот это и была жизнь Дэмьена – журналы, книги, письма, размышления; я, наверное, и не вешу ничего, такой я духовный, посмеялся он про себя; сказал Мюриэль «спасибо», она кивнула из-за кассы; заметила даже в наплыв, приятно; может, и не совсем духовный; и вдруг она вышла из-за кассы и нежно прикоснулась – он был уже в дверях; он был потрясен.

– А Вы на свидания ходите?

Что за чертовщина творится сегодня в этом городе, подумал Дэмьен, накануне Хэллоуина и Дня всех святых – будто все женщины выпили какое-то зелье, из меда и трав, с растворенным моим волосом, и сходят с ума.

– Ну… я… в общем, иногда.

– О, простите, у Вас есть девушка?

– Нет, но я… это сложный вопрос для меня. Я, видите ли, студент Католического университета и собираюсь в будущем взять на себя обязательства перед Церковью.

– Ох… мне так стыдно, – он понял, что она сейчас убежит, и в жизни ему не купить здесь круассана. Никто ему в кофе плевать не будет, но атмосфера неловкости и смущения всё разрушит.

– Ну, одно свидание в неделю я себе позволяю. Прошлое было как раз на прошлой неделе, а на этой я еще пока никого не звал, и меня не звали. Прямо, боюсь, пропадает неделя.

Она улыбнулась – славная девушка, только они все какие-то одинаковые, девушки-шоколадные кексы – темноволосые, с красивой бело-розовой кожей, карими глазами, с большими, с яркими крупными, как вишни, зрачками, французский маникюр, вишневые свитера и воротник сверху, джинсы или клетчатая юбка, – ну что делать, он же не умрет от одного свидания не с пожилой леди… главное, чтобы Ричи не прознал. Будет орать – что ты можешь ей дать, зачем голову морочишь… будто бы все свидания заканчиваются женитьбой. Такой большой, а такой наивный. Они договорились на кино – что-то не сильно романтичное, но и не фильм ужасов: винтаж – «Мышьяк и старые кружева» – Дэмьен видел его один раз, в детстве, с бабушкой, они очень смеялись, и он с радостью бы пересмотрел – в местном кинотеатре под праздник шла ретроспектива таких милых олд-страшилок. Не девушка в годах, так хотя бы фильм – уже придумал шутку для Тео Дэмьен.

Декамп стоял в парке, дул на пальцы – он забыл перчатки, – такие классные, кожаные на ладонях, а сверху – из шерсти в клетку – смотрел на окна своей квартиры – опять приехала Флавия, и всё стало «её» – собаки, Клавелл, книги – ее запах, такой сладкий, мучительный, заполнил весь дом – и опять ночью она пришла – «ну, пожалуйста, Дэмьен, я так скучаю» «десять лет прошло» «и я все десять жду; я новая девственница, знаешь такой термин?» «даже не сомневаюсь, что это в моде; зачем? я не вернусь…» – она начала гладить его, а потом бить, пришлось встать и, как Дэмьен, уйти, в чем был – ночь он провел в Соборе, сидел на скамье, курил, пил – немного – налил в снифтер – и смотрел на распятие – красивое, ледяное – только что вода не капает с носа – как можно быть таким холодным, так не откликаться на такую страсть – я же зову тебя, Господи, почему ты не отвечаешь? Раньше Иисус разговаривал с ним – всегда – будто шел рядом, лучший друг, в белой рубашке, джинсах разношенных, куртке на плечо, такие шестидесятые, и они говорили обо всем; «привет, сегодня не дела, а масса унылостей» «это же супер, в конце можно купить в уличном кафе мороженого – полить шоколадом» «знаешь ты толк в удовольствиях» «да, я такой» – в десять лет он прочитал книгу Джованни Гуарески «Малый мир Дона Камилло» – она лежала в машине, зачитанная, библиотечная, одно из первых изданий – ее читал шофер, он умер три года назад, и вместо него взяли Кристиана; так Декамп записался в библиотеку, к мадемуазель Кристен; она разрешала ему брать книги из всех залов – и детского, и взрослого; книги не могут изменить человека – но книги могут помочь, рассказав хорошую историю – его потрясло, что кто-то также разговаривает с Иисусом, как он – пусть и книжный герой – будто он всё видит, не вот это «Бог всё видит» – а всё видит – помогает, говорит, поддерживает, уговаривает, объясняет – «Да ладно, мы всё склеим; найдем мастерскую в интернете, или умелые ручки чьи-нибудь; не сердись на отца, он же редко такой бывает – пришел обняться, а вышло так; нельзя ставить вещи выше людей» «нет, он козел, ненавижу его» – когда подвыпивший отец уронил со стола глобус Луны, и тот разбился; Дэмьен собрал все куски, сложил на стол; а вечером пришел – и увидел, что глобус цел – только пара неровностей, швов – «вот видишь, а ты его ненавидел весь день» – Дэмьен побежал к отцу через анфилады комнат – отец сидел и читал что-то свое, в очках старинных – он пользовался дедушкиными очками, они ему подходили, – в золоченой оправе, с круглыми стеклами, коричневым шнуром – вылитый Чехов – и вдруг замедлил шаг – а вдруг это не папа починил, вдруг мама, или вообще кто из слуг; он встал на пороге, а отец читал и читал, а потом буднично так спросил, не оборачиваясь, просто зная, что мальчик стоит где-то в темноте уже полчаса: «работает?» – как можно было так поставить вещь выше живого человека, не поверить в чудо, – Иисус прав – он всегда прав – и от его правды в сердце сладость, которую хочется испытать еще раз и еще раз… В тот день Дэмьен понял, что хочет – говорить с Иисусом – всегда; учиться у него и объяснять людям, что Иисус – не абстракция, не сказка рождественская-пасхальная, а настоящий человек – вообще, так трудно до людей донести, что кто-то другой – живой – с сердцем, кровью, нервами, мыслями о чудесном и плохом – и вот к чему это привело; «У тебя какое-то гейское пристрастие к Иисусу, – сказала однажды Флавия. – Все эти крылья, сладость, свет. Может, ты правда гей, как твой отец? Вообще, вы католики проецируете свои сексуальные извращения на Деву и на Иисуса – они у вас с накрашенными глазами, глазами подведенными, сердцами с лучиками, все в розочках – какое-то аниме про девственников, спасающих мир – какая мерзость…» – он не мог вспомнить момент, когда перестал слышать Бога – уже здесь, в Соборе – что он сделал, что Бог ушел, что сказал такое… когда отказываешься от Бога, то трудно остановиться – всё вокруг становится черно-белым, как в «Плезантвиле», думаешь только об одном – ну и ладно, проживу один… Поэтому он так скучал по глобусу Луны – он был живым напоминанием об Иисусе, о настоящем чуде.

– Не войдете? – это был Клавелл, гулял с Королевами; Декамп подскочил. – Я такой вкусный ужин приготовил: креветки, торт бананово-шоколадный… Она там одна сидит, в красивом кружевном красном платье, с открытой спиной, в ожерелье новом – мадам Декамп ей подарила – рубиновое… Зажгла глобус Луны вместо свечей. Сказала, Вы всегда приходите на свет Луны…

Декамп покачал головой.

– Не могу, Клавелл. Я так давно ушел от нее, а она приковала себя ко мне, и никак не хочет начать жить. Я уже не знаю, какие еще слова найти в словаре.

– Никаких не найти. Ей нужно влюбиться в кого-то другого.

– Я каждый день молюсь об этом. Но почему-то этого не происходит – Нью-Йорк, ночной клуб, рок-концерты – столько мужчин вокруг, а она думает о каком-то провинциальном стареющем священнике…

– Вы исключительный мужчина, Вы себя недооцениваете. Она стащила все Ваши сигареты, завернула в бумагу, уже сложила в сумку.

– Пойду я…

– Это же ее день рождения.

– Я сделаю ей больно, и, может быть, она меня не простит, наконец.

– Это ужасно, месье. У Вас нет сердца, хоть Вы и священник, и говорите всякие добрые слова. Говно Вы, а не человек.

Декамп ничего не ответил, наклонился, поцеловал собак и повернул обратно, в Собор; сегодня дежурил отец Амеди, он так испугался, когда увидел отца Декампа – «что-то случилось?» «нет, всё в порядке… просто подежурю сегодня вместо тебя; тебе что, заняться больше нечем, кроме как работать – иди, погуляй, сходи в кафе, поспи» – отец Амеди сделал вид, что отец Декамп не орет на него: «там еда есть, если что – для бутербродов – хлеб, сыр, оливки» – сказал отец Амеди, мешкая на пороге – может быть, отец Декамп захочет поговорить – отец Амеди отдал бы полжизни, чтобы помочь ему, – он же может утешать, почему отец Декамп, зная, не воспользуется даром отца Амеди… но тот уже сел за стол и стал читать – просто читать – целая ночь для чтения – такая роскошь; будто капюшон накинул, плеер включил – меня здесь нет.

– Что читаете?

– «Гарри Поттер и философский камень».

– О. Это же детская, про магию.

– Она про дружбу и про школу. Первые четыре мои любимые. Потом уже что-то такое подростковое начинается, а я не помню, какого это – быть подростком, я помню только детство.

– Я думал, она не одобрена Церковью.

– Тогда надо вообще всю детскую запретить. Там полно волшебства… какая у Вас любимая детская, отец Амеди? там наверняка был волшебный предмет, книга или палочка, или цветок – отрываешь лепестки и исполняются желания – дурацкие, детские, горы мороженого с шоколадом и вареньем, игрушек заводных-плюшевых; или вот сюжет – кукла из викторианских времен разговаривает с современным мальчиком; или – мальчик попадает в викторианское время, бегая по ночам в закрытый днем сад – сад – это такая машина времени; это всё классика…

Отец Амеди задумался.

– Моя любимая – «Будь честным всегда», венгерская книжка, там про мальчика, который учится в большом городе в школе-интернате, совсем один, и взрослеет… Там нет волшебства. Но все остальное то же – школа, друзья, что можно купить за деньги, учителя, хорошие и плохие, и взрослые, которые лгут… И есть момент, когда мальчика заперли, наказали, а он пишет стихи про свободу.

– О, как здорово… она у Вас есть с собой?

– Да, я ее увел из школьной библиотеки, – отец Амеди сделал паузу – осудит-нет, Декамп улыбнулся. – В столе, в нижнем ящике… Ну, я, правда, был единственным, кто читал ее – я продлевал и продлевал, а потом мы переехали – и я ее не успел вернуть – получается, украл? Но она всегда со мной. «Будь честным всегда» и рассказы о Шерлоке Холмсе. Рассказы я честно купил – когда в больнице работал, в больничном книжном магазине, мне другой медбрат посоветовал, это вторая моя любимая книга. Если «Будь честным всегда» не пойдет, возьмите про Шерлока – там, правда, про собаку Баскервилей нет, просто короткие рассказы; «Пестрая лента», всё такое, хиты…

– Две любимые книги и всегда с собой – да Вы дико счастливый, не то, что наш Дэмьен, ему всего мира мало. Не переживайте, книги и море – вне юрисдикции Бога. Я возьму тогда про мальчика почитать, если не дочитаю, возьму домой, но я не уведу, обещаю, могу бумажку подписать…

– Да я Вам верю.

И вот он опять один – и хорошо; придет кто-нибудь на исповедь или за помощью – хорошо, не придет – тоже хорошо – такая погода на улице – людям не до церкви, когда первый снег, мокрый, в лицо, и гнутся от ветра деревья – горячий шоколад и телевизор; он вышел из сакристии в неф – несколько свечей возле Девы Марии и всего одна возле Иисуса в боковых алтарях, прожекторы на распятие – вот и весь свет; как в театре – на детали – на ружье на стене, на цветы в вазе, на руки героини; Декамп включил полный – ему нравилось, как разгораются большие люстры – потом выключил – как они гаснут; и еще раз – включил-выключил – азбука Морзе – «ты видел, видел? в Соборе свет то загорается, то гаснет, что это значит? кому-то нужна помощь?» – кто-то с биноклем; нашел книгу про мальчика в школе, почитал; мальчика звали Миши Нилаш – отцу Декампу сразу захотелось читать дальше; сделал себе кофе, выпил; еще кофе; еще почитал – какая потрясающая, тонкая, сильная книга – как повезло в детстве отцу Амеди; как много хороших и никому неизвестных книг в мире; она размягчала и ожесточала одновременно – он стал беззащитен; прочитал за час; расплакался в конце; вернулся в темный неф, лег на первую скамью – и посмотрел вверх – распятие было прямо над ним – измученное лицо Иисуса, золотой венец, капли крови из рубинов; «рубиновое ожерелье…»; смотрел так долго, что стал частью этого сияющего хрусталя, и этой золотой, рубиновой боли… «я сделаю ей больно, чтобы она не простила меня…» – всем в этом мире больно сейчас – оттого, что Иисусу больно – а если его снять с Креста, боль пройдет? Люди опять станут плохими и хорошими, никакого выбора, искупления и прощения; хватит, наигрались – никто не оценил; он вскочил, нашел в сакристии биту, вытащил стремянку, поставил её – высоченная, новаторская, раскладная – дотянулась до Креста – дрожит под ногами.

– Привет, – сказал он; какой же Он холодный под его руками – и огромный – не обнять – не унести в кровать, не согреть, не заснуть вместе, как с медведем маленьким, коричневым, с карими стеклянными глазами, с клетчатым бантом и нашитым клетчатым заплаточным сердцем. – Я сейчас совершу ужасное, Ты понимаешь? Меня выгонят из Церкви, я буду священником, который разбил Хрустальное Распятие… Я, правда, разобью Тебя – ведь Ты – это не Ты, а дело рук человека – всего лишь произведение искусства – люди так любят играть в эту игру – вынес бы ты картину да Винчи из горящего здания или преступника связанного из подвала, который убил ребенка… Я собирался сделать это сразу, в ночь, как Тебя привезли. Я пообещал это себе, что я расколочу Хрустальный Крест – чего придумали – золотой крест, хрустальный, рубиновый. Он был деревянный и залитый кровью. И Я ненавижу Тебя на Кресте. Ты мой Король, ты Победитель Смерти, Ты не должен был умереть.

Он поцеловал Христа прямо в хрустальные губы, как целуют рыцаря, который шел первый в бой и первым погиб, поймал равновесие, размахнулся и ударил.

Дэмьен вошел в подъезд, улыбаясь – фильм был чудесный, Мюриэль тоже; они хохотали до икоты, потом зашли в кафе-мороженое, детское, стены разрисованы деревьями с котиками и совушками, но из-за погоды в нем никого не было – только они и продавец, одетый как в детских фильмах повара – огромный белый колпак, фартук полосатый; они набрали разного-невообразимого – сладкий инжир, французский тост, ретро-пекан, зеленый чай – и продавец щедро полил им всё соусами – клубничным, шоколадным – посыпал конфетами; потом Дэмьен проводил ее – «а теперь Вы бегите домой, ураган» – и клюнула его холодными губами в щеку; и он побежал – к ногам липли пакеты и листья; светофоры истерично мигали желтым, срабатывали одна за другой сигнализации у машин; как страшно, подумал Дэмьен, правда, страшно, Господи, что происходит – провалился в лужу у подъезда, еле открыл под напором ветра – и тут его ударили в лицо – Кори стоял за дверью; сука, сказал он и ударил его. Дэмьен потерял на секунду сознание, схватился за стену, не упал, нашарил платок в кармане пальто, Клавелл положил – белый, батистовый, с монограммой Декампов, обычно Дэмьен пользовался бумажными, – приложил к звенящему онемевшему носу – платок сразу окрасился кровью.

– Какого хрена… Ты что?!

– Это ты мне скажи, какого хрена ты гуляешь с Мюриэль Линд – ты же монах.

– Я не монах…

– Значит, тебе можно?! Вчера мне про Церковь заливал…

– Что можно-то? Я в кино с ней сходил, она сама позвала… Я ничего… Боже мой! да я ни одной девушки в жизни не целовал, только в щеку!

– Так зачем пошел на свидание?

– Я не умею людям отказывать. Я сказал ей, что я из Церкви. Она ответила – я поняла – и сказала, что просто зовет меня в кино – она любит старое кино, а ее ровесники такое не любят, а я тоже люблю. Это как с другом-геем на балет ходить, что ты за псих? Ты влюблен в нее что ли?

– Нет, но она… хорошая девушка. Зачем ей разбивать сердце?

– Да какое сердце, я сказал ей, что я из Церкви, уши промой.

– Значит, она в курсе?

– Да твою мать, я полицию вызову и напишу на тебя заявление, что за… мы с тобой один день знакомы, а ты мне уже нос сломал…

– Да не сломал, дай посмотрю.

– Иди в жопу, – Дэмьен оттолкнул его руки, голова закружилась – и вот теперь он упал, Кори подхватил его; теплый, в толстом колючем свитере, вельветовом пиджаке.

– Я тебе кровью пиджак испачкаю, – и тут Дэмьена вырвало, на пол, всем мороженым.

– Ничего, о, Боже, у тебя сотрясение, надо вызвать «скорую».

– Мне надо валить из этого города, – сказал Дэмьен. – Я устал от всего этого… – и закричал. – Я устал, черт возьми! Я устал! Я просто хотел написать книгу о Соборе, да что, черт возьми, вам всем нужно от меня?!

Кори обхватил его крепко, как ребенка, у которого истерика перешла в эпилептический припадок; и Дэмьен успокоился; закрыл глаза; его лихорадило, но не сильно – умыться, поспать и всё пройдет; и они так стояли долго-долго, Дэмьен почти заснул, как вдруг Кори заговорил – негромко так, будто зная, что тот почти спит – будто на ночь сказку дополнительно рассказывая – страшную сказку – с грустным концом – к черту такие сказки – под грохот ветра, бьющего в стены, в двери…

– Прости меня, Дэмьен. Я говорил, что у меня разбито сердце. Я жил в маленьком городке, католический приход был в соседнем городе, и мы ездили туда каждое воскресенье на машине с мамой – отец не верил в Бога; после мессы – чай и воскресная школа – дети со всех окрестных поселков и городков – и это был большой праздник для нас всех – посещение церкви – мамы и папы, у кого были и не пили, надевали лучшие наряды, и на нас натягивали лучшее – матроски, белые рубашки, бабочки… В церкви была одна славная девушка – Боже, да что там славная, она была самая красивая во всем приходе – Марианна – я называл ее кис-кис, такая она была сладкая… Я думал – вот вырасту и женюсь, поведу ее в белом-белом под венец; она была из очень богатой семьи – очень богатой, как-то по-киношному – ее семья жила в замке на вершине горы, у нее был брат Макс и очень строгая мама – настоящая королева.

– Ты был влюблен в принцессу.

– Да, я был влюблен в принцессу.

– А потом?

– А потом мы стали большие, и я думал, как бы наши дружеские, с воскресной школы отношения перевести в более…

– Плотские…

– Нет. В любовные. Я приносил на каждую мессу ей цветы – белые розы, мелкие такие, их продавала одна цветочница у меня в городке, они были как жемчужины; Марианна улыбалась и брала букеты; мы много болтали, гуляли, обменивались пластинками и книгами; они с братом были близнецы, и он тоже часто гулял с нами, но он был отличный парень; потом мы все трое поехали воспитателями в детский приходской лагерь; а потом… потом нам назначили нового настоятеля.

– Появляется Дракон.

– Да, появляется дракон. Красивый манерный хлыщ с синими глазами, черноволосый – просто соблазнитель из оперы. И пошли слухи… И я пришел к Марианне и спросил… А она… она заплакала, сказала, что любит его больше жизни. И что беременна, – Кори замолчал.

– А потом?

– А потом я уехал.

– Ты не помог ей?

– Чем?

Дэмьен поднял с вельветового плеча голову; лицо его было залито кровью, переломанный нос хрипел, волосы слиплись от дождя, и пахло от него ребенком – молочной рвотой, ореховым потом, молодой горячей кожей – травой и солнцем; и Кори подумал – это самое очаровательное существо, после Марианны и щенка, которое я держал на руках…

– Ты должен был остаться с ней, поддержать ее, жениться, может быть. Ты просто струсил. Иосиф не струсил.

– Иосифу явился ангел.

– Я твой ангел. И я тебе говорю – ты должен был остаться с ней. Ты написал ей, хотя бы, хоть раз, ее брату, вашим общим знакомым?

– Нет.

– Ты вообще не знаешь, что дальше было с беременной от Дракона Принцессой?

– Нет.

– И с Драконом ты не сразился?

– Нет.

– То есть меня сегодня ты ударил, а Дракона тогда, много лет назад, нет? Ты решил, что я такой же… О, Кори… отпусти… – Кори опустил Дэмьена мягко на пол и вдруг расплакался – такой огромный парень, дерево, корабль, а не человек. Теперь Дэмьен обнял его.

– Кори… ну что ты? Так бывает, к сожалению, есть священники, которые спят со своими прихожанами – ты знаешь, это в газетах постоянно; я не могу принести тебе извинений от лица Церкви, потому что пока не являюсь ее частью, но я хочу сказать, что Церковь – это не только такие священники и те, кто их покрывает, Церковь – это мы – обычные хорошие люди, и мы должны помнить, что такие люди – не Бог, не Его наказание – это происки Дьявола… люди часто забывают о Дьяволе, а он гораздо ближе к нашим сердцам, чем нам кажется – я вижу, все эти годы ты жил под его красной черной властью – и как мне жаль тебя, Кори…

Кори плакал.

– Я… сегодня утром на стройке подобрал щенка, – разобрал Дэмьен сквозь рыданья. – Такой хорошенький, толстенький…мы чуть не подрались за него… мне его отдали, потому что я живу один… Я весь день с ним играл, купил ему всего, а когда узнал, что ты ушел с Мюриэль, так психанул, что захотел сделать кому-то больно… я выгнал его, Дэмьен… выставил на улицу, во двор, полный мальчишек и машин, маленького щенка… и сразу начался ураган, и я понял, что Дракон настиг меня… я проклят… я погубил невинную душу…

– Пошли, – сказал он твердо – вдруг внезапно прошло – голова, нос – запекшаяся кровь всё еще мешала дышать, и пахло от него ужасно – но голова перестала кружиться, и стало всё ясным, как день – будто он плеснул себе водой из родника, полного звезд. – Пошли за мной… в бурю-ураган – пошли, я знаю место, где помогут.

– Искать щенка?

– И щенка поищем, и найдем, вот увидишь… ты ему имя придумал, чтобы искать?

– Нет еще.

– Ничего, найдем. Джелли, Мюриэль, Маттиас – все люди мира нам помогут.

– Куда мы?

– Мы же католики – куда мы можем еще пойти? В Собор…

На улице стихло – будто кто-то остановил небо на пару минут, прислушиваясь к разговору внизу – их или чьему-то – неважно – они шли и шли; «такси?» – но не было ни одного такси; пустые улицы, желтые фонари – и тишина – в предчувствии – Дэмьен вдруг начал рассказывать в этой тишине ночного после-бури Асвиля комикс Тео – и Кори слушал – «а твоему другу можно рисовать комиксы за деньги?» «нам пока всё можно; я вот книги пишу, думаешь, на что я тут живу, ем и одеваюсь – я сочинительством зарабатываю с четырнадцати лет» «а я сделал первый свой заказ – я еще плотничаю – могу сделать тебе книжные полки в Собор, в библиотеку, если хочешь, потом, грамотные, – в девять – я починил ступеньку на лестнице у соседей в доме – папа там был безрукий – соседка потом меня называла, пока я не уехал, «муж на час»» – и вот он, Собор – на ступени намело листьев и пакетов, – но буря Собору нипочем – все окна и витражи сияли – будто в Соборе шел какой-то праздник – День всех святых, Рождество, Пасха, Вознесение Марии; двери были приоткрыты, будто кто-то уже до них вошел, не закрыл, потому что знал, что там, сзади, еще люди, много, потоком, как в метро; Дэмьен толкнул одну – и захрустело под ногами – он вскрикнул – все люстры горели, и все свечи, и все лампады – и храм весь сверкал, как будто выпал первый снег, как будто каждая снежинка – бриллиант – «церковь вся в бриллиантах» – как у Талбота – а Распятия не было – покачивались от сквозняка тонкие тросы, на которых оно держалось – и эти осколки под ногами – весь неф ими засыпан, все лавки, весь алтарь, – вот что сверкало, вот что за бриллианты.

– О, Боже… – Дэмьен задохнулся от ужаса. Кори схватил его за руку – из сакристии слышались голоса и смех. Кори прижал палец к губам.

– Вас ограбили? – шепотом.

– Не знаю… Нет, просто кто-то напал на Распятие… его разбили.

– Что делать?

– Вызвать Маттиаса, – они спрятались за скамью, Дэмьен набрал номер Маттиаса и смс: «В Соборе что-то ужасное случилось. Разбито Распятие. В сакристии кто-то есть. Везде свет. Приезжай. Я тут прячусь с Кори» – и они сели на пол, прямо на осколки – Кори взял один и рассматривал на свет – он брызнул радугой, всеми гранями – «горный хрусталь?» – «да… а ты не видел репортажи про Распятие?» «Я ж ненавижу Церковь… но я в газете в кафе видел фото – мне жаль – это был шедевр – как у кого-то рука поднялась?» «о, я знаю, у кого поднялась… интересно, сколько бы при нем продержалось деревянное… его бы он сжег, это легко, а чугунное… что можно сделать с чугунным распятием» «переплавить? в пушки, когда война, например, церковные колокола переплавляли…» «но сейчас не война; о, я знаю – он бы его подпиливал – день за днем – методично – как каторжанин кандалы – мечта Тома Сойера – и потом на одной из месс Распятие бы развалилось – упала бы одна крестовина, потом вторая, потом венец – и всё с грохотом, проламывая лавки, люди визжат…»

– Дэмьен, Кори? – Маттиас будто всё время пьет кофе где-то рядом; он зашел быстро, пригнувшись, держа наготове пистолет – красивый – черный – очень страшный – вчера, при Адольфи, Дэмьен не видел его пистолета – очень красивый – с Девой Марией на рукоятке – с черно-белой старой гравюры – со звездами на руках, как Королева Ночи – и Святым Мартином Турским на другой стороне – со средневековой фрески – одетый лишь в половинку плаща – роскошная эмаль на слоновой кости; Баз Лурман и компенсация – белая одежда, яркий пистолет – за отсутствие цвета в одежде; с Маттиасом был комиссар Локи – и тоже – в ослепительно белой, с воротником-стойкой, рубашке – черной кожаной куртке-косухе – черные волосы зализаны, бритые виски, тоже пистолет – обычный черный – у лица – из-за воротника он тоже кажется священником.

– Ого, – сказал комиссар Локи. – Вы тут год убираться будете.

– Что случилось?

– Не знаю. Мы только зашли, и я сразу написал…

– Нам звонили в полицию, сказали, что в Соборе включают и выключают свет – мальчишки сидели и смотрели на бурю в бинокль, и увидели – решили, кто-то зовет на помощь, а Маттиас как раз зашел в участок, навестить кое-кого из своих подопечных, которые очередной раз попались, мы уже шли, и тут Ваше смс, – комиссар Локи будто фокус объяснил – и магия пропала, если б это был не Маттиас в белом, и не комиссар Локи с тиком и огромными синими тонированными глазами; они были ангелы. Они встали и пошли по проходу по хрусталю – и на звук дверь сакристии открылась, и выглянул отец Декамп.

– Дэмьен, Маттиас, Артюр… а Вас я не знаю… – у него был легкий усталый счастливый абсолютно голос, Дэмьен даже подумал, что отец Декамп пьян, но понял, что нет – он будто бы… будто бы другой – будто бы он и не он – он молодой – совсем мальчишка – будто бы весь день бегал по пляжу, и теперь глаза слипаются от полноты жизни. Дэмьен понял, что сто лет не видел таких людей – счастливых, будто они только что вернулись из рая, и он всё еще у них перед глазами; Тео был таким, когда открыл свой сад в Братстве – и все смотрели, пораженные, пока искали слова; Женя, когда выигрывал поединок – всем остальным нужно было что-то сложное для такого искреннего, будто опьянение, счастья.

– Ты разбил Распятие?

– Я… нет… Я ударил по нему, но оно не разбилось… Оно… вот так… – он раскрыл двери сакристии полностью – и они увидели молодого парня, ровесника Кори, отца Декампа, комиссара Локи – рыжего, небритого, худого, перебинтованного – ладони, ступни, голова, туловище – будто в него стреляли много раз, а он бежал – он был в толстовке рабочей отца Амеди, оранжевой, застиранной, и в его же рабочих штанах, босиком из-за раненых ног; бродяга-бродягой, если бы не глаза – красивые, карие, с невероятными ресницами – словно веера из черных перьев – и не линия благородная носа и пухлых губ – прерафаэлитовый рыцарь. Маттиас опустил пистолет, преклонил колени, Дэмьен же закрыл рот ладонью, как дети, увидевшие елку рождественскую во всей гофманской, моцартовской красоте – чтобы не завизжать от восторга.

– Нам можно перестать беспокоиться? – спросил комиссар Локи.

– Да. Просто проходите и попейте с нами чая.

Маттиас не вставал – и пришлось отцу Декампу его пнуть, легко, по-дружески; это тоже потрясло Дэмьена – он был уверен, что Маттиас не верит в Бога, что он просто работает на Церковь.

– Вставай, Маттиас. Дэмьен, мой Бог, а с тобой что? У тебя все лицо в крови…

– Это я его ударил, – Кори услышал свой голос, хриплый, жалкий.

– За что? Дэмьен же душка.

– Я…я подумал, что он пошел на свидание…

– Да и пошел бы, почему за это ломают носы сейчас, мне непонятно, – отец Декамп был как всегда – легкий, язвительный, суетливый – но в нем будто зажгли весь свет – как тогда, после свечей, в театре – как сейчас во всем Соборе – вот-вот они вместе с Собором поднимутся в воздух и полетят – в другой город – и будут летать по всем городам, где нужна помощь – всем обиженным и потерянным – Воздушный Собор и его настоятель, волшебный красивый молодой отец Декамп. – Повторяю: мы тут чай пьем, крепкий, черный, с лимоном, кто хочет? И кофе у нас есть, и какао с маршмеллоу, коньяк – давайте, садитесь, заказывайте – кто что – сегодня ночь исполнения желаний.

И они вдруг расслабились все, заулыбались, зашумели, Маттиас встал с колен, пришел в себя, тоже помог с кофе, чаем; задвигали кресла, расселись.

– Кто ваш друг? – спросил парень в толстовке, голос у него был чудесный – мягкий, негромкий, – невозможно красивый – каждое слово – будто бы роза раскрывается.

– Кори… Кори Финн – он мой сосед.

– Ему нужна помощь.

– Да, мы пришли в Собор за утешением. Давай, Кори, говори, чего ты хочешь, – Дэмьен умылся в раковине и стал похож на человека, высморкался с кряхтеньем в бумажное полотенце.

– Загадай желание, – сказал странный парень в толстовке.

Очередная жертва улицы – Маттиас таких таскал в мансарду каждый день; ему почему-то не сказали, как его зовут – а они все его знали, и он должны знать, будто этот парень какая-то знаменитость – Кори пожал плечами – все это его смущало – он сто лет не был в церкви; и все эти ребята – священник какой-то обдолбанный, пьяный будто, монах в белом с пистолетом расписанным, полицейский с нервным тиком – и комната – портрет Папы, тяжелая черная мебель резная, запах ладана и чая – зачем он пошел с Дэмьеном, зачем рассказал ему всё; Кори захотелось завернуться, спрятаться в свое горе, как в плед.

– Как в день рождения?

– Как в день рождения.

– Просто закрыть глаза и загадать?

– Нет, просто скажи. Только учти – оно сбудется. Поэтому это должно быть настоящее желание, а не там, телескоп или новый альбом Travis… Желание не купишь за деньги.

Кори молчал. Они все смотрели на него. Он решил не врать хотя бы.

– Я сегодня потерял щенка… вернее, я выгнал его… вспомнил старое горе, взбесился и выгнал… на улицу, в холод, дождь… Я бы отдал полжизни, всю жизнь, только бы с ним всё было в порядке. Чтобы у него прямо всё было хорошо-хорошо.

– Жизнь за щенка?

– Да, а что, – Кори покраснел. – Моя жизнь всё равно никчемушная. Я бросил любимую девушку беременной от священника, я работаю на каких-то дурацких работах… Строю храм, хотя ни капельки – ни капельки, понимаете – не верю в Бога. Я просыпаюсь каждый день и думаю – зачем я вообще – зачем мне вставать, есть, спать – я мог бы вообще не родиться – и ничего бы в этом мире не изменилось.

– Ты очень дорог Богу, – сказал парень в толстовке. – Еще раз подумай – это, правда, твое желание?

– Да. Где кровью подписать?

– Ничего не нужно. Просто пей чай. А ты, Дэмьен, а ты, Артюр, ты, Маттиас, хотите чего-то в эту ночь?

Маттиас и Дэмьен покачали головами.

– Ладно, Дэмьен, у тебя пусть заживет нос… а для тебя, Маттиас, специальный приз – сатирическое – все наркотики в эту ночь в Асвиле станут сахаром…

Комиссар Локи засмеялся; он, похоже, тоже не понимал, что происходит в эту ночь в Соборе, но атмосфера всеобщего счастья, эйфории на него подействовала – он перестал нервно моргать, морщины на лбу разгладились.

– Отлично, а можно мне бутерброд с расплавленным сыром?

– Пожалуйста, – сказал отец Декамп, достал хлеб, оливки, сыр и бутербродницу, и поставил все перед комиссаром. – Чудо Господне – всё есть. Если повезет, на тосте будет лик нашего гостя.

– Значит, это так работает?

– А ты думал – тебе бутерброд в луче света с неба под музыку Вагнера спустится? Включай в розетку и фантазируй, и про нас не забудь. Туда четыре тоста влазит, – Дэмьен в свою очередь захихикал и сказал, что комиссар Локи напоминает ему рассказ Рэя Брэдбери про Синюю бутылку – кто-то искал в ней смысл жизни – и находил смерть, а один герой – только виски, и в ней всегда для него было виски.

– Отличная идея для воскресной проповеди – как ты любишь, Декамп – продолжение темы – чудеса для Господа своими руками…

– О, точно, сегодня же воскресенье, мне проповедь читать, – отец Декамп был как ребенок в морском путешествии – всё его радовало; он обхватил себя руками и улыбался не переставая.

– И о чем же ты будешь говорить? – комиссар Локи сделал первую партию и выдал первый бутерброд бродяге; тот надкусил аккуратно – горячий, похвалил; сыр потек из хлеба на пальцы, и он его слизал – обычный парень, ест бутерброд с расплавленным сыром, а они все смотрят на это с таким восторгом, будто родители умиляются всему в новорожденном – Кори очень смущал этот парень, теперь ему казалось, что он тоже его знает – знал, но очень давно, может, мельком, в телевизоре видел.

– Не знаю. Я видел чудо. И теперь никого не оставлю в покое – я буду везде ходить и говорить – Господь есть – пока не изменю этот мир к лучшему.

– Как ван Хельсинг, – тихо произнес Дэмьен. – Он тоже посвящает этому жизнь – он видел чудо – святого Каролюса – как из его следов на поле боя росли розы – и потом увидел, как тот в смерти ушел на небо – оно раскрылось для Каролюса – и ангелы, и Дева, и ты, Господи, приняли его – и ван Хельсинг увидел это небо – и сказал, что не может жить дальше, как раньше – ведь Бог есть, об этом должен знать каждый.

– Я пойду, – Кори встал; ему стало совсем тяжело от всех этих разговоров о Боге – никто ему не помог в этом Соборе – к черту церковь. Дэмьен жалобно посмотрел – ему хотелось остаться с друзьями, разговаривать дальше, есть горячие бутерброды – прикольно, если подумать – ночью сидеть в Соборе и есть бутерброды, с полицейским и бродягой – совсем не похоже на ту Церковь, что Кори знал – но ему было плохо; теперь всё совсем плохо для Кори. – Ты оставайся, Дэмьен, мне завтра на работу просто…

– Воскресенье же.

– Я забыл… так устал, что запутался…я просто хочу пораньше встать.

– Ну, как хочешь… Я зайду к тебе утром. Поищем…

– Не надо, я сам.

– До встречи, Кори, – бродяга не вставал – из-за ног – но протянул руку – очень красивая рука – тонкая, сильная, пальцы, запястье, кисть – совершенство – как на картинках в музеях, когда герои из древних историй протягивают руки друг другу в минуту события – прощания, смерти, или к небу взывают; посмотрел ему в лицо – не бродяга он вовсе – такой открытый и смелый у него взгляд, ресницы как у девчонки накрашенной – наверное, просто парень в беде, раненый, пришел в Собор, ему они помогли; ну что ж, не всем же сразу, в одну ночь…

Но спал он хорошо – он думал, ни секунды не заснет – вся квартира была в собачьих игрушках – пищалках, косточках сахарных, мячиках – он чуть не убился в прихожей – и корзинка с пледом пустая – но дошел до кровати и сразу упал, заснул; ему снилась Марианна – с ней всё было хорошо, она бегала с ребенком беловолосым по розовому саду, такая красивая, в длинном платье с кружевными воротником – она была не замужем, и это хорошо, Кори обрадовался – значит, есть шанс – если он приедет, может, она его простит, и они поженятся – и ребенку он будет безмерно рад – Кори не из тех, что «не мой ребенок, да еще и от священника» – да всё равно, он ее, и значит, в нем целое солнце… Прозвенел будильник, и он встал, будто бы спал все десять часов, и не бегал всю ночь по Асвилю – разбитые носы и распятья, пирушка в Соборе – ему это тоже приснилось, наверно; он принял душ, оделся – времени было весь день – можно позавтракать у Линдов – круассан, латте, салат; они не закрываются в воскресенье – спросить у Мюриэль, неужто она действительно любит старое кино – может, сводить её на что-нибудь – в лифте была новая надпись – он обожал их читать: «Лишь на одно мгновенье Он Ей положил на плечо женское свою вот уже вечную руку» – он не знал, откуда это, и про что – потом спрошу у Дэмьена; блевотину и кровь кто-то вытер – добрый человек; было неожиданно тепло – будто весна вернулась в Асвиль, на день, на час, но солнце, птицы щебечут, пахнет землей вкусно – он распрямил плечи, вдохнул, – и увидел девочку лет десяти, в красном пальто, красном берете, красных ботиночках – всё хорошее, из-под пальто край кружевного платья, молочного цвета теплые колготики – она вышла из часовой мастерской на углу дома – мастерская принадлежала еврейской семье, они отдыхали в субботу, а в воскресенье работали несколько часов с утра – девочка собиралась переходить улицу, тоже в сторону магазина Линдов, ждала зеленый – и на руках она держала щенка. Это был его щенок – Кори сразу понял – тот самый – толстопузик – Кори вчера с ним столько провозился, что узнал бы из тысячи, из миллиона – неужели, так сразу?

– Девочка, эй, стой…

Девочка обернулась. На щенке был – да, это его щенок – красный ошейничек, он его сам вчера купил в зоомагазине, выбрал самый дорогой – а на нем бляха с именем – вот ее девочка, видимо, и сделала только что в мастерской – «Мое сердце».

– Это мой щенок.

– С чего Вы взяли? – девочка поджала губы и крепче прижала к себе щенка; не больно, а бережно – отметил Кори – это хорошо, умеет держать живое.

– Это мой щенок, я тебе говорю, я вчера его потерял, и я вижу, что это мой щенок.

– А как его зовут?

– Его никак еще не зовут, я еще не придумал ему имени.

– А у моего щенка уже есть имя – его зовут Мое сердце – и он откликается. Сердце, Сердце, – щенок залаял, и она поцеловала его в нос, щенок ее сразу всю облизал. – Вот видите.

– Зато на нем ошейник, который я ему вчера купил, могу подняться наверх, в квартиру, и показать тебе чек. А ты чем докажешь, что это твой щенок? Он давно у тебя, он уже привит, с паспортом, чипированный?

Девочка сердито посмотрела на него снизу, тоже мне, маленькая Красная королева.

– Он совсем новый, мой щенок, Мое сердце, и ничего у него пока нет, но мы завтра поедем с родителями в большой собачий центр, и там всё сделают, и мы накупим ему разного. Подумаешь, ошейник.

– Девочка… послушай. Ты еще маленькая. Ты не умеешь обращаться с животными. Ты не ответственная. Ты любишь куклы и подружек. Тебе Твое сердце быстро надоест. Он сейчас щенок, а потом станет большой собакой, изгрызет много твоих любимых вещей, и ты попросишь родителей отвезти его на ферму… А если не попросишь, то сотворишь еще что-нибудь ужасное – я видел, как дети обращаются с животными – они болтают с друзьями и не смотрят за собакой, и собака теряется, они едут на своих дурацких роликах, а собака, разрывая сердце, бежит рядом, подставляя беззащитные лапы, вы их роняете на асфальт, вы их бьете, когда никто не видит…

– Я умею обращаться с животными! – закричала девочка, щенок аж лайнул от ее крика. – У нас уже есть собака, ей много лет, и мы ее очень любим. Ей нравится жевать папины рубашки, но нам всё равно, потому что рубашки – это вещь, а она живая. У меня рыбки, мне мама ни разу, ни капельки, не помогает с ним – я сама чищу аквариум. Уходите, это Вы его выгнали, Вы его потеряли – я была дома одна, мама и папа попали ночью в пробку из-за упавшего дерева на трассе – они ехали от бабушки и дедушки – и я услышала, как кто-то лает под окном – было так страшно – ночь, ветер – но я вышла – а он был совсем один, маленький – и я принесла его, и Диана его умыла, и мы все спали вместе, и нам было хорошо. И мама с папой разрешили его оставить – они сказали, что это чудо – все найденные дети… Это Вы, Вы его потеряли, а не я. Вы плохой хозяин, а я буду его беречь. Только попробуйте подойти к нему еще раз, и ко мне – я вызову полицию, у меня есть телефон.

И она отвернулась – еще раз загорелся зеленый – пока она кричала на него, несколько раз сменился свет – Кори почувствовал, как его сердце – Его сердце – уходит от него – и он впервые отпускал его с такой радостью – сладостью, блаженством – вот подходящее слово – он не знал, что может быть счастлив; она была уже у магазина, когда он побежал за ней, подумал – надо ей всё отдать, все его игрушки, корзинку…

– Девочка… Подожди.

И упал. Его сбила машина, одна, вторая – он побежал на красный, на пальто девочки, и водители даже не предполагали, что кто-то бросится им под колеса. Завизжали тормоза, машина выехала на обочину, он услышал: «Скорую, скорую». Но ему даже не было больно, ерунда, просто очень тяжелая машина какая-то, «майбах», черная, хромированная….

– Привет, – он увидел этого парня, из Собора, в оранжевой застиранной толстовке, с перебинтованными руками и ногами; и еще одного – в черной шоферской форме, лаковых сапогах, шоферской фуражке – со странным белым лицом, черными глазами – они оба помогли Кори встать.

– Я в порядке, – сказал Кори.

– Спасибо, Кристиан. Иди.

Парень коснулся пальцами в лаковых перчатках козырька и ушел – сел в свой «майбах»; завел его, но звука Кори уже не слышал – видел людей, улицу, свое тело, но не слышал уже, только голос чудесный этого парня, бродяги.

– Это он меня сбил? У него будут неприятности.

– Совсем небольшие. Ты же побежал на красный.

– Он… Смерть?

– Да, Жнец, Риппер, он помогает тем, кому нужно помочь… переправиться… по моей просьбе иногда, как-то так. В жизни же он пропавший без вести богатый наследник, режиссер, работает шофером, развозит красивых женщин… Жизнь за щенка, прости, но ты так захотел.

– Да я не жалею… Спасибо.

Только и он совсем другой сейчас, этот парень – не в обносках, не в бинтах – а в чем-то сияющем, белом. И на голове…

– О, я тебя знаю… я вспомнил… О, Боже, ты тоже не тот, кто в жизни, – парень всё еще держал Кори за руку и улыбался, и Кори понял, что не хочет, чтобы парень отпускал его – никогда, никуда; и Кори сам сжал его руку; и парень не отнял руки; Кори понял, что всё хорошо.

– Я рад.

– Ты… прости… я такой дурак…я думал, ты бродяга… а ты… Ты Король.

– Да, это я.

Content

Никки Каллен
Рассказы о Розе. Side A (сборник)

Трое и река

Братство Розы

Руанский собор ночью