Владимир Першанин

Штурмовая группа. Взять Берлин!

Предисловие

Главный город «тысячелетнего Рейха», просуществовавшего всего двенадцать лет, горел, выстилая в весеннее небо клубы дыма. Ветер поднимал копоть и пепел от сожженных бумаг, еще недавно определявших судьбу Европы. Они оседали в мутную воду сонных речек Шпрее и Хафель, многочисленных каналов, покрывая их вязким черным налетом.

Нацистский Берлин с вознесенными к небу дворцами и монументами, с которых еще недавно взирали суровые и мужественные арийские вожди, покорители мира, стал скопищем развалин.

Ненавистный для миллионов людей город, превращенный в крепость, еще жил, посылал приказы воевать до последнего немца. Пульсировала, шевелилась подземная рейхсканцелярия, где, дергающийся от контузии и приступов психической болезни, вождь нации Адольф Гитлер продолжал войну, не замечая из своего подземелья, что она проиграна.

Агония будет длиться еще месяц, и погибнут сотни тысяч людей, прежде чем прихлопнут это последнее убежище и заставят фашистскую Германию капитулировать.

А пока широкими потоками наступали на столицу Рейха войска трех прославленных фронтов: 1-го и 2-го Белорусских, 1-го Украинского. Шли ожесточенные бои, преодолевались полосы мощных укреплений.

Разведывательно-штурмовые группы прокладывали путь корпусам и дивизиям, делая все, чтобы ускорить исход самой жестокой войны двадцатого века.

Глава 1. Штурмовая группа капитана Ольхова

Разведка нарвалась на засаду там, где ее не ожидали. Подходы к мосту через небольшую речку Пиницу представляли собой открытое со всех сторон поле. Его пересекал изрытый гусеницами гравийный проселок. Именно здесь, метров за четыреста до моста, из хорошо замаскированного дота и узкой траншеи открыли огонь два пулемета: крупнокалиберный и, второй, скорострельный «МГ-42».

Впереди шел бронетранспортер «Скаут», следом мотоцикл. Командир разведки лейтенант Савелий Грач дал команду отходить. Одновременно ударили оба пулемета «Скаута», прикрывая отход. Вражеские пули щелкали по броне, прошили подкрылок, звеня, разлетелась фара.

Расчет «браунинга», установленного над кабиной, сумел удачно накрыть станковый «МГ-42». Пули калибра 12,7 миллиметра разбили, смяли немецкий «машингевер». Оба пулеметчика были убиты или тяжело ранены. Но через минуту очередь из дота опасно резанула по капоту, пробила броневую заслонку кабины.

— Уходи с дороги, — скомандовал лейтенант механику-водителю.

Механик и сам понимал, что поединка с немецким крупнокалиберным пулеметом, да еще упрятанным в доте, их машина не выдержит. Светилась дырка в заслонке, возможно, пробило капот и повредило двигатель. «Скаут» резво скатился с проселка и нырнул в кювет, где на четверть стояла талая вода.

— Гони к той низине, — показал направление командир разведки.

Машина, утопая в грязи и натужно ревя мотором, преодолела кювет и укрылась в низине за поворотом дороги. Здесь протекал ручей, но дно было твердое, каменистое. И хотя вода вскипала бурунами возле ступиц колес, отсутствовала опасность, что пятитонную машину засосет в грязь.

Лейтенант Грач, долговязый, с болтавшимся на груди биноклем, встал на подножку и болезненно сморщился. Он старался беречь своих людей, но мотоцикл «М-72» вырвался вперед и угодил под огонь.

Водитель лежал грудью на бензобаке, продолжая цепляться одной рукой за руль. Пулеметчик, сидевший в коляске, был тяжело ранен. Его безуспешно пытался вытащить командир отделения сержант Иван Шугаев. Веер бронебойно-зажигательных пуль добил пулеметчика, вспыхнул бензобак. Сержант, пригибаясь, бежал прочь.

Сгоряча перемахнул дорогу, которая хорошо простреливалась из дота. Смелым везет — пули выбили мелкий гравий у него под ногами, очередь прошла мимо. Шугаев добежал до «американца» (так иногда называли «Скаут») и, тяжело дыша, сообщил лейтенанту:

— Побили ребят. Не успели развернуться.

— Какого рожна ты вперед лез? Я же вас специально позади «Скаута» держал.

— Какая разница, пятьдесят или сто метров? У фрицев калибр тринадцать миллиметров. Такой и за километр мотоцикл размолотит.

Оба глядели, как, треща, горит, словно сухая поленница дров, тяжелый «М-72», а с ним вместе двое разведчиков. Расчет «браунинга» расстрелял ленту и торопливо устанавливал новую коробку. Пули из дота с опасным свистом пролетали над головой.

— Прекратить огонь, — повернулся к ним Грач. — Настрелялись. Вон двое горят.

— Да и нам досталось, — сказал механик-водитель, ощупывая пробоины и вмятины от пуль.

— Двигатель не задело?

— Нет. На ходу машина.

Сержант-пулеметчик странно, с нервозными нотками рассмеялся.

— Расчет фрицевский мы накрыли. Только брызги полетели. А пуля из дота возле головы пролетела. Как пятерней по уху вмазала. В башке до сих пор гудит. И вторая в нас шла, о броню сплющилась.

— Хлебни воды, успокойся.

— Да я спокоен. И помощник тоже…

Второй номер расчета отвинчивал и никак не мог справиться с крышкой двухлитровой фляги. Он еще не пришел в себя от близкого свиста пуль и смерти двоих ребят из взвода. Полчаса назад вместе перекуривали, а сейчас горят вместе с мотоциклом.

Такая участь могла постигнуть и его. Пулемет из бетонной норы приложился точно. Если бы механик замешкался, то следующая очередь пошла бы точнее.

А крупнокалиберные пули бьют наповал, голова как арбуз разлетится.

— Дай сюда флягу чего ковыряешься!

Сержант, приходя в себя, свинтил крышку, сделал несколько больших глотков, затем передал термос помощнику.

Тем временем лейтенант Грач связался по рации с командиром штурмовой группы капитаном Ольховым и доложил обстановку.

— Что там, кроме пулемета, видно? — спросил Ольхов.

У долговязого лейтенанта было острое зрение.

— Пушка на другом берегу и, кажись, танк вкопанный.

— Присмотрись получше и возвращайся.

Грач выполз на пригорок, покрытый жухлой прошлогодней травой, и вглядывался через бинокль в противоположный берег. Высмотрел кроме противотанковой 75-миллиметровой пушки зенитный автомат и башню упрятанного в капонир «тигра». Танк был накрыт камуфляжной сеткой, но его выдавало пятиметровое орудие с массивным дульным тормозом.

Эти тяжелые танки с мощным орудием «восемь-восемь» в 1945 году уже не вызывали того будоражащего опасения и даже страха, как это было в начале их появления на фронте.

Ничего не скажешь, опасная машина с броней в десять сантиметров и пушкой, способной поджечь «тридцатьчетверку» за два километра. Времена изменились. Научились драться с «тиграми», да и «тридцатьчетверки» уже другие, с усиленной броней и пушкой, мало уступающей 88-миллиметровке.

И тем не менее лейтенант оценил осторожность капитана Ольхова, не ставшего рисковать и брать этот невзрачный мост с ходу, хотя силы для этого имелись. «Тигр» делов бы натворил.

Со своей скорострельностью и мощными снарядами эти хищники, случалось, целые танковые роты за считаные минуты выбивали.

— Уходим к нашим, — вернувшись к «Скауту», объявил лейтенант. — Шугаев, бери еще одного разведчика, и оставайтесь здесь. Если фрицы полезут, уходите по низине. В бой не вступать.

Бронетранспортер развернулся на малом газу и двинулся в обратном направлении. На другой стороне дороги дымил сгоревший мотоцикл. Тела погибших разведчиков, почерневшие, превратившиеся от сильного жара в головешки, так и остались на своих боевых местах. Порыв ветра донес запах горелой плоти, хорошо знакомый лейтенанту за два с половиной года пребывания на фронте.

Штурмовая группа капитана Василия Ольхова временно остановилась в сосновом перелеске в двух километрах от речки. Группа состояла из пехотной роты, трех танков «Т-34-85», трех легких самоходок, орудий, взвода разведки, саперов, нескольких бронетранспортеров, грузовых машин и мотоциклов.

Две с половиной сотни людей, хорошая техника и опытный командир, воевавший с августа сорок первого года. Капитан Ольхов собрал офицеров, обсудили положение. Официальным заместителем Ольхова был Савелий Грач. Командир танкового взвода старший лейтенант Антипов слушал Ольхова, кривя губы в легкой усмешке.

Бориса Антипова с самого начала задевало то, что он, командир основной ударной силы группы, не был назначен даже заместителем, а мог бы возглавить и всю группу. Воюет с Курской дуги, имеет два ордена, медали. Ему не нравилась осторожность Ольхова, которую он оценивал как нерешительность.

Тем временем капитан коротко изложил план дальнейших действий. Переправить ночью через Пиницу на трофейной резиновой лодке группу бойцов и ударом с тыла уничтожить охрану моста, «тигр» и противотанковые пушки, избежав лобовой атаки, которая без больших потерь не обойдется. Кроме того, немцы наверняка успеют взорвать мост.

Для уничтожения «тигра» и блиндажей имелись три «фаустпатрона» и новые противотанковые гранаты РПГ-6 кумулятивного действия.

— Кто пойдет на ту сторону? — спросил Савелий.

— Я пойду, — ответил капитан. — Со мной младший лейтенант Шевченко, а всего человек двадцать. Толпу для удара с тыла собирать ни к чему.

— Командиру положено оставаться с подразделением, — заметил лейтенант Малкин, инструктор политотдела дивизии, откомандированный в группу Ольхова в качестве парторга.

— Положено, — согласился капитан. — За меня останется лейтенант Грач. С осени сорок второго года на фронте. Думаю, справится.

В голосе Ольхова слышалась ирония. Он не любил, когда обсуждали его приказы.

— Вам виднее, — сказал вежливый и аккуратный политработник. — Но если надо, то и я могу на тот берег пойти.

Было заметно, что кучерявый лейтенант произнес эти слова с заметным напряжением. Боевого опыта инструктор не имел, и лезть ночью во вражеский тыл через черную холодную речку совсем не стремился. Капитан оценил самоотверженность политработника.

— Обойдемся сами, Яков Григорьевич. Там бойцы бывалые понадобятся. А ты поднимай боевой дух личного состава.

Командир разведки Савелий Грач тоже не одобрял решение Ольхова влезать в ночной бой, который неизвестно чем кончится. Кроме того, получается большая задержка в продвижении штурмовой группы, а значит, передовой дивизии и остальных частей, идущих на Берлин по этому маршруту.

— Часов пятнадцать потеряем, — озабоченно выразил он свое мнение, когда остались втроем с Ольховым и командиром саперного взвода Петром Шевченко.

— Другого выхода не вижу, — пожал плечами Ольхов. — Двинем днем, да еще с танками, они просто взорвут мост, да и «тигр» подходы пристрелял. Сожжет нашу технику. На километр не даст приблизиться.

— Они и ночью успеют мост взорвать. Всех делов — повернуть рубильник, и готово.

— Ночью есть шанс их опередить. Если до сих пор не взорвали, то и сейчас торопиться не станут. Ожидают, что мы танки вперед двинем и всю остальную технику. У них задача не только мост стеречь, но и наши танки из строя выводить. Ослаблять напор на Берлин. Если сработаем четко и захватим мост, то не пятнадцать часов, а суток двое выиграем для дивизии.

Вернулся Шугаев с напарником, старательно, хоть и коряво, нарисовал план моста и укреплений. Сообщил, что противотанковых пушек там две. Кроме «тигра» и зенитного автомата имеются минометы.

— Основная оборона сосредоточена на правом берегу. На левом, кроме дота и траншеи, под берегом каски мельтешат. Там тоже хорошая позиция для минометов. Только их не разглядеть.

— Гарнизон приличный, — рассуждал Грач. — Артиллерийские и минометные расчеты, экипаж «тигра», охрана, пулеметчики. Человек с полсотни наберется. Из них три четверти на правом берегу. Рискованную затею ты задумал.

— Вряд ли они ожидают, что мы с тыла без техники полезем, — сказал Ольхов. — И вообще, болтать долго не будем. Решение принято.

— Тогда группу свою усильте, — настаивал Савелий.

— Ладно. Возьмем для ровного счета еще с пяток бойцов. Вон, Шугаев Иван с нами рвется, только скромничает.

Сержант Шугаев, в прожженном маскхалате и с ободранной щекой, в ответ лишь шмыгнул носом. Сегодня он едва избежал гибели и не рвался испытывать судьбу опять. Слова капитана звучали хоть и добродушно, но за ними угадывался жесткий приказ. Шугаев хорошо изучил мост и подходы. Значит, ему тоже идти. В оставшееся до темноты время Ольхов вместе с Петром Шевченко, пройдя с километр вдоль речки, внимательно осмотрели мост, укрепления, нанесли на карту огневые точки.

— Лишь бы на мины не нарваться, — высказал опасение капитан. — Накроется вся наша затея.

— Фрицы свободно расхаживают, — ответил сапер. — На том берегу вряд ли они мины ставили. А с нашей стороны по обочинам дороги очень могут быть. Поэтому они и разведку близко не подпускали. Мины-то в основном против танков. Им не надо, чтобы вместо танков бронетранспортер на мину налетел. Слишком мелкая добыча.

Переправлялись на трофейной резиновой лодке, рассчитанной на пять человек. Ночь выдалась темная, поднялся легкий, но холодный ветер. Весеннее половодье еще не началось, но и тридцати метров ширины речки хватило, чтобы хорошо черпануть воды, вымокнуть, а у правого берега наткнулись на острые ледяные пластины, которые едва не пропороли лодку.

Двадцать пять человек переправили в несколько заходов довольно быстро. Над мостом, в километре отсюда, изредка взлетали ракеты. Охрана давала понять, что не спит. Но ракетами не увлекались, чтобы не слишком выставляться. Здесь пока еще тыл.

Свою команду Ольхов заранее разделил на несколько групп. Для каждой — свой объект. Капитан шагал, слыша напряженное дыхание людей. Их могла подстерегать любая неожиданность. Больше всего опасались мин. Хотя разведчики убедились, что левый берег не заминирован, там свободно ходили патрули.

Глухое место, небольшая речка, проселочная дорога. Но ведь именно этим маршрутом направили штурмовую группу с бронетехникой, численностью едва не с батальон. А следом пойдут основные силы дивизии приданного ей танкового полка, а может, и всего механизированного корпуса.

На несколько минут остановились, не доходя сотни метров до моста. Здесь были деревья, кусты, еще по-зимнему голые, но хоть какое-то укрытие. Взлетевшая ракета на секунды осветила лицо младшего лейтенанта Шевченко с носом-нашлепкой и оспинами на лбу.

В первую очередь предстояло уничтожить блиндаж, в котором находился командный пункт, рация и куда наверняка тянулись провода от зарядов взрывчатки, заложенных под мостом.

Послышались шаги часового, и все замерли. Немец постоял, вслушиваясь в шум ветра и плеск мелких волн. Один из разведчиков скользнул бесшумной тенью в сторону шагов. Все напряженно ожидали. Короткая возня, приглушенный звук человеческого голоса. Часовой, видимо, пытался крикнуть, но не успел. Вернулся разведчик и доложил:

— Чисто. Там, за блиндажом, зенитная установка. Кто-то дежурит.

— Пошли, — выдохнул Ольхов, понимая, что дальше без шума уже не обойдется. Дежурят не только у зенитки, но и на командном пункте, и возле пушек, и в танке, укрытом в капонире поодаль.

Двадцать пять человек быстро растекались, приближаясь к своим объектам. Ординарец Ольхова Николай Антюфеев, обогнав остальных, рванул дверь командирского блиндажа и сразу открыл огонь. Автомат «ППШ» бился в его руках. Сквозь отверстия в кожухе вырывались рваные языки пламени. В блиндаже кто-то вскрикнул, опрокинулся тяжелый предмет, звенело разбитое стекло.

Когда ворвались внутрь, при свете аккумуляторной лампочки, висевшей под потолком, увидели лежавшее рядом с опрокинутой табуреткой тело радиста. Рация на столе дымилась и мелко искрила. Возле лежанки ворочался еще один немец, пытался подняться.

Распахнулась дверь в другую часть блиндажа. Из неширокой щели брызнули вспышки автоматной очереди. Разведчик, из молодых, кинувшийся к двери, упал, перегородив проход.

Ольхов стрелял короткими очередями из своего легкого «ППС». Снова открыл огонь Антюфеев, посылая остатки диска сквозь дверь. Во второй половине блиндажа обнаружили убитого офицера. Фельдфебель, выронив автомат, стоял на коленях, прижимая руки к животу.

— Не стреляйте…

В конце войны немцы дрались как всегда отчаянно, но уже выучили русские слова, которые могли им понадобиться.

— Где рубильник? — обшаривая помещение лучом фонарика, отрывисто спросил Петр Шевченко.

За годы войны сапер тоже выучил несколько десятков необходимых в его работе немецких слов. Но фельдфебель стоял на коленях, раскачиваясь, не в силах произнести что-то еще. Изо рта тянулась струйка крови.

— Да вот он, — показывая на металлическую коробку на стене, сказал сержант Антюфеев.

Шевченко отщелкнул крышку, с полминуты всматривался в разноцветные провода и клеммы.

— Где-то должен быть дублирующий рубильник, — пробормотал он.

— Ладно, разбирайся, — кивнул ему капитан и выскочил вместе с ординарцем наружу.

На пятачке возле моста шел бой.

Здесь находились еще два блиндажа. Один забросали гранатами, со вторым так просто не получилось. Немецкий лейтенант, обходивший ночные посты, увидел русского солдата с гранатой в руке. Он уже взялся за ручку блиндажной двери, негромко хлопнул запал, но лейтенант, с его острым зрением восемнадцатилетнего стрелка-спортсмена, опередил русского.

Лейтенант был вооружен новым автоматом «МП-43» с усиленным патроном. Короткая очередь свалила гранатометчика, а офицер отпрянул в сторону, спасаясь от осколков.

«Лимонка», которую не успел бросить русский, взорвалась рядом с ним. Сноп осколков изрешетил неподвижное тело и ранил другого русского солдата, вынырнувшего из темноты. Лейтенант почти не имел боевого опыта и лишь месяц назад окончил краткосрочные офицерские курсы.

Он отлично стрелял еще с детства и, вскинув автомат, послал очередь. Раненый русский успел отпрянуть, а лейтенант сделал непростительную ошибку. Продолжал стоять на открытой со всех сторон площадке, защищая блиндаж, из которого выскакивали полуодетые артиллеристы.

— Быстрее, быстрее, — торопил он солдат. — Русские в тылу!

Капитан Ольхов разглядел при свете взлетевшей ракеты спортивно сложенного немецкого офицера. В камуфляжной, туго затянутой теплой куртке, он настороженно замер с длинноствольным автоматом у плеча. У человека, наверное, есть предчувствие смерти. В тот момент, когда Василий Ольхов нажимал на спуск, восемнадцатилетний мальчик-фашист оглянулся.

Лейтенант оттачивал свое стрелковое мастерство не только на полигоне. Будущих защитников священных границ Рейха учили уверенно посылать пули в затылки евреям, полякам, русским и другим заключенным в концлагерях.

Он не ожидал, что в лагерях так много заключенных. Их требовалось уничтожить до прихода Красной Армии, если она все же прорвется. Эти истощенные до предела люди, больше похожие на скелеты, обтянутые кожей, вряд ли представляли какую-либо опасность.

Но приказы не обсуждались. Кроме того, это входило в программу учебного процесса наравне с умением атаковать и обороняться, стрелять из «фаустпатронов» и давало ясно понять, что приход русских — смерть для народа Германии.

Лейтенант, а тогда еще кадет, ходил по узкой дорожке надо рвом, где лежала груда мертвых и еще шевелящихся тел, а уставшие от непрерывного убийства эсэсовцы показывали парню цель:

— Всади пару очередей вон в тот угол. Там еще шевелятся.

Запыхавшийся кадет возвращался с пустым автоматом:

— Патроны кончились. Надо бы еще…

— Ладно, хватит. Их все равно сожгут.

Своих собратьев сжигали сами заключенные, и жирный черный дым поднимался к небу, донося запах горелого мяса. Некоторых тошнило, но спортсмен был выносливым парнем и умел держать себя в руках.

Почему именно этот ров промелькнул перед глазами в последние секунды жизни? Неправда, его жизнь никогда не кончится! А русский офицер с автоматом исчезнет, как жуткое видение.

Лейтенант ахнул, испытывая жуткий, неведомый до этого страх неотвратимой смерти еще до того, как пули вырвались из ствола вражеского автомата. Очередь вошла точно в грудь. Колени подломились, и лейтенант свалился под ноги выбегавшим из блиндажа солдатам, которых тоже ждала такая же участь.

Артиллеристы успели схватить свои карабины, но времени воспользоваться оружием уже не осталось. Их расстреливали из автоматов на площадке перед блиндажом, и они падали один за другим. Кто-то метнулся назад, в открытые двери. Взрывы гранат добили их внутри блиндажа.

Не ожидавшие ночного нападения, артиллеристы сумели огрызнуться в ответ. Наиболее опытные, понимая, что нет времени одеться, выскакивали босые, в одном белье, но успевали загнать обойму в карабин и сделать несколько выстрелов.

Раненый унтер-офицер, побывавший в подобных переделках под Брянском и в Белоруссии, метнул две гранаты. Они не спасли его и товарищей по батарее, однако один разведчик был убит, другой ранен.

Взрывы оглушили нападавших. Возникла минутная пауза, но немецкие артиллеристы не сумели ею воспользоваться. Кинуться на красноармейцев помешала растерянность. Бестолковая стрельба в темноту ничего не дала.

А через полминуты снова заработали русские автоматы с емкими круглыми дисками. Одна из очередей угодила в живот унтер-офицеру, оставив его умирать возле расщепленной взрывами двери блиндажа.

Упрятанный в капонир «тигр» находился на возвышенности. Попытка взорвать его трофейным «фаустпатроном» не удалась. Красноармеец выстрелил с расстояния семидесяти метров и промахнулся. Огненная стрела пропахала бруствер. Теряя силу ударилась о толстую броню и рассыпалась роем сверкающих искр, оставив на ней лишь мелкие вмятины.

Пехотный лейтенант, входивший в ночную штурмовую команду, неплохо владел «фаустпатронами» и неделю назад взорвал точным выстрелом тяжелую немецкую самоходку. Он выругался в сторону поторопившегося подчиненного и поднял прицельную рамку «фаустпатрона», готовясь нажать на спуск.

Его опередил наводчик «тигра». Электромотор с легким жужжанием провернул плоскую башню на шестьдесят градусов за десять секунд. Яркие фары ослепили лейтенанта. Бьющий в глаза свет и вспышка были последним ощущением в жизни двадцатилетнего лейтенанта.

Он даже не почувствовал боли, когда трасса скорострельного пулемета прошила насквозь его тело. Он видел горящий танк, пламя било во все стороны, и лейтенант уходил в темноту с чувством победы. На самом деле это была вспышка «фаустпатрона», спуск которого он успел нажать последним усилием онемевших пальцев. Заряд прошел мимо цели.

— Уходим наверх, — приказал механику командир танка. — Нас обложили со всех сторон.

Но сделать это было не так просто. Машина весом шестьдесят тонн, с мощным, но порядком изношенным двигателем, с ревом месила коварную весеннюю землю. Она хорошо оттаяла за ночь (не раз прогревали мотор) и тормозила движение широких гусениц.

Пехотинец из роты погибшего лейтенанта и сапер лежали, вжавшись в ломкую, подмерзшую за ночь траву. У обоих имелись противотанковые гранаты, и оба знали, что когда танк выползет наружу, три его пулемета прикончат их. Оставалось либо бежать от опасности, либо кидаться навстречу ей.

Гранаты РПГ-6 нового образца, способные прожечь двенадцать сантиметров брони, весили более килограмма. Оба бойца были опытными и крепкими парнями. Они хорошо знали: чтобы попасть гранатой в танк, требовалось приблизиться к нему на расстояние пятнадцати-двадцати шагов. Смертельно опасное расстояние для броска. Три пулемета «тигра» простреливают все пространство вокруг.

— Долбанем гадину? — скрывая напряжение и страх, выкрикнул пехотинец, который поторопился и промахнулся из «фаустпатрона».

Из-за этого погиб взводный, решительный лейтенант, его земляк.

Сапер молча кивнул. Слова товарища заглушал рев огромной машины, рывками выползающей из своего убежища. Они понимали, что шансов уйти живыми очень немного.

Надо пробежать полета метров, бросить гранаты, поразить цель и суметь уйти. Вряд ли им дадут это сделать. Но и не выполнить приказ Ольхова и погибшего лейтенанта было нельзя. «Тигр», с его мощным вооружением и толстой броней, выбравшись из капонира, наверняка переломит ход боя.

— Пошли! — крикнул сапер, поднимаясь с земли. — Раздолбаем гада, в гробину его мать!

Они бежали рядом. Сапер бросил гранату на бегу. РПГ не долетела до цели пяти шагов и яркой вспышкой зажгла траву.

— Сейчас я тебя, — бормотал он, доставая вторую гранату.

Командир танка, откинув люк, уже доворачивал в его сторону зенитный пулемет. Целиться было несподручно, машина одолевала подъем из капонира, но со второй очереди, не жалея патронов, лейтенант-танкист прошил русского пучком пуль.

Пехотинец, забежавший с кормы, швырнул РПГ с десяти шагов. Граната ударилась в решетку трансмиссии, взорвалась, прожигая двигатель кумулятивной струей. Температура более тысячи градусов мгновенно воспламенила бензин, пульсирующий в моторе.

Немецкий лейтенант увидел русского гранатометчика, когда языки пламени уже облизывали башню. Дал торопливую очередь и крикнул, склоняясь в люк:

— Всем наружу! Иван нас поджег!

Но экипаж и без его команды уже выскакивал из заполненного дымом «тигра». Боезапас этого тяжелого танка составлял девяносто два снаряда. Боеукладки были набиты доверху. Когда снаряды рванут, да еще вспыхнут три сотни литров бензина, поблизости не останется ничего живого.

Лейтенант потерял несколько секунд, давая ненужную команду. Когда выпрямился, сноп огня хлестнул в лицо, сжигая кожу, заполняя гортань нестерпимым жаром. Он все же попытался выбраться, ему помогал наводчик.

К гудению пламени прибавился какой-то непонятный новый звук. Громко смеялся русский пехотинец, срывая из-за спины карабин.

Это не был радостный или победный смех. Скорее нервный хохот избежавшего гибели человека, который прошел полвойны и которого ждали дома жена, дети, мать.

Он стрелял навскидку, быстро передергивая затвор. Свалился механик-водитель, заряжающий. Стрелок-радист метнулся в темноту, а пехотинец, сбросив с брони третьим выстрелом наводчика, крикнул немецкому офицеру:

— А ты и сам подохнешь!

И тоже бросился в темноту, подальше от готовой взорваться махины. На секунду приостановился, убедившись, что его товарищ-сапер мертв, и побежал дальше.

Бой на правом берегу заканчивался. Ольхов четко распределил объекты, люди действовали умело. Взрыв танка заставил его обернуться.

И тут же новый, менее сильный взрыв заставил посмотреть в сторону моста. Саперы не сумели до конца обезвредить электрическую цепь. Взорвался один из зарядов, перекосив часть моста на правом берегу.

— Петро! Шевченко, бегом сюда!

— Подпортили мост, — сказал подбежавший сапер. — Но не сильно.

На другом берегу слышались взрывы и пулеметные очереди. Там тоже шел бой.

Командир разведки Савелий Грач приказал двигаться впереди двум «тридцатьчетверкам» с десантом на броне. Третий танк оставил в резерве. Местность вокруг, по существу, оставалась пока ничейной, можно было ожидать удара с любой стороны.

— Борис, только не зарывайся, — предупредил он старшего лейтенанта Антипова. — Уничтожить дот, перепаши снарядами траншею. Но к мосту двинешь следом за саперами и десантниками. Иначе на мину нарвешься или «фаустпатрон» словишь. На обочинах дороги тоже могут быть мины.

Излишне навязчивый, по мнению Антипова, инструктаж вызывал раздражение. Он считал себя опытным танкистом. Неплохо воевал на Курской дуге. Получил после взятия Белгорода медаль «За отвагу», а в боях за Киев вторую звездочку на погоны и орден.

После ранения стал командиром танкового взвода и даже временно исполнял обязанности командира танковой роты.

На новой должности Борис начинал неплохо, снова был награжден. Однако его подвела самоуверенность. Желая любыми способами выполнить полученный приказ, старший лейтенант Антипов повел роту в непродуманную атаку.

Даже отключил связь с командованием, чтобы ему не мешали. Но лихой фланговый маневр провалился. Машины влетели на минное поле и застывали с разорванными гусеницами. Антипова судьба хранила, хотя он шел впереди.

Пока выбирались и пытались вытащить поврежденные танки, угодили под обстрел двух «тигров». Они вели огонь из укрытий с расстояния полутора километров. «Тридцатьчетверки» стояли с разорванными гусеницами и выбитыми колесами. Но их вооружение было исправно, и экипажи не имели права покинуть свои машины.

Раскаленные бронебойные болванки, выпущенные со скоростью тысяча метров в секунду с легкостью прошивали броню, убивали, калечили танкистов. «Тридцатьчетверки» вспыхивали одна за другой. Экипажи погибали почти полностью. На исходные позиции вернулись лишь два танка из девяти (рота была неполная).

Командир полка, узнав о гибели семи машин, в том числе четырех новых «Т-34-85», только что поступивших на вооружение, сгоряча едва не разжаловал слишком резвого командира до сержанта.

Как ни странно, Антипова спас политотдел. Посчитали ненужным поднимать шум. Ведь дивизия и танковый полк наносили один из знаменитых «десяти сталинских ударов», который закончился очередной победой.

Непродуманные действия молодого командира и гибель роты преподнесли как героический порыв советских танкистов. Да и не было принято в Красной Армии наказывать командиров за потери. Это к концу войны начали иногда беречь людей.

А Борису Антипову погрозили пальцем и оставили во главе взвода. О роте мечтать не приходилось. Но с тех пор уже прошло время. Старший лейтенант неплохо проявил себя в других боях и добился включения его взвода в штурмовую группу, надеясь восстановить авторитет. Тем более командир полка был новый и относился к энергичному взводному неплохо.

Дот на левом берегу оказался крепким орешком. Приблизиться для точного выстрела в амбразуру не давали реактивные противотанковые ружья. Двухкилограммовые мины с шипением ударялись о землю, сжигая траву кумулятивной струей, способной пробить усиленную лобовую броню «тридцатьчетверок».

Пехота не могла подняться из-за сильного пулеметного огня. Судя по всему мост и речка имели для врага важное значение. Осколочно-фугасными снарядами танкисты выбивали расчеты противотанковых ружей, затем взялись за дот.

Стреляли в темноте, при свете ракет. Их бегущий, неровный свет мешал попасть в амбразуру. Бетонные стены снаряды калибра 85 миллиметров не брали.

Включили фары, но их расколотили пулеметным и автоматным огнем. За это короткое время Борис Антипов, сев за прицеп, вышиб двумя снарядами заслонку и разбил тяжелый пулемет.

Пехота бросилась вперед, но вскоре залегла. Из окопов, вырытых в береговом откосе, вели сильную стрельбу. На другом берегу группа из двадцати пяти человек во главе с капитаном Ольховым вела бой с основной обороной моста.

Наверняка ребятам приходилось туго, и они ожидали подмоги. Антипов видел, как выползал из капонира «тигр». Вспыхнул, а затем взорвался, осветив все вокруг горящим бензином.

Пехота жгла «тигры», а его «тридцатьчетверки» с мощными пушками бездействуют! Вперед! Возможно, и другой танкист на месте старшего лейтенанта поступил бы так же, несмотря на предостережения командира разведки. Оба танка приблизились к мосту, расстреливая окопы, врытые в берег.

Поднялась и бросилась вперед пехота. Но защитники береговой полосы успели выпустить несколько «фаустпатронов». Старший лейтенант едва не застонал от досады. Машина его напарника горела, под выстрелами выпрыгивал экипаж Кто-то из танкистов упал, а затем «тридцатьчетверка» взорвалась с таким же грохотом, как десятью минутами раньше разнесло тяжелый «тигр».

Приближалась остальная группа. Десантники уже сбрасывали в воду и добивали последних защитников левого берега. Борис приказал механику-водителю:

— Давай на мост. Поможем нашим на том берегу.

Новый взрыв приподнял край моста, расколол часть настила из массивных бревен и досок. Один край повис над речкой. Путь вперед был перекрыт.

Медленно подступал холодный весенний рассвет. Василий Ольхов вместе с саперами осматривали поврежденный взрывом мост. Повезло, что сработал лишь один из четырех зарядов взрывчатки.

Командир саперного взвода Петр Шевченко, утопая по колено в грязи, проверял с помощником на прочность массивные опоры из металлических швеллеров и толстых бревен.

Бревна частично расщепило, некоторые треснули. Зато уцелели почти все швеллеры, и мост можно было восстановить своими силами. Пехота, мотоциклы, перебрались на правый берег. Саперы вместе с выделенным взводом пехоты спешно начали работу.

Пятачок на правом берегу, где происходил ночной бой, еще дымился — догорали два взорванных блиндажа, развороченные обломки «тигра». Глубокая воронка осталась на месте склада боеприпасов.

Гарнизон, отчаянно защищавший мост, был в основном уничтожен. Часть немецких солдат, пользуясь темнотой, отступили. Или, точнее, убежали, хотя знали, что за сдачу моста могут угодить под суд. Отходя, успели взорвать оба миномета. Уцелела противотанковая пушка калибра 75 миллиметров. Ее сразу же развернули в другую сторону так как своя орудийная защита оставалась пока на левом берегу.

Ольхов бегло осмотрел место боя. В разных местах, в том числе у кромки воды под обрывом, лежали десятка два убитых немецких солдат и два офицера.

Капитан остановился над пулеметным окопом. Возле искореженного «МГ-42» лежали двое мертвых парней, почти мальчишек, лет по семнадцать. Дно окопа было засыпано слоем блестящих гильз. Оба сражались до последнего, хотя трудно было понять, куда они выпустили в темноте три или четыре ленты.

— Глянь документы, — кивнул парторгу Ольхов. — Сколько им годков.

Лейтенант Малкин, морщась от прикосновения к застывшим трупам, достал солдатские книжки, еще какие-то бумаги, бегло просмотрел их.

— Обоим по семнадцать.

— Фольксштурм?

— Нет. Регулярные войска, особый охранный полк вермахта.

— Ты глянь, — покачал головой Савелий Грач. — Особые полки из сопляков формируют.

— Мало ли у нас в семнадцать лет на фронт брали, — отозвался капитан. — Добровольцы. По крайней мере, так в документах писали. До сорок пятого никто не дожил.

— А вооружают их неплохо. Хотя и чем попало. — Ольхов повертел в руках чешский автомат. — Хорошая прицельная дальность и магазин на сорок патронов. И пулемет у этой парочки самый современный, не дали им вволю настреляться.

В окопах валялись также длинноствольные австрийские винтовки, старые автоматы «Шмайссер», сработанные еще во времена Первой мировой войны, и наскоро склепанные автоматы «Потсдам» с металлическими прикладами.

В каждом окопе находились «фаустпатроны» и кумулятивные противотанковые гранаты. Они могли бы дать хороший отпор, если бы не внезапный ночной удар.

В других местах лежали еще несколько молодых солдат такого же возраста. На артиллерийских позициях остались тела пожилых, по военным меркам, солдат и унтер-офицеров, лет под сорок.

— Остатки населения Гитлер выскребает, — удовлетворенно заметил Малкин, — Некому воевать.

— Но дрались неплохо, — возразил Ольхов.

Собирали своих погибших. Их оказалось шестнадцать человек. Более двух десятков были ранены. В основном тяжело: когда сражаются в ближнем бою, стреляют друг в друга в упор, идут в ход ножи и штыки.

Фельдшер Злотников Ульян, воевавший с немцами еще в прошлую войну, доложил, что раненым оказана первая помощь, но их надо срочно эвакуировать.

— У некоторых по два-три пулевых ранения. У других множественные осколочные. Требуется хирург, иначе кровью истекут или заражение пойдет.

— «ЗИС-5» хватит? — спросил Ольхов.

— Впритирку. Почти все лежачие. Есть которые безнадежные. Дай бог, чтобы до санбата дотянули. Смотреть на ребят — сердце сжимается.

Кузов трехтонного грузовика «ЗИС-5» застелили трофейными одеялами, шинелями, осторожно положили раненых и отправили в тыл в сопровождении двух легкораненых вооруженных бойцов.

Саперы, торопясь, приводили в порядок мост. Вскоре по нему осторожно прошли два «студебеккера», десятитонные самоходки «СУ-76» и малым ходом обе «тридцатьчетверки».

Ольхов доложил в штаб дивизии результаты ночного боя и что частично поврежденный мост восстановлен.

— Наши «коробочки» держит. Оставлю прикрытие из легкораненых и двигаюсь дальше, согласно маршрута.

— Медленно двигаешься, — раздался в трубке голос комдива. — Вторые сутки идут, а ты полета верст одолел.

— Семьдесят, — поправил полковника Василий Ольхов. — Быстрее не получается.

— Большие коробочки по твоему мосту пройдут?

Комдив имел в виду тяжелые самоходно-артиллерийские установки весом сорок шесть тонн и танки «ИС-2».

— Должны пройти.

— Должны… ладно, не тяни время. Двигай вперед. До связи.

Но двигать вперед так сразу Ольхов не мог. Следовало похоронить погибших, покормить людей, привести в порядок технику.

Невзрачная сонная речка Пиница, приток восьмисоткилометровой Варты, являлась довольно серьезным препятствием для войск, двигающихся на Берлин. Илистые топкие берега затрудняли переправу. Да и не в каждом месте можно было подтянуть технику и людей по раскисшей весенней земле и навести даже простой понтонный мост.

Речка рассматривалась как один из рубежей (пусть второстепенных) на пути к Берлину. Понтонные мосты уничтожались с воздуха скоростными штурмовиками «Фокке-вульф-190», которые кроме пушек и пулеметов несли по тысяче килограммов бомб.

Захват моста обошелся группе капитана Ольхова более чем в сорок убитых и раненых бойцов и командиров. Ощутимые потери для его небольшого подразделения.

Но капитан отлично понимал, что если дивизия провела бы атаку с ходу всей массой людей и бронетехники, то узел обороны огрызнулся бы куда сильнее. Непростой узелок: тяжелый «тигр», две пушки, зенитка, минометы, противотанковые ружья «панцершрек», «фаустпатроны».

И боеприпасов было заготовлено столько, что пламя и столб земли из взорванного склада поднялись метров на сто. Да и мост успели бы взорвать, а для постройки нового потребовалось бы не менее суток. При условии, что его не разбомбили бы «Фокке-вульфы» с ближайшего аэродрома.

Теперь дивизия и приданные ей танки могли идти вперед без задержки, не скапливаясь перед водной преградой легко уязвимой массой. А какие потери несут в подобных ситуациях войска, Василий Ольхов уже нагляделся.

Пока все идет относительно нормально. А что дальше — видно будет.

Колонна шла по тому же проселку, засыпанному гравием. Где-то впереди он пересекался с шоссе, но сколько до него осталось, никто не знал. На картах, которые имелись у Ольхова и начальника разведки Савелия Грача, ни мост, ни проселок обозначены не были.

Шоссейная дорога, идущая через города Лансберг, Кюстрин и дальше на Берлин, штурмовой группе была не нужна. Там двигались другие войска. По-прежнему впереди шли мотоциклы и бронетранспортер лейтенанта Грача. Их сопровождали две легкие самоходки «СУ-76».

Эти открытые сверху машины имели слабое бронирование, но отличались маневренностью, небольшими размерами и несли сильные пушки «ЗИС-3». Они были способны дать отпор в случае внезапного нападения.

Пехотная рота, усиленная взводом автоматчиков, разместилась на броне танков и самоходок. Часть людей ехали на двух «студебеккерах».

Яков Малкин находился в одном бронетранспортере с Василием Ольховым. Лейтенант был призван в армию с третьего курса университета, прошел военную подготовку и с полгода служил в политотделе дивизии. В штурмовую группу Ольхова он напросился сам.

Война подходила к концу. После победы было бы обидно слышать язвительные намеки, что он просидел все это время в штабе. Правда, как в любом штабе, своих работников не обижали. Яков успел даже получить медаль «За боевые заслуги» после успешного завершения Львовско-Сандомирской операции, хотя никакого отношения к ней не имел.

Перепоясанный тугой портупеей поверх шинели, с автоматом, кобурой, полевой сумкой, он выглядел вполне бывалым командиром. Хотел даже поменять свой «ППШ» на трофейный «МП-40», но Василий Ольхов сухо заметил:

— Не надо. «ППШ» дальнобойнее и точнее немецких автоматов. Кроме того, в бою вы можете словить гранату от своих. Швырнут сгоряча на треск чужого автомата. Ненужный риск.

— А почему разведчики сплошь трофейное оружие носят?

— Спросите у них сами, Яков Григорьевич.

Но задавать вопросы долговязому, острому на язык Савелию Грачу инструктор политотдела не рисковал. Кажется, тот недолюбливал политработников.

Да и весь его вид — бушлат, шапка-кубанка, нож на поясе придавали начальнику разведки какой-то полупартизанский, расхристанный вид. Говорили, что в ночном бою лейтенант убил пять или шесть немцев, кого-то из них своим ножом. Спросишь у такого — нарвешься на грубость.

Кроме того, лейтенанта задевало, что Ольхов, простой в обращении со всеми, упорно обращался к Малкину на «вы». Словно подчеркивал, что он из другой команды.

А ведь лейтенант добровольно пошел в штурмовую группу, когда там понадобился переводчик и политработник. И вчера искренне просил капитана взять его в ночную операцию, хотя знал, насколько она опасна. Ольхов просто отмахнулся, а сейчас, сидя рядом, словно игнорировал парторга.

Не спросил даже, как он чувствовал себя в первом своем бою, когда на рассвете шел вместе с другими в атаку и расстрелял целый диск. Правда, держался немного позади, но, как и другие, рисковал жизнью. А ведь в атаку никто его не гнал. Парторг мог сам выбирать свое место в бою. Переждал бы атаку, перекуривая с водителями «студебеккеров», и никто бы ничего не сказал.

Сегодня утром впервые на его глазах убили человека. Боец, бежавший впереди, вдруг взмахнул руками, из спины брызнули кровавые клочки, и он замертво свалился на траву в десяти шагах от Малкина. Яков успел залечь. Эта пулеметная очередь могла вполне срезать и его.

Капитан Ольхов, не обращая внимания на Малкина, о чем-то шутил со снайпером Михаилом Маневичем, который постоянно находился в командирской машине. В разговор встревал ординарец Николай Антюфеев, хотя, как и Маневич, он был всего лишь сержантом и не соблюдал никакой субординации. Впрочем, ординарец относился к Малкину вполне доброжелательно и даже слегка опекал его.

Колонна по-прежнему шла по гравийному проселку. Где-то вдалеке громыхали приглушенные орудийные раскаты, раза два высоко в небе проплыли, натужно гудя, наши бомбардировщики.

— «ТУ-2», мощные штуки, — сразу определил Антюфеев. — По четыре тонны бомб несут, и скорость хорошая.

Тяжелые машины охраняли истребители. Юркие скоростные «Яки» порой спускались довольно низко, им махали касками и шапками.

— На Берлин идут, — заявил ординарец. — Говорят, от него одни развалины остались.

В остальном война не слишком напоминала о себе. Будь Малкин поопытнее, он бы определил, что местность вокруг них называется на языке военных «слоеный пирог». По этой дороге отступали немецкие войска, уходили на запад беженцы, прошли наши передовые танковые части.

Но оборонительные бои, которые упорно вели немцы, шли в основном вокруг крупных городов, железнодорожных станций, автомагистралей. Именно там наши танки взламывали узлы обороны.

Здесь же, на забытом Богом проселке, остались лишь следы отступления и торопливого исхода немецких беженцев. Их гнала и пропаганда Геббельса о зверствах большевистских орд, и вполне объяснимый страх за собственную жизнь. К концу войны граждане Германии вдруг прозрели.

Узнали о существовании концентрационных лагерей, где массово уничтожались тысячи (в миллионы верить не желали) евреев, русских, поляков. Вертелись на языке слова «Освенцим», «Дахау», а эсэсовцы, эти рослые красивые парни, элита армии, по слухам специализировались на карательных акциях и расстрелах.

По обочинам дороги валялись сломанные повозки, брошенные автомашины, домашняя утварь. Кое-где виднелись воронки от бомб и снарядов. Невольно провожали глазами могильные бугорки. Некоторые с крестами, другие со звездами, а большинство просто оплывшие от дождей еле заметные холмики.

Видели следы боя. Несколько обугленных «тридцатьчетверок», сгоревший «студебеккер» и братскую могилу. Немецкие траншеи были перепаханы снарядами и гусеницами танков. В капонирах разглядели искореженные пушки, тела убитых немецких артиллеристов.

Немного подальше, на обочине, застыли сгоревшие грузовики, несколько тяжелых гусеничных тягачей «фамо». Здесь трупов было больше. Часть сбросили в кювет, некоторые были сплющены колесами.

Когда медленно проезжали мимо (дорога была сплошь изрыта воронками), в нос ударил острый трупный запах. Лейтенант Малкин удивился, почему так сильно пахнет. Погода держится холодная, снег лишь недавно растаял.

— Нормальный запах, — втянул воздух широким носом белорус Миша Маневич, у которого в оккупации погибла почти вся родня. — Даже приятный. А воняют они так, товарищ лейтенант, потому, что жрут много. Всю Европу обожрали, а сейчас лопаются.

И сплюнул, целясь в разутый труп немецкого артиллериста. А Малкин спросил у Ольхова:

— Здесь ведь наши танки уже путь проложили. С кем после них воевать?

Прозвучало с долей гордости. Наши танки они такие, всё сметают на пути, и штурмовой группе вроде делать нечего.

— Прошли наши танки, — согласился капитан. — Но наступление идет широким фронтом. У них свой маршрут, и переправлялись они в другом месте. А мы, Яша, свой мост с боем брали, сорок человек потеряли. У нас своя задача.

Политработник понимающе кивнул. Ольхов, с его авторитетом, опытом и орденами, разговаривал с лейтенантом как с равным, по-дружески. Это Малкину понравилось, и он решил, что капитан Ольхов — мужик неплохой, не кичится заслугами и своим положением.

Между тем дорога раздваивалась. Куда ехать дальше, было непонятно.

В километре виднелся фольварк, каменный дом, хозяйственные постройки, яблоневый сад. Колонна остановилась. Стволы пушек настороженно смотрели на постройки, деревья. Хорошее место для засады.

Разведчики — мотоциклисты, успевшие объехать фольварк вокруг, махали руками.

— Пусто. Двое каких-то гражданских и больше никого.

Это были смотрители оставленной хозяевами фермы. Немец лет пятидесяти, с искалеченной беспалой рукой и его жена. Оба в аккуратной рабочей одежде. У женщины светло-русые волосы спрятаны под платок, она моложе мужа и держится рядом с ним, не отходя ни на шаг.

Старшина Тимофей Калинчук доложил Ольхову, что в стойлах находятся коровы, обнаружен свинарник, а в погребах запасы копченого сала, консервированных овощей и много другого продовольствия.

— Я присмотрел боровка пудов на семь. Надо бы горячего сварить. Разрешите, товарищ капитан.

— Вам нужна расписка? — спросил Ольхов у смотрителя. — Мы возьмем часть продуктов и свинью, чтобы сварить горячее для солдат. Позже, в комендатуре, с вами расплатятся по установленной цене.

Яков Малкин перевел, а смотритель впервые за четверть часа общения заговорил на русском языке. С сильным акцентом, но довольно понятно.

— Берите, что найдете нужным, господин капитан. А расписку оставьте, я здесь не хозяин. Мне придется отчитываться.

В слове «отчитываться» прозвучало, что приход русских — явление временное, а хозяин рано или поздно обязательно вернется.

— Пальцы на войне потеряли?

— Так точно, господин капитан. Командир автомобильного взвода. Последнее звание — обер-фельдфебель.

— Успели побывать на Восточном фронте?

— Да. Я получил ранение летом сорок второго года под Ростовом.

Василий внимательно оглядел немца. Широкий в плечах, сухощавый. На правой руке от четырех пальцев остались лишь обрубки, но с хозяйством он справляется, видимо, неплохо. И держится вполне уверенно. В свое время был наверняка решительным командиром.

— Вы, кажется, хвалитесь, что участвовали во временной оккупации Ростова?

— Я ничего не оккупировал, а просто водил грузовик и командовал пятью другими машинами.

При этих словах жена крепко стиснула локоть мужа и заискивающе улыбнулась Ольхову.

— Пауль был всего лишь шофером. Под Москвой отморозил ноги, а в сорок втором получил тяжелое ранение, началась гангрена. Он три месяца пролежал в госпитале.

— Фри месяца — какое горе! Под Ростовом расстреляли двенадцать тысяч евреев, а в концлагерях погибли сорок тысяч советских военнопленных.

Это горячо и возмущенно проговорил лейтенант Малкин. Его розовое лицо пошло пятнами, а голос срывался.

— Пауль об этом не знал, — странно улыбаясь, сказал Ольхов. — И вы не знали, что в концлагерях убивают тысячи людей. Так ведь?

— Так. Эсэсовцы делали свои дела скрытно, — растерянно отозвалась женщина.

Было заметно, что смотритель занервничал, потянул из кармана сигареты, стал прикуривать.

— Встать, как положено, если хвалишься, что ты солдат и воевал против нас, — негромко приказал капитан. — Вам известно, что каждого немецкого военнослужащего проверяют на причастность к массовым убийствам мирных граждан на оккупированной территории?

— Я не участвовал в убийствах.

— Только возил наших ребят на расстрел, — неожиданно вмешался Савелий Грач. — Возил, сученок?

— Нет… клянусь.

— Самое справедливое — шлепнуть тебя, пса беспалого. Взводом он командовал, Ростов брал. Герой Рейха!

Атмосфера накалилась. Смотритель, который, несомненно, был смелым человеком, понял, что перешагнул черту. Он хотел сохранить достоинство перед людьми, каждый из которых потерял брата или отца. Их жилье сгорело, и пришли они, наполненные ненавистью.

Неизвестно, чем бы все закончилось, но Ольхов взял себя в руки и коротко приказал:

— Тщательно обыскать все постройки. Особенно чердаки и подвалы.

— Посторонних на ферме нет, — заверил смотритель.

— А оружие?

— Только охотничья двустволка и полсотни патронов к ней. Охрана от мародеров.

— Сдайте ее старшине.

Вместе с Савелием Грачом и Яковом Малкиным осмотрели поместье. Поражали чистота и порядок, которые поддерживались даже в это неспокойное время. Крупные породистые коровы стояли в теплых стойлах возле автопоилок и бункеров с сеном.

В подвале, куда их привел смотритель, на подставках находились дубовые бочки разной величины. Бывший фельдфебель показал на одну из них.

— Здесь вино урожая девятьсот двадцатого года. Я собирался переливать его в бутылки. Попробуйте, отличное белое вино.

Выпили по кружке. Пауль снова наполнил и предложил:

— Давайте выпьем за мир.

— Давайте за мир, — усмехнулся Василий Ольхов. — За что же еще пить, когда мы уже в Германии.

Ночевали в фольварке, хорошо поужинав. Малкин старался не налегать на спиртное, но не рассчитал силы. Выдержанное, крепкое вино ударило в голову. Он стучал себя кулаком в грудь и убеждал Ольхова, что в бою не подведет.

— Конечно, не подведешь, — соглашался добродушный сапер Петр Петрович Шевченко. — Тебе выспаться надо.

— Я посты должен проверить.

— Сегодня Грач дежурит. Он и проверит.

Этот и последующий день прошли спокойно. Но дороги Германии в апреле сорок пятого года были не самым спокойным местом на земле.

Глава 2. Вперед, на запад!

Катили по неширокой шоссейной дороге. По обеим сторонам тянулись ряды деревьев. Вязы, клены сменялись соснами, во многих местах росли яблони, аккуратно постриженные и побеленные снизу свежей известью.

— Глянь, яблони свободно растут, — удивлялся Иван Шугаев. — У нас мальчишки яблоки бы еще зелеными ободрали.

— Хоть и сволочная нация, а культурная в своем доме, — рассуждал ординарец Антюфеев. — Кругом порядок.

— Зато в лагерях людей несчитано угробили, — со злостью проговорил снайпер Маневич. — У нас в Белоруссии сколько деревень пожгли… вместе с жителями.

В бойцах поднималась злость. К сорок пятому году не оставалось ни одной семьи, где бы не потеряли близкого человека. А в большинстве нескольких сразу.

Изредка попадались беженцы. Они торопливо отступали в сторону, некоторые кланялись, снимая шляпы или шапки с козырьками. Женщин и молодых девушек было среди них мало. При виде солдат отворачивались, прятались за спины мужчин.

— Боятся за свое хозяйство, — провожая их взглядом, сказал один из бойцов. — Ничего, мы еще до вас доберемся.

— Ты рот на немок не разевай, — осадил его сержант. — Приказ помнишь? За изнасилование — под трибунал. Шлепнут в момент.

— Можно и по-доброму договориться.

— На пальцах, что ли?

— На ощупь, — вставил кто-то из остряков.

Остальные засмеялись. Четвертый год война идет, одичали мужики без женщин. Проблемы еще будут.

В довольно быстром темпе отмахали более ста километров. Стрельба по сторонам усиливалась. Прошедшая ночь была озарена отблесками далекого пожара, темнота не наступала. Небо было багрового цвета и, несмотря на отсутствие облаков, звезд видно не было. Спали, а точнее, дремали, тревожно. Зловещий цвет неба навевал всякие мысли. Вот она, Германия, откуда пришло все зло, и хорошего здесь ждать нечего.

Однако ночь прошла почти спокойно, если не считать короткого обстрела из винтовок и автоматов, который велся из леса на расстоянии километра. Потерь не было. Уже перед рассветом Савелий Грач разбудил Ольхова и показал на темную массу, двигающуюся вдалеке. Слышался звук моторов.

На запад прошла немецкая колонна: несколько бронетранспортеров и десятка два грузовых машин. Некоторые с пушками на прицепе.

Двигались они по мало наезженной дороге вдоль леса. Приближаться к шоссе немцы не рискнули, считая, что его оседлали советские войска. Не решились они напасть и на сравнительно небольшую группу Ольхова.

— Удирают фрицы без оглядки, — рассуждал кто-то из молодых солдат. — Как мыши в темноте прошуршали и исчезли. Это вам, гады, не сорок второй год.

— Может, здесь, и удирают, — сказал старшина Калинчук. — А через десяток километров остановятся и так из засады долбанут, что по-другому запоете. Расхрабрились!

Как и Ольхов, старшина трезво оценивал боеспособность немецких частей. На пороге своего дома они будут драться отчаянно.

— Поздно им долбать, — отмахивались от старшины. — Только и остается что удирать без оглядки.

В общем, настроение большинства бойцов было бодрое. Война идет к концу, до Берлина всего ничего осталось. Кормежка сытная. На завтрак повара сварили кашу со свининой. Запивали ее компотом из банок, прихваченных на ферме.

Многие приложились к фляжкам с вином и яблочной водкой. Бывалые бойцы делали это незаметно и сильно не увлекались. Зато несколько молодых ребят хватанули изрядно. Громко и возбужденно что-то обсуждали, смеялись. Ольхов, насмотревшись за войну, к чему приводит пьянка, приказал командирам взводов лично проверить емкости и вылить спиртное.

Если ночью пить опасались в ожидании неожиданного нападения, то утром решили расслабиться.

— Как курят нас подавят, если с утра лакать начнем. Малкин, это твой вопрос как политработника.

— Они меня не слушаются, — простодушно сообщил парторг.

— Бери за шиворот и веди ко мне, если сам не справляешься. Савелий тебе поможет. У него ручищи такие, что сразу по струнке вытянутся.

В принципе это была не такая уж проблема. Группа невелика, командиров достаточно, а бойцы все на виду. Долго копаться Ольхов не дал, и колонна снова вырулила на шоссе. Но проехали не больше двух десятков километров и уткнулись в хвост другой колонны.

От огорчения Василий выругался. Вот тебе и штурмовая группа! Их уже чей-то полк опередил. С досадой подумал, что надо было ехать и ночью. Однако картина, которую он увидел, показала, что ночная езда по незнакомым дорогам чревата немалыми опасностями.

Танковый батальон с десантом на броне выполнял роль такой же штурмовой группы, как и подразделения Ольхова. Только командир соседнего корпуса не поскупился и пустил впереди основных сил сразу два десятка танков и несколько тяжелых самоходок.

Нельзя сказать, что комбат мчался очертя голову. Впереди колонны двигался легкий танк «Т-70» с разведчиками на броне. Однако немцы нанесли удар умело и в удобном для них месте.

Шоссе здесь шло через низину. Дренажную трубу в основании дороги немцы законопатили. Талая вода перехлестывала через асфальт. Разведывательный танк «Т-70» осторожно миновал затопленный участок, проехал еще с полкилометра и доложил, что дорога впереди свободна, противника не видно.

Комбат приказал продолжить движение колонны, и в этот момент рванули два мощных фугаса.

Фугасы — это не противотанковые мины, вес которых ограничен несколькими килограммами взрывчатки. В узкие ямы на обочине дороги закладывают толовые та тики, головки гаубичных снарядов, мины, канистры с бензином или горючей жидкостью.

Один фугас взорвался в начале подъема и разнес «тридцатьчетверку». Кроме экипажа сразу погибли несколько десантников, шагавших следом. Через секунду сработал второй фугас. Он повредил пятую или шестую по счету машину и залил все вокруг горючей жидкостью, которая, шипя, горела даже на поверхности воды.

С криком разбегались, срывали горящие шинели и бушлаты десантники. Некоторые катались по земле, товарищи пытались им помочь, но липкая смесь прожигала одежду и руки. Кто-то бежал к воде и, утопая в грязи, горели на обочине.

Дальше началась мясорубка. На бугор выкатились штук семь немецких танков и штурмовых орудий. Крики заживо сгорающих людей потонули в грохоте взрывов.

Снаряды из длинноствольных пушек калибра 75 и 88 миллиметров за считаные минуты подожгли еще три танка. Остальные «тридцатьчетверки» отвечали беспорядочным огнем, уклоняясь от раскаленных болванок и искрящихся в пасмурном рассвете кумулятивных снарядов.

Батальон был смешанный. Новых «тридцатьчетверок» с орудиями калибра 85 миллиметров насчитывалось не более половины. Только эти пушки могли эффективно поражать врага за километр. Старые «трехдюймовки» прибавляли лишь шума.

Особенно старались две «пантеры» с их пятиметровыми орудиями и высокой точностью приборов. Танковый комбат, которого прочили в командиры полка, с отчаянием смотрел, как загорались все новые машины. Пехота наглухо залегла под откосом, многие прятались в ледяной воде, не замечая холода. Слишком плотным был орудийный огонь.

Горели, взрывались танки, снаряды ломали деревья, которые тоже вспыхивали от сильного жара. Батальон находился на грани истребления, когда майор-комбат вместе с двумя экипажами пошел в атаку.

На полной скорости, не обращая внимания на летевшие навтречу снаряды и угрозу завязнуть, три танка зашли с фланга и подожгли две немецкие машины.

Бронетанковая вражеская рота, видимо, имела приказ не ввязываться в затяжной бой, и спешно отступила. Тем более майор-комбат сумел подбить одну из «пантер».

Однако спустя десяток минут в небе появилась пара штурмовиков «Фокке-вульф-190», которые сбросили несколько тяжелых авиабомб. Мощные взрывы разнесли метров сто шоссейной дороги. Поверх перепаханного гудрона, глубоких воронок хлынул поток талой воды, размывая песок, щебень и землю.

Напор через некоторое время ослаб, но перед штурмовой группой расстилалось озеро и превращенная в болото низина.

Все это рассказал Василию Ольхову майор — комбат года на два старше его.

— Везло до поры, — прикуривая очередную папиросу, с горечью жаловался он. — Ну и нарвался. Пять машин вдребезги, еще четыре повреждены.

Он искал сочувствия. На груди двадцативосьмилетнего майора позвякивали четыре ордена, виднелись три нашивки за ранения. Столько же нашивок было у капитана Ольхова, лишь орденов вдвое меньше. Но Василий испытывал сочувствие только к погибшим.

— Сколько людей потерял? — спросил он.

— Четыре экипажа. Некоторые сильные ожоги получили, смотреть страшно.

— А десантники?

— Что? — не сразу понял вопрос майор. — Да какая разница! Мой батальон угробился. На ходу всего девять машин остались, из них два легких «Т-70».

— Свои танки сосчитал, а десантники, пехота, получается, для тебя чужие. Вон их сколько лежат.

— Пошел ты! — огрызнулся комбат.

— Пойду. Мне здесь некогда ошиваться, — сплюнул Ольхов. — А вот тебя какой леший заставил в низине танки в кучу сбить? Передние скорость сбавили, задние им в корму пушками уткнулись.

Тягостную картину представляло место побоища. Среди воронок и вырванных с корнем деревьев стояли в воде или завалились на обочину сгоревшие и поврежденные танки. Часть из них пытались восстановить своими силами экипажи.

Несколько бойцов вытаскивали из воды мертвые тела своих товарищей. На сухом склоне рыли братскую могилу.

Ольхов еще раз окинул взглядом понурого комбата и зашагал к бронетранспортеру. Задерживаться здесь было опасно. Несмотря на превосходство нашей авиации, у немцев оставалось еще достаточно самолетов, чтобы нанести крепкий удар по скоплению машин.

— Куда теперь? — растерянно спросил Малкин.

— Вперед, на Берлин, — дымя папиросой, отрывисто махнул рукой Савелий Грач. — У нас одна дорога, громить фашистского зверя. Так, что ли, на митингах политработники призывают?

— Они не только призывают, но и в бой идут.

— Извини, забыл. Ты же возле Пиницы тоже воевал. Наверное, пару фрицев уложил. Стрелял ты, Яша, много. Правда, издалека.

— Может, и уложил, — запальчиво выкрикнул лейтенант. — Ив атаку бежал вместе со всеми.

— Ладно, отстань, Савелий, от парня, — осадил Ольхов командира разведки. — В бою Яков участвовал, и подначивать его не надо. Воевал как мог. Не всем героями вроде тебя быть.

— Я не герой, — раздраженный бездарными действиями танкового комбата, не мог успокоиться Савелий Грач. — Герои в штабах сидят да батальонами командуют. А ты, Яша, у нас молодец. Учебу бросил, на фронт пошел, даже в штабе остаться не захотел.

Давно уже действовал приказ Гитлера, запрещавший всякое отступление. Сжатая вражеская оборона располагала большим количеством тяжелого вооружения, которое сравнительно легко перебрасывалось на самые горячие участки. По мере продвижения к Берлину сопротивление росло.

Официально обозначенная Берлинская наступательная операция начнется 16 апреля 1945 года. Но и бои на подступах к столице отличались упорством и ожесточенностью с обеих сторон. Стремясь затянуть войну и нанести максимальные потери Красной Армии, были заранее подготовлены оборонительные рубежи восточнее Берлина, где сосредоточилась мощная группировка немецких войск.

Местность благоприятствовала длительной обороне. Здесь протекали реки Одер, Нейсе, Шпрее. Дорогу преграждали их многочисленные притоки и каналы в междуречье Одера и Эльбы. К началу апреля на подступах к Берлину были созданы три мощные оборонительные линии.

Пока в Ставке Верховного главнокомандования решались вопросы взятия Берлина, на территории Германии не прекращалось наступление советских войск. Указатели на дорогах сообщали: до Берлина осталось 110 километров… 85… 60…

Армейские газеты выходили с заголовками «Раздавить фашистское логово!», а в Россию шли сообщения родственникам о гибели их сыновей и братьев. Нелегко давалось продвижение по этой трижды проклятой земле!

Василий Ольхов доложил по рации командиру дивизии, что вынужден свернуть с шоссе, и объяснил сложившуюся ситуацию.

— И далеко ты собираешься сворачивать? — спросил полковник. — Мы и так плетемся в хвосте.

Это было не совсем так. Дивизия, танковый полк, саперные подразделения продвигались в целом по плану. Сейчас этот план нарушался.

— Сообщу дополнительно через пару часов, — ответил капитан и передал трубку радисту.

Снял фуражку, подставляя лицо лучам выглянувшего из-за облаков солнца. В апреле погода меняется быстро. Совсем недавно на северных склонах лежал снег, а речка Пиница покрывалась ночью ледовым припоем. А сейчас бойцы снимали шинели и бушлаты.

— Весна…

— И солнце теплое, как у нас в России. Земля аж парит.

Отросшие волосы на голове капитана были светло-рыжего, соломенного цвета. На затылке, возле правого уха темным пятном выделялся шрам от осколка. Еще зимой кусочек металла пробил каску, шапку и застрял в кости. Три других осколка от разорвавшейся мины вошли в плечо и руку, уложив Василия на полтора месяца в госпиталь.

— Весь в отметинах домой вернешься, — сказал сапер Петр Шевченко. — Не перепутаешь ни с кем.

— С кем меня путать? Нас три брата было, у всех волосы одного цвета. Двое погибли, один я остался, да сестренка в нашей сельской школе учителкой работает.

— А у меня отец как пропал осенью сорок первого, так ни слуху ни духу. Еще один брат на севере воюет. Тоже недавно ранен был. С матерью самый младший брательник остался. Шестнадцать годков ему. Хоть бы он эту чертову войну избежал.

Колонна рассредоточилась в сосновом перелеске на склоне холма. От затопленной низины отмахали уже километров восемь, кое-как перебравшись через топкую глинистую речушку. У самоходки «СУ-76» сорвало гусеницу, ее натягивали общими силами. Заодно решили перекусить. Пока вскрывали консервные банки, резали хлеб, послышался необычный свистящий гул.

Два немецких самолета пронеслись на огромной скорости к затору, образовавшемуся на шоссе. Это были реактивные истребители — бомбардировщики «Мессершмит-262», обтекаемой, как у дельфинов, формы. К танковому батальону прибавилась еще какая-то воинская часть. Саперы спешно оборудовали перемычку, но дело продвигалось не слишком быстро.

Оба «мессера» сбросили несколько бомб, подняв на воздух обломки бревен, фонтан раскрошенного асфальта и земли. Затем самолеты развернулись и прошли вдоль дороги. Каждая из этих стремительных машин имела на вооружении, кроме авиабомб, по четыре 30-миллиметровые пушки.

Осколочно-фугасные, бронебойные, кумулятивные снаряды обрушились пучками, разнося и зажигая автомашины, задымил один, второй танк. Экипажи торопливо тушили огонь. Против «тридцатьчетверок» небольшие снаряды весом 400 граммов были слабоваты. Зато на третьем заходе «мессеры» подожгли еще несколько автомашин и бензовоз.

Уйти безнаказанными истребителям не дали. Очередь крупнокалиберного пулемета прошила серый, змеиного цвета корпус одного из «мессершмиттов». Самолет клюнул носом, но скорости не потерял и ушел прочь вместе с напарником, ныряя вниз и снова выравнивая полет.

На дороге растекался горящий бензин, окутались клубами огня несколько «студебеккеров» и «виллисов» с пушками на прицепе. Детонируя, взрывались снаряды.

— Это называется только вперед, — покачал головой Савелий Грач. — Пора бы к концу войны научиться на рожон не лезть.

Остальные промолчали. Люди торопливо жевали хлеб с консервами. Расчеты зенитных пулеметов настороженно следили за небом.

— Ешьте по очереди, потом времени не будет, — сказал Василий Ольхов, — Вряд ли «мессеры» снова появятся. Сильная штука, но их у фрицев немного.

Опытный капитан Василий Николаевич Ольхов был прав лишь отчасти. Начиная с 1944 года промышленность Германии выпустила более тысячи реактивных боевых машин, значительно превосходящих наши самолеты по скорости.

Но тысяча машин — это не так и много в масштабах огромного фронта. К апрелю сорок пятого года, в воздушных боях теряя по нескольку советских истребителей, чтобы сбить одного «Ме-262», большая часть реактивных самолетов была уничтожена.

Командиры перекусывали вместе, заодно обсуждая дальнейшие действия. Отложив банку с тушенкой, Василий закурил папиросу и проговорил, обращаясь к командиру танкового взвода Антипову:

— Видел, Борис, как танковый батальон накрылся? Полезли без ума, вот их в узком месте и прижучили.

— А я при чем тут? — буркнул танкист.

— Ты ни при чем, но лихость показать любишь. Думаешь, если война к концу идет, то началась сплошная прогулка?

— Я так не думаю.

— Мало того, что батальон угробили, — продолжал капитан. — Еще одна воинская часть в затор уперлась, хотя видели, дорога перекрыта. Ну и получили подарки от реактивных «мессеров». Нам, кстати, тоже в воздух поглядывать надо. Одна такая парочка, если зевнем, половину нашей команды выбьет.

Борис Антипов, широколицый, с аккуратно подстриженными усами, в сердцах отложил еду и тоже достал папиросы.

— Обязательно меня в присутствии младших по званию отчитывать надо?

— Иногда надо, — хлопнул его по плечу Ольхов. — Не обижайся. В последнем бою ты действовал нормально. Так и продолжай.

Небольшой городок с домами из красного кирпича и островерхими черепичными крышами проехали осторожно. Впереди двигалась пехота и открытые сверху самоходки «СУ-76», у которых был хороший обзор и сильные пушки «ЗИС-3».

Стены домов были поклёваны пулями, разбиты стекла. Из некоторых окон торчали белые флаги. Здесь же, на булыжниковой мостовой, лежал красный флаг с черной полосой и свастикой. Выбежала пожилая женщина, скомкала его и нырнула в подъезд.

По мере движения в окнах продолжали появляться белые флаги, наскоро сделанные из простыней, кусков полотна, даже белых рубашек. При этом люди предпочитали не высовываться. Хотя порой Савелий Грач ловил быстрые взгляды из-за штор.

На центральной площади возле бронзового памятника колонну встретил бургомистр с двумя помощниками. Все трое были в возрасте, лет за семьдесят, и держались напряженно, если не сказать испуганно. Старики сняли шляпы, а бургомистр на смеси немецких и русских слов произнес что-то вроде приветственной речи.

Заверил, что военных в городе нет, советским товарищам опасаться нечего, а жители испытывают гостеприимство и радостное настроение. Бургомистр собирался продолжить свою не слишком связную речь, но Ольхов его перебил:

— Не ломайте язык. Радость они испытывают… у нас есть переводчик.

Яков Григорьевич Малкин перевел сказанное. Бургомистр, помявшись, сообщил, что жители хоть и испытывают радость (при этих словах, не выдержав, засмеялся Савелий Грач), но опасаются невежливости со стороны отдельных несдержанных солдат. Особенно боятся молодые женщины и девушки.

— Чего им бояться? — весело заметил старшина Калинчук. — Силком никого в кусты не потащат. А от них не убудет.

— Калинчук, прикрой рот, — осадил его Василий. — А ты, Яков, скажи, чтобы ничего не боялись. В их радость я мало верю, но если не будет провокаций, людям опасаться нечего. Мы воюем с фашистами, а не с германским народом.

Лейтенант Малкин перевел, а бургомистр довольно искренне изобразил непонимание:

— Что есть провокации?

Капитан недобро прищурился и перечислил:

— Выстрелы с крыш, отравленная вода, мины при выезде из городка. Достаточно?

— Нет, нет, все будет нормально, — заверил бургомистр.

— Что это за памятник? — спросил Ольхов, кивнув на бронзовую фигуру человека в сюртуке с длинными волосами и необычной шапочке. — Чего они сюда Гитлера или кого-нибудь из своих рыцарей не втащили?

Бургомистр уловил смысл реплики, сладко улыбнулся над юмором доблестного русского офицера и сообщил, что это известный на весь мир немецкий композитор девятнадцатого века Рихард Вагнер. Малкин перевел и добавил уже от себя:

— Любимец Гитлера и антисемит. Прославлял арийцев. Зигфрида великого, Нибелунгов. Тот еще кадр, поэтому и торчит на площади.

— Почему белые флаги только сейчас вывесили? — поинтересовался Ольхов.

Бургомистр объяснил, что в городе до последних минут находился отряд эсэсовцев. Они не давали снимать нацистские флаги и стреляли по окнам, где появлялись белые полотнища.

Задерживаться в городке времени не было. Бургомистр с явным облегчением провожал русских. На прощание спросил:

— Кому прикажете передать свои полномочия, господин подполковник.

Эту фразу Ольхов тоже понял.

— В полковники меня еще произведи! Я капитан, а власть никому передавать не надо. Поддерживайте порядок сами. Когда появится комендатура, они решат более конкретно.

Остался позади городок с мостовой — брусчаткой и памятником композитору Вагнеру на площади. Наверстывая упущенное время, двигались на скорости. Мелькали мимо аккуратные фольварки, возделанные поля, а на запад эскадрильями и полками шли бомбардировщики и штурмовики.

— Тихо что-то, — вертел головой ординарец Николай Антюфеев. — Не нравится мне такая тишина.

Обогнали кучку гражданских, шагавших по обочине. Добротно одетые, в крепких башмаках, несли узлы, чемоданы. Ольхов остановил бронетранспортер, а с обочины радостно закричали:

— Свои! Наши пришли!

Оказалось, что это угнанные на работу в Германию парни и мужики из Воронежской и Ростовской области. Старший в группе рассказал, что вывезли их еще в сорок втором году, а теперь вот возвращаются на родину.

— Одежду вам справную выдали, — заметил Савелий Грач. — Наверное, за старание получили. Помогали фрицам воевать против нас. Не на военном заводе работали?

— Нет. В дорожной службе.

— Служили немцам, значит?

— Отстань от людей, Савелий, — перебил его Ольхов. — Расследование еще тут затей. Кто да откуда!

— Может, и будет расследование, — отозвался старший из рабочих. — Считается, на немцев трудились, значит, против своих. Только нашего согласия никто не спрашивал. Летом сорок второго погрузили в эшелоны и отправили в Штутгарт. А там кого куда распределили.

Среди угнанных были две женщины. Одна с грудным ребенком.

— Ребенок-то от кого?

— Моя дочка, — выступил вперед парень лет двадцати.

— Женились, крестились, пока твои сверстники воевали и за родину гибли, — подал голос ординарец Антюфеев.

— Жизнь не остановишь, — рассудительно заметил старший. — Ведь не от немца, а от своего родила.

— Одежку где раздобыли? — спросил Ольхов.

— Хозяин выдал, когда уходили. Боятся они нас, вот и стараются задобрить.

— А в чемоданах что?

— По мелочи набрали в разбитых магазинах, — ответил старший. — Кое-что из одежки, обувь, харчей немного.

— Детские вещички, нитки, иголки, — растерянно улыбалась женщина с ребенком.

По сути, она была почти девочка, лет девятнадцать, не больше. Значит, в Германию ее угнали лет в шестнадцать.

— Никто по дороге не обижает? — всматриваясь в радостные, однако напряженные лица, спросил Ольхов.

— Нет… нет. Кто же нас обидит? Красная Армия идет. Самая сильная в мире, — поспешно проговорил старший.

Это было не совсем так. Вчера вечером мимо них проходили десятка два немецких солдат. Видимо, только что из боя. В потрепанных мундирах, с закопченными лицами, некоторые были ранены. Мрачно оглядели беженцев.

— Русские… они выживут, — сказал один из солдат. — А у нас целая рота погибла. Мы умрем, а они дальше плодиться будут.

Он вскинул автомат, но его удержал за руку унтер-офицер.

— Не надо. Пусть шагают в свою Россию. Там, кроме развалин, ничего не осталось.

— Может, развлечемся с их женщинами?

— Времени нет. Да они худые, словно селедки. Какое удовольствие?

Беженцы за годы неволи научились понимать немецкий язык. Напряженно со страхом ждали, что будет дальше. Молодой немчонок порылся в их вещах, забрал консервы и пнул одного из мужчин.

— Убирайтесь, пока не передумали.

Об этом случае старший из беженцев предпочел умолчать. Даже свои смотрят с недоверием. Кому жаловаться?

Когда колонна тронулась, Петр Шевченко помахал им рукой:

— Счастливо добраться!

А Ольхов, помолчав, обронил с досадой:

— Не по-человечески мы себя вели. Люди обрадовались, освободителей встретили, а мы им допрос устроили.

— Конечно, — поддержал командира Малкин. — Их насильно угнали, а мы привязываемся.

Парторгу никто не ответил, а через пару часов штурмовая группа вступила в бой.

Это были развалины замка или небольшой крепости на склоне горы справа от дороги. Хотя и спешили, но капитан Ольхов по своей привычке на рожон не лез. Два мотоцикла разведки остановились, не доезжая метров сто до сваленных поперек дороги нескольких сосен.

Бронетранспортер Савелия Грача, двигавшийся следом, дал одну-другую пулеметную очередь. Выстрелов в ответ не прозвучало, но никто уже не сомневался, что здесь узел сопротивления, а из-за каменной стены за русской колонной наблюдают, ждут ее приближения.

— Умеют места выбирать, — чертыхнулся младший лейтенант Шевченко. — Завал наверняка заминирован, и по обочинам мин понатыкано.

Осмотрели объездную, слабо накатанную колею. Она петляла по склону, уходя в густой лес. Там тем более технику в упор сожгут. Капитан связался с дивизией, доложил обстановку.

Командир дивизии понял из доклада, что штурмовой группой здесь мало что сделаешь. Ну растащат завал, двинутся дальше и тут же попадут под огонь.

В другой ситуации полковник наверняка бы посоветовал не лезть напролом, провести разведку, возможно, послал бы подмогу. Но комдив был раздражен бесконечными задержками, считай, на последнем отрезке пути. То шоссе затопило, то развалины какой-то крепости и перекрытая дорога. Поэтому он отреагировал зло и несправедливо:

— Может, хватит волынку тянуть? Другие корпуса уже на подходах к Берлину, а ты плетешься, как коровий хвост. За сто километров марша один танк потерял. Здорово воюешь!

— Один танк и сорок человек личного состава…

— Не перебивай! У тебя две «тридцатьчетверки» и три самоходно-артиллерийских установки. Людей тоже хватает. Действуй! Для того и назначен командовать штурмовой группой. О результатах доложишь через два часа. Понял?

— Так точно.

Крепостная стена была так себе, полуразрушенная. Ее хорошо поколотили пушечными ядрами еще лет двести назад. Но каменная сторожевая башня нависала над склоном и дорогой угрожающе, и вести из нее огонь было очень удобно.

Тем временем наблюдатели высмотрели стволы нескольких противотанковых пушек и боевое охранение у дороги.

— Мешок, — оторвавшись от бинокля, подвел итог Петр Шевченко. — Ну расчистим мы дорогу. А что дальше?

— Расстреляют и танки и самоходки снарядами в борт, — мрачно заметил обычно рвавшийся вперед старший лейтенант Антипов. — У «СУ-76» боковая броня толщиной с палец, да и у «тридцатьчетверок» всего сорок пять миллиметров.

Антипов был прав. Уныло поглядывал на ущелье и узкую дорогу старшина Калинчук. Командир дивизии был не из тех, кто посылал полки напролом, не считаясь с потерями. Но чем ближе к Берлину, тем суетливее и настырнее становятся большие начальники.

Ни для кого не секрет, что Верховный поощряет негласное соревнование между командующими фронтами Жуковым, Рокоссовским и Коневым, которые наступают на Берлин. Кто первым возьмет столицу Германии, тому и самый большой почет. Маршалом победы может быть только один из них.

Да и неизвестно, что ждать от американцев, поэтому рвутся вперед, не считаясь с потерями корпуса и дивизии всех трех фронтов. А штурмовые группы и батальоны для того и созданы, чтобы прокладывать дорогу главным силам.

Ольхов курил, задумчиво глядя на лесистые склоны и обвалившиеся зубцы крепостной стены. И еще эта квадратная башня с узкими бойницами. Чьи-то глаза наблюдают за небольшой русской колонной. Ждут, что полезут как всегда напролом.

А в этом мешке не то что штурмовую группу а целый полк перемелют. И обойти нельзя. Если Ольхов со своими людьми и несколькими машинами обходными путями смогут обойти крепость, то дивизия, танки, масса пехоты и следом идущие войска никак не смогут миновать узкое место.

Что можно придумать в этой ситуации? Обойти с фланга, как мост на речке Пиница, и ударить в спину?

Сил маловато. Ну наберет он человек девяносто пехотинцев, разведчиков, саперов. Рассеются они в этом лесу, погибнут в стычках и встречных боях с передовыми постами. Горы и лес для нас незнакомые, а немцы как дома себя чувствуют.

Взгляд Ольхова снова остановился на сторожевой башне. Сложена из плотно пригнанных камней лет двести, а может, и все четыреста назад. Стены толщиной метра два и высота метров двенадцать.

— Пожалуй, пятнадцать будет, — проговорил за спиной Ольхова сапер Шевченко. — Самое выгодное место для ведения огня. С нее и немецкие позиции хорошо видны.

Уловив что-то в глазах хорошо повоевавшего сапера, Василий приказал сержанту Шугаеву:

— Иван, возьми помощника и хорошо понаблюдай за укреплениями и башней. Всем остальным замаскироваться. На открытые места не вылезать. Шевченко, Антипов, и ты, Савелий, отойдем в сторону, обсудим, как и что.

За ними шагнул было парторг Малкин, но Ольхов молча показал ему на лес и крепостную стену:

— Наблюдай тоже, Яков. У тебя же бинокль. Потом доложишь, что увидел.

— Есть наблюдать.

Обиженный, лейтенант пристроился возле сосны и приник к биноклю.

Положение складывалось невеселое. Подразделения, подобные группе капитана Ольхова, создавались в период активного наступления войск. Как правило, главной задачей их была мобильная разведка. Проверить будущий путь движения дивизии, бригады, возможно корпуса. Определить силы противника и передать сообщение по рации.

Но, усилив многие из таких групп бронетехникой, минометами, их стали все чаще использовать в роли групп прорыва, штурмующих с ходу небольшие узлы обороны, для захвата мостов и переправ. Это позволяло не задерживаться основным силам возле какой-то укрепленной точки и с маху переправиться через захваченный мост.

Но в данном случае группе Ольхова, назови ее хоть трижды штурмовой, поставили явно непосильную задачу. Капитан, как и его подчиненные, понимали, что две сотни человек с несколькими танками, самоходками и бронетранспортерами будут уничтожены за считаные часы. При этом исключалась свобода маневра.

Надо было пройти, прорваться именно по этой дороге. Такое положение напоминало пресловутую «разведку боем», когда роту или батальон кидали в наступление на заведомо превосходящие силы. Рота или батальон поднимались, шли в наступление и почти целиком гибли.

Зато ценой десятков и сотен жизней выявлялись огневые точки немцев, которые было уже легче уничтожить. Получив приказ о разведке боем, комбаты могли только скрипеть зубами от бессильной злости. Первые годы войны этот тактический прием, неизвестно кем выдуманный, применялся очень часто.

Не хватало самолетов-разведчиков, средств наблюдения, бронетехники. Зато всегда имелась людская масса, которую можно было использовать, не считаясь с потерями. Зная о заведомо губительном наступлении, бойцы простреливали себе руки, дезертировали. Все равно, конец один!

Но ведь сейчас апрель сорок пятого, к чему возвращаться к старому? Ольхов перебрасывался со своими помощниками мало что значащими фразами, выслушивал предложения и рассеянно кивал в ответ.

— … растащить ночью завал, снять мины и рвануть вперед. Огонь из всех стволов, ни секунды задержки. Мне кажется, прорваться можно.

Это рубил воздух ладонью старший лейтенант Антипов, вызывающе оглядывая остальных.

— У тебя девять или десять танков? Что-то я подзабыл, — подковырнул его Петр Шевченко.

— А то ты не знаешь. Всего два. Но имеются еще три самоходки, бронетранспортеры…

— Ты за мои «сушки» не расписывайся, — перебил Антипова молчаливый лейтенант Юрий Милушкин. — У самоходок бортовая броня всего полтора сантиметра. Сильно она защитит? Да еще брезент сверху.

Мелкий ростом, с залысиной, несмотря на свои двадцать три года, Милушкин редко влезал в споры или рассуждения. Он был полной противоположностью танкисту Антипову. Держался особняком, больше общался со своими экипажами, которые, судя по всему, его уважали. За рассудительность, нежелание идти на поводу, когда приказ не продуман и обречен на провал.

— В самое фашистское логово забрались, — продолжал Борис Антипов. — Здесь без риска не повоюешь.

Фраза была пустая, ничего не значащая, и Милушкин отвернулся, не желая продолжать пустой, по его мнению, спор.

— Ну, а ты чего бы предложил, Юрий Владимирович? — обратился к нему Ольхов.

Вместо ответа маленький самоходчик пригладил лысеющую верхушку и кивнул на каменную башню:

— Торчит, гадина, как штырь в одном месте. С нее вся немецкая оборона как на ладони.

— Продолжай, Юрий.

Уловив мысль командира самоходчиков, беспокойно заерзал Савелий Грач:

— Если башню оседлать…

— Так тебя к ней и подпустят!

— К ней лес и кустарник вплотную подходят, — рассудительно заметил Петр Шевченко. — В темноте можно рискнуть.

— На Пинице получилось, почему бы и здесь и не попробовать?

Не спеша, пункт за пунктом обсудили родившийся план. Рискованный сверх всякой меры. Но если ситуация с лобовой атакой безнадежная, то можно ухватиться и за соломинку.

С наступлением темноты небольшой группой захватить башню. Поднять наверх оба имевшихся миномета, штуки четыре «Дегтяревых» и обрушить огонь сверху на немецкие позиции.

К тому времени вернулись разведчики и доложили, что разглядели в укреплениях четыре пушки, несколько минометов, пулеметные гнезда. Все это укрыто среди камней или в норах, выдолбленных в стене.

— Снизу вверх, то бишь с дороги, их трудно достать, — докладывал Иван Шугаев. — Зенитную установку еще вычислили. Четырехствольная, калибр, наверное, 20 миллиметров.

Ольхов рассматривал накорябанный на клочке бумаги план укреплений.

— А про башню что скажешь?

— Особняком стоит. Пулеметы там, два или три. На верхней площадке, кажись, пушка установлена, возможно, две. Может, и минометы имеются, только не увидишь их.

— Подходы к башне не заминированы?

— Не похоже. А на обочине дороги мины понатыканы. Патрули только по дороге или по склонам передвигаются.

Когда подвели итоги наблюдений, Ольхов изложил план:

— Савелий, возьмешь человек пятнадцать и убираешь посты у башни. Вторая группа присоединяется к тебе, и вы захватываете башню. Сверху ведете огонь по немецким позициям. Петр Шевченко с саперами разминирует и растаскивает завал. Если фрицы откроют огонь, танки и самоходки тебя прикроют. Затем вся бронетехника с десантом устремляется вперед. Главное, проскочить без остановки этот коридор между холмами, а дальше у вас уже будет свобода для маневра. Пехота начинает штурм с западной стороны.

— Гладко было на бумаге, — невесело усмехнулся Савелий Грач, — да забыли про овраги. Впрочем, другого выхода, пожалуй, и нет.

Через некоторое время пришел вызов из дивизии. На этот раз на связи был начальник штаба, вежливый, старого склада подполковник. Говорил он тихо, постоянно вставлял кодированные слова. Конспирация!

Узнав, что детали штурма уже обсуждены, уточнил время. Не зная, насколько точно немецкими специалистами перехватываются переговоры по рации, Ольхов коротко ответил:

— Скоро, товарищ второй.

— Конкретнее нельзя? — настаивал вежливый начштаба.

— Нельзя! — выкрикнул, теряя терпение, Ольхов. — Оставьте фрицам хоть что-нибудь для раздумья. Они и так обо всем догадываются. Ждут не дождутся, когда мы в их мешок залезем.

— Не надо так мрачно. Почему мешок?

Василий бросил трубку и заковыристо выругался.

Ординарец Антюфеев понимающе кивнул:

— Может, сто граммов, Василий Николаевич? И перекусите немного.

Выпив из кружки разбавленного спирта, Ольхов нехотя пожевал хлеба с тушенкой. Спросил, глядя в сторону:

— Как настроение у людей?

— Лучше некуда. И хуже тоже. В общем, на нуле. Здесь полк с тяжелыми гаубицами нужен, чтобы укрепления как следует встряхнуть. Сунемся мы с нашими малыми силами — как куропаток всех перебьют.

— Поэтому будем сначала башню брать. С нее прорыв поддержим.

— Башня… она как скала торчит. А если не возьмем?

— Знаешь, Николай, — вконец разозлился Ольхов. — Спасибо за сто граммов, но помолчи и дай мне отдохнуть.

Ординарец вздохнул и грустно покачал головой:

— Эх, Василий Николаевич. Не верю я, что до победы доживу. Берлин уже на горизонте, а тут этот проклятый замок-ловушка. Ешьте вы тушенку, а я автомат вам почищу и смажу. Небось опять в гущу полезете?

— Куда-нибудь полезу. Да не кисни ты, Николай. Бывали и хуже переделки. Выкарабкаемся.

— Всем бы такую уверенность. А то некоторые уже письма прощальные домой пишут.

— Ну и зря. Только жен и матерей тревожить. Ты хоть этой дурью не майся.

Ординарец ничего не ответил. В удачный исход ночного боя он верил мало.

Савелий Грач был ровесником Василия Ольхова. Двадцать шесть стукнуло в марте. Оба родились в тысяча девятьсот девятнадцатом году. Тогда людей гораздо больше умирало, чем рождалось. Гражданская война, голодуха, тиф.

Савелия жизнь крепко потрепала, впрочем, как и все то поколение. Едва не помер в двадцать первом году, когда в Поволжье начался невиданный до того мор. Неурожай, не засеянные после войны поля, вспыхнувший с новой силой тиф уносили людей сотнями тысяч.

Савелия спасло то, что мать, красивая и решительная женщина, пошла в помощницы (да и в любовницы) к хозяину мельницы. Хлеб ценился дороже всего. Отдавали за пакет муки семейные драгоценности, золото, последние сапоги.

Мельник раздулся от такой жизни, как паук. Возле него выжила мать Савелия и сестренка со старшим братом Иваном. Только удачи это золото да ценности мельнику не принесли. Заезжая банда перетрясла мельницу, дом и все амбары снизу доверху.

Убили мельника, его старую жену и мать Савелия. Детей пощадили. Выросли все трое в разных приютах. Иван, старший, когда пошел работать, забрал к себе сестренку Таню и сопливого еще Савку. Считай, поднял на ноги.

Савелий с четырнадцати лет работал в Сталинградском порту. Вначале мальцом на побегушках, а спустя года полтора был принят в бригаду грузчиков. Грузили и разгружали все подряд, но особенно тяжелой была разгрузка мешков с мукой и солью.

Чувалы весили четыре пуда, почти шестьдесят пять килограммов. Когда взвалили на плечи первый раз такую тяжесть, Савелия повело в одну-другую сторону, но выдержал день до вечера.

Вечером сводило руки и поясницу от боли. Бригадная стряпуха Даша натерла его какой-то мазью, оставила ночевать в сторожке. Среди ночи Савелий проснулся, покосился на спящую женщину и, сглотнув от возбуждения слюну полез к ней.

— Ты чего! — вскинулась было Даша, баба старше его лет на семь, но шум поднимать не стала. Поупиралась для порядка и, охнув, обмякла. В бригаде с ней почти все спали.

Забыв про больные кости, тискал, ласкал стонущую подругу. Так и не заснул больше, не дав поспать и Даше. Но утром присоединился к бригаде, бодрый, уверенный в себе.

— Что, Дашка сил прибавила? — ржали грузчики. — Мы думали, пластом валяться будешь, а ты как огурчик.

Привык к тяжелой работе. Платили так себе, но хозяева прибавляли за старание рубль-другой. Выделяли харчи на обед, особенно когда требовалось что-то срочно загрузить-выгрузить.

Года за два плечи и руки обросли жесткими крепкими мышцами. Походка стала, как у всех грузчиков, враскачку, увалистая. Кисти рук сделались тяжелые и цепкие, способные удержать любую тяжесть.

В тридцать восьмом, когда подоспело время призыва в армию, Савелия вызвали на военную медкомиссию, но признали к службе негодным — был искривлен позвоночник и плоховато видел левый глаз.

— Это я-то негодный? — удивился Грач. — Поднял одной рукой тяжеленные напольные весы, на которых взвешивали новобранцев, подержал и медленно опустил на пол. — Вы динамометр гляньте, больше меня никто не выжал.

— Ладно, иди, — отмахнулся от него военком. — Через год посмотрим.

Но спустя год Савелий Грач уже ходил по Волге и Каспию матросом на старом пароходе с диковинным названием «Пролетарский народный герой товарищ Камо». Легко женился и легко развелся, потому что жена загуляла, не выдержав его долгих плаваний.

В армию Савелия забрали осенью сорок второго. Время было такое, что на глаз и кривой позвоночник внимания уже не обращали. Вначале служил в пехоте, а вскоре взяли в разведку.

Набрался опыта, окончил трехмесячные курсы младших лейтенантов. Был дважды ранен, а за смелость и умелые вылазки во вражеский тыл имел орден и две медали.

Погиб на Карельском перешейке старший брат Иван и завалило бомбами в Сталинграде сестру Таню вместе с грудной дочкой. Один остался Савелий Грач на белом свете. Вернее, вдвоем со своей злостью к немцам и умением бывалого разведчика. Опасного, верткого, умеющего бесшумно преодолеть любую преграду.

Однажды в поиске двое напарников были ранены на нейтралке, и Савелий отправил их обратно.

— Сам справлюсь.

В одиночку много не навоюешь. Но столько ненависти накопилось в нем (про силу и говорить нечего), что полез к черту в зубы без прикрытия. Был уверен, что свернет любому шею.

Скользнув бесшумной тенью в траншею, задушил часового и осторожно уложил тело в нишу. Рядовой пехотинец, как «язык», мало чего стоит. Надо искать офицера.

С офицером не получилось. Подстерег фельдфебеля с помощником, обходившего посты. Помощнику вогнал под ребра финку а фельдфебеля, слегка придушив, дотащил к своим.

Добычу в штабе оценили. Фельдфебель героем не прикидывался и выложил немало интересного, спасая свою жизнь. Знал, что молчанка закончится выстрелом в затылок, а перед этим печенки отобьют, выколачивая сведения.

Поэтому и поставили Грача взводным в роту дивизионной разведки, несмотря на малое образование и подслеповатый левый глаз. Зато правым за двоих видел.

У основания башни стоял в каменном окопе крупнокалиберный пулемет на треноге. Возле него сидел дежурный стрелок. Не спал, смотрел внимательно на дорогу, противоположный склон, а временами на звездное небо. Вполне можно было ожидать русских парашютистов. С земли эти укрепления трудновато взять.

Неподалеку медленно прохаживался часовой. Уже в возрасте, под сорок. О парашютистах он не думал, а узел обороны не казался ему таким уж неприступным. Сунутся русские, получат по рылу, оставив как всегда горящие танки и кучу трупов, а затем подтянут тяжелые гаубицы.

Будут долбить без устали. Снарядов у них теперь хватает. Покажется мало, забросают сверху бомбами. Растечется горящий фосфор, выжигая все живое среди развалин — приходи и бери голыми руками. Разве какая-то старая крепость остановит русских?

Но больше всего ефрейтор-часовой переживал за семью. Две дочери семнадцати и девятнадцати лет.

Русские мимо них не пройдут, прячь не прячь. Азиаты, звери… пощады не жди. Сам ефрейтор как-то подзабыл то, что происходило в России.

И девок хватали, тащили, отпихивая прикладом матерей. Когда одна из мамаш вцепилась ногтями в приятеля ефрейтора, тот возмутился и выстрелил ей в живот. Когда уходили, она еще шевелилась. А дочь, пытаясь остановить кровь, грозила им маленьким кулачком и обещала, что Красная Армия за все отомстит.

Поразмышляли и добили бабку, заодно застрелив и дочь. Начальство не любило такие вещи, вот и избавились от свидетелей. Но это мелочь. Эсэсовцы евреев в каждом городке сотнями отлавливали и стреляли в карьерах, где земля помягче. Пока сто или триста человек закопаешь, целая морока.

Ефрейтору послышался шорох. Он замер, снял с плеча карабин и обернулся. От каменной стены башни отделилась тень, и одним прыжком накрыло его. Кортик, доставшийся Савелию в Крыму от румынского офицера, вошел постовому в солнечное сплетение. Смертельный удар, который сразу перехватывает дыхание и пронзает брюшную аорту. Только ударить надо точно. А точности в таких делах Савелий уже давно научился.

Осторожно, чтобы не брякнуть оружием, опустил грузное тело ефрейтора на каменные плиты. Помощник лейтенанта, младший сержант, бежал к пулемету. Здесь шума получилось немного побольше. Зенитчик встрепенулся, крутнул пулеметный СТВОЛ:

— Кто здесь? — и с запозданием, не слишком громко, выкрикнул: — Пароль!

Немцу недавно исполнилось восемнадцать. Сообразить он ничего не успел. Надежной защитой казался ему хорошо смазанный «машингевер» калибра 13 миллиметров, послушный и легкий на развороте.

Младший сержант Степан Банников, воевавший с весны прошлого года, дело свое тоже знал. Пробитое ножом тело сползало с сиденья, продолжая цепляться за пулеметную рукоятку. Разведчики по одному ныряли в темный проход башни. Пахло плесенью и остывшими углями.

На втором этаже тишину прорезала автоматная очередь. Наблюдатель на площадке, услышав быстрые шаги, среагировал мгновенно. Пробитый несколькими пулями разведчик еще не успел упасть, а постовой уже кричал: «Аларм! Тревога!» Хоть и забыл сгоряча включить сирену, но шум поднял.

Однако время было упущено. Тревогу надо было поднимать, пока отделение разведки еще не ворвалось внутрь. Теперь пружина стремительно раскручивалась не в пользу гарнизона старой каменной башни.

Ответной очередью из «ППШ» отшатнуло к стене, пробило в нескольких местах тело бдительного часового. У старого пулемета «МГ-08» дежурил лишь один солдат, который тоже был сразу убит.

Солдаты, свободные от дежурства, спали в обширном помещении на третьем этаже. Деревянные нары, матрацы, длинный стол, еще один пулемет у занавешенного окна. Тусклый фонарь осветил вскочивших, еще ничего не успевших понять воинов вермахта. Большинство из них были молодые парни семнадцати-восемнадцати лет.

Некоторые схватились за оружие, другие метнулись по лестнице наверх, кто-то поднял руки. Они разделили одну судьбу. Автоматные очереди настигали их во всех углах мрачного каменного помещения с узкими окнами-бойницами и печью — камином у дальней стены.

Степан Банников и двое бойцов кинулись вверх по крутой лестнице. На четвертом этаже их встретили выстрелы. Один из разведчиков упал у входа. Банников и его напарник успели отшатнуться. Посылали очереди наугад, выставив стволы автоматов.

— Гранатами глуши! — крикнул подоспевший Савелий Грач и первый швырнул «лимонку».

Взрывы отдавались двойным грохотом, сыпалась каменная крошка, а взрывная волна вышибала клочья дыма. Сгоряча швырнули полдесятка гранат. Когда ворвались, в низкой комнате с широкой верандой живых уже никого не осталось.

Лежали три-четыре тела, изорванные осколками. Кто-то успел выскочить на смотровую площадку башни. Ворвались следом. Фельдфебель в расстегнутом кителе стрелял от живота из автомата. Младшего сержанта Банникова перехлестнуло через грудь, он скатился по крутым ступеням вниз.

Но для остатков гарнизона это уже была агония. Иван Шугаев с руганью швырнул в широкий квадратный люк «лимонку». Едва успел отшатнуться от пуль, крошивших стену и ступени. Еще одну гранату бросил Савелий Грач.

Ворвались на площадку, и сразу подуло в лицо холодным сырым ветром. Два убитых осколками немецких солдата, раненый фельдфебель, сидевший на каменных плитах. Здесь, на высоте, было светлее, или так казалось. Савелий перехватил наполненный болью и безнадежностью взгляд старого вояки, зажимающего разорванный бок. Темные волосы прилипли прядями к мокрому лицу, он шевельнул губами, может, просил о помощи.

Иван Шугаев выстрелил ему в грудь и пнул обмякшее тело:

— Паскуда фашистская! Степку Банникова наповал.

Не сдерживая злости, прошил очередью еще одно тело — показалось, что немец жив. Быстро осмотрели площадку. Отшлифованные ветром массивные каменные зубцы, а между ними бойницы.

У бойницы, которая пошире, стояла 75-миллиметровая горная пушка на станине, закрепленной штырями. Посреди площадки был установлен на треноге крупнокалиберный пулемет с зенитным прицелом. Осколки гранат согнули прицел и продырявили коробку с лентой.

— Пушку переставляем в сторону укреплений, — командовал Грач. — Пулемет туда же.

Пыхтя, перетащили компактное, но довольно тяжелое орудие, весом семьсот килограммов, ящики со снарядами. Минометчики втащили на площадку разобранный на части «самовар», тоже искали место. Савелий оглядел площадку, заполненную людьми:

— Одна мина влетит и всех сразу накроет.

Остальные понимали это и без него. Но разбирать и перетаскивать вниз пушку не оставалось времени. А для миномета это было самое удобное место.

На третьем этаже стояла еще одна горная пушка и миномет калибра 81 миллиметр. Среди трофеев оказались также два пулемета.

Артиллеристы оттаскивали в угол тела убитых немцев, разворачивали стволы на расстилавшиеся перед ними вражеские позиции. К пулеметам тоже подобрали расчеты, осматривали замки, взводили затворы.

Но если каменную башню взяли сравнительно легко, то дела внизу на дороге складывались хуже некуда.

Глава 3. Прорыв

Обочины дороги были густо заминированы. Противотанковые «тарелки» сплетались проводками с чуткими противопехотками. Мелкими по размеру и хитроумно спрятанными под широкими корпусами «тарелок». Было понатыкано в достатке смертельно опасных прыгающих мин.

Торчат из земли еле заметные гибкие усики. Если зевнешь и заденешь один, то срабатывает вышибной заряд. Взлетает на высоту человеческого роста килограммовая металлическая банка, набитая взрывчаткой.

Вспышка, грохот и град осколков разлетается в радиусе тридцати метров, убивая все живое. Нет шансов спастись, если наступишь на такую штуку.

Саперный взвод Петра Шевченко в непроглядной темноте, прорезаемой редкими вспышками осветительных ракет, пытался разминировать обочины. Дорога на виду — по ней не пройдешь, а сбоку глубокий кювет, кусты, деревья.

В мешанине натянутых, почти невидимых проводков, хорошо замаскированных мин взорвался один-другой боец. Сержант-сапер, самый опытный во взводе, сумел вытащить раненого товарища. Из немецких укреплений ударили пулеметы. В небо взвились «люстры», выпущенные из минометных стволов. Все вокруг осветилось белесым неживым светом.

За несколько минут до первых взрывов начался штурм башни. Выждав четверть часа и дождавшись доклада, что башня захвачена, Ольхов приказал прорываться вперед.

Завал из деревьев, тормозивший движение, танки объехали по частично разминированной обочине. За ними шли самоходки и бронетранспортеры. Дорога была хорошо пристреляна. Из укреплений открыли огонь противотанковые пушки и минометы.

Расчет длинноствольной 75-миллиметровой «гадюки» с массивным дульным тормозом вложил болванку в башню головной «тридцатьчетверки».

Башни обоих танков были развернуты вправо и отвечали огнем. Снаряд врезался в лобовую броню толщиной восемь сантиметров и застрял в ней. Машину встряхнуло с такой силой, что свалился со своего сиденья наводчик, а старшего лейтенанта Антипова ударило всем телом о броню.

— Огонь! — пытался выкрикнуть он команду, но изо рта вылетело лишь шипение, а тело не повиновалось.

— Сейчас, сейчас, — бормотал наводчик, снова карабкаясь на свое место и понимая, что «гадюка» их опередит.

Пушка была укрыта в нише под крепостной стеной. Командир расчета, старший унтер-офицер, ловил в прицел русский танк, выползающий из кювета на дорогу. Чтобы наверняка поразить новую «тридцатьчетверку» с усиленной броней, в ствол загнали кумулятивный снаряд, которых остро не хватало.

В эти минуты открыли огонь бойцы, захватившие башню. Обе горные пушки пока еще наводили, примеривались к прицелам, зато бегло стреляли минометы, посылая мину за миной. Одна из них взорвалась позади «гадюки». Подносчику снарядов перебило ноги, осколок врезался в каску старшего унтер-офицера и оглушил его.

Наводчик оттащил командира расчета в сторону, но занять свое место у прицела не успел. Минометчики на открытой площадке захваченной башни действовали быстро. Боеприпасов хватало. Обнаружили склад трофейных мин, подходящих к нашему 82-миллиметровому миномету.

Еще две мины, одна за другой, рванули возле ниши, где укрывалась противотанковая пушка.

Взрыватели срабатывали, едва касаясь каменных плит. Осколки хлестали веером, разлетаясь со скоростью девятьсот метров в секунду. Чтобы разбить пушку, их мощности не хватало, но расчет «гадюки» выбыл из строя. Артиллеристы были убиты или тяжело ранены. Заряженное орудие так и осталось стоять. Вокруг растекалась кровь, пытался отползти наводчик в изодранной осколками шинели.

Контуженый унтер-офицер сорвал с головы каску, сумел подняться и выстрелил. Кровь заливала лицо, но он зарядил пушку первым попавшимся снарядом и снова надавил на спуск.

К нему присоединился еще один солдат, подносивший ящики из склада и оставшийся невредимым. Вдвоем они хоть и медленно, неточно, но накрыли дорогу серией взрывов.

Другое орудие не было защищено так надежно, и несколько мин опрокинули его, согнули ствол. Майор, командир гарнизона, показывал своему помощнику на башню.

— Прозевали! Они перебьют сверху половину гарнизона. Пошлите туда огнеметчиков, а штурмовое орудие пусть открывает огонь по бойницам.

Пользуясь суматохой и ослаблением артиллерийского огня, танки и самоходки объезжали завал и устремлялись на полной скорости к выходу из опасного места. Однако узкая полоска шоссе продолжала обстреливаться всеми средствами, которые имелись в укреплении.

Получила снаряд в моторную часть и задымила «тридцатьчетверка», идущая следом за танком Антипова. Она резко теряла ход, затем остановилась. Очередной снаряд ударил в основание башни. Из горящей машины успели выскочить четверо танкистов. Они бежали вдоль кювета, оставаться здесь было слишком опасно.

Самоходки и бронетранспортеры, идущие следом, тоже нырнули в кюветы. Одна из «сушек» налетела на мину взрыв порвал гусеницы и выбил два колеса. Образовался затор.

Командир взвода самоходок Юрий Милушкин вырвался на шоссе, отбросив бортом застывшую «СУ-76». За ним устремились остальные машины.

Снаряды и мины из укреплений возле крепостной стены сыпались градом. Мина ударила сверху во вторую самоходку. Три человека из экипажа были убиты, загорелся бензин в баке. Пулеметные очереди подожгли один, за ним другой мотоцикл.

Уже на выходе из ущелья фугасный снаряд догнал бронетранспортер саперов, взорвался возле кормы, выбив из креплений пулемет и смяв заднее колесо. Людей в машине было немного, зато хватало взрывчатки.

Она сдетонировала, разнося пятитонную машину на части. Взлетело тело пулеметчика, патронные коробки, смятые куски металла. Остатки «Скаута» горели, а обломки перегородили оставшийся узкий проход — рядом стояла охваченная огнем самоходка.

Капитан Ольхов, находившийся в замыкающем бронетранспортере, приказал водителям обоих «студебеккеров» оставаться с отделением бойцов по эту сторону укреплений. Громоздкие, лишенные всякой защиты грузовики, были бы сожжены в узком месте.

Сам он направил свой «Скаут» на полной скорости мимо горящих машин. Механик-водитель нажимал на газ, делая немыслимые зигзаги. Снаряды и мины взрывались позади, осыпая осколками бронетранспортер. Оба пулемета, крупнокалиберный и обычный, огрызались непрерывными очередями. Механик-водитель, опытный сержант, сжав зубы, бормотал:

— Прорвемся, мать его… прорвемся.

Ему удалось это сделать. На выходе, слегка снизив скорость, сумел подхватить двоих раненых самоходчиков. Крупнокалиберный «браунинг» замолк. Ольхов отодвинул убитого пулеметчика и дал несколько очередей в сторону крепостной стены.

Остатки прорвавшейся штурмовой группы собрались на перевале, «тридцатьчетверка», самоходная установка «СУ-76», два бронетранспортера, мотоциклы. Два «студебеккера» остались в лесу перед укреплениями. Т]ри десятка бойцов во главе с Савелием Грачом продолжали удерживать каменную башню.

Отряд был разделен на три части. Капитан выполнил приказ комдива не до конца. Он пробился в тыл немецкого узла обороны, потеряв половину бронетехники. Дорога по-прежнему оставалась под контролем немцев. Что-то надо было решать. К Ольхову хромая, подошел закопченный, в прожженном бушлате, младший лейтенант Шевченко. Он успел выскочить вместе с водителем из кабины бронетранспортера за минуту до взрыва и укрыться в кювете.

Не лучше выглядел танкист Борис Антипов. На лице запеклись струйки крови, вытекшие из раны на лбу. Он был контужен и плохо слышал. Самоходчик Юрий Милушкин, сняв шлем, поглаживал лысоватую голову, он тоже получил контузию.

Командиры молча и сосредоточенно курили, словно выполняли какое-то важное дело. Что-то предлагать никто не решался. Положение было непонятное и даже странное. Они пробились сквозь вражеские укрепления, но дорога за их спинами по-прежнему контролировалась немцами.

Штурмовать укрепления по заминированному склону было бы равносильно смерти. Отряд погибнет целиком. Впереди не вырисовывалось никаких перспектив. Все посматривали на Ольхова, а капитан, облокотясь на крыло бронетранспортера, разглядывал, что происходит на склоне и возле башни.

— Где Малкин? — спросил кто-то.

— Убили парторга, — неуверенно предположил другой голос. — Он всегда в командирской машине находился.

— Я его со «студебеккерами» оставил, — отозвался Ольхов. — Там отделение автоматчиков и боеприпасы. Забыли, что ли?

— В такой свистопляске мать родную забудешь, — сказал Милушкин. — У меня две самоходки в момент накрылись. Пять человек из экипажей потерял.

— Товарищ капитан, вас к рации, — позвал сержант. — Из дивизии вызывают.

— Давно не общались, — буркнул Юрий Милушкин. — Соскучились.

Ольхов взобрался в десантный отсек «Скаута» и взял трубку. Что он мог ответить на назойливые вопросы, взяты ли укрепления? Ничего определенного.

— Прорвались в тыл, — коротко сообщил он. — Готовимся к штурму. Извините, товарищ полковник, плохо слышно. Результаты доложу позже.

На рассвете немцы предприняли атаку с целью отбить захваченную башню. Огнеметчик, не добежав сотни шагов, упал, срезанный пулеметной очередью. Другой, более опытный, сумел приблизиться под прикрытием каменных обломков и густо разросшегося кустарника.

Пристроил ствол с раструбом в расщелине обомшелой глыбы и в три захода выпустил двадцать литров горящей жидкости. Но сильно рисковать не стал и действовал с предельной дистанции — полсотни метров.

Кипящая струя температурой тысяча двести градусов хлестнула в орудийную амбразуру, где находилась одна из захваченных горных пушек. Наблюдатель не успел отшатнуться. Вспыхнул, кричать уже не мог, сделал несколько шагов и свалился на каменные плиты.

Двое других бойцов из расчета пятились от шевелящегося, охваченного пламенем жуткого кокона. Один из них только сейчас почувствовал боль — горели брюки и сапоги.

Липкое пламя сбили с трудом, сорвав сапоги и одежду. Глядя на огонь, подбирающийся к снарядам, остальные бойцы успели отбежать за простенок. Взрывы исковеркали пушку и разорвали тело наблюдателя.

Обгорелый боец стонал, глядя на вздувшуюся багровую кожу. Санитар поливал ноги водой из фляжки, затем дал глотнуть водки.

— Терпи… не смертельно. Сейчас мазь наложу, легче станет.

Майор, командир гарнизона, предприняв атаку, рассчитывал на эффективность огнеметов. Однако встречный огонь был слишком сильный. Уцелевший огнеметчик не смог подобраться достаточно близко.

Большая часть горючей жидкости облизывала пламенем стену, часть растекалась на входе, по лестничным пролетам поднимались клубы ядовитого дыма. Кирпичи, которыми пользовались строители, пузырились и плавились. Раскаленные камни лопались от жара, разваливаясь на куски.

На утоптанной площадке лежали несколько трупов пытавшихся атаковать башню немецких солдат. Снайпер Миша Маневич поймал в прицел осторожно отползавшего огнеметчика и пригвоздил его к земле пулей в спину. В ответ получил пулеметную очередь. Острые огрызки камня впились в щеку, заставив залечь.

В сторону башни вели огонь два миномета и пулеметчики. Лейтенант Грач приказал людям не высовываться. Минометы находились в укрытиях, и достать их было невозможно. Он приказал убрать с верхней открытой площадки зенитный пулемет и минометчиков.

Сделано было вовремя. Немцы неплохо пристрелялись и вложили навесным огнем сразу несколько мин на верхнюю площадку. Горную пушку сорвало со станка, а одной из мин оглушило наблюдателя, прятавшегося в каменной нише.

Гарнизон башни лишился обеих пушек. Из укрытия выползло штурмовое орудие и с расстояния трехсот метров открыло огонь. Снаряды калибра 88 миллиметров довольно точно влетали в амбразуры.

Несмотря на ответный минометный огонь, заставлявший самоходку маневрировать и отползать в укрытие, менее чем за полчаса погибли двое бойцов, несколько человек были ранены.

«Штурмгешютце», или, как ее чаще называли, «плута», не пыталась разрушить стены — они были слишком толстые. Но точная оптика помогала всаживать фугасные снаряды внутрь башни. Взрывы, многократно усиленные в замкнутом пространстве, били как гигантский паровой молот. Взрывная волна металась по казематам и лестничным проемам, вышибая двери, раскидывая людей и оружие.

Приподняло и расплющило о стену пулемет на треноге. Командира расчета ударило спиной о каменную перегородку. Савелий Грач, подбежавший к сержанту, увидел, что у него переломаны ребра, а изо рта течет кровь.

— Легкие отбило, — наклонился над товарищем Иван Шугаев.

Очередной взрыв сбил его с ног. Клубы дыма душили людей. Кашель, казалось, выворачивал все внутри наизнанку. Бойцы тянулись к окнам-амбразурам, чтобы вдохнуть свежий воздух. Заметив это, немцы усилили пулеметный огонь.

Грач понимал, что, если не выведет из строя «плугу», она их добьет, оглушит как пескарей, несмотря на мощные стены. Минометы — слабое оружие против самоходки с броней пять сантиметров. Но это было единственное, что гарнизон мог противопоставить штурмовому орудию.

Савелий встал сам за прицел одного из минометов. Пока минометный огонь успеха не приносил. «Штуга» маневрировала, уходя от навесного огня «самоваров», не обладающих большой точностью по движущимся целям. Одно-два попадания в рубку ничего не дали. Требовалось вложить мину точно в жалюзи позади рубки или под гусеницы.

Но сильный огонь из укреплений не давал прицелиться. Наводчик второго миномета лишь на секунды приподнялся над каменным парапетом и тут же получил пулю в голову. Стрелял снайпер.

Лейтенант позвал Маневича и двух командиров пулеметных расчетов.

— Ребята, прижмите их. Бейте по вспышкам. Дайте нам хотя бы пяток минут, чтобы навести минометы.

Эти пять минут дорого обошлись немногочисленному гарнизону старой крепостной башни. Маневич, два пулеметных расчета и несколько наиболее метких стрелков сумели погасить большинство огневых точек, заставить их замолчать на время. Они отвлекли огонь на себя. Прямым попаданием снаряда разнесло вместе с пулеметом еще одного опытного сержанта-разведчика. Была оторвана голова и обе руки. Иван Шугаев на мгновение оторвался от трофейной винтовки, с болью глядя на исковерканное тело товарища. Затем снова припал к прицелу.

Получили тяжелые ранения двое стрелков, их спешно перевязывали. Но эти потери позволили минометчикам накрыть «штугу» с ее мощным 88-миллиметровым орудием.

Несколько мин взорвались рядом с самоходкой и надорвали гусеницу. При повороте она лопнула. Машина, сминая стальные звенья, пыталась уползти в укрытие. Расчет трофейного крупнокалиберного пулемета всаживал сверху вниз очереди бронебойно-зажигательных пуль, способных пробить на таком расстоянии двадцать миллиметров брони.

Большинство рикошетили, но несколько пуль усиленного образца с вольфрамовым наконечником прошили жалюзи трехсотсильного двигателя «майбах». Потянулась струйка дыма. Дело довершила мина, смявшая жалюзи и бензонасос. Машина горела, затягивая крепостной двор маслянистым дымом.

Погасить пламя мешали выстрелы с захваченной русскими башни. Самоходчик с огнетушителем лежал, срезанный пулей снайпера Маневича. Офицер, командир машины, выпустил два снаряда и вылез из люка. Погрозив кулаком в сторону русских, не спеша зашагал прочь. Он сделал все, что мог. С ним вместе уходил механик-водитель.

Маневич выстрелил вслед, но промахнулся. Усилившаяся пулеметная стрельба заставила его лечь на пол. Немецкая самоходка какое-то время дымила, затем огонь погас. Но «плута» вышла из строя. Оплавился двигатель, не действовало орудие.

Установилась тишина. Гарнизон башни перевязывал раненых, подсчитывал потери. В строю остались семнадцать человек, половина из них были контужены или ранены. Обходя казематы, стараясь не смотреть на засохшие пятна крови, лейтенант Грач понимал, что ночью их уничтожат.

Так же как они сами окружат башню в темноте. Самые ловкие и крепкие солдаты ворвутся внутрь и гранатами, автоматным огнем добьют взвод, вернее его остатки.

— Наши-то прорвались, — выглядывая наружу, сообщил Иван Шугаев, хотя все уже видели результаты прорыва.

— Танк и две самоходки накрылись, — мрачно отозвался кто-то из разведчиков. — Убитые вон лежат. Нам от них помощи не ждать.

— И что дальше? — глядя на бойца в упор, спросил Маневич.

— Ничего…

— Если ничего, то и не ной. Я пока умирать не собираюсь. У меня счет к фрицам большой.

Немного поднимало настроение, что свои все же неподалеку. Неизвестно, остался ли жив капитан Ольхов, но в его смерть не верили. Жив Василий Николаевич! А он своих не бросит.

Кроме того, несмотря на малочисленность гарнизона, оставалось достаточно оружия и боеприпасов: два миномета, один крупнокалиберный пулемет и два «МГ-42», несколько «фаустпатронов», гранаты.

Оставалась и трофейная еда. Бутылки с ромом Грач приказал переколотить, оставив лишь красное вино и спирт для тяжелораненых. Бойцы матерились от возмущения, глядя на растекающуюся лужу.

— Сколько добра перевел!

— Что мы, норму не знаем?

— Не знаете, — шевелил желваками Савелий. — Мы как крысы в капкане. Трезвые дадим отпор, а нахлебаетесь, пропадете из-за собственной дури. Всем чистить оружие!

Если оценить обстановку простыми словами, то штурмовая группа капитана Василия Ольхова завязла, разрозненная на три части вокруг немецкого узла обороны. И продолжаться такое долго не могло.

Или найдет выход сам Ольхов, или добьют его группу немцы. Существовал и третий вариант. Дивизия, продвигающаяся вперед, догонит развалившуюся группу Ольхова и всей своей массой проломит оборону. Но это станет поражением капитана. Значит, напрасно гибли его люди, застыли на дороге обгорелые машины с мертвыми экипажами.

Василий Ольхов был призван в армию в тридцать седьмом году. В том самом, когда в стране шли громкие процессы над «врагами народа», были арестованы, расстреляны или отправлены в лагеря многие известные на всю страну крупные военачальники.

Родом из волжского села Старица, что в ста тридцати километрах ниже Сталинграда (считай, земляки с Савелием Грачом), он закончил семь классов.

Работал в колхозе, даже успел окончить первый курс сельхозтехникума.

Попал в артиллерию, а через год, как грамотный и добросовестный боец, был направлен в Саратовское пехотно-пулеметное училище. Хотел в артиллерийское, но там людей уже набрали.

Окончил училище в сороковом году, служил под Бобруйском, и первый свой бой принял в начале августа. В сорок первом — сорок втором прошел полный курс «молодого командира». Дважды попадал в окружение, выходил из него, снова стоял в обороне и даже наступал. Хоть и служил на совесть, не прячась за чужие спины, но военная судьба складывалась не слишком удачно.

В начале сорок второго был назначен командиром роты, но после неудачной Харьковской операции едва выбрался из «котла» под Барвенковским выступом. Из роты уцелели несколько человек, а к своим вышли аж на Дону.

В особом отделе долго допытывались, почему так долго выходил из окружения (может, в тылу отсидеться хотел?), а затем снова направили на передовую, понизив с ротного командира до взводного.

С семьей тоже получилось неладно. Жена с годовалым сыном осталась в оккупации. В сорок четвертом вышла снова замуж, посчитав, что Василий погиб. Ольхов выбил короткий отпуск, встретился с женой. Лучше бы не встречался.

Узнал, что сын умер от простуды еще два года назад, а она ждет ребенка от нового мужа.

— Не вини меня, Вася, — только и сказала она. — Всё война виновата. Уезжай, не трави ни мне, ни себе душу.

В семье Ольховых, что жила в Старице, за это время умерла младшая сестренка Василия, два двоюродных брата и почти все друзья-товарищи, призванные в сорок первом.

Высоко Василия не двигали, хотя комбат ценил его. С сорок третьего снова командовал ротой, был награжден двумя орденами. Все собирались поставить комбатом, но почему-то в штабе на должность не утверждали. Возможно, не забывали, что дважды попадал в окружение. То есть находился на оккупированной территории, что являлось пятном на военной биографии. И вот сейчас, получив ответственное задание, возглавил штурмовую группу, неплохо начал, но пошло все наперекосяк. Перебирая в сложившейся ситуации возможные варианты, Ольхов понемногу подходил к решению, которое подсказывал ему военный опыт.

Его заставили лезть напролом. Группа понесла большие потери, разрознена. Настрой у людей подавленный, но воевать придется с любым настроем.

Уцелела часть бронетехники, а в башне, на краю немецкого укрепления, засел надежный и решительный командир Савелий Грач. И судя по всему, легко его не выковырнут. Пытались выбить взвод на рассвете, но лейтенант со своими людьми атаку отбил, даже вывел из строя штурмовое орудие.

Вернулись разведчики, которых Ольхов посылал осмотреть подходы к немецкому узлу обороны. Есть дорога, точнее каменистая колея, по которой можно пустить единственный оставшийся танк и самоходку. Не теряя времени вместе с Юрием Милушкиным съездил на мотоцикле, осмотрел подходы.

Лейтенант-самоходчик долго всматривался в укрепления. Шевелил губами, рассчитывая расстояние, что-то прикидывал. В свое время Ольхов и сам учился на артиллериста. Правда, пушки были другие. Служил он в расчете старой «трехдюймовки» образца 1902 года. Деревянные тележные колеса, обшитые железным обручем, простенький прицел, изношенный за две войны ствол с массивным откатником.

Но «старушка» в трудном сорок первом году свои обязанности исполняла неплохо. Фугасные и бронебойные снаряды проламывали броню немецких танков. Которые хоть и наводили страх своими хорошо продуманными ударами, но горели тоже неплохо.

На самоходке «СУ-76», и особенно на танке «Т-34-85» орудия куда мощнее. Но стрелять придется, без малого, с двух километров. Великовато расстояние. Больше шума, чем толку.

— У тебя сколько снарядов в наличии, — спросил Милушкина капитан.

— Сорок шесть штук. Из них два десятка бронебойных.

— У Антипова тридцать с небольшим.

— Понятно, — кивнул маленький самоходчик. — Он на ходу огонь вел, а у меня рубку не развернешь. Лишь бы прорваться. И то две машины потерял.

— В общем, главная надежда на пехоту. Ну и Грач из своей башни поддержит. Так, что ли, Юрий Матвеевич?

Наморщив лоб, самоходчик снова припал к биноклю. Затем сообщил:

— У меня машина легкая. Я, пожалуй, еще метров на четыреста смогу продвинуться. Вон с той ложбины стрелять буду. Хоть какое-то, но укрытие.

Укрытие было хреновое. Но младший лейтенант, совестливый командир, чувствовавший вину за две сгоревших самоходки, хотел как-то ее загладить.

— Ночью начнем? — уточнил Милушкин.

— А чего ночи ждать? — весело и, как показалось самоходчику, несколько легкомысленно отозвался капитан. — Через часок и ударим.

Когда возвращались к мотоциклу, который доставил их сюда, объяснил причины спешки.

— Нет у нас времени до темноты ждать. Или авиация налетит, или фрицы подмогу бросят. Со своей башни Савелий поможет. А он тоже долго ее не удержит. Сожгут, к чертовой матери, и минами забросают.

— Хорошо бы с Малкиным связаться, — озабоченно сообщил Милушкин. — Хоть и толку с него немного, но полтора десятка бойцов тоже не лишние будут.

— Если смелости хватит, сам догадается. Ну а если очко сыграет, так и будет сидеть, наблюдать со стороны.

Ольхов не слишком надеялся выбить немцев из укрепления. Конечно, фрицы понесли потери, уничтожена половина артиллерии, но место для обороны удобное. Даже полсотни человек способны перекрыть дорогу и отбить атаку.

Тем более немецкие командиры в эти апрельские дни сорок пятого года не решались отступать без приказа. Еще никогда так жестко не действовали полевые суды, военная полиция, эсэсовские заградительные отряды. Повинуясь приказу Гитлера, за оставление позиций без приказа расстреливали и вешали даже офицеров высокого ранга.

Здешний гарнизон будет сражаться до последнего. Разгромить его можно только крепким и точным ударом.

Весна брала свое. День выдался солнечным и теплым. Старший лейтенант Антипов только сейчас заметил, что южные склоны покрыты зеленой молодой травой, а между камней распустились мелкие желтые цветы.

Его «тридцатьчетверка» застыла на склоне, наполовину прикрытая каменистым бугром. Вести огонь из танкового орудия сверху вниз несподручно. Особенно по точечным целям. Самоходка Милушкина продолжала спуск.

В одном месте из-под гусениц пополз сырой пласт дёрна, гусеницы скрежетали по камню. «Сушка» опасно накренилась, но механик сумел вывести свою легкую приземистую машину с тяжелой пушкой «ЗИС-3» на ровное место. Молчавшие до этого момента немецкие артиллеристы открыли огонь.

Милушкин упорно двигался вперед, и эта настырность раздражала Антипова. За орденом, очередной звездочкой гонится! Об экипаже бы лучше подумал. Сам он не собирался продвигать свою машину дальше, хотя расстояние в два километра значительно снижало эффективность стрельбы.

— Ничего, с нашей «восьмидесятипяткой» мы и отсюда шороху наведем, — подмигнул он своему наводчику, старшему сержанту.

— Наведем, — неопределенно отозвался тот.

Это лазанье по горам на тридцатитонной машине ему не слишком нравилось. Угнетала мысль, что из трех танков во взводе остался всего один. Он следил за самоходкой, которая продолжала движение.

Юрий Милушкин приметил широкий уступ, прикрытый большими обкатанными валунами, принесенными сюда много веков назад древним ледником. Отсюда открывался хороший обзор. Кроме того, имелась возможность маневрировать на пятачке в полсотни метров и даже прятаться от мин за утесом.

Туда он и направил свою «сушку», едва успев уклониться от очередной мины, прилетевшей снизу. Осмотревшись, лейтенант связался с Ольховым. Доложил, что находится на позиции, готов открыть по сигналу огонь. Заканчивая короткий разговор, попросил:

— Минометы бы ихние в первую очередь погасить.

Он не стал пояснять, что для его самоходки с открытым верхом мины опаснее, чем снаряды. Прилетит одна, и прощай весь экипаж, как это случилось на дороге с машиной из его взвода. Три человека вместе в открытой рубке плюс снаряды к орудию. Шансов уцелеть после прямого попадания не остается.

Тем временем десантники и саперы, заняв исходные позиции, ждали условного сигнала. Их разделили на два взвода, во главе которых стояли Василий Ольхов и Петр Шевченко.

— Двинулись помалу, — махнул рукой капитан.

Командный пункт у разобщенной, понесшей большие потери штурмовой группы отсутствовал. Необходимые распоряжения были отданы, оставалось только вступить в бой. А чем он закончится, один Бог знает.

Почти одновременно открыли огонь «тридцатьчетверка», самоходка Милушкина и гарнизон каменной башни во главе с командиром взвода разведки Савелием Грачом.

Майор, командир немецкого узла обороны, был еще с вечера ранен мелким осколком в шею. Рана была так себе. Хирург вытащил осколок, но рана воспалилась, ныла и мешала поворачивать голову.

Майору было сорок шесть лет, и свое долгожданное звание он получил полтора месяца назад, вступив в новую должность. Еще тогда, зимой, он оценил выгодное место, которое выбрали для оборонительного узла.

Расстояние до Берлина составляло отсюда менее ста километров. Вечному капитану, командиру минометной батареи, оказали огромное доверие — перекрывать одну из дорог, ведущую к столице Рейха.

Майор наблюдал в перископ за начавшимся наступлением русской пехоты. Он приказал подпустить ее поближе. Как больной зуб во рту, торчала сторожевая башня, которую ночью захватили русские. Ее гарнизон явно зевнул, но сражался отчаянно. Убежали лишь двое солдат, оба из молодого пополнения. У майора убили прошлой осенью сына, их ровесника, а другой стал инвалидом — потеряв под Севастополем ногу.

Майор хотел поставить обоих солдат снова в строй, но его помощник, из ведомства Гиммлера, посоветовал расстрелять трусов в назидание другим. Майор был против, но эсэсовец, улыбаясь, настаивал.

— Вы ведь сами не собираетесь бросать свой пост? — И, не дождавшись ответа, добавил: — Ну вот. Я тоже не собираюсь. Это будет хороший урок остальным.

И двое солдат, пытавшихся спасти свою жизнь, были расстреляны.

Эсэсовец оказался прав. Гарнизон понял, что церемониться ни с кем не будут. Люди примолкли, изредка перешептываясь друг с другом. Невольно бросали взгляды на лежавшие у крепостной стены мертвые тела с табличкой на груди: «Трусам и предателям нет места на земле».

А затем начался бой. С первых минут майор понял, что ничейного результата не будет. Или они уничтожат штурмовой русский отряд, либо русские доведут дело до конца.

Со склона горы открыли огонь новый вражеский танк и самоходная установка. Снаряды взрывались на линии обороны, заполнив пространство грохотом, свистом осколков и клубами дыма.

Башня, которая буквально нависала над укреплениями, вела огонь в упор, доставая обороняющихся в каменных укрытиях. Была возможность расправиться с танком и самоходкой. Но пули из башни выбили расчет 88-миллиметрового орудия, а мины завершили дело, исковеркали приборы наведения и поворотный механизм.

Атаку пехоты удалось приостановить. Русские залегли среди камней, но продолжали упорно ползти. Из башни вели огонь пулеметы, летели мины. В запасе оставались два огнеметчика. Майор приказал им добраться до башни любой ценой.

— Если мы их не прикончим, то они прикончат нас.

Словно подтверждая его слова, пуля, выпущенная русским снайпером, угодила в голову пулеметчику. Его место занял второй номер, не слишком опытный паренек из новобранцев.

— Ребята, они выбивают самых опытных и не щадят никого. Разделайтесь с ними.

Под прикрытием дымовых шашек оба огнеметчика и унтер-офицер с помощником, вооруженные «фаустпатронами», сумели приблизиться вплотную к башне. Но добились лишь частичного успеха.

Савелий Грач за время службы в разведке выработал почти звериное чутье на опасность. Ничего не видя сквозь клубы гряз но-желто го дыма, он чувствовал, что готовится удар. Захватив с собой Ивана Шугаева, выбрались на террасу.

Находиться здесь было опасно. Пулеметные и автоматные очереди шли хоть и наугад, но высокая плотность огня заполняла все свистом, лязгающими ударами, пули выбивали каменное крошево, рикошетили.

Опытный унтер-офицер сумел точно угодить зарядом «фаустпатрона» в амбразуру, откуда вел огонь «Дегтярев». Помощник тоже сработал точно, вложив реактивную мину в другую амбразуру. Ранило подносчика боеприпасов, который тащил ящик с минами.

Более опытный огнеметчик все еще выбирал позицию. Унтер-офицер и помощник прятались в нише крепостной стены, у них имелись еще два «фаустпатрона». Второй огнеметчик вдруг оказался на открытом месте — взрывы рассеяли дым.

Растерянный, он нажал на спуск, поливая струей пламени каменную громаду башни. Прицелиться толком не успел, и огонь растекался по камням. Его срезали автоматной очередью, а в унтер-офицера и его помощника полетели с террасы гранаты.

Осколки хлестнули в довольно широкую нишу и ранили обоих немцев. Унтер-офицер понял, что следующие гранаты их добьют, и подхватил помощника. Оба с трудом бежали вдоль стены.

Второй огнеметчик целился в площадку, прикрытую полутораметровой каменной стенкой. Здесь находился минометный расчет, на который обрушилась струя кипящего пламени. Сержант, охваченный огнем, катался по камням, тщетно пытаясь сбить липкое пламя, прожигающее тело до костей.

Кричать он не мог, ему опалило гортань. Боль выжимала хрипение и отчаянные попытки выбраться из огня. Второй минометчик в горевшем бушлате сумел сбросить его. Сделать шаг, чтобы помочь товарищу, но в этот момент сдетонировали сразу несколько мин в деревянном ящике.

Взрыв прекратил мучения сержанта, разорвав тело на части. Ствол миномета отбросило и сплющило о стену. Молодого бойца отшвырнуло взрывной волной в другую сторону, ударило головой о ступени. От смерти его спасла каска, надетая на шапку.

Он лежал, медленно приходя в себя. В ушах затихал гул, затем снова бил в мозг болезненными толчками. В нескольких шагах шипело и пенилось пламя, пожирая разорванное тело сержанта, пахло горелым мясом и порохом. Минометчик кое-как приподнялся и пополз прочь. Он боялся новой струи пламени, которое сожжет его.

Но и сам огнеметчик лежал лицом вниз, разбросав руки. Выстрелы из бойниц догнали его. Огонь, которым он собирался уничтожить упрямых русских, растекался из пробитого баллона и охватил его тело.

Из всей группы уцелел лишь унтер-офицер. Он очень хотел выжить и уползал, волоча пробитую осколками ногу. Еще немного, и он нырнет в воронку, а там начинаются кусты. Рана в ногу не смертельная, и война приближается к концу.

Удар под левую лопатку заставил унтер-офицера дернуться. Боли он не чувствовал, но двигаться больше не мог и с ужасом осознавал, что его жизнь кончается.

Иван Шугаев дал очередь по неподвижному телу, но необходимости в этом не было. Снайпер Маневич угодил в цель точно. Двинув затвором, выбросил стреляную гильзу и снова припал к оптике, высматривая новую цель.

Ольхов, Петр Шевченко и два командира десантных взводов вместе с бойцами подобрались к укреплениям вплотную.

Со склона горы продолжали обстрел «тридцатьчетверка» и самоходка «СУ-76». Приземистая «сушка» с расстояния километра точными выстрелами подавляла одну огневую точку за другой. Снаряды более мощного 85-миллиметрового орудия «Т-34», из-за большого расстояния рассеивались. От грохота их взрывов было больше шума, чем толку.

Но маленький самоходчик Юрий Милушкин сильно рисковал. К нему пристрелялись минометы. После очередного выстрела, когда самоходка уходила под прикрытие каменной глыбы, одна из мин взорвалась у кормы машины.

Набравшая высокую скорость при падении на каменную поверхность, мина весом три с половиной килограмма рванула с полной силой. Взрывная волна и осколки разорвали гусеницу смяли кормовую броню. Осколком в голову был убит заряжающий.

Машина, продолжавшаяся двигаться по инерции, сминала, скручивала гусеницу. Лейтенант Милушкин с запозданием крикнул: «Стой!», но это уже не имело значения. Его быстрая, послушная в управлении самоходка была обездвижена. Под ногами растекалась лужа крови из пробитой головы заряжающего.

Артиллеристы, как и хищники, чувствуют, когда удар нанесен в цель. Мины посыпались одна за другой. Одна взорвалась на броне прямо под орудием, пробив кожух. Милушкин выстрелил, целясь непонятно куда, орудие действовало. Значит, покидать машину экипаж не имел права.

Возможно, следующие мины подожгли бы, взорвали самоходную установку, но на позиции ворвалась пехота. Ольхов бросил гранату в двойной окоп, где стояли два миномета. Его ординарец Николай Антюфеев стрелял длинными очередями из автомата.

Из боковой амбразуры дота вел огонь пулемет, смахнув вырвавшихся вперед двоих десантников. Сапер с трофейным «фаустпатроном» целился в амбразуру, однако нажать на спуск не успел. Лейтенант-эсэсовец вместе с своим отделением рослых крепких парней в камуфляже шли напролом, стреляя из автоматов.

Они пробили коридор, оставив позади несколько убитых русских, но судьба укрепления уже была решена. Эсэсовцы, пытавшиеся поднять в контратаку остальной гарнизон, падали один за другим под выстрелами со всех сторон.

Лейтенант, получивший Железный крест за успешную борьбу с партизанами, лежал с перебитым бедром. К нему подбежал молодой боец и на секунду замешкался, держа палец на спусковом крючке.

— Амба, Иван! — отчетливо произнес немец с серебряными «молниями» и черепом на петлице. — Сдохни!

Из последних сил нажал на спуск пистолета, но пожилой сапер, набежавший сзади, ударом ноги выбил пистолет и обрушил приклад, разбивая лицо эсэсовцу. Очередью в спину догнал другого и крикнул солдату:

— Чего зеваешь? Это же эсэс!

Майор, командир гарнизона, вместе с адъютантом и двумя автоматчиками отступали под прикрытием пулемета.

— Сдавайтесь! — крикнул кто-то.

Но майор ответил на выкрик очередью.

— Будем пробиваться! — призывал он оставшихся в живых.

Несколько человек добежали до дороги, заметались перед полосой минного поля. Затем бросились вперед. Двое сумели пересечь дорогу. Майор наступил на мину и лежал с оторванной ступней.

В нескольких шагах от него ворочался совсем еще юный солдат «фольксштурма». Майор повернулся к нему.

— Перетяни ногу жгутом, — с трудом произнес он. — Выбирайся отсюда…

Двое бойцов, подбежавшие к опушке леса, были другого мнения. Они не хотели упускать врагов, даже искалеченных. Рисковать, лезть на минное поле и вытаскивать немцев они тоже не собирались. Отстучали две очереди. Старший из красноармейцев, убедившись, что с фрицами покончено, закинул автомат за спину.

— Пошли, Антоха, — позвал он товарища.

Бой вскоре закончился. Штурмовая группа понесла такие потери, что продолжать самостоятельные действия не могла.

Через несколько часов подошел передовой танковый батальон, за ним остальные силы дивизии.

— Повоевал? — спросил Ольхова комдив.

Непонятно, что скрывалось за этим вопросом.

Одобрение, что капитан со своим небольшим отрядом все же одолел вражеский опорный узел. Возможно, хотел по привычке поддеть Ольхова — почему так долго ковырялся?

Светловолосый, с закопченным лицом и перевязанной ладонью капитан ничего не ответил.

— Ранен, что ли? — спросил его адъютант командира дивизии. — Чего молчишь?

Адъютант, тоже капитан, только в новенькой форме, с блестящими орденами и автоматом на груди словно сошел с плаката «Воин-освободитель».

— Отстань от него, — буркнул полковник и, глядя на Ольхова, сменил тон: — Тяжко вам пришлось. Ладно, приводи людей в порядок, отправляй кого надо в санчасть. Позже обсудим все дела.

Глава 4. Вот он, Берлин!

Передышка длилась всего несколько дней. Войска Красной Армии опередили союзников и приблизились к Берлину на расстояние около 60 километров. Войска союзников (Соединенных Штатов, Великобритании и отдельные французские части) были в 100–120 километрах.

Но если наши корпуса и дивизии продвигались, ломая ожесточенное сопротивление вермахта, то с начала апреля Западный фронт практически развалился. Сопротивление продолжалось, но многие немецкие части сдавались союзникам. Главные силы были направлены против Красной Армии.

Верховное командование Германии всеми силами старалось отстоять Берлин. Понимая, что капитуляции не избежать, руководство вермахта надеялось путем упорного сопротивления выставить при капитуляции свои условия.

Столица Германии была превращена в крепость, окруженную мощными оборонительными сооружениями. Я не пишу историческое исследование битвы за Берлин, а показываю лишь часть этого ожесточенного сражения. Но считаю необходимым упомянуть некоторые исторические детали.

Крепостью называли в свое время мой родной город Сталинград. Хотя это был обычный русский город. И даже во время войны там не строили практически никаких укреплений, если не считать противотанкового рва, который копали сами жители.

Немцы разрушили город невиданными по масштабу бомбардировками. Сталинградская битва шла среди развалин домов, которые неожиданно для всего мира стали непреодолимой крепостью для немцев.

Берлин, хоть и порядком разрушенный бомбардировками американской и английской авиации, представлял собой крепость в полном смысле этого слова. Три оборонительных кольца: внешнее, внутреннее и городское. В городе насчитывались 400 железобетонных долговременных сооружений. Самые крупные из них — шестиэтажные бункеры, вмещавшие до тысячи человек. То есть практически полк, укрытый толщей бетона, имеющий все современные виды оружия.

Советским войскам противостояла оборонительная группировка, насчитывающая около миллиона человек. До конца апреля она постоянно увеличивалась за счет отступающих к городу войск и привлечения к обороне молодежи из нацистской организации гитлерюгенд. В фольксштурм (народное ополчение) широко привлекалось гражданское население в возрасте до 60 лет и старше.

И это ополчение не было добровольным, как в городах Советского Союза. Туда призывали, не спрашивая согласия, а уклоняющиеся попадали под действие военного суда. Приговор, как правило, был один — смертная казнь.

На вооружении обороняющихся состояли 11 тысяч орудий и минометов, полторы тысячи танков и штурмовых орудий, 3300 боевых самолетов, в том числе значительное количество реактивных истребителей-бомбардировщиков «Мессершмитт-262».

В распоряжении Берлинского гарнизона имелись подземные арсеналы, набитые оружием и боеприпасами. В том числе самыми современными.

Так, например, к концу войны уже были выпущены 400 тысяч автоматических штурмовых винтовок «МП-43» с прицельной дальностью стрельбы восемьсот метров, под уменьшенный винтовочный патрон калибра 7,92 миллиметра. Это оружие по-внешнему виду напоминало появившийся позже советский автомат Калашникова и превосходило все остальные образцы автоматического оружия.

Для борьбы против советских танков были внедрены новые усиленные «фаустпатроны», пробивающие любую броню на расстоянии 100–150 метров. Хотя следует сразу отметить, что специалистов-гранатометчиков не хватало, готовить их просто не успевали.

Корпус в течение пяти дней пополняли людьми и техникой. Штурмовая группа, которую возглавлял Ольхов, понесла такие потери, что капитан ожидал — ее расформируют.

Война вступила в заключительную фазу, предстоял штурм Берлина. Какие там штурмовые группы, когда сосредоточена огромная масса войск, артиллерии, бронетехники! Василий Ольхов готовился возглавить обычную стрелковую роту. В душе рассчитывал на батальон. Но особых иллюзий не питал.

Неизвестно, как оценивало его действия начальство. Не слитком гладко получалось. Видать по всему, придется заканчивать войну ротным командиром.

Однако Ольхова вызвали в штаб полка и сообщили, что в предстоящих боях в Берлине планируется широко использовать штурмовые группы, которые неплохо показали себя в предыдущих боях.

— Неплохо, — с долей сарказма подтвердил капитан. — Только от моей группы почти ничего не осталось. Единственный танк уцелел, не говоря про людские потери.

— Дивизия потеряла бы в несколько раз больше, — заметил начальник штаба. — Если бы не имела впереди такой штурмовой группы. Лобовые удары обходятся слитком дорого. Кстати, тебя представили к ордену Отечественной войны.

Награда считалась престижной. Награждали этим орденом немногих. За конкретные боевые операции и личную храбрость. Этой конкретностью он отличался от других орденов, которые зачастую правдами и неправдами получали тыловики.

— Меня за Днепр к Красному Знамени представляли. И к Отечественной войне за Карпаты. До сих пор идут…

— Придут, — спокойно заметил начштаба, а командир полка, более молодой и резкий, осадил капитана. — Мы тебя не торговаться вызвали. Поступаешь в распоряжение штаба дивизии. Забирай свою роту и завтра к девяти ноль-ноль быть на месте. Вопросы есть?

— Людей одеть бы надо. Форма поистрепалась. Да и обувку, по горам лазая, разбили.

— Это мы решим. Зам по тылу уже в курсе.

— И еще… Я тут список приготовил. Хочу забрать десятка полтора ребят из четвертой и шестой роты. Имеют опыт уличных боев в Сталинграде и Познани.

Командир полка Щербаков был выдвинут на эту должность в двадцать девять лет. Тогда же получил и звание подполковника. В нем уживалась властность большого командира и простота молодости. Нахмурил брови, покосился на красивую радистку в углу комнаты.

— Почти всех сержантов забираешь. Ротные бунт поднимут.

— Утверждай список, Анатолий Семенович, — подтолкнул бумагу поближе начштаба, по возрасту в полтора раза старше командира полка. — Не чужим отдаем.

К ночи все вопросы были решены, а утром следующего дня Василий Ольхов уже докладывал о прибытии в штабе дивизии. Предыдущий приказ оставался в действии, и это облегчило переформировку.

Не хотели отпускать командира разведвзвода Савелия Грача, но Ольхов настоял на своем, тем более планировал его снова назначить своим заместителем. Грач получил третью звездочку на погоны и орден Красной Звезды.

— Это за прошлые дела, — поспешил сообщить он. — Приказ о награждении нашей группы еще не утвержден.

Петр Петрович Шевченко, командир саперного взвода, обнял Василия, хотя не виделись всего несколько дней.

— Снова вместе? — хлопал он по спине капитана. — Дошли ведь до Берлина, а? Дошли!

Танкист Борис Антипов радости не проявлял. Он рассчитывал на повышение. Однако начальство мудрить не стало. Если включен в список штурмовой группы, значит, в ней и оставайся. Взвод старшего лейтенанта был увеличен до четырех танков. Антипов хмуро отрапортовал Ольхову:

— Товарищ капитан, взвод из четырех танков «Т-34-85» прибыл в ваше распоряжение.

— Чего кислый такой?

— Чему радоваться? Если танки в город вводят — жди мясорубки. Пожгут нас, к чертовой матери, «фаустники»!

— Давай не помирать раньше времени.

Вечером собрались, выпили, немного оживились.

Грач хохотал над собственным анекдотом, когда в дом, отведенный под штаб группы, вошел лейтенант Малкин. Политработнику налили штрафную, заставили закусить, затем поинтересовались:

— А ты в каком качестве назначен?

— Следить за моральным духом личного состава. И чтобы немок не обижали.

— Не обижали, это как? — с любопытством поинтересовался Савелий.

— Ну, чтобы…

— Как монахи себя вели?

— Чтобы без взаимного согласия не лезли, — ответил быстро хмелевший лейтенант, считавший себя уже бывалым воякой.

— Ха-ха-ха, нуты даешь! Это что, указание политотдела?

— Мое личное мнение, — стучал себя кулаком в грудь Яша Малкин.

К медали «За боевые заслуги» прибавился орден Отечественной войны. Тот самый, который обещали Василию Ольхову.

— С наградой вас, — покосившись на своего командира, сказал старшина Калинчук. — За рейд удостоились?

Раньше он был с Малкиным на «ты», а сейчас обращался с преувеличенным почтением.

— За рейд, — подтвердил Малкин. — Начальник политотдела так и сказал. Те, кто Берлин брать будет, должны быть с орденами.

— Берлин не баба, чтобы ее брать да хватать, — мрачно заметил Савелий Грач. — За этот городишко драться в полную силу придется.

— Где ордена выписывают, там их и получают, — рассудительно изрек Тимофей Калинчук. — Служил бы я при штабе, тоже бы с таким блестящим орденом ходил.

Посидел еще немного, и разошлись. По слухам, через день выступать, а завтра дел еще по горло.

Согласно официальным документам Генерального штаба Красной Армии, Берлинская стратегическая операция началась 16 апреля 1945 года. Именно в этот день войска 1-го Белорусского и 1-го Украинского фронтов начали наступление на Берлин. Войска довольно успешно преодолели первую оборонительную линию противника.

Однако на пути встали хорошо укрепленные Зееловские высоты, за которые развернулись упорные и кровопролитные бои. Гористая местность с крутыми склонами была труднопроходима и для техники, и для пехоты. Здесь наши части понесли большие потери.

Спустя годы некоторые историки и крупные военачальники высказывали мнение, что маршал Жуков действовал при взятии высот тактически неправильно. Следует отметить, что «ошибки» вскрывали в то время, когда прославленный полководец был уже снят со всех постов и отправлен Хрущевым на пенсию, более напоминающую ссылку.

Сейчас трудно судить те или иные эпизоды той далекой битвы. К сожалению, людей не щадили и другие полководцы, проламывая лобовыми ударами самые мощные укрепления, чтобы первыми выйти вперед.

В киноэпопее Юрия Озерова «Освобождение» показан характерный эпизод. Маршал Жуков принял решение начать наступление ночью при свете зенитных прожекторов. Этот замысел большинством военачальников был принят недоверчиво. Тогда Жуков назначил следующее совещание ночью на полигоне, где собралась большая группа высших офицеров.

Они негромко переговаривались, курили. Вдруг в глаза им ударил мощный свет нескольких десятков прожекторов. Они были буквально ослеплены, растеряны, закрывая глаза руками и отворачиваясь от яркого света. По замыслу Жукова так же предполагалось ослепить и ошеломить немцев, а затем стремительной танковой атакой прорвать оборону.

К сожалению, этот ход не сработал. Густая пыль, поднятая гусеницами танков, и дым от взрывов заволокли окрестности сплошной пеленой, сквозь которую с трудом пробивались лучи прожекторов.

Начавшаяся на Зееловских высотах битва за Берлин вошла в историю не только мужеством и упорством советских солдат, но и огромными потерями, которая понесла Красная Армия на подступах к столице Рейха.

Грохот взрывов, рев моторов, непрерывная стрельба не стихали ни днем, ни ночью. Упорное сопротивление немецких войск сразу показало, что навязчивая пропаганда политорганов о том, что враг сломлен, не соответствует действительности. Битва за Берлин будет жестокой и кровопролитной.

Предместье Берлина, куда втянулась небольшая колонна из четырех танков, трех бронетранспортеров, нескольких грузовиков и мотоциклов, представляло собой поселок, застроенный аккуратными домами из красного кирпича.

Война, разрушившая большую часть города, проявила себя здесь лишь в немногих местах. Посреди зеленой лужайки темнела глубокая воронка. Еще одна бомба снесла половину тополя. Верхняя часть ствола разлетелась на куски. Груда ломаных веток торопилась выпустить мелкие клейкие листочки.

Неподалеку была позиция передислоцированной отсюда тяжелой зенитной батареи. Орудия, их было шесть штук, стояли в глубоких капонирах. Один капонир был завален землей, которую позже разрыли. Видимо, доставали тела убитых и раненых артиллеристов.

Другое орудие вытащили наверх, но оно получило сильные повреждения. Сплющило откатное устройство, переломило массивный станок с лапами — опорами. Неподалеку виднелись остатки солдатского кладбища. Оно было снесено бульдозером, кресты частично сожгли, каски валялись в кустах.

За время наступления бойцы привыкли к виду таких уничтоженных кладбищ. Оставляя позиции, немцы старались сровнять с землей места захоронения своих камрадов. Они знали, что русские все равно снесут кресты и раскидают каски. Возможно, им внушали мысль, что безбожники-большевики выкопают и надругаются над телами воинов Рейха.

— Зенитки-то калибра сто пять миллиметров, — сказал пулеметчик на бронетранспортере Ольхова. — Громадины! Наверное, в город уволокли.

— Там нас и встретят, — буркнул ординарец Антюфеев. — Сейчас им не до самолетов.

Но встреча с противником произошла раньше.

В голове штурмовой группы двигались разведчики и саперы. Их прикрывал взвод пехоты, а уже следом шла техника. Пускать вперед мотоциклы и бронетранспортеры Ольхов остерегался — слишком приметная цель.

Выстрелы и взрывы доносились и слева и справа. Поодаль шла сплошная канонада, а группа капитана словно втягивалась в безмолвный туннель.

— Выжидают, — продолжал бормотать Антюфеев, оглядываясь по сторонам. — Шарахнуть бы из пушки вон по тому дому.

Ему не ответили. Ольхов, привстав, наблюдал в бинокль. Лейтенант Малкин был так напряжен, что по щекам скатывались крупные капли пота, хотя утро было прохладное. Старшина Калинчук заменял пулеметчика и стоял, вцепившись в рукоятки кормового «браунинга», расположенного на левом борту.

Улица в этом месте делала поворот. «Скаут» тоже повернул, и в тот же момент хлопнул выстрел. Он прозвучал из укрытия и был негромким.

Рослый сержант-разведчик, осторожно шагавший вдоль ограды, на секунду застыл и, качнувшись, свалился на землю. Короткий приглушенный хрип услыхал лишь напарник сержанта. Он шел в трех метрах позади.

Стрелял снайпер, угодив сержанту точно в голову. Разведчики в большинстве не носили каски, которые ухудшали слышимость. Но от винтовочной или автоматной пули не спасла бы никакая каска. Ни наша «жестянка», ни германская, массивная и довольно прочная каска. Второй разведчик, имевший достаточный опыт, вжимался в металлические прутья ограды, частично защищенный кирпичным столбом.

У него было невыгодное положение, половина туловища была досягаема для пуль, но боец знал, что двигаться нельзя, даже если каждую секунду ждешь выстрела, направленного в тебя.

Неизвестно где засевший снайпер наверняка выберет для следующего выстрела движущуюся цель.

— Вишняк, слышь, — негромко окликнул его сапер, лежавший возле той же ограды. — Надо сматываться. Он нас видит.

— Лежи…

Сергей Вишняк, прошедший путь от Волги до Берлина, хорошо постиг науку уличных боев в Сталинграде, Орле, польском городе Познани. Вражеский снайпер притих, зная, что его высматривают несколько пар глаз. Но обязательно проявит себя, когда начнется движение, суета.

Сапер, как завороженный, уставился на мертвое тело сержанта. Он упал на спину, разбросав руки. Вместо левого глаза зияла черная дыра, а вокруг головы мгновенно натекла огромная лужа густой крови. Звенели налетевшие неизвестно откуда мухи. Облепив лицо и открытый рот.

Эта отвисшая челюсть и мушиный звон в нескольких шагах перед молодым сапером заставляли мелко дрожать руки. Ожидание следующего выстрела и давящая тишина сделались невыносимыми. Сапер вскочил и пригибаясь, побежал прочь.

— Стой… ложись…

Последнее слово прозвучало глухо, как сквозь вату. Парню казалось, что он бежит, легко отталкиваясь от земли, но лицо уткнулось во влажную зеленую траву газона, а тело отказывалось повиноваться.

Пуля угодила между лопатками, боль почти не ощущалась, но девятнадцатилетний сапер понимал, что для него все кончается. Он хотел крикнуть, позвать на помощь, но сил хватило лишь шевельнуть пальцами и ощутить знакомую упругость свежей весенней травы.

Выстрел заставил вскочить и побежать еще одного бойца. Снайпер выстрелил в него, промахнулся, а лейтенант Савелий Грач и разведчик из пополнения Сергей Вишняк увидели короткую вспышку метрах в ста пятидесяти впереди.

Кто-то открыл огонь из автомата длинными, бестолковыми очередями. Застрочил другой «ППШ», а в ответ, с характерным рычащим звуком, заработал самый скорострельный пулемет вермахта «МГ-42», выпуская двадцать пуль в секунду.

Бой начался.

Вперед выдвинулся бронетранспортер разведки и, не вылезая на открытое место, ударил из обоих своих пулеметов: крупнокалиберного и обычного.

Снайпер, опытный унтер-офицер, уже покинул укрытие и занял запасную позицию, окоп среди развалин кирпичного сарая. Неподалеку возвышался двухэтажный дом с выбитыми стеклами и проломленной крышей. Со второго этажа открывался хороший обзор.

Однако снайпер, двадцатитрехлетний баварец, не любил лезть на возвышения. Из замаскированного окопа такого обзора не будет, но зато укрытие незаметное. А в дом уже наверняка забрался ушлый пулеметный расчет из молодняка, готовый положить наступающую русскую цепь.

Эти рвущиеся напролом цепи красноармейцев, оставшиеся в бесчисленных ямах-могилах в России, на Украине, в Польше стали символом тупого азиатского напора, в котором жизнь солдата ничего не стоит. Но бывалый унтер знал, что Красная Армия уже научилась воевать.

На Зееловских высотах, по слухам, все овраги были завалены телами русских. Они яростно прорывались к Берлину, не считаясь с потерями. А когда прорвали оборону, то в траншеях и окопах остались тысячи убитых, исковерканных снарядами и бомбами немецких солдат.

Очередь крупнокалиберного пулемета прочесала кустарник, откуда брызнули срезанные, как косой, кусты, мелкие ветки. Еще одна очередь прошла рядом с окопом. Пули калибра 12,7 миллиметра били с такой силой, что снайпер чувствовал их удары даже сквозь толщину земли.

Двое молодых солдат из роты фольксштурма, выползшие из кустов, поднялись и, пригибаясь, побежали прочь. Чтобы было легче спасаться, один из них бросил на бегу «фаустпатрон». Это не спасло его.

Трассы обоих пулеметов скрестились на бегущих. Оба солдата свалились на бегу. Один застыл неподвижно, другой подтянул перебитую ногу, но сил перевязать ее не оставалось.

Снайпер хорошо видел пулеметчиков на бронетранспортере, но ввязываться с ними в перестрелку не видел смысла. Молодые виноваты сами, что, потеряв голову, кинулись убегать.

Унтер-офицер имел на счету свыше восьмидесяти русских и почти столько же англичан и американцев, когда воевал зимой в Арденнах. Он еще раз протер свой трехкратный оптический прицел — кто сказал, что чем сильнее прицел, тем лучше целиться?

Это не так. Была у него и шестикратная оптика, которая порой лишь мешала быстро наводить оружие на цель. Дальше, чем на семьсот метров, он не стрелял, а в основном предпочитал расстояние четыреста метров и ближе.

Снайпер и отделение кадровых солдат входили в состав роты фольксштурма, которой командовал старый морщинистый капитан, воевавший в начале века еще в Африке. Позже прошел всю Первую мировую войну, сражаясь на разных фронтах с англичанами, французами, русскими. Получил столько же ран, сколько и наград, и был призван снова в начале сорок пятого года.

Рота насчитывала сто десять человек в возрасте от шестнадцати до шестидесяти семи лет. Она защищала один из участков в юго-восточной части Берлина.

Это было предместье города, где одноэтажные дома чередовались с небольшими парками, лесными полосами, а все это прорезали мелкие притоки Шпрее и каналы (некоторые всего десяток метров ширины).

Впрочем, немцев, вступивших в свою последнюю схватку, природа интересовала сейчас меньше всего. Главная задача — во что бы то ни стало остановить русских.

Рота была неплохо вооружена, практически на уровне армейского подразделения. Кроме автоматов, винтовок и нескольких пулеметов, имелись два 80-миллиметровых миномета и приличный запас «фаустпатронов», которые командир-ветеран пока не торопился пускать ход.

Война всегда безжалостна, а в некоторых случаях заведомо обрекает какие-то подразделения на неминуемую гибель. Ветеран был горд, что о нем вспомнили, восстановили в шестьдесят пять лет прежнее капитанское звание и доверили роту.

До вчерашнего дня рядом находилась тяжелая зенитная батарея, что говорило о важности защищаемых позиций. Шесть дальнобойных орудий, весом десять тонн каждое, внушали уверенность. Утверждали, что эти громадины поражают бомбардировщики на высоте 12 километров, а батарея способна выпустить в минуту девяносто тяжелых снарядов.

Командовал батареей тоже капитан, только гораздо моложе ветерана, и, несмотря на свои награды, мощность орудий, был настроен мрачно. Они немного выпили вместе, и командир батареи скептически заметил:

— Что толку, когда нас загнали в угол? Берлин окружен со всех сторон.

— Сталинград тоже был окружен, — заметил ветеран. — Но с него началось продвижение русских на запад.

— Сталинград. Чего его вспоминать, — по-прежнему мрачно качал головой молодой капитан. — Это было другое время.

Оторвавшись от беседы с ветераном, командир батареи крикнул своему помощнику:

— Замаскируйте как следует второе и третье орудия. Они же на виду. Сколько можно возиться?

Солдаты засуетились, тащили камуфляжные сети, кучки свежесрубленных молодых деревьев. На бугорке, среди молодых елей, стояла счетверенная 20-миллиметровая установка «маузер» для борьбы с низко летящими самолетами. Имелись также несколько крупнокалиберных пулеметов. Ветеран был доволен соседством такой сильной батареи.

Однако через пару часов налетели русские штурмовики «Ил-2». Старый капитан слышал о них, но увидел в действии первый раз. Они были громоздкие, окрашенные в темный цвет и шли на низкой высоте. Все вокруг заполнил рев моторов, машины были загружены под завязку.

Скорострельная установка «маузер» сумела сбить один штурмовик. Но восемь оставшихся сначала сбросили бомбы, затем ракеты, а с третьего захода обстреляли батарею из автоматических пушек и пулеметов.

Творилось что-то невообразимое. Стоял непрерывный грохот, взрывались бомбы, а рев моторов не стихал ни на секунду. От мощных зениток толку было мало, штурмовики проносились, едва не задевая длинные стволы 105-миллиметровок. Когда эта гремящая шайка убралась, ветеран с горечью смотрел на опрокинутые орудия, трупы артиллеристов, воронки.

Санитары уносили окровавленные тела, некоторые без ног, рук, смятые словно куклы. Хотя бомбили и обстреливали батарею, досталось и его роте.

Пушечным снарядом в голову был убит один из парней гитлерюгенда. Вокруг него столпилась целая куча молодых и рассматривали, что получается с человеком, когда ему в затылок попадает 23-миллиметровый снаряд.

— Разойдитесь! — крикнул фельдфебель. — Санитары, оберните ему голову полотенцем.

Двое солдат из роты получили контузии, но уходить в лазарет отказались.

— Мы будем воевать, — заявили они.

— Как хотите, — пожал плечами капитан и запоздало похвалил: — Вы, молодцы, ребята.

Уцелевшие орудия вскоре куда-то увезли. Убитого парня похоронили рядом с зенитчиками. Капитан остался, как ему казалось, наедине с наступающими русскими.

Обходя траншеи и укрытия, старый капитан убедился, что, несмотря на жестокую бомбежку, настрой у молодежи довольно боевой. Если час назад некоторые с трудом сдерживали слезы, глядя на тело убитого товарища, то сейчас кое-где даже слышался смех, кто-то рассказывал анекдот о глупом русском солдате, не умевшем считать до десяти.

Некоторые успели сбегать к месту падения штурмовика «Ил-2» и с удовольствием сообщали увиденное.

— Груда железа, а от летчиков остались головешки.

— От счетверенной установки не уйдешь. Зенитчики издырявили штурмовик, как решето.

О том, что установка была разбита, а остальные штурмовики безнаказанно утюжили зенитную батарею, старались не вспоминать.

Поднимало настроение и хорошее вооружение роты, обилие боеприпасов. Пообедали горячим супом с мясом. Всем выдали по стакану вина и небольшой шоколадке. Шоколад дети-солдаты грызли с особым удовольствием.

Капитан тоже был настроен бодро. Но его настроение сильно бы упало, если бы он знал планы командования. В штабах отлично понимали, что рота, состоящая из слабо подготовленных молодых парней из гитлерюгенда и пожилых солдат-«добровольцев» не продержится долго против передовых частей Красной Армии.

Роте была уготовлена роль буфера. Что-то вроде приманки. Втянуть в драку русских, плотным огнем нанести им как можно больший урон. А когда танки всерьез возьмутся за ополченцев и погонят остатки роты, то в действие вступит артиллерия и все силы одного из мощных узлов обороны, которых в городе построено более чем достаточно.

Об этом знало лишь отделение войск эсэс, куда входил и снайпер-баварец. Их задачей было подогревать «спасителей столицы» и не дать им разбежаться раньше времени.

Капитан, ветеран трех войн, в планы командования посвящен не был. Не потому, что тайна была такой уже великой. В роли отвлекающих подразделений нередко выставляли роты и батальоны как с советской стороны, так и в войсках Германии. Обычный тактический прием.

Просто не стоило нервировать людей раньше времени. Поэтому ветеран был настроен по-боевому. Он считал, что шесть пулеметов, минометы и «фаустпатроны» не дадут русским прорваться на его участке даже без поддержки тяжелой зенитной батареи.

Он еще раз обошел траншеи, похлопал кого-то по плечу, подбодрил самых младших и напомнил пулеметчикам, чтобы они чаще меняли позиции. Возле одного из окопов капитан остановился. Там находились двое парней. Один из них, мелкого роста, с мягким детским подбородком, был, наверное, моложе шестнадцати лет. Скорее всего, подделал документы.

Его звали Вилли, и он стрелял из автомата «МГ-43», слишком громоздкого для него оружия. Автомат почти не уступал по длине карабину, а отдача от сильных патронов подкидывала ствол и мешала подростку удержать равновесие.

— Вилли, не дергай спуск, я ведь тебя учил. И очередь не больше пяти патронов. Эта штука слишком мощная.

Рядом просвистели русские пули, и все трое пригнулись. Второй парень выглядел крепче, но нервное напряжение мешало справиться ему с винтовкой. Затвор не слушался, патрон уткнулся в казенник.

— Действуй спокойнее, — учил его капитан. — Такое случается, когда первый раз имеешь дело с девушкой. Не всегда попадаешь куда нужно.

Молодые ребята засмеялись, оценив шутку старого солдата. Хотя большинство дальше поцелуев со своими юными подругами идти не решались.

Капитан тем временем, улыбаясь, давал короткие дельные советы:

— Не высовываться. Выстрелил и сразу прячь голову. Чаще меняйте позицию — места в окопах хватает.

— Я уделал одного Ивана, — сообщил Вилли. — Он валяется возле забора. Одна очередь — и готово дело!

Капитан видел, что русского разведчика уложил снайпер, но согласился, что парень стреляет хорошо.

— Так и продолжай.

Удлиненный магазин автомата емкостью тридцать пять патронов мешал пристроить его на бруствере. Вили тянулся вверх и едва не угодил под пулю. Напарник дернул его за плечо.

— Думаешь, тебя спасет каска?

— Я не думаю, а воюю, — гордо отозвался малорослый парень и дал длинную очередь, которая ушла непонятно куда.

В июне сорок пятого Вилли должно было исполниться семнадцать лет. А малорослым он был оттого, что родился в тяжелое время кризиса, когда Гитлер еще не пришел к власти и Германия голодала. Большинство заморышей, родившихся в те голодные годы, вытянулись и окрепли. Вили остался мелким, но решительности ему хватало. Он прикончил третий по счету магазин и заряжал четвертый.

Неподалеку вели огонь пулеметы. Скорострельные «МГ-42», старые кайзеровские «МГ-08», трофейные английские «брены», захваченные еще в сороковом году под Дюнкерком, когда разгромили объединенную британскую и французскую армию. В те времена Германия не знала поражений.

Плотный огонь пулеметов, многочисленных автоматов (патронов хватало в избытке) поднимал боевой дух. Казалось, что под таким густым градом пуль невозможно даже привстать, а не то что атаковать.

Однако ветераны тревожно оглядывались по сторонам. Русские не слишком рвались вперед, и это настораживало. Снайпер-баварец пока не видел целей, хотя рота фольксштурма била из всех стволов.

Кончилось это тем, что русские снова ударили из крупнокалиберного «браунинга» по самому назойливому пулеметному расчету, засевшему на втором этаже полуразрушенного дома-скворечника.

Пули калибра 12,7 миллиметра, пробивающие на три сотни метров броню легких танков, были выпущены опытным стрелком. Очереди разворотили укрытие, сорвали пулемет со станка. Командир расчета остался лежать возле груды стреляных гильз. Его помощник сумел выползти наружу.

Активист гитлерюгенда скатился со ступенек и лежал, зажимая разорванный живот. Внутри нестерпимо жгло. Этот огонь мог погасить лишь глоток холодной воды, но его слабые призывы о помощи оставались без ответа.

Кто-то пытался вылезти из окопа, но едва не угодил под пули. Кроме того, их камрад был обречен. Об этом говорила огромная буро-зеленая лужа, вытекшая из брюшины. Пулеметчик считался одним из наиболее решительных бойцов. Его не раз брали с собой эсэсовские патрули, у которых не хватало людей.

Три дня назад они выволокли с чердака обнаруженного дезертира и повесили на фонарном столбе на глазах у жены и соседей. Тело казненного с минуту билось в конвульсиях, затем обмякло, а по ногам потекла моча.

— Обоссался со страху, — засмеялся активист, гордый своей арийской решительностью, пригнанной полувоенной формой и «вальтером» в кобуре на поясе.

Сейчас его форма была изорвана, пропитана кровью и пахла мочой. Такой же запах шел от повешенного дезертира.

— Это не от страха, — сказал тогда эсэсовец. — Сокращение мышц.

Не в силах выносить боль, парень достал из кобуры «вальтер», но решимости выстрелить себе в голову не хватило. Он плакал, затем сознание покинуло его, и он застыл, свернувшись клубком у ступеней полуразрушенного дома.

Глава 5. Бой в предместье

Ольхов не торопился бросать всю группу на роту фольксштурма, возникшую на пути. По существу в его распоряжении находилась тоже всего лишь рота, хоть и усиленная бронетехникой.

Вслушиваясь в суматошную стрельбу которую вели из окопов и развалин, он понимал: добровольцы будут драться отчаянно. Убежденные, что русские их не пощадят, перебьют всех, а затем накинутся на их женщин.

Молодежь из гитлерюгенда верила в это из наивности, напичканная пропагандой о зверствах большевиков-азиатов. Пожилые были наслышаны к концу войны о том, что творили в России доблестные воины вермахта. Они не сомневались, что русские солдаты отплатят Германии той же монетой.

Остается только стрелять и уничтожать русских, надеясь на чудо-оружие. Фюрер дальновиден и не оставит столицу Рейха на растерзание большевикам. Ходят упорные слухи о новых видах чудо-оружия. Проносящиеся с ревом реактивные «Ме-262» могут в любой момент сбросить сверхмощную бомбу, способную сжечь, испепелить сразу целую русскую дивизию. Говорят, танки расплавляются в ее вспышке как кусок масла на горячей сковородке.

Сформирована и движется к Берлину танковая армия, оснащенная сверхновыми машинами, броня которых не поддается русским снарядам, а их орудия насквозь прошибают вражеские танки за три километра.

Ходило много других слухов. В час «икс» по команде фюрера на скопления русских войск, их штабы, обрушатся сотни ракет «Фау-2», начиненных секретной взрывчаткой, недавно изобретенной немецкими учеными.

Эти ракеты разрушили половину Лондона, а их новая модификация превратит места сосредоточения Красной Армии в извергающийся вулкан.

Шепотом передавались слухи о хорошо подготовленной операции «Клаузевиц». В определенный час по призыву фюрера вспыхнет восстание немецкого народа.

По всей стране в больших и малых арсеналах хранится оружие, которое возьмут в руки все немцы от мала до велика и начнут повсеместное уничтожение русских. Немецкий народ никогда не покорится!

Много было и других разговоров о молниеносном повороте войны. Те, кто постарше, относились к будущим чудесам скептически. Пока же, подтверждая слухи о новой мощной технике мимо позиций фольксштурма, надрывно урча, прошли два «королевских тигра». Огромные танки массой 70 тонн с длинноствольными орудиями. Особого воодушевления они не вызвали. Кто-то из бывалых солдат заметил:

— Этот вагон будет торчать как мишень на полигоне. Куда спрячешь такую махину? Его подобьют первым же снарядом.

Русские на их участке выжидали. Чтобы расшевелить их, капитан приказал открыть огонь из минометов. Снова завязалась перестрелка.

Савелий Грач со своими разведчиками обошли траншеи и, потратив пару часов, обнаружили вторую линию обороны. Среди развалин заметили один и другой дот.

Бетонные сооружения с толстыми стенами и 88-миллиметровыми пушками были хорошо замаскированы. Кроме этих мощных орудий, в узких амбразурах прятались крупнокалиберные и обычные пулеметы.

Кирпичное здание, стоявшее на другой стороне улицы, было превращено в бункер и тоже имело сильное вооружение. Ольхов, выслушав доклад, пристально всматривался в бинокль.

Выбор действий у его штурмовой группы был невелик и ограничивался приказом. Ладно, роту фольксштурма они собьют. Но, завязнув в боях среди развалин, потеряют танки и большую часть людей. А когда подойдет помощь (пехотный и танковый батальон, возможно, полк), на них обрушится огонь из дотов и бункера.

Капитан Ольхов видел лишь один выход. Как можно быстрее рассеять роту фольксштурма, которая служила не более чем буфером. Но буфером опасным. Отвлекающим внимание от главных сил обороны на этом участке. Вступать в бой или определить направление ударов можно, лишь убрав преграду из сотни готовых отчаянно сражаться за свой город солдат фольксштурма. И недооценивать их решительность было нельзя.

Две «тридцатьчетверки», бронетранспортер и минометный взвод вели огонь по окопам и укрытиям, не подходя ближе двухсот метров.

В полевых условиях расстояние в двести и даже четыреста метров — это стрельба едва не в упор. Но условия города усложняли боевые действия. Мешали целиться деревья, многочисленные постройки, полосы аккуратно подстриженного густого кустарника.

Сплошной линии траншей не было, а отдельные участки и окопы прятались за всевозможными укрытиями. Дорога была перегорожена огромным грузовиком и грудами камней.

Пулеметные очереди раздавались из-за поваленных деревьев, стрелки прятались за чугунной оградой, среди кустарника, в разрушенных постройках. Патронов не жалели. В суматошной стрельбе угадывалась нервозность и недостаток опыта.

Несмотря на это, уже появились первые, пока немногие, погибшие, несколько человек были ранены. Два взвода спешно обходили роту фольксштурма с флангов.

«Тридцатьчетверки» обстреливались пока лишь минометами. Свист и частые разрывы мин напоминали надоедливое нападение осиного роя. Пробить броню танков они были не в состоянии, но редкие попадания в цель ударяли словно молотом.

Грохот закладывал уши, мешал целиться. Кроме этого, существовала опасность, что мина может порвать гусеницу. Обозленный на минометчиков, старший лейтенант Антипов решил приблизиться, чтобы лучше видеть цель. Это едва не стоило жизни его экипажу.

Приоткрытый люк канализации сдвинули на две трети. Над бордюром показалась голова в кепи и массивный набалдашник «фаустпатрона». Место было выбрано удачно, тротуарный бордюр прикрывал стрелка. Но расстояние оказалось великовато, или гранатометчик не имел достаточно опыта.

Огненный шар врезался в мягкую весеннюю землю. Вспышка раскидала комья, от сильного жара обуглилась и вспыхнула трава. Механик-водитель, не дожидаясь команды, переключил скорость и рывком повел машину под прикрытие трансформаторной будки.

Место было пристреляно. Минометчики знали, что здесь могут прятаться наступающие. Там находились несколько пехотинцев, которые едва успели отпрыгнуть от влетевшего в их укрытие танка.

Но если пехотинцев немцы не заметили, то массивную машину с длинноствольным орудием видели хорошо.

Градом сыпались вперемешку фугасные и фосфорные мины. Пехотинцы во главе с Сергеем Вишняком, которому присвоили сержантское звание, бежали к более надежному укрытию — наполовину разваленному кирпичному дому.

— Двигай за ними, — крикнул Борис Антипов механику-водителю.

Но прежде чем танк добрался до нового места, одна из мин взорвалась на броне, а другая, фосфорная, забросала машину своей горячей начинкой. Обжигаясь, экипаж сбрасывал на землю студенистую, раскаленную до тысячи ста градусов массу полыхающую зелеными огоньками.

От сильного жара загорелась краска. Пригоршня фосфора упала на сапог заряжающего и прожгла его насквозь.

Когда сорвали кирзач и портянки, увидели вздувшуюся пузырями кожу.

— Водой полейте, — просил, мучаясь от боли, танкист.

Начали лить воду, а сверху уже летели новые мины. Упрямые минометчики нащупывали русский танк. Прежде чем все успели укрыться, мина взорвалась рядом с «тридцатьчетверкой» и хлестнула веером осколков пехотинца.

Обожженного танкиста и раненого пехотинца отправили в сопровождении другого бойца в санчасть. Антипов увидел, что, кроме того, надорвана взрывом гусеница. Теряя выдержку, он приказал открыть ответный огонь.

— Вы же цель не видите, — насмешливо проговорил сталинградец Вишняк. — А в нас еще полсотни мин выпустят. Сожгут твою коробочку.

— Много вас, умных, — огрызнулся старший лейтенант.

Но сержанта поддержал механик-водитель:

— Лучше гусеницей займемся. В любой момент может лопнуть.

Сразу несколько мин взорвались среди развалин дома, подняв облако известняковой пыли.

— Это Берлин. Здесь напролом не полезешь, — закуривая, проговорил Вишняк.

— И где ж ты ума набрался? — не мог успокоиться командир танкового взвода.

— Везде понемногу. В Сталинграде, Познани…

Напролом было действительно не пролезть. Пехоту прижимал к земле плотный огонь стрелкового оружия. Танки рисковали нарваться на «фаустпатроны». Их орудия наверняка нанесли немалый урон обороняющейся роте, но фольксштурм держался упорно. Тем более к двум имевшимся минометам прибавились еще два.

Но кайзеровский капитан со своей командой слишком увлеклись и пропустили момент, когда с флангов нанесли удар два взвода. Одним из них командовал Савелий Грач. Отделение разведки и пехота смяли левый фланг.

Положение стало меняться. Опытные бойцы теснили фольксштурм, неожиданно возникая в разных местах. Автоматные очереди и гранаты выбивали обороняющихся. Беспорядочная стрельба не могла остановить русских.

Капитан, ветеран трех войн, развернул пулемет, но сумел выпустить лишь несколько очередей. Набежавший на окоп Иван Шугаев стрелял из «ППШ» едва не в упор. Капитан и один из пулеметчиков были убиты. Другой пулеметчик сумел спастись лишь потому, что у сержанта закончился диск.

С правого фланга пехотный взвод забросал гранатами минометные расчеты и продвигался от одного окопа к другому. Солдаты фольксштурма хоть и отступали, но продолжали вести огонь. Немецкий снайпер ловил в прицел взводного, молодого лейтенанта.

Расстояние было невелико, и снайперский прицел только мешал. Унтер-офицер выстрелили навскидку, но промахнулся, что случалось с ним редко. Он передернул затвор и краем глаза поймал мелькнувшую тень. Снайперов редко берут в плен. Сергей Вишняк нажал на спусковой крючок. Последнее, что увидел унтер-офицер, это вспышка, бьющая из дырчатого кожуха русского автомата.

Смелый недоросток Вилли, которого хвалил покойный командир роты, убегал, прижимая к груди свой «МП-43». Боец с карабином выстрелил ему в спину, удивляясь, что в армию берут таких мелких солдат.

Рота была уничтожена довольно быстро. Решительно настроенные в начале боя, ополченцы разбегались, увидев, что война — это нечто страшное, и в ней нет места громким фразам о борьбе до последнего человека.

Пожилые солдаты поднимали руки, в двух-трех местах продолжалась стрельба. Активисты гитлерюгенда продолжали опустошать магазины своих автоматов. Когда все закончилось, много чего повидавший Савелий Грач только покачал головой. Он не ожидал, что на окраине Берлина первый бой будет с фольксштурмом. Тела парней, почти мальчишек, лежали среди россыпи стреляных гильз. Пленных торопливо уводили прочь.

Этот бой обошелся дорого не только фольксштурму. То в одном, то в другом месте лежали тела погибших бойцов. Некоторые из них прошли долгий путь и закончили его за считаные дни до победы.

Но главный бой на этом участке только разворачивался. Два бетонных дота и бункер, где держали оборону опытные солдаты вермахта, готовились встретить штурмовую группу капитана Ольхова и перемолоть ее своими тяжелыми 88-миллиметровками.

Танковый взвод старшего лейтенанта Антипова вел огонь по бункеру. Там взлетали фонтаны битого кирпича, горели деревянные обломки. Но главной преградой был бетонный дот.

Противотанковые орудия калибра 88-миллиме — тров давно бы подбили и сожгли четыре русских танка. Но командиры и механики-водители машины, не желая погибать в конце войны, умело использовали укрытия.

Раскаленная болванка ударила в старый тополь, который только что начал распускать первые листья. Мощности снаряда не хватило, чтобы переломить ствол в полтора обхвата. Выбило кусок древесины и мелкое крошево. Тополь тоже не хотел гибнуть и выпускал весенний сок, заливая глубокую обугленную рану.

Металлическая болванка, раскрутившись, как волчок, ударила в лобовую броню «тридцатьчетверки» лейтенанта Павла Ускова. Удар встряхнул машину, сбросив со своих мест командира и наводчика.

— Антоха, — закричал наводчик. — Убираемся отсюда. Пришибут!

Механик Антон Долгушин считал, что укрытие не такое и плохое. Их защищал кусок кирпичной ограды и густой кустарник метра два высоты. Кроме того, они находились под бугром, из дота их не видели.

Командир танка, чертыхаясь, поднялся с колен и заглянул в прицел. Ускова беспокоило, что с другой стороны ограды мог подобраться гранатометчик и всадить с десяти шагов заряд «фаустпатрона».

Своих десантников он поблизости не увидел. Отделение спрыгнуло с брони, когда немцы открыли сильный пулеметный огонь. Пришлось отправить к забору заряжающего Карпухина с автоматом и гранатами. Справа бегло стреляла «тридцатьчетверка» взводного Антипова.

Их командир любил пострелять. Усков не торопился. Цель он как следует не видел, а палить без толку в серую массивную верхушку бетонного дота смысла не было.

— Пойду осмотрюсь, — заявил он экипажу.

— А мы тут втроем в танке останемся, — подал голос наводчик Никита Лукьянов. — Окружат и сожгут, к чертовой матери.

— У вас пушка и броня. Кроме того, вон Карпуха с автоматом караулит. Смотреть в оба! Лукьянов за старшего.

И подмигнул наводчику. Дот находился метрах в двухстах. Массивное железобетонное сооружение, которое и пушкой не пробьешь. Главная амбразура, из которой торчал, слегка высовываясь, ствол 88-миллиметровки, находилась левее. «Тридцатьчетверка» Ускова стояла вне зоны ее обстрела.

Зато из боковой бойницы короткими очередями работал крупнокалиберный пулемет. В траншее, защищавшей дот с фланга, сидели несколько солдат и тоже стреляли. Усков разглядел наших саперов, которые прятались за кустами возле пешеходной асфальтовой дорожки.

Он понял, что по ровному месту им к доту не приблизиться. Достанет тяжелый пулемет из бойницы или другой «машингевер», «МГ-42», установленный в траншее. Второй дот находился дальше, зато орудие могло с легкостью достать их танк.

Лейтенант Усков убедился, что низина и обломки кирпичной ограды — защита очень ненадежная. Достаточно одного фугасного снаряда, чтобы развалить метров пять ограды, и его «тридцатьчетверка» будет как на ладони.

С минуту он раздумывал, кому доложить по рации обстановку: своему непосредственному начальнику Антипову или капитану Ольхову. Старший лейтенант — мужик дерганый, прикажет открыть огонь и подставит машину под орудие второго дота. Ольхов разумнее, под снаряды не погонит.

Капитан, опередив Ускова, вышел на связь сам. Спросил, сможет ли его танк достать ближний дот.

— Попробую. Стену не пробью, но через амбразуру можно вложить один-другой фугас. Только надо к кирпичной ограде подъехать. Но там меня из второго дота могут достать.

— Ладно, будь наготове и жди сигнала. Твоя цель — ближний дот.

Василий Ольхов не хотел потерять танки, толком не начав бой. Антипов тоже понимал безнадежность лобовой атаки. Капитан приказал ему не высовываться, а двум «тридцатьчетверкам», стоявшим позади, открыть редкий огонь.

— Отвлеки внимание. Нам хотя бы один дот из строя вывести, а дальше дело пойдет.

Бункер и оба дота были расположены с учетом поддержки друг друга. Если выбить одно звено из системы обороны, можно рассчитывать на успех.

Взвод во главе с Савелием Грачом продвигался к бункеру, делая изрядный крюк. Там не требовались мощные заряды, чтобы уничтожить его. Бункер представлял собой остатки полуразрушенного четырехэтажного дома. В подвальных помещениях, частично забетонированных, а также на первом и втором этажах находились многочисленные огневые точки.

Несколько 75-миллиметровых противотанковых пушек, минометы, круговая пулеметная защита. От артиллерийского огня их прикрывали доты, да и «семидесятипятки» с их кумулятивными снарядами могли постоять за себя. Почти каждый солдат в бункере имел «фаустпатрон», а те, кто поопытнее, по нескольку штук в запас.

Гарнизон бункера представлял собой разношерстные остатки подразделений, из которых сколачивали роты и батальоны. Немцы составляли немногим больше половины. Здесь были венгры, выбитые после ожесточенных боев из Будапешта. Дружно держались с десяток скандинавов, светловолосые, рослые, более напоминающие истинных арийцев, чем сами немцы.

На родине их ждала смертная казнь или долгое тюремное заключение за предательство, расстрелы заложников. Они мало верили в чудо (как и остальные солдаты) и готовились сражаться до конца.

Украинцы из карательных частей, так же как и власовцы, знали, что пощады им не ждать, и с нетерпением ожидали начала атаки. Отделение из полутора десятков выходцев из Западной Украины занимали несколько укрепленных помещений на первом этаже. Отхлебывая из фляжек ром, подковыривали власовцев.

— Что, москали? Скоро ваши братки придут, на фонарях вас вешать будут. Долго вы собирались красных бить, аж до Берлина дошли.

Старший унтер из донских казаков, широченный в плечах и груди, с молниями войск эсэс на петлицах, протирал пулемет и добродушно разъяснял, что висеть им придется вместе.

— Крепко вы с Бандерой старались. Сколько народу погубили, что, пожалуй, до фонарей не доведут. Штык в задницу воткнут, и подыхай в куче собственного дерьма.

— Они в штыковую сейчас не ходят, — поспешил сообщить молодой власовец. — Автоматов да пулеметов хватает, да и танков в достатке.

— На гусеницу тебя и намотают. Ты же предатель, — поддел его казак. — Мы хоть знаем, за что умрем, а ты, сопляк, чего во власовцы пошел?

— В лагере чуть насмерть не замерз в сорок втором году. Поэтому и перекинулся к Власову.

— Вот и подыхай за своего генерала.

Туго пришлось бы Савелию Грачу и другому взводу красноармейцев, тоже окружавшему бункер с тыла. Немцы, скандинавы, венгры и весь остальной пестрый состав бункера воевать умели и сдаваться не собирались.

Но события приняли другой оборот. Мины, летевшие куда попало, пробили брешь в двухметровой кирпичной ограде напротив танка Павла Ускова. Он понял, что через считаные минуты его машину увидят из ближнего дота.

Свое противотанковое орудие они развернуть в его сторону никак не сумеют, но свяжутся со вторым дотом и наведут артиллерию бункера. Двадцатилетний лейтенант воевал меньше года. Успел пройти Польшу, половину Германии, горел еще в старой «тридцатьчетверке» и опыта понемногу набрался.

Связываться снова по рации с Ольховым или Антиповым времени не оставалось. «В бою лови нужный момент», — говорил его прежний взводный, погибший в начале года. Хороший был мужик и советы давал дельные.

— Подгоняй машину к пролому в ограде, — скомандовал Усков.

— Подобьют нас, — выдохнул заряжающий.

Но механик Долгушин, скрипя зубами от злости и напряжения, малым ходом, чтобы излишне не шуметь, вел «тридцатьчетверку» к кирпичной ограде.

Это был рискованный, смертельно опасный ход, который мог повернуть судьбу боя, а мог закончиться гибелью танка и его экипажа. Наводчик Лукьянов Никита, воевавший с весны сорок третьего, отчетливо видел в прицел приближенную оптикой боковую стену дота. Из узкой амбразуры гулко, как в пустое ведро, молотил крупнокалиберный пулемет.

На расстоянии двухсот метров узкая пулеметная амбразура казалась еле различимой щелкой. Но вложить снаряд требовалось именно в нее. Бетонную стену их 85-миллиметровое орудие не возьмет.

Бронебойный снаряд ударил на полметра выше. Раскаленная болванка, летевшая со скоростью 900 метров в секунду и способная пробить броню любого немецкого танка, лишь оставила щербину в бетоне.

— Давай снова бронебойным, там трещина появилась! — кричал Усков.

Второй снаряд ударил точнее, отколол кусок бетона и расширил трещину хотя стену дота и не пробил.

— Еще один!

Заряжающий глотнул порохового дыма из раскрытого казенника. Кашель раздирал грудь, но снаряд был уже заброшен в ствол. Лязгнул затвор, и раздался третий выстрел, наконец проломивший измочаленную бетонную плиту над амбразурой.

— Уходим! — командовал лейтенант.

Сержант Долгушин дал полный газ. Двигатель взревел, а машина весом тридцать две тонны едва не подпрыгнула, уходя задним ходом от выстрела из второго дота.

Снаряд орудия «восемь — восемь» смахнул обломок ограды и пронесся над башней «тридцатьчетверки», встряхнув машину ударом спрессованного, как резина, воздуха. И второй снаряд тоже опоздал. Врезался огненным шаром в густой, аккуратно подстриженный кустарник, раскидав в стороны горящие ветки.

Дот молчал. Бронебойная болванка сработала в его узком пространстве в полную силу. Смахнула со станка пулемет вместе с разорванным телом пулеметчика, врезалась в орудие, кромсая и плюща его механизмы. Кого-то из расчета контузило, другие угодили под осколки разорванного металла.

Ольхов мгновенно воспользовался наступившей короткой паузой. Группа саперов с зарядами взрывчатки бежала ко второму доту. Ускову было приказано отвлекать на себя внимание.

— Ты у нас специалист по дотам, — передал команду по рации капитан. — Долби его, только не высовывайся. У тебя хорошо получается.

— Есть, — бодро отозвался Павел Усков.

Его экипаж перспективу лезть под огонь дота воспринял кисло. С одним кое-как справились, да и то не добили, а их бросают под прицел 88-миллиметровки из второго бетонного колпака.

— Одни мы воевать должны? — начал было обычное брюзжание механик-водитель Антон Долгушин, возрастом старше других и успевший обзавестись тремя детьми. — Дот уделаем, давай лезь дальше. Кто везет, на том и едут.

Он хотел сказать что-то еще, но три других танка их усиленного взвода уже открыли огонь по бункеру, а еще через минуту один из них дернулся и задымил.

— Подбили! — ахнул экипаж «Тридцатьчетверка» застыла. Неподвижный танк — мертвый танк. Это понимали все и напряженно ожидали, успеет ли кто выскочить из экипажа. Машина задымила, из переднего люка выбрался механик, а из верхних — помогая друг другу, еще двое танкистов.

Этим троим удалось спастись. Из бункера ударила противотанковая пушка, и в дым вплелись языки коптящего пламени. «Тридцатьчетверка» горела, потрескивая, как поленница смолистого сухого хвороста. В новых танках «Т-34-85» снаряды, как правило, не детонировали разом, давая экипажу возможность спастись. Они взрывались по одному-два. Но и этого хватило, чтобы сорвать с погона массивную башню, а огонь из круглого отверстия выбивало ревущим столбом. Горела солярка, которой танки заправили утром. Горели и два не успевших выскочить танкиста.

— Видели? — тыкал пальцем в пылающую машину лейтенант Павел Усков. — Ребята, считаные дни до победы не дожили, а кто-то ноет, в бой идти боится.

Он употребил более крепкое словцо. Заряжающий заявил, что никто ничего не боится, и вообще, хватит попусту болтать.

— Куда двигаем? — угрюмо спросил механик Долгушин.

— Вон к той будке за деревьями.

— Крепко она нас от снарядов защитит! Первым же выстрелом…

— Давай быстрее, — перебил его Усков.

Команда была дана вовремя. Очередная бронебойная болванка с воем пронеслась мимо. Еще одна врезалась в фонарный столб. Брызнул сноп искр, а тяжелый столб, перерубленный на высоте человеческого роста, закувыркался в воздухе, затем обрушился на асфальт в пяти метрах от танка.

Механик, втянув голову в плечи, гнал машину молча, опасаясь нового снаряда, который наверняка достанется им. Возле тополей, за стеной избитой осколками будки, резко затормозил.

— Приехали…

Язык ворочался с трудом, а по закопченному лицу стекали крупные капли пота.

— Орудие заряжено? — прервал лейтенант напряженное молчание.

— Кажись, — неуверенно ответил наводчик Лукьянов, сдерживая дрожь в пальцах.

— Проверь. Если ствол пустой, заряди фугасным.

— Заряжено, — гордо, словно совершил нечто особенное, заявил заряжающий Карпухин Филипп. — Фугас наготове.

Круглое конопатое лицо младшего сержанта, которого в экипаже чаще называли Карпухой (самый младший по возрасту), расплывалось в улыбке. Глядя на него, оживились, заулыбались остальные, достали кисеты.

Понимали, что выскочили из-под обстрела чудом. На таком расстоянии немцы промахивались редко.

— Это потому, что из полуподвала стреляли, да и амбразура узкая, — сказал грамотный радист, тоже из последнего пополнения.

Трое других членов экипажа, в том числе лейтенант Усков, не раз горевшие, получившие в свое время раны и контузии, лишь снисходительно покачали головой.

— Судьба, — заявил наводчик Лукьянов. — И механик у нас шустрый. Умеет от снарядов убегать. А тем вон не повезло.

Лукьянов кивнул на подбитую «тридцатьчетверку» метрах в пятидесяти от них. Люки были открыты, краска местами выгорела, отчего машина казалось раскрашенной в диковинный камуфляж, где смешались зеленый, бурый и черный цвет.

— Откуда она здесь взялась? — удивился Карпуха. — Мы же вроде первые. Впереди других идем.

— Первые… десятые. Тоже какая-то штурмовая группа. Или разведка. Полезли напролом и получили болванку в лоб.

Это не спеша произнес механик Долгушин.

— Танк горел, а не взорвался, — продолжал удивляться младший сержант Карпухин. — Снаряды, что ли, кончились?

— Значит, успели огонь погасить.

— И удрали…

— А чего им здесь оставаться? Башня вон скособочена. Значит, с погона сорвало. Болванка «восемь-восемь» насквозь башню пробила.

Это заметил Никита Лукьянов. У наводчика был острый глаз. Увидел и входное и выходное отверстие, развернутое лепестком. По опыту понял, что болванка натворила делов, на куски ребят разорвало. Приходилось такое видеть.

— Кроме механика и радиста вряд ли кто уцелел, — добавил он.

— Кончай курить. Чего уставились? — прервал паузу лейтенант Усков. — Бой еще не кончился. Антон, двигай вперед помалу.

— Двигаю, — бурчал механик, включая зажигание. — Куда только двигать? Прямиком под снаряды?

Запищала рация. Их разыскивал взводный Антипов.

Руководить штурмовой группой, которая состояла из пехоты, разведчиков, саперов, усилена бронетехникой и минометами, было не просто. Капитан Ольхов понял это еще на подступах к Берлину, когда захватывали мост и штурмовали горные укрепления.

Бой снова распался на отдельные очаги. Требовалось постоянно держать руки на пульсе, перебрасывая людей и технику туда, где складывалась наиболее сложная обстановка.

Бункер довольно быстро охватывали кольцом. Но кроме людских потерь, горела «тридцатьчетверка», вышли из строя два пулемета «максим». Оба были накрыты минами, убиты опытные пулеметчики. Рискуя потерять бронетранспортеры, Ольхов приказал двум «Скаутам» приблизиться к бункеру и открыть огонь из крупнокалиберных пулеметов.

Минометчики работали слаженно и четко. Но им тоже доставалось. В окоп влетела немецкая мина и смяла, расплющила один из «самоваров». Погибли двое ребят из расчета. Третьего контузило, но осколки прошли мимо. Путаясь в шинели, он с трудом выкарабкался, оглядываясь на окровавленные тела своих товарищей.

Оставшиеся расчеты, матерясь, посылали мины и подгоняли подносчиков:

— Шевелитесь, заряды кончаются.

— Лови, фриц, на память!

Очередная мина с воем уходила в сторону бункера.

Саперы застряли возле второго дота, а это грозило новыми потерями. Тяжелая противотанковая пушка, торчавшая из амбразуры, уже выискивала новую цель.

«Тридцатьчетверка» Павла Ускова, маневрируя, вела огонь по доту. Это была опасная игра. Упрятанное в бетон орудие калибра 88 миллиметров могло в любой момент поджечь машину, а танковые снаряды лишь рикошетили от бетонного сооружения, высекая искры и мелкое крошево.

Увидев, как очередная бронебойная болванка, огненным шаром врезалась в землю едва не под брюхом «Т-34», Василий Орлов вызвал командира саперного взвода Шевченко.

— Петро, возьми еще пару-тройку людей и пробирайся к доту. С ним надо кончать. Они угробят Пашку.

Исполнительный младший лейтенант козырнул и побежал выполнять приказ. Ольхов крикнул вслед:

— Осторожнее там. Тебя заменить некем.

Саперы сидели в воронке от авиабомбы. Рухнувший вяз частично закрывал ее, образуя неплохое укрытие. Вылезать под пули бойцы явно не торопились. Шевченко никогда не брал людей «на горло» и не пытался решать сложные проблемы криком. Сел рядом, свернул самокрутку.

— Что, вперед ходу нет?

— Стреляют сильно. Пули траву стригут.

Один из старых солдат показал на сержанта, перемотанного бинтами через грудь. Он тяжело, неровно дышал, на губах закипали пузырьки розовой пены.

— Две пули в грудь поймал. Кончается Григорий… а еще одного в другой воронке оставили. Руку осколком пробило.

Сержант воевал во взводе Шевченко года два. Немыслимый срок для сапера. Их мало уцелело, кто на Курской дуге воевал и форсировал Днепр. А тех, кого призвали в сорок первом — сорок втором, вообще единицы остались.

— Надо бы в санчасть его отнести, — кивнул на раненого сержанта Шевченко.

— Пытались. Начинаешь поднимать, кровь изо рта течет, захлебываться начинает. Не жилец Гриша.

Да и отделение заметно поредело. Из девяти человек осталось шестеро. Кучка усталых, перемазанных в земле бойцов курили, вяло переговариваясь. Еще один сапер был убит, пока добирались сюда, другой лежал в какой-то воронке. Живой или нет — неизвестно.

Теперь отделение возглавлял старый солдат Матвей Шмарев, мужик обстоятельный, в годах. У ног бойцов лежали вещмешки со взрывчаткой, ранцевый огнемет. Не сможет одолеть эта маленькая группа огрызающийся огнем дот!

Над головой пронеслись штурмовики «Ил-2» в сопровождении истребителей. Саперы смотрели им вслед с надеждой. Может, сбросят на дот пару стокилограммовок, и все дела. Но у самолетов была другая цель. Они летели к центру города.

— Рейхстаг бомбить будут, — с усмешкой сказал кто-то из бойцов. — Чего этой эскадрилье какой-то дот или бункер!

— Зато мы копыта откинем, пока до рейхстага доберемся.

— С вами еще бойцы были. Где они? — спросил младший лейтенант.

— Тоже прячутся, — ответил Шмаров. — Старшего их убили, а остальные вон в той траншее сидят.

— Сколько их?

— Человек восемь.

Шевченко выбрался на край воронки. Успел разглядеть траншею шагах в сорока. Пулеметная очередь смахнула гребень, в разные стороны брызнули комья земли.

— Вы бы не мельтешили, товарищ лейтенант, — посоветовал Шмарев. — Откроют огонь из минометов, одной мины на всех хватит.

Шевченко хотел огрызнуться и обругать слишком осторожного сапера, но сам, пройдя путь от рядового бойца, научился себя сдерживать. Свернул новую самокрутку, закурил вместе с остальными.

Бой то затихал, то снова разгорался. Младший лейтенант угадывал, что разведчики и пехота тоже застряли у бункера. Танки ведут пока огонь, но редкий. Видимо, экономят снаряды.

Сержант захрипел и с усилием проговорил:

— Татьяна, ты где? Темно… ничего не видно. Слышь, подойди…

На эти отрывочные слова ушли последние силы. Тело вздрогнуло, пальцы мелко подергивались. Лицо у всех на глазах за считаные минуты приобрело меловой оттенок. Кто-то приложил ухо к груди, послушал и осторожно прикрыл веки.

Повисло давящее молчание. Большинство из тех, кто сидел в воронке, видели смерть часто. Но эта отразилась на лицах особенно болезненно. Война ведь, считай, последние дни доживает, а люди продолжают гибнуть, и неизвестно, кто уцелеет из этой небольшой кучки.

— Жену звал, — прервал молчание Матвей Шмаре в, давний товарищ сержанта. — А она год как умерла. Застудилась, когда мост через Донец восстанавливали. Трое детей остались, если выжили.

Гулко ахнуло тяжелое противотанковое орудие, потом еще и еще. На полных оборотах заработал двигатель одной из «тридцатьчетверок». Видимо, танкисты спешно меняли позиции.

Петр Шевченко понял — медлить дальше нельзя. Люди расслабляются, теряют решительность. Никто не хочет умирать в последние дни войны. Но вылезать под пули придется.

Он послал одного из саперов к отделению пехотинцев. Сам разгреб бруствер воронки, высматривал путь к доту, до которого оставалось метров сто с небольшим.

Впереди открытое место, если не считать подстриженного кустарника. Он шел густыми закругленными рядами. Садовник вывел какой-то замысловатый узор с дорожками между рядами. Листья были довольно еще мелкие, но сами кусты довольно плотные, с метр высотой.

Рядом пристроился Матвей Шмарев. Перебрасывались короткими фразами, выбирая наиболее оптимальный путь к доту. Метров сорок можно проползти под прикрытием кустарника, затем спуститься к небольшому пруду, но это уже будет крюк.

— Там пулеметный окоп, — шепнул Матвей. — Можно было бы рывком к доту приблизиться, но пулеметчики не дадут. Никогда не думал, что так тяжко войну заканчивать. Мысли уже о доме, а тут дот взрывать надо, и пулемет за тобой охотится.

В этот момент выпустила очередной снаряд «тридцатьчетверка» лейтенанта Павла Ускова, которому было приказано прикрывать саперов. Фугас рванул у бетонного основания, охранение мгновенно нырнуло в траншею. Их не было видно минуты три, затем осторожно высунулась массивная каска.

— Фри минуты у нас в запасе будет, — сказал Шевченко.

— Если танк продолжит стрельбу. Снаряды, наверное, кончаются. Редко бьет.

— Ну и нам волынку тянуть ни к чему. Давай готовиться.

Прибежал посыльный и сержант от пехотинцев. Шевченко объяснил сержанту задачу:

— Мы через кусты поползем. Когда танк снова выстрелит, сделаем быстрый рывок к доту. Уничтожим пулеметы и охранение, а вы бегом к нам на поддержку.

— Ясно, — кивнул сержант. — Только в задней части дота еще одна амбразура имеется. Под огонь угодим.

— Надо прикончить дот, пока танкисты ведут огонь. Без их помощи все поляжем.

— Нам высунуться не дают. У меня двое раненых.

— Приказ понял? — набычился Шевченко.

— Так точно.

— Тогда действуй.

По извилистым дорожкам среди кустов проползли благополучно. Затем перекатились под откос мелкого, словно игрушечного, пруда. Ползли по влажной земле, местами проваливаясь в жижу.

Зазвенела, набирая высоту, мина, затем понеслась вниз. Кто-то из молодых ахнул. Лишь бы не вскочил с перепугу. Но парень сдержал себя, а мина упала в пруд, подняв фонтан ила и воды.

Расстояние до бетонной коробки не превышало семидесяти метров. Танк лейтенанта Ускова пока молчал. Зато, словно предупреждая, дал одну и вторую очередь «МГ-42». Скорострельность — двадцать пуль в секунду. Все отделение смахнет, как косой.

Из небольшой дверцы, прорезанной в задних металлических воротах, вышел артиллерист. Огляделся по сторонам, помочился и снова нырнул в дот. «Тридцатьчетверка» по-прежнему молчала. Отделение напряженно ожидало команды Шевченко. В любой момент их могли заметить. Закашляется кто-то из бойцов, или выглянет из траншеи немец и внимательно осмотрит берег пруда. Девять человек с такого расстояния можно даже почувствовать. На войне у людей обостряются многие чувства. Просыпаются инстинкты, когда в спину тебе смотрит враг.

И действительно, из траншеи приподнялся солдат в каске и серой камуфляжной куртке. Он смотрел в сторону пруда. Рядом с ним пулеметчик держал наготове свой «МГ-42». Солдат привстал еще немного, и Петр Шевченко отчетливо услышал, как тихо, одними губами, шептал сжавшийся от напряжения молодой сапер рядом с ним:

— Господи, пронеси…

Младший лейтенант понимал, что нервы у людей на пределе. Кто-то может не выдержать и открыть огонь, другой швырнет гранату, хотя семьдесят метров, расстояние слишком большое. «Тридцатьчетверка» наконец выстрелила из своего орудия.

На этот раз бронебойным снарядом. Фугасные, наверно, подходили к концу. Болванка ударила в верхушку дота и с воем ушла рикошетом вверх.

В траншее находились пять-шесть немцев. Кто-то нырнул на дно, остальные пригнулись, а пулеметчик, задрав голову, провожал глазами полет бронебойной болванки.

— Всем огонь!

Саперы, привстав, стреляли из автоматов и карабинов. Не слишком точно — сказывалось напряжение и то, что немцы находились в укрытии. Но в кого-то угодили. Свалился солдат, наблюдавший за прудом, пулеметчик спрятал головуза бруствер.

— Вперед!

Девять человек вымахнули из-под откоса, как разжатая пружина. Кто-то продолжал на бегу стрелять, остальные бежали молча или что-то выкрикивали.

Пулеметчик был ранен, и первая очередь ушла вверх. Зато быстро среагировал старший группы, унтер-офицер. Он сразу открыл огонь из автомата. Упал сапер с заплечным мешком, наполненным взрывчаткой, другого ударило в бок, вырвав клочья бушлата.

В унтера стреляли одновременно младший лейтенант Шевченко и Матвей Шмарев. Пуля перебила ему руку, еще одна звонко ударила в каску, свалив с ног. Второй номер расчета тянул пулемет к себе, а раненый пулеметчик продолжал цепляться за рукоятку. Двое солдат, уклоняясь от пуль, торопливо стреляли из карабинов, толком не целясь.

Эта суета и внезапность атаки позволили саперам добежать до траншеи и добить остатки сторожевого поста. Один из бойцов подскочил к металлической двери и рванул ручку на себя. Дверь открылась, но из полутьмы дота сверкнула яркими вспышками автоматная очередь.

Оттолкнув тело сапера, выбежали двое артиллеристов. Одного застрелил Матвей Шмарев, другого — раненый сапер в окровавленном бушлате. Матвей просунул ствол автомата в закрывающуюся дверь, но хлопнул лишь одиночный выстрел — опустел диск.

По стволу «ППШ» ударили чем-то тяжелым, выбили из рук, а дверь захлопнулась.

— Давай гранаты, — командовал Шевченко.

Швырнули две увесистые противотанковые «РПГ-6». Кумулятивный заряд прожег небольшое отверстие в толстой металлической двери, вторая граната смяла угол ворот, через которые закатывали в дот орудие.

На помощь бежало отделение пехоты. Рядом с вытяжной трубой, в верхней части бетонной коробки откинулся люк. Из него открыли пулеметный огонь. Бойцы, бежавшие впереди, падали один за другим, остальные залегли.

Петр Шевченко бросил «лимонку», но она отскочила и взорвалась на земле. Люк захлопнулся, но пехотинцы приближаться не рисковали, перевязывали раненых, вели беспорядочный огонь по бетонной коробке.

— Бегом сюда! — крикнул им младший лейтенант. — Вас из бункера перебьют.

Возможно, его команде бы не подчинились, но посыпались мины со стороны развалин дома, превращенного в бункер. Остатки пехотного отделения побежали к доту. Медлительность обошлась им дорого. Когда подбегали, две мины взорвались рядом. Бойца с ручным пулеметом подбросило вверх и ударило о землю.

Его подхватили на руки и донесли до укрытия под стеной дота. У парня была оторвана ступня, шинель сплошь излохмачена осколками. Сорвав одежду и стащив разорванный сапог, его торопливо перевязывали.

— К доктору меня… помру, — бился тяжелораненый боец.

— Какой доктор? Сами перевяжем. Не дергайся, немцы вокруг.

— Пулемет тоже не годится, — повертев в руках «Дегтярева», сказал Матвей Шмаре в, помогавший пехотинцем. — Казенник смяло.

Уцелевшие бойцы из пехотного отделения жадно курили. Из полутора десятков их осталось семь или восемь. Еще двое лежали, сквозь повязки проступали пятна крови.

Внутри дота было тихо. Саперы держали под прицелом орудийную заслонку, двери и люк. Артиллеристы прятались, словно в прочной скорлупе. Но в любой момент могли распахнуть дверь или открыть ворота, выскочить наружу, забросать гранатами немногочисленную команду Петра Шевченко.

Их надо было опередить. Да и не мог командир саперного взвода вместе со своими людьми караулить это бетонное сооружение, когда шел ожесточенный бой вокруг бункера.

Имелся огнемет, но единственное отверстие в доте (дырка, прожженная гранатой) уже была плотно закрыто изнутри. Имелось также килограммов двадцать тротила. Однако массивные ворота толщиной сантиметра четыре были рассчитаны на прямое попадание снаряда или близкий взрыв авиабомбы.

— Не возьмем мы их, — покачал головой Матвей Шмарев. — Направленного взрыва не получится, впустую тротил изведем.

Младший лейтенант Шевченко понимал это и сам. Для направленного взрыва требовалось какое-то отверстие. Решили подложить взрывчатку под дверь, она казалась слабее, чем ворота. Но произошло неожиданное. Внезапно приоткрылся верхний люк. Из него, одна за другой, полетели гранаты — штук пять или шесть. Большинство саперов успели среагировать и отскочили за угол дота.

Приготовленные для взрыва бруски тротила с детонировали с резким грохотом. Саперу не успевшему отскочить, оторвало обе ноги, исковеркало тело. Взрыв слегка вмял внутрь дверь, но держалась она по-прежнему крепко.

Шевченко глядел на останки восемнадцатилетнего парня. Зачем его зачислили в штурмовую группу? Он же еще совсем зеленый, почти не имеет опыта. Но, так или иначе, выбирать было не из кого. А парень, кажется, пришел во взвод в марте, два месяца успел отвоевать.

— Дай сюда огнемет, — протянул руку младший лейтенант. — Прикроете меня.

Когда перешагивал разорванное тело, болезненно сморщился и, вздохнув, полез по железным скобам, ведущим к узкой вытяжной трубе. Другого выхода из затянувшейся ситуации не оставалось. Шевченко мог приказать сделать это огнеметчику и не соваться под пули.

Но ситуация складывалась хуже некуда, а дот оказался крепким орешком. Еще не вступив толком в Берлин, штурмовая группа несла потери и споткнулась у первого же укрепления. Вокруг бункера, судя по стрельбе, дела обстояли не лучше. Возле дота лежали тела убитых бойцов, а гарнизон бетонного мешка наверняка готовил изнутри встречный удар.

Бак с горючей смесью, баллон со сжатым воздухом, надетые второпях, оттягивали спину, сам огнемет, похожий на детское ружье, задевал за перекладины.

Из бункера его заметили и открыли пулеметный огонь. Бойцы, прикрывая своего командира, дружно стреляли по вспышкам пулемета из карабинов и автоматов.

Однако пулеметчики продолжали сыпать очереди. Пули выбивали искры из бетона, одна ударила о скобу и, сплющенная, с жужжанием пролетела возле головы. Только не в бак с горючей смесью! Петр Шевченко не раз видел горевших заживо, это было жуткое зрелище.

Солдаты крайне неохотно шли в огнеметчики. Лучше уж воевать простым бойцом в стрелковой роте, где в лобовых атаках гибнут люди без счета. По крайней мере, от пуль, а не сгорают заживо.

Шевченко добрался до верха вытяжной трубы. Она была прикрыта железной крышкой, а щель оказалась слишком узкой для дула огнемета. Младший лейтенант понял, что скорее сгорит сам, чем выполнит задуманное.

Шевченко распластался на крыше, оглядываясь по сторонам. Пули летели гуще, щелкали, высекая искры. Разрывные хлопали, вспыхивали крошечными огоньками. У младшего лейтенанта имелись при себе две «лимонки» и пистолет. Но перебить взрывом трубу он тоже не мог — осколки изрешетили бы его.

Он прополз метра три по крыше. Тротил, взорвавшийся от детонации, все же вогнул дверь снизу, а вверху образовалась щель. Узкая, в которую нелегко попасть, а часть горящей жидкости брызнет во все стороны. Правильно, что он влез сюда сам. Солдат-огнеметчик мог просто не решиться и, осыпаемый пулями, опустошить бак куда попало.

Отодвинувшись на метр, Шевченко нажал на спуск. Горящая струя с шипением хлестнула по верхушке двери, брызнула во все стороны. Надо уменьшить давление, которое рассчитано на расстояние сорок метров. Возня с вентилем едва не стоила младшему лейтенанту жизни. Пулеметная очередь прошла точно по крыше, обожгла ногу.

Понимая, что еще несколько минут возни на верхушке дота закончатся для него смертью, Петр Петрович Шевченко снова нажал на спуск.

Дверь окуталась пламенем. Попала ли горючая жидкость внутрь, младший лейтенант мог только догадываться. Но в течение нескольких бесконечно долгих минут он нажимал на спуск, прикрывая лицо от огненных брызг.

Жар от близкого пламени опалил ресницы, слепил, заставляя закрывать глаза. Скоро он опустеет, чертов бак? Новая пулеметная очередь прошла рядом, ударила по защитному кожуху ствола, и выбила огнемет из рук. Он повис на шланге, и только это спасло Шевченко от смертельного ожога огненного клубка.

Он сбросил с плеч лямки и столкнул ранец вниз. Сердце бешено колотилось. Младший лейтенант задыхался то ли от дыма, то ли от напряжения. Он пришел в себя от треска автоматных очередей и взрывов ручных гранат.

Внутри дота начался пожар, погасить который не удавалось. Тогда весь немецкий гарнизон (десять-двенадцать человек) бросились в отчаянный прорыв. Часть артиллеристов выскакивали через дверь, сквозь пламя. Несколько человек быстро открывали орудийную амбразуру.

И те и другие были обречены. Если полчаса назад падали атакующие саперы и пехотинцы, то теперь роли переменились.

Пока открывалась массивная амбразура, туда влетели несколько гранат. Артиллеристов, которые пытались выпрыгнуть, расстреливали в упор. Такая же судьба ожидала и тех, кто прорывался через дверь.

— Пленных… берите пленных, — не кричал, а скорее хрипел обожженной гортанью лейтенант Шевченко.

Но в ближнем бою, когда велики потери обоих сторон, обозленные победители пленных не берут.

— Какие пленные! Наших сколько полегло! — кричал пехотинец, перезаряжая карабин.

Огромного роста немецкий артиллерист, во френче, с обгоревшими рыжими волосами на непокрытой голове, отшвырнул пехотинца и с ревом пробивал себе дорогу. Он не обращал внимания на тлеющий рукав и сожженную до мяса кожу.

Свое оружие он потерял или выронил. Матвей Шмарев, оказавшийся у него на пути, увидел несколько медалей и значков на груди. Среди них выделялся серебристый орел со свастикой в когтях. Артиллерист больше надеялся на свою силу.

Он с легкостью сбил с ног Матвея, который был далеко не слабаком, и, пригнувшись, бежал к бункеру. Кто-то выстрелил вслед. Пуля вырвала клок штанины, немец продолжал свой быстрый бег.

— Уйдет!

Шмарев дал очередь с земли. Пули хлестнули артиллериста поперек широкой поясницы и словно переломили пополам.

Унтер-офицер бежал в другую сторону, огрызаясь автоматными очередями. Пехотинец поймал на мушку спину и выстрелил из винтовки, свалив унтера на бегу.

Шмарев хотел добить шевелившегося артиллериста, но увидел, как тяжело сползает по лестнице младший лейтенант Шевченко. Понял, что тот может свалиться с высоты, и побежал на выручку. Подхватил обмякшее тело:

— Сейчас… сейчас спустимся.

— Как там наши? — с трудом шевеля обожженными губами, спросил Шевченко.

— Дот горит, а наши здесь. Добиваем гарнизон.

Сквозь туман в глазах младший лейтенант не видел многочисленные мертвые тела возле дота. И наши и немцы лежали рядом. На некоторых лицах застыло выражение ненависти, которое не смогла стереть даже смерть.

Глава 6. Бункер

Бункер взять не удалось. Оставив боевое охранение и посты вокруг разрушенного дома, оказавшегося крепким орешком, капитан Ольхов отвел людей на отдых. Разместились в двухэтажном особняке с выбитыми окнами и проломом в крыше, но вполне пригодном для ночлега.

Часть бойцов ночевали во флигеле и соседнем доме. Подходы перегородили танками, в которых по очереди дежурила часть экипажей. Возбуждение, которое охватило людей, когда вступили в Берлин, сменилось усталостью. Кто-то сразу заснул, хотя Ольхов приказал почистить оружие, набить диски и магазины патронами, получить у старшины дополнительно боеприпасы.

Спящих бесцеремонно расталкивали. Повара вскипятили крепкого чаю и варили кашу с мясом. Сержанты открывали затворы автоматов и, ковырнув пальцем, показывали толстый слой пороховой гари:

— Штук двести пуль выпустил?

— Пожалуй, побольше. Диски два раза подзаряжал.

— Ну и что, думаешь, он завтра, как часы, работать будет. Все гарью забито.

— Щас почищу, — зевал от усталости и пережитого напряжения молодой боец.

— Рот закрой, ворона влетит.

Другой боец уже разбирал «ППШ» и рассказывал, что уложил пять или шесть фрицев.

— Десять! — передразнил его Вишняк.

— Ну двоих точно, — не стал спорить солдат. — Один прямо на меня выскочил. Я на спуск нажал, он, как мешок, под ноги свалился. Насквозь пробило, спину сплошь издырявило. Складной нож у него забрал. На кнопку нажмешь, лезвие выскакивает.

Другой вспоминал погибшего земляка.

— В одной деревне жили. Он на краю у речки, а я в центре. Невеста, когда провожала его, плакала, кричала в голос. А он ее за плечо схватил и заорал: «Не хорони меня раньше времени! Поняла?» Ему пуля в висок угодила, под каску. Маленькая дырочка, и крови чуть-чуть.

— Давно провожали-то?

— В прошлом году, летом.

— Другого небось та невеста уже нашла.

— Нет… ждала, письма писала.

Дала сразу знать о себе специфика городского боя. Солдаты помоложе имели утром по три-четыре гранаты, которые быстро расходовались. Теперь брали по десятку, отдавая предпочтение «лимонкам» и легким «РГ-42». Патронами тоже запасались как следует, укладывая в вещмешки просмоленные коробки по сто штук или пачки с винтовочными обоймами.

Василий Ольхов собрал свой небольшой штаб в комнате на втором этаже. Только что доложил в дивизию сведения о потерях: семнадцать убитых и около тридцати раненых.

Сообщение о потерях в штабе дивизии выслушали, как обычно, молча. Посоветовали беречь людей и сразу перешли к вопросу, сумеет ли группа взять завтра бункер.

— Нужны тяжелые минометы или гаубицы. Пока не разрушим подвальные огневые точки, ничего не добьемся.

Капитан Ольхов был не из тех, кто будет что-то выпрашивать без особой нужды. В телефоне помолчали, затем сообщили, что подойдет кто-то из артиллеристов. Надо показать ему цели на местности.

— Хорошо бы без формализма, — не выдержал капитан. — Если дадите минометы, то и мины к ним. Два десятка выстрелов ничего не решат.

— Отдыхай. Впрочем, через час жди гостей.

— Артиллеристов?

— Быстрый ты… ладно, отбой.

На ужин старшина Калинчук, кроме горячего, принес несколько трехлитровых банок компота из вишни, яблок, даже персиков. Банки открывались довольно просто — дерни резиновый язычок, и после негромкого хлопка сжатого воздуха стеклянная крышка отделялась.

Со смехом вспомнили, как месяца три назад, впервые столкнувшись с такими домашними консервами, гадали, как они открываются. Поддевали крышки ножами, пытались открутить. Когда расколотили одну из банок и облились липким сиропом, кто-то догадался, что надо дернуть за резиновый язычок.

— У нас в деревне отродясь компоты не делали, — оправдывался молодой командир взвода. — Сахара постоянно не хватало, а в лесу ягоды с июня по сентябрь. К чему сахар переводить?

Выпили за победу, помянули погибших и с аппетитом принялись за горячую пшенную кашу с мясом. Те, кто помоложе, предпочитали сладкий компот. Попробовав крупный персик, лейтенант Усков удивлялся:

— Персики вроде в Италии растут. Откуда они тут взялись?

— Откуда и сардины. Испания, — читал название на плоской банке Яша Малкин. — Могли из Португалии привезти. Тоже друзья Гитлера.

— Открывай и сардины…

— Мелочевка, вроде нашей волжской кильки, — рассматривал аккуратно уложенные в ряд мелкие рыбешки Савелий Грач.

— Зато вкусные, — поддел ножом одну и вторую парторг. — Попробуй!

— Я лучше водочки. Разливай, Калинчук. А ты, Пашка, вообще, что ли, не пьешь?

Танкист Усков отрицательно покачал головой:

— Не приучен. У нас в деревне вообще мало пьют. Бражку, на ягодах настоянную, по воскресеньям, а водку только на Пасху или на свадьбу.

— Богомольцы, что ли, в вашей деревне живут?

— Нормальные люди.

— Лбы перед иконами не бьете?

— Отстань от парня, Савелий, — окликнул разведчика Ольхов. — Правильно делает, что не пьет. Зато воюет хорошо. Дот сегодня расколошматил, а там стены толщиной полтора метра.

Но Паша Усков, достаточно повоевавший, мог постоять за себя и сам:

— Ты, Савелий, конечно, весь из себя городской. Только и нас за чурбанов не считай. Бабы, то бишь женщины, молятся, но лбы не расшибают. А мужикам не до Бога. В колхозе целый день работаешь, а вечером хозяйством надо заниматься.

— На танцы-то ходил?

— Ходил. У нас весело по вечерам.

— Бабу хоть одну попробовал?

Паша Усков засопел. В сорок третьем, когда ему исполнилось восемнадцать, и уже готовился к призыву в армию, дружил с девчонкой, своей ровесницей. Целовались, та позволяла себя трогать за грудь. Но когда Пашка на проводах, хватив стакана три браги, начал добиваться большего, подружка испуганно оттолкнула его. Отодвинувшись, испуганно зашептала:

— Пашенька, не надо. Маманька строго не велела. Вернешься с войны, поженимся, и все будет.

Впрочем, Паша и сам сильно не настаивал. Боялся, что и своя родня его осудит. До свадьбы, так до свадьбы! Когда однажды от простоты рассказал эту историю, взводный Антипов смеялся так, что челюсть свело.

— Это ж надо! Маманька не велела… да разве на это дело у маманьки разрешения спрашивают? Эх ты, маманя!

И ведь чуть не прилепил кличку «маманя» тогда еще младшему лейтенанту Ускову. Пашка сжал кулаки и, наплевав на субординацию, отбрил Антипова.

— Еще раз назовете так, не обижайтесь, но в морду сразу получите. У меня это недолго.

Пашка Усков, хоть и небольшого роста (в танкисты чаще таких и брали), крепкий и жилистый, повертел кулаком. «Обкатку» в бою он уже прошел, действовал смело, и Антипов сразу понял, обещание свое он выполнит. Врежет, не раздумывая. Побагровев, коротко пообещал:

— Под трибунал хотите попасть, товарищ младший лейтенант? Тут армия, а не колхоз.

— Валяйте, пишите свои доносы, — не мог успокоиться Паша Усков. — Небось в трибунале умные люди сидят, они разберутся и поймут, что к чему.

В том бою экипаж Ускова подбил немецкое штурмовое орудие, раздавил две пушки и хорошо пропахал немецкую траншею огнем пулеметов и гусеницами. Помог пехотной роте удачно завершить атаку, избежав лишних потерь.

Пехотный комбат, приглашенный на ужин к танкистам, погрозил Антипову обрубленным осколком пальцем:

— Ты Пашку не трожь! Он молодец. Немецкую батарею атаковал, от снарядов не прятался. А в него лупили чуть ли не в упор. Я с таким всегда выпить готов.

На груди бывалого комбата бряцали два ордена и несколько медалей. Его уважали и, по слухам, прочили в командиры полка. Антипов, от греха подальше, перевел разговор в шутку.

А ребята-танкисты из других экипажей переговаривались: «Этот сам скоро взвод возглавит, а то и Антипа спихнет. Решительный парень».

После того случая Антипов старался выдвинуть машину Ускова на наиболее опасные направления. Когда прорывались через ущелье, «тридцатьчетверка» Ускова шла первой и сгорела от нескольких попаданий снарядов.

Но Паша Усков (к тому времени уже лейтенант) и три человека из экипажа успели выбраться из горящего танка. Сейчас Антипов не рисковал связываться с подчиненным. Тот приобрел авторитет.

Командир танкового батальона представил Ускова месяц назад ко второму ордену и, хлопая по плечу обещал:

— Обкатаешься еще немного, поставлю взводным. Смело воюешь.

А теперь лейтенанта приблизил к себе и выделял из других капитан Василий Ольхов, хорошо разбиравшийся в людях.

К концу ужина в сопровождении автоматчика пришел гость, о котором упоминал начштаба дивизии. Это был майор в очках, совсем не военного вида, представитель оперативного отдела.

Не отказавшись от ста граммов водки и перекусив, майор провел с офицерами штурмовой группы довольно интересную и полезную, по общему мнению, беседу.

На различных совещаниях не раз уже обсуждали тактику действий при взятии Берлина. К сожалению, наряду с толковыми советами было много ненужных рассуждений. В очередной раз повторяли фразы о том, что фашистское логово обречено, говорили о героическом порыве бойцов и офицеров, то, что нацисты морально сломлены, хотя драться будут упорно.

— Чего на них смотреть? — бодро заканчивалась очередная инструкция, особенно если ее вел политработник. — Били их в Сталинграде, на Днепре. Везде били! А в Берлине окончательно вколотим осиновый кол в их поганую нору.

Майор, похожий на университетского преподавателя (он им и был до войны), толстоватый, добродушный на вид, начал с того, что коротко рассказал об истории Берлина, который, оказывается, был основан в тринадцатом веке.

За годы войны в бывшем преподавателе уже укоренились военные привычки. Довольно сжато, без лишних рассуждений, дал описание города.

— Воевать здесь непросто. Многие дома построены в прусском казарменном стиле. Толстые стены, подвалы с узкими окнами. Большинство домов разрушены союзной авиацией, но это лишь усложняет ведение боевых действий.

— Как в Сталинграде, — вставил Савелий Грач.

Не реагируя на реплики, майор продолжал свою лекцию:

— Развалины многих домов превращены в бункеры. Забетонированы, укреплены бетонными плитами. Широко используются пушки небольшого калибра 50–75 миллиметров. Снаряды у них сильные: подкалиберные, кумулятивного действия, с донными взрывателями. Броню наших танков они пробивают. Но самая главная опасность для бронетехники — «фаустпатроны». По нашим сведениям, в конце прошлого года в частях вермахта имелось несколько сот тысяч этих штуковин. В условиях города «фаустпатроны» очень опасное оружие. Практически весь личный состав немецких частей и фольксштурм прошли хотя бы краткий курс обучения.

Оглядев лица офицеров, майор улыбнулся, попросил крепкого чая и добродушно заметил:

— Конечно, «фаустпатроны» штука опасная, но реальную угрозу представляют шагов на пятьдесятсемьдесят. Впереди танков должна обязательно двигаться пехота.

— До рейхстага отсюда далеко? — спросил Павел Усков.

— Далековато. Сейчас ваша группа, да и передовые части дивизии находятся в Кройцберге. Это предместье, окраина Берлина в юго-восточной части. Планы командования мне неизвестны, но задача, думаю, одна — продвигаться к центру, к рейхсканцелярии, рейхстагу. Кстати, обращайте внимание на выходы подземных коммуникаций. Наверняка отсюда будут наносить удары мелкие подразделения.

Майор коротко обрисовал на карте специфику каждого района Берлина, обращая внимание на места, где продвижение вперед будет особенно затруднено. Видя, что офицеры утомлены, некоторые с трудом сдерживают дремоту, он закруглил свою лекцию.

— Война, конечно, немцам уже столько бед принесла, что они не знают, как ее закончить. Видели, наверное, лозунги «Германия останется немецкой», «Добро пожаловать в ад» и прочее. Но это уже агония, которая, к сожалению, продолжается и обходится нам дорого.

— Что там за сплетни про новое сверхоружие? — спросил старший лейтенант Савелий Грач. — Про супербомбу болтают, которая целый городской квартал с землей сровнять может.

— Последний год немецкие конструкторы работали на износ. О ракетах «Фау-2» вы уже слышали. Обстановку они не изменят, да и заводы по их производству разрушены или захвачены. Реактивные «мессершмитты» нацистов тоже не спасут. Так что все будет закончено в считаные недели. Чудес на свете не бывает. Тем более таких авиабомб.

Ольхов вместе с Савелием Грачом вышли проводить майора. Остановились перекурить на дорожку. Ночь над Берлином не опускалась. Багровым было задымленное небо. Несмотря на ясную погоду лишь кое-где виднелись наиболее крупные звезды.

Стрельба немного утихла. То в одном, то в другом месте взмывали осветительные ракеты. Пулеметы посылали разноцветные трассирующие очереди. Где-то гремела орудийная канонада, слышались взрывы.

— Далеко от родных краев ушли. Даже Большая Медведица по-другому расположена, — сказал Василий Ольхов. — Три тысячи верст до Волги, а то и больше. Не верится, что это последняя точка в войне.

Пожали друг другу руки, попрощались.

— Встретимся у рейхстага.

— Если доживем, — мрачно заметил ординарец Антюфеев.

В ту же ночь двое бойцов осторожно пробирались к небольшому дому где они накануне видели нескольких гражданских, в том числе молодую женщину. Тот, который постарше, шел уверенно, молодой вздыхал. Заманчивое предложение товарища пугало его.

— Может, вернемся, Сашок? В приказе за изнасилование немок обещают под трибунал отдавать. Шлепнут за неделю до победы из-за какой-то бабы.

— Мы насиловать никого не собираемся. Поговорим, то, се… да и не с пустыми руками идем.

Дом, который приметил старший из солдат, затаился в темноте. На стук долго не открывали. Наконец кто-то пожилой спросил на ломаном русском:

— Здесь нет военных. Только старики и дети.

— Фрау… юнге фрау, — повторял солдат. — Плохого ничего не сделаем. Поговорить бы…

Немцы, видимо, поняли, чего хотят двое русских. Вышла женщина лет двадцати пяти. Чтобы не тянуть время, старший из бойцов встряхнул противогазную сумку:

— Консервы, хлеб, сахар. Понимаешь? Брот… цукер. Водки немного есть. Хорошая русская водка, крепкая.

Женщина что-то спросила. Ее не поняли. Тогда она засмеялась и подняла два пальца:

— Цвай зольдатен?

— Двое нас, двое, — закивал старший. — Делов на полчаса. А продукты можешь сразу забирать.

Подал голос и младший из бойцов, которому недавно исполнилось девятнадцать.

— Мы без нахальства… вежливо. Если против, то и настаивать не будем. Красная Армия женщин и детей не обижает.

Старший больно ткнул его локтем под ребра. Зашипел:

— Заткнись ты… настаивать он не будет. Я за тушенку кусок хрома отдал. Для брата подарок готовил.

Женщина, она была светловолосая, небольшого роста, приняла сумку и объяснила, чтобы ее несколько минут подождали. Оба бойца согласно закивали.

Потом все трое пошли в небольшой сарайчик. Младшего оставили караулить, а старший исчез с женщиной внутри. Молодой переминался и жалел, что поддался на уговоры. Он не боялся, что могут появиться вражеские разведчики или просто заблудившаяся группа немецких солдат.

Больше боялся патруля. Что их глупая затея вскроется и обоих отдадут под суд. Никакого желания близости с женщиной он уже не испытывал. Быстрее бы все кончалось, и бегом к своим.

Вскоре вернулся старший напарник и, довольный, зашептал молодому:

— Понимающая девка. Не ломалась, даже стонала от удовольствия. Лежит раздетая, тебя ждет. Шагай быстрее.

— Я не пойду. Боязно, чтой-то.

— Дурак ты, что ли? Я ее уговаривал, тушенку, сахар тащили. На, хлебни водки для храбрости.

Молодой выпил, закашлялся.

— Иди, не тяни время.

— Чего гонишь? Дай еще хлебнуть.

Потом молодой захотел покурить, но старший толкнул его к двери. Когда он вошел внутрь, его позвали из темноты. Слов он не понял, но смысл уловил.

— Иди ко мне, парень. Не бойся, я не кусаюсь.

Из дальнейшего молодой запомнил, что его ладонь буквально обожгло, когда он коснулся обнаженного женского живота. Все закончилось гораздо быстрее, чем он ожидал. Лихорадочно одеваясь и нашаривая куда-то пропавший карабин, парень еще раз поглядел на светловолосое лицо и неожиданно произнес:

— Данке шен.

Женщина что-то насмешливо ответила. Девятнадцатилетний боец, воевавший с зимы и уже отлежавший с ранением в санбате, торопливо выскочил наружу.

— Пошли отсюда скорее, — нервничал парень.

— Эко тебя по мозгам ударило! — засмеялся его спутник. — Не бойся. Здесь Европа. Заплатили, и никаких претензий.

Неподалеку отстучал короткую очередь дежурный пулеметчик. Оба бойца ускорили шаг, держа наготове оружие и настороженно всматриваясь в полутьму.

На рассвете пришли двое минометчиков: старший лейтенант и сержант-радист.

— Кондратьев Степан, командир батареи полковых минометов, — представился старший лейтенант. — Пошли, показывай цель.

Осмотрев остатки здания, превращенного в укрепленный бункер, минометчик не спеша наносил на карту огневые точки.

— Сколько мин отпущено? — спросил Ольхов.

— Шестьдесят три штуки.

— Маловато.

— Каждая мина ровно пуд весит. фри миномета будут вести огонь. Так что удар получится нормальный. Не такой и большой ваш бункер. А фугасные мины стены и перекрытия проламывают. Главное, сразу после того, как отстреляемся, поднимайте людей в атаку, пока фрицы не очухались.

— Людей я подниму, только будет ли от вашей стрельбы толк?

Старший лейтенант внимательно посмотрел на Ольхова. Вздохнул:

— Здесь бы, конечно, батарея «шестидюймовок» более эффективно сработала. Но гаубиц свободных пока нет, наступление не одни вы ведете. Разрушить большинство огневых точек мы не сумеем, но фрицев встряхнем. Сами увидите.

Минометчики отстрелялись шумно, подняв сильными взрывами 120-миллиметровых мин целую тучу дыма, кирпичных обломков, известковой пыли. В том месте, где Ольхов видел накануне противотанковую пушку, амбразуру завалило камнями. В двухтрех местах начался пожар, взорвался боезапас.

— Все! — оторвался от бинокля Кондратьев. — Мины израсходованы, поднимайте людей.

Три танка взвода Антипова выдвинулись вперед и открыли огонь прямой наводкой. Пехота, ныряя в укрытия и снова возникая на открытых местах, охватывала бункер с трех сторон.

Из клубившегося облака дыма навстречу наступающим летели трассы пулеметных и автоматных очередей. Но огонь велся неточный. Тонна металла и взрывчатки, обрушившаяся на укрепление в течение десяти минут, крепко встряхнула гарнизон бункера.

Из глубины подвалов к амбразурам бежали прятавшиеся от обстрела солдаты. В некоторых местах амбразуры были обрушены, их приходилось откапывать, разбирая каменные завалы.

Расчет 75-миллиметровой противотанковой пушки сумел расчистить амбразуру и ловил в прицел русскую «тридцатьчетверку». Командир орудия торопил подчиненных. Ему казалось, что длинный ствол танкового орудия направлен прямо в него.

Расчет пушки был неполный, двоих артиллеристов сильно контузило взрывом тяжелой мины. Один из них лежал на матраце, брошенном на пол, второй сидел у стены, запрокинув голову. В ушах стоял гул, а из носа вытекала тонкая струйка крови.

Ворочать вчетвером пушку, весившую полторы тонны, было тяжело. Контуженый артиллерист с трудом поднялся и, шатаясь, пошел помогать товарищам. Командир орудия действовал расторопно.

Сам сел к прицепу, скомандовав заряжающему:

— Давай кумулятивный снаряд. У этих танков лобовая броня восемь сантиметров. Надо ударить наверняка, чтобы отбить охоту соваться другим.

Неподалеку вела огонь соседняя пушка. Расчет ее во время обстрела не пострадал, и она вколачивала снаряд за снарядом. Подбила бронетранспортер, поддерживающий своими пулеметами наступление пехоты. «Скаут» задымил и рывками скрылся за углом дома.

Три танка лавировали, меняя позицию после каждого выстрела. Кумулятивный снаряд, дефицитная вещь, врезался в кирпичную будку, за которую успела спрятаться русская «тридцатьчетверка». Внутри будки загорелся какой-то хлам. Артиллеристы, торопясь, выпустили два фугасных снаряда, проломив дыру, сквозь которую виднелась бортовая часть русской «тридцатьчетверки».

— Заряжай подкалиберный, — кричал командир орудия. — Быстрее! Врежьте им в борт, пока русские не сменили позицию.

Пулеметная очередь влетела в амбразуру, пули звякали о щит. Одна пробила руку наводчику. Снаряд прошел рядом с танком.

— Еще снаряд, — зажимая рану, обернулся наводчик. — Надо добить эту чертову черепаху.

Позади послышалась автоматная стрельба. Значит, русские заходили с тыла. Несмотря на недостаток людей в расчете, фельдфебель послал одного из артиллеристов к выходу из подвала.

— Возьми автомат и побольше гранат. Следи, чтобы нам не ударили в спину.

Сам он успел выпустить еще один снаряд. Танк куда-то исчез, а в полуразрушенное здание ворвалась русская пехота. Бой развернулся на первом и остатках второго этажа.

Сергей Вишняк, возглавивший отделение и получивший накануне сержантское звание, умело выдавливал защитников бункера. В дверные проемы бросали гранаты, а следом прочесывали очередями комнаты и коридоры.

Иван Шугаев пробивался к орудийным амбразурам. Одна была разбита выстрелом «тридцатьчетверки», из второй вела беглый огонь противотанковая пушка.

Фельдфебель, командир расчета, словно почувствовал приближение русских. Высунулся из амбразуры и длинными очередями опустошил магазин автомата. Едва успел увернуться от пули, разбившей в мелкие крошки торчавший кирпич.

— Уходим, — крикнул он, перезаряжая автомат. — Сейчас сюда полетят гранаты.

Расчет бросился в глубину подвала. Раненый наводчик замешкался, хотел снять прицел. Граната ударилась о шит и взорвалась под колесами пушки. Осколки перебили ему ступню, артиллерист упал, выпустив из рук прицел. Он обязан был это сделать, согласно уставу, и сейчас со страхом смотрел на измочаленный осколками сапог.

Сквозь мелкие отверстия толчками выбивало кровь, мутилось сознание. Он заковылял прочь от орудия, но следующая граната, перелетев через низкий щит, взорвалась за спиной, свалив наводчика на каменные плиты подвала.

В спину и руки угодило не меньше десятка стальных осколков. Боль от каждой раны сливалась в одну, казалось, прожигала живот и грудь насквозь. Но самым страшным была вполне осознанная мысль, что раны смертельные, и скоро все кончится. Наводчик был опытным, немало повоевавшим артиллеристом.

В небольшом городке его ждали родители, жена с двумя маленькими сыновьями. До них всего сто с небольшим километров, которые уже не преодолеть.

В зимних боях он поджег метким выстрелом русский танк. Расстояние было небольшое, кумулятивный снаряд воспламенил машину сразу. Из люков выскакивали танкисты в горевших комбинезонах и катались по снегу, сбивая огонь.

Все это происходило неподалеку от артиллеристов, и они со смехом наблюдали это кувыркание заживо сгорающих людей, слышали их отчаянные крики.

— Может, добить? — предложил кто-то.

— Пусть горят, — сказал фельдфебель. — Чего их жалеть?

Наводчик обреченно вздохнул. Мимо пробежал солдат, посылая короткие очереди в преследовавших его русских.

— Помоги, — попросил артиллерист.

Тот на секунду оглянулся и молча продолжил бег. Наводчик остался один под сводами подвала.

На улице, у стены дома лежал на подстеленной плащпалатке девятнадцатилетний боец, который этой ночью впервые был с женщиной. У него пробило пулей грудь. Рану перевязали, но дышать было тяжело, а слюна на губах стала соленая от крови. Он тоже не хотел умирать.

Сжимал и разжимал кулаки, чтобы не потерять сознание. Подошли санитары и, взвалив тело на носилки, потащили к грузовику.

— Я не умру?

— Конечно, нет, — с привычным равнодушием отозвался санитар.

Фельдшер Ульян Злотников, более душевный, имевший сына, немногим старше бойца, уверенно заявил:

— Еще как выживешь! Через полчаса в санбате будешь, а там врачи свое дело знают.

— Знают, — тихо, одними губами повторил парень.

Не слишком разбираясь в медицине, он понимал — главное, не потерять сознание. Он насмотрелся в санбате, как тихо угасают потерявшие сознание тяжелораненые, ожидающие операцию.

Он продолжал сжимать и разжимать кулаки, раздирая кожу и удерживаясь на зыбкой грани яви и дремоты. Грузовик трясло на ухабах, и боль от толчков помогала не заснуть. До санбата осталось совсем немного.

Бункер окружили со всех сторон. Выбили немцев из половины помещений первого этажа и подвала. Однако капитан Ольхов видел, что напор его бойцов ослабевает.

Зажатый в тиски немецкий гарнизон понес потери от минометного огня и снарядов «тридцатьчетверок». Бойцы штурмовой группы, с маху ворвавшиеся в бункер, уничтожили более двух десятков его защитников, но и сами потеряли столько же убитыми и тяжело раненными.

Венгры, державшие оборону на левом фланге, были из числа тех, кто решил драться до конца. Слишком много крови висело на них, чтобы рассчитывать на пощаду. С правого фланга взвод, почти целиком состоявший из эсэсовцев-прибалтов, западных украинцев и власовцев, не только отбил атаку, но и пытался сам контратаковать.

Рослый казак в шапке-кубанке и камуфляжной немецкой форме, держа на весу пулемет, стрелял, стоя в дверном проеме второго этажа. Веер пуль сбил с ног одного бойца. Второй, с перебитыми ногами, упал и пытался уползти за простенок.

— Куда, москаль? — крикнул оуновец, посылая в него автоматную очередь.

Младший лейтенант выскочил вперед, стреляя из «ППШ». Его тоже срезала очередь из пулемета «МГ-42». Вишняк стоял за обвалившейся стеной, выжидая момент.

— Вперед, ребята! Кончай жидов! — орал казак с раскалившимся от стрельбы пулеметом.

Несколько человек бросились вперед. Возглавлял их светловолосый прибалт с автоматом «МП-43». Следом за ним бежали два его земляка и несколько западных украинцев. Прибалту было двадцать лет, он командовал отделением и ненавидел русских. Перед войной его отца, владельца небольшой фабрики, вывезли куда-то за Урал. С тех пор он ничего не знал о его судьбе.

Немцы, пришедшие в сорок первом, его семье завод не вернули, но мать и сестры получали неплохой паек, а сам он с шестнадцати лет служил в одной из охранных частей.

В сорок третьем году он отметил свое совершеннолетие участием в расстреле группы заложников и евреев.

Это оказалось не так просто, как ожидалось. Обреченные люди кричали, особенно женщины. Падая, заслоняли собой детей. Их приходилось добивать, с трудом шагая по сваленным во рву телам, где мертвые смешались с живыми.

Приходилось тратить много патронов. Он помнил, как ныло плечо от сильной отдачи карабина.

— Сейчас я отделю живых от мертвых, — со смехом пообещал эсэсовец постарше. — А вы не зевайте, добивайте их.

Эсэсовец плеснул на тела бензин из канистры и бросил зажженную спичку. В разных местах рва вскакивали раненые люди (среди них было много детей), пытались уползти подальше от огня. Их со смехом добивали, целясь в голову. Было весело.

Теперь стало не до смеха. Прибалт выпустил магазин, перезарядил автомат. Вдруг замолк пулемет. Русский казак несколько секунд стоял, раскачиваясь. На лбу, над правым глазом отчетливо виднелась небольшая кровоточащая дырка, входной след от снайперской пули.

С грохотом полетел вниз тяжелый пулемет, следом за ним — тело власовца. Русские огнем своих многочисленных автоматов снова загнали эсэсовский взвод в укрытие. Оба земляка-прибалта остались лежать на лестничной клетке среди выломанных взрывами перил и кусков штукатурки.

— Отсюда надо смываться, — сказал один из бандеровцев. — Притащат огнеметы, сожгут живьем.

— Попробуй, — холодно сказал прибалт. — Когда побежишь, я всажу тебе очередь пониже поясницы. Посмотрю, как будешь уползать с перебитой задницей.

Он не любил бандеровцев за излишнюю для солдат жестокость и жадность, с которой они подбирали ценные трофеи. Многие носили с собой небольшие щипцы и выдергивали у мертвых зубы. В боях они не слишком рвались вперед.

— Эй вы, сдавайтесь! — крикнул Сергей Вишняк. — Бесполезно сопротивляться.

В ответ послышалась ругань, ударили автоматные очереди. А прибалт спокойно спросил:

— Сдадимся, а что дальше?

— Пойдете в лагерь. Все лучше, чем подохнуть за вашего сраного фюрера.

— Ни в какой лагерь ты нас не заманишь. Там такая же смерть, только перед этим СМЕРШ печенки отобьет.

Неожиданно подал голос лейтенант Яков Малкин.

— Не верьте фашистской пропаганде! С каждым будет разбираться суд. По справедливости. Если кто не принимал участия…

Ему не дали договорить. Засвистели, посыпались матюки.

— Гля, жидовня голос подала!

— Комиссар небось.

— Слышь, комиссар, выгляни. Посмотрим, сумею я тебе пулю в глаз закатить?

Снова поднялась стрельба. Один из оуновцев выставил ствол пулемета и дал длинную очередь.

В ответ немедленно заработал крупнокалиберный «браунинг» бронетранспортера. Пули пробивали полуобвалившиеся стены, поднимая бурую кирпичную пыль.

Прибалт, стрелявший из «МП-40» и успевший опустошить полдесятка магазинов, дернулся и захрипел. Пуля калибра 12,7 миллиметра пробила легкое. Его пытались перевязать, но кровь из выходной раны размером с пятак было невозможно остановить.

— Оставьте его… бесполезно, — сказал приятель. — Он уже отвоевался.

В одной из подвальных нор нервно курил власовец и, отхлебывая из бутылки вино, рассуждал:

— Расстрелять, может, и не расстреляют. Дадут лет двадцать пять лагерей, а у меня жена молодая, две дочки. Что, жена столько лет ждать будет?

Второй власовец набивал патронную ленту и молча пыхтел. Когда его товарищ снова начал разговор о жене, детях, не выдержал:

— Хватит, Никита! Почисть лучше пулемет. Он для тебя сейчас и жена и семья. Чего душу зря травить? Прикончат они нас на месте и, как зовут, не спросят. Надо драться. Может, и правда Гитлер какое-то чудо-оружие приготовил.

Пулеметчик был недалек от истины, когда говорил о судьбе власовцев. На них вдвойне перекинулась ненависть красноармейцев за все то, что натворили в России немцы. В плен их стали брать лишь когда, попадая в кольцо, сдавались целые батальоны и полки.

Геббельс с его умелой пропагандой, не слишком отступая от истины, обрисовал безрадостное будущее тех власовцев, которые рискнут сдаться в плен.

Большинство из них дрались ожесточенно. И эта ожесточенность шла не от высокой силы духа, а от страха.

В этой долгой войне немцы и те, кто шел с ними в одной упряжке, переплюнули в жестокости даже азиатских завоевателей вроде Тамерлана или Чингисхана. Те убивали тысячами, а у Гитлера счет шел на миллионы.

Справа от штурмовой группы Ольхова вел бой передовой батальон соседней дивизии. С помощью танков они пробивали оборону, но такое же ожесточенное сопротивление замедляло их продвижение вперед.

Там стоял сплошной грохот взрывов, горели две «тридцатьчетверки». Третью, поврежденную, тащили на буксире в тыл. И все же понемногу батальон продвигался. Значит, и группа Ольхова не могла позволить себе отставать. Из бункера могли в любой момент открыть огонь в спину соседям.

По опыту боев в Сталинграде, чтобы добить чертов бункер, капитан сформировал несколько отделений, по восемь-десять человек в каждом. Намечали участки, где продолжалось особенно упорное сопротивление, и направляли людей туда.

Три танка старшего лейтенанта Антипова сейчас не могли оказать действенной помощи. Бой шел лицом к лицу, солдат вермахта отделяли от красноармейцев считаные метры.

Петр Шевченко со своими саперами взорвали кусок стены, за которой скрывались два минометных расчета. Обломки кирпича завалили один из минометов, немцы успели отскочить.

Началась рукопашная схватка. Немецкий лейтенант в каске с автоматом в руках застрелил в упор двоих саперов. Закончились патроны. Он отступил, нашаривая за голенищем сапога запасной магазин. Сержант прошил его очередью в упор.

Один из саперов, догнав минометчика, обрушил на него приклад карабина. Удар пришелся сбоку, под каску. Треснул и отлетел приклад. Сапер, навалившись на врага, душил его. Двое минометчиков убегали по лестнице в подвал.

Оглушенные взрывом, в спешке, они не догадались или не успели снять со спины карабины. Желание было одно — уйти, спрятаться подальше от наступающих русских.

Третий минометчик (он единственный остался в живых) кинулся на сапера, выставив перед собой штык-нож Сапер, бросив полузадушенного немца, успел отскочить. Штык лишь порвал бушлат и оставил порез на руке.

Они стояли в трех шагах, не сводя настороженного взгляда друг от друга и тяжело, запаленно дышали.

— Сдохни! — выкрикнул немец, снова бросаясь вперед со своим штыком.

Подоспевший взводный Шевченко дал очередь в спину минометчика и показал своему саперу на автомат, лежавший возле одного из тел.

— Бери. Бой еще не кончился.

В соседней подвальной комнате продолжала вести огонь противотанковая пушка. Артиллеристы, как заведенный механизм, кидали снаряд за снарядом в казенник 75-миллиметровки. Весь пол был завален гильзами, их отпихивали ногами в угол и по очереди подбегали к распахнутой двери вдохнуть свежего воздуха.

— Бросайте гранаты! — Шевченко кивнул на освещенную вспышками амбразуру.

Сразу несколько «лимонок» и «РГ-42» полетели вниз. Достали они кого-нибудь или нет, непонятно. Подоспел сапер с двумя противотанковыми гранатами:

— Отойдите. Сейчас я их прикончу.

Но швырять гранаты в небольшую дыру было опасно. Снятые с предохранителя, они взрывались при малейшем толчке. Сапер свое дело знал. Осторожно протолкнул одну гранату, затем вторую. Внизу, сотрясая пол, раздались два взрыва подряд. Что-то горело, комната наполнилась дымом.

Шевченко и его люди готовились штурмовать следующий отсек.

Бункер удалось очистить лишь спустя час. Василий Ольхов обошел развалины и подвалы дома, превращенного в небольшую крепость. Повсюду лежали тела убитых. В подвалах, откуда медленно выветривалась гарь взрывчатки, капитан насчитал четыре 75-миллиметровки, еще две находились в комнатах первого этажа.

Оружия и боеприпасов для защиты Берлина было приготовлено в избытке. Разбитые и искореженные взрывами пулеметы различных систем, ящики патронов и гранат. «Фаустпатроны» лежали охапками, как поленья. Большинство из них немцы использовать не успели.

В плен никого не взяли. В одном месте лежал венгр с перебитыми ногами. Он потерял много крови и, судя по его виду, доживал последние минуты. О чем-то спрашивать его было бесполезно. Увидев русского капитана, он скривил губы в горькой усмешке и произнес несколько слов.

Их смысл можно было угадать. Не думайте, что вы победили. Я умираю, но из вас тоже мало кто доживет до победы.

— Стреляйте, чего ждете, — говорил его взгляд.

— Сам подохнешь, — плюнул ему на штанину ординарец Антюфеев.

Он видел россыпь стреляных гильз, пустые магазины к пулемету «зброевка» и автомату «МП-40». Этот дрался до конца. Наверное, венгр считал себя героем и был готов принять смерть от рук своих врагов.

Но русские героем его не считали, а сержант в пилотке со звездочкой даже плюнул в него. Может, и правильно. Венгерские части вместе с немцами вторглись в Россию, чтобы урвать свой кусок. Слава о них осталась дурная: грабили, убивали, насиловали. Все венгерские дивизии были разгромлены уже к 1943 году, а на бескрайних полях России остались в земле 140 тысяч его земляков.

Ольхов посмотрел на венгра, затем на Антюфеева. Тот стушевался и отступил на шаг назад. Парторг Малкин несмело предложил:

— Может, перевязать его…

Ольхов будто ждал этих слов:

— Ты наших сначала перевяжи и в тыл отправь. Не посчитал, сколько мы людей потеряли, пока этот бункер отбили?

— Зато на полкилометра вперед продвинулись и для дивизии коридор пробили, — гордо заявил Малкин.

Капитан Ольхов на это ничего не ответил. Он слишком устал за последнее время.

Прошел еще один бесконечный день. Похоронили убитых, отправили в тыл раненых. Количество активных штыков в штурмовой группе не превышало ста человек. Плюс три танковых экипажа. Антипов доложил, что башня одной из машин едва проворачивается.

— Ремонтники нужны. Двоих танкистов в санчасть отправил, контужены сильно. Снарядов почти не осталось.

— Ясно, — перебил его Ольхов. — Не вали все в кучу. Насчет ремонтников и снарядов я свяжусь с тыловиками. Без двух танкистов сумеешь пока обойтись?

— Я и без трех обойдусь. Понадобится, вдвоем с механиком воевать станем. Он машину поведет, а я за прицел сяду и по рации об успехах докладывать буду.

Савелий Грач посмотрел на раздраженного старшего лейтенанта. Хотел съязвить, но промолчал. Видел, как одна из «тридцатьчетверок» получила снаряд в лобовую часть башни. Ударило крепко. Взрывом это не назовешь, в бронебойной болванке взрывчатки нет. Но звук был оглушительный. Словно на рельс обрушили огромную кувалду. Когда Савелий обернулся на этот грохот, сноп крупных искр уже разлетелся. Но поразило его, как светилась то ли раскаленная броня, то ли ошметки снаряда.

Антипову, можно сказать, сегодня везло. Ни одной машины не потерял. Правда, в этом больше заслуга Ольхова. Приказал не приближаться к бункеру, вести огонь на расстоянии и постоянно маневрировать.

Командиру танкового взвода с его самолюбием такое вмешательство не нравилось. Позже понял, что капитан был прав. Когда сам едва не угодил под выстрел реактивного противотанкового ружья «панцерштрек».

По сравнению с «фаустпатроном» оно считалось устаревшим оружием. Давало сильную вспышку которая иногда обжигала расчет из двух человек. Кроме того, ружье было сложным в эксплуатации, требовало специальной подготовки. Зато реактивная мина могла поджечь танк на расстоянии двухсот метров.

По танку Бориса Антипова и шарахнули такой миной весом три килограмма. Промахнулись. Мина врезалась в поваленный тополь в пяти шагах от машины, тот вспыхнул, как спичка.

Антипов не разглядел, откуда стреляют, хотя вспышка была яркая. Наводчик тоже растерялся. Механик-водитель среагировал быстрее всех и задним ходом ушел с линии огня. Уйти-то ушел, но танк мог получить и вторую мину.

Немецкие стрелки сидели на третьем этаже, и танк был у них как на ладони. Командира выручил шустрый лейтенант Усков. Он заметил вспышку и указал цель наводчику. Никита Лукьянов свое дело знал и двумя фугасными снарядами снес укрытие.

В разные стороны полетели куски битого кирпича, что-то из обломков мебели и тело одного из гранатометчиков. Второго, наверное, завалило кирпичами.

Меткую стрельбу экипажа оценили, и Ольхов, хлопая лейтенанта по спине, сказал:

— Вот так и воюй!

Он его не только за гранатометчиков хвалил. Усков разбил прямым попаданием противотанковую пушку за день до этого уничтожил пушечный дот.

Эта похвала тоже раздражала Бориса Антипова. Что, его экипаж хуже стрелял?

На этот раз ночевали без удобств. Бойцы устроились в разбитых комнатах первого этажа, кое-кто забрался в подвал. Накрапывал мелкий дождик, заметно похолодало. Правда, отдыхать рядом с мертвыми немцами (венграми, власовцами) было не слишком приятно.

Трупы оттащили в сторону, заодно еще раз обшарив карманы в поисках трофеев. Часы забрали раньше, пистолеты и ножи тоже. Некоторые из бойцов, готовясь к возвращению домой, запаслись часами, кусками кожи, кое-каким тряпьем. Знали, что в родных деревнях шаром покати. Всё на нужды фронта! Штаны купить — проблема. Ниток, мыла нет. Как не запастись?

Для Ольхова ординарец Антюфеев нашел более-менее уцелевшую комнату. Старшина Калинчук намекнул насчет коллективного ужина. Собрать офицеров, помянуть погибших. Капитан отрицательно покачал головой:

— Не будем затеваться. Не та ситуация. У Антипова три человека из экипажей выбыли. Один танк срочно ремонтировать надо, башня кое-как вращается. Савелий Грач через час пойдет с разведчиками глянуть, что впереди.

Старшина рассчитывал на хорошую выпивку. В подвалах бункера обнаружили запас консервов, копченой грудинки, вино, ром. Он уже хватил стакан и был настроен продолжить. Ольхов пристально посмотрел на него.

— Ты, Тимофей Макарыч, иди-ка, перенеси все бутылки ко мне.

— Что мог, перенес. Часть бойцы расхватали. Но там не так и много было. Не перепьются.

— Тогда отправляйся на пару часов спать, и до утра вместе с Малкиным будешь проверять посты.

— Есть! — преувеличенно бодро козырнул Калинчук.

Савелий Грач собирался в ночную вылазку. С собой взял двоих разведчиков из своего взвода и двоих саперов.

— Осторожнее там, — напутствовал его капитан. — Не ввязывайтесь ни в какие потасовки. Если сможешь, приведи «языка». Но специально охоту не устраивай.

— Понятно, — кивнул долговязый старший лейтенант.

Глава 7. Ночная разведка

Двадцать четвертого апреля, на восьмой день Берлинской наступательной операции, город, в котором шли упорные бои, был полностью окружен советскими войсками.

Слишком тяжелой для Советского Союза была эта война. Сталин и его полководцы были твердо намерены захватить Берлин и поставить точку в войне, не обращаясь за помощью к союзникам. Высок был моральный и боевой настрой бойцов и командиров.

Никто не хотел умирать в эти последние дни перед победой, но войска рвались вперед. Их решительность была куда сильнее отчаянной борьбы зажатого в клещи вермахта.

Противник пытался наносить контрудары. На Берлин была брошена 12-я армия генерала Венка, предназначенная для действий против американских войск. К 26 апреля эта армия была разгромлена. Других крупных сил, чтобы кардинально изменить обстановку, вермахт просто не имел.

Обещания нацистского руководства устроить русским в Берлине «второй Сталинград» остались пустыми словами. Шло планомерное уничтожение берлинской группировки противника.

По свидетельству очевидцев, в главной ставке Гитлера, размещенной в подземной рейхсканцелярии, с 20–22 апреля было уже практически утеряно руководство войсками.

Гитлер, несмотря на уговоры близких ему людей, твердо решил остаться до конца в Берлине. Однако его присутствие приносило мало пользы. Он не вникал в реальную обстановку, впадая в приступы истерики.

Рейхсканцлер то обвинял своих генералов, то, охваченный эйфорией, обещал в считаные дни переломить ход войны и разгромить советские войска.

Об обстановке тех последних апрельских дней написано много, снят вполне правдивый немецкий кинофильм «Бункер». Но я не хочу долго останавливаться на событиях, происходивших в рейхсканцелярии, а вернусь на улицы Берлина.

Работая над этой и другими книгами, мне довелось встретиться с несколькими участниками боев за Берлин. Я продолжаю свой рассказ о них. Можно только представить, как тяжело было идти под пули, зная, что до конца войны остаются считаные дни.

Старший лейтенант Савелий Антонович Грач двигался бесшумным осторожным шагом, выработанным во время службы в разведке. Легкая телогрейка была туго подпоясана, в руках он держал взведенный автомат «Судаева» («ППС»), компактный и удобный в ближнем бою.

Потертый пистолет «ТТ», с которым он воевал два года, был засунут за отвороты телогрейки. Ничего лишнего: ни планшета, ни фляжки, лишь две гранаты за поясом, нож и запасные магазины к автомату.

В пяти шагах впереди шагал сержант Шугаев. Группа из пяти человек миновала небольшую площадь, посреди которой застыл сгоревший танк, и вступила в улицу, держась правой стороны.

В те дни в Берлине не было тихих ночей, хотя основные наступательные бои шли в дневное время. Да и ночи к концу апреля были совсем короткими. Измотанные за день люди в большинстве погружались в глубокий беспокойный сон. Но посты и дежурные пулеметчики с обеих сторон бодрствовали. Небольшая цепочка разведчиков могла в любую минуту стать мишенью для немецкого пулемета.

Угловой четырехэтажный дом был почти полностью разрушен. Над брусчаткой тротуара нависал кусок стены высотой метров десять. Вряд ли здесь могли занимать оборону немцы. Зато впереди сохранялись более-менее уцелевшие здания.

Метрах в трехстах отстучал короткую очередь немецкий пулемет. Ему ответил другой, немного подальше. Лейтенант отчетливо разглядел вспышку. Определил по звуку, что дальний пулемет — это «МГ-34», сравнительно устаревший, но широко используемый в немецких частях.

С нашей стороны немедленно дали понять, что улица контролируется. Выстрел трехдюймовой пушки «ЗИС-3» был звонким, а фугасный снаряд взорвался, выплеснув короткое пламя. На мостовую посыпались обломки, звякнула какая-то железяка.

Ненужная разведчикам перестрелка усиливалась. С немецкой стороны били минометы. Взрывы раздавались позади, но вскоре немцы изменили прицел, и сразу несколько мин взорвались на улице. Осколки свистели, бряцали о камни.

Группа нырнула в развалины, чтобы не попасть под случайный взрыв. С нашей стороны тоже вели огонь минометы, только более мощные, 120-миллиметровые.

— Здесь люди, — позвал Ольхова Иван Шугаев, высветивший фонариком вход в подвал.

В довольно просторном подвале, превращенном в жилую комнату, лежали и сидели человек двенадцать немцев. В основном женщины и дети. Савелий Грач осветил фонариком закутки, продолжая держать автомат наготове.

— Здесь нет военных, — сказала одна из женщин. — Оружия тоже нет.

По-русски она говорила неплохо, хотя и с сильным акцентом.

— Свет с улицы не виден? — спросил лейтенант.

— Нет. Под потолком единственное окно, и оно плотно зашторено.

Оказалось, что жители разрушенного дома живут здесь дней пять. В подвале хоть и не очень холодно, но сыро. Дети простужены, кашляют. Вскипятить чаю или сухого молока сложно. Керосин кончился, а разжечь огонь в маленькой печке опасно. Едва появляется дым, сразу начинают стрелять.

В подвале пахло плесенью, чем-то прогорклым, но эти запахи перебивал хорошо знакомый всем солдатам гнилостный дух разлагающейся плоти.

Женщина рассказала, что, когда в дом угодила бомба, не меньше пятидесяти человек остались под развалинами. Часть трупов удалось извлечь и похоронить, а затем в городе начались бои, и дальнейшие поиски прекратили. Слишком опасно вылезать наверх.

— Вы хорошо говорите по-русски, — сказал Савелий Грач. — Жили в России?

— Нет. Когда началась война, на некоторых предприятиях открыли курсы русского языка. Я оказалась способной ученицей.

— Ну как же управлять оккупированной страной, не зная ее языка! — иронично заметил старший лейтенант.

Женщине было лет тридцать. В аккуратных брюках, свитере, она была довольно миловидна.

— Мне нечего вам ответить, господин офицер, — пожала она плечами. — Наше правительство столько всего натворило, а расплачиваться приходится нам. У нас есть немного кофе. Можем вас угостить.

— Спасибо, не надо.

Хотя в подвале было довольно темно, при свете двух свечей Савелий хорошо различал стройную фигуру женщины и аккуратно зачесанные назад волосы.

Минуты на три повисла тишина. Разведчики прислушивались к тому, что происходит на улице. Обитатели убежища молчали. Обстрел понемногу стихал, лишь обменивались короткими очередями наши и немецкие пулеметы. К женщине подошла девочка лет десяти, видимо, ее дочь, и прижалась к матери.

— Не бойся, русские солдаты не такие страшные, как их рисуют на плакатах.

Вряд ли девочка понимала русский язык. Сказано было для русского офицера.

— Вам нечего бояться. С женщинами и детьми мы не воюем.

Отчего-то запершило в горле. Может, оттого, что Савелий отвык на войне от общения с женщинами.

Какие-то короткие встречи и мимолетные связи были, но это случалось не часто и длилось недолго.

— Поблизости есть немецкие солдаты?

— В нашем доме точно нет.

— Это я уже слышал. А в соседнем?

Женщине не хотелось отвечать. Возможно, она боялась. В разговор вмешался один из пожилых мужчин. Он говорил на русском гораздо хуже, но понять его было можно. В соседнем доме расположен пост. Отделение из нескольких человек. В других домах солдат больше, они будут воевать, хотя многие не хотят продолжать эту войну. Дезертиров расстреливают и вешают без суда. Кроме того, в городе много эсэсовцев, а кто они такие, господин лейтенант наверняка знает.

— Знаю, — кивнул Савелий и попросил у женщины: — Дайте попить воды, пожалуйста.

Женщина зачерпнула небольшим ковшиком воды из закрытого бидона и, перелив ее в чайную чашку, протянула офицеру:

— Битте шен…

В глазах ее играли вызывающе веселые огоньки.

— Данке.

Пить Савелий не хотел, но большими глотками опустошил чашку. Сергей Вишняк за его спиной смотрел на обитателей подвала с нескрываемой неприязнью. Сержант потерял брата и отца и ненавидел немцев.

— Вам тоже налить воды?

На вопрос женщины Вишняк отрицательно покачал головой и сказал, оглядев подвал:

— Вам еще долго придется жить в этих развалинах. Жаль, что вы не видели того, что натворили фашисты в моей стране. Они сжигали целые села вместе с мирными жителями.

— Мы не фашисты, — отрицательно замотали головой оба мужчины.

Если женщина следила за собой, то пожилые мужчины надели на себя свитера, теплые куртки, по нескольку брюк. На голове одного из них болтался шерстяной колпак. Окинув их презрительным взглядом, Вишняк заметил:

— Зимой бы вас здесь поморозить. Про Ленинград не слыхали? Там в блокаду десятки тысяч женщин и детей умерли.

— Нам тоже пришлось не сладко, господин офицер, — начала было женщина.

Вишняк ее перебил:

— Я не офицер.

— Извините, но у вас такое мужественное лицо. У меня погиб муж и пропал без вести брат. И что будет с нами, один Бог знает. По радио передавали, что русские не щадят никого. Кто имел возможность, покинули город.

— Ничего с вами не случится, — смягчая тон, заверил их Сергей Вишняк.

— Я верю в это. Русские солдаты милосердны.

— Ладно, пошли, — сказал Савелий.

Один из разведчиков толкнул Вишняка локтем.

— Понравился ты бабе. Лицо мужественное, то да се…

— А чего? Немка справная, без мужа.

— Если время будет, разыщешь?

— Если… на войне лучше не загадывать.

Группа снова поднялась наверх, где дежурил Иван Шугаев.

— В соседнем доме фрицы, — сообщил он. — Голоса слышал, и сигарета светилась.

— Много голосов?

— Нет. Там тоже все развалено. Может, отделение с пулеметом торчит. А вон те дома наверняка солдатней заполнены. Он кивнул на такие же четырехэтажные дома с темными провалами окон.

— Пощупаем, что там за пост, — задумчиво сказал Савелий. — Надо хоть одного «языка» взять. А то завтра вслепую попрем.

За эти недолгие часы Василий Ольхов сходил в штаб дивизии. Получил пополнение, семьдесят человек, и доложил результаты дневного боя заместителю комдива, молодому подполковнику.

— Завтра снова пойдете впереди, — налив граммов сто трофейного коньяка, объяснял он. Когда выпили, подполковник продолжил: — Самим вам не справиться. Будете действовать совместно с пехотной ротой. Им придана батарея орудий «ЗИС-3», минометы. Если надо, поддержат гаубицы.

— Танков всего три останется?

— По соседству сильные укрепления. Там коробочки больше понадобятся. В том числе «ИС-2». Мощные машины. Приходилось взаимодействовать?

— Нет, не успел.

Тяжелые танки «ИС-2» с толстой броней и пушка — ми калибра 122 миллиметра появились на фронтах в сорок четвертом году. Они поступали на вооружение отдельных гвардейских танковых полков и применялись на самых ответственных участках. Количество их было относительно невелико, и Ольхов видел эти машины лишь со стороны.

— Как сегодняшний бой? — спросил подполковник.

— Считай, вчерашний, — посмотрел на часы Василий. — Второй час ночи уже. Тяжко пришлось. Не сказать, что какая-то отборная часть противостояла. Смесь! Даже власовцы, оуновцы, прибалты. А дрались бок о бок с немцами до конца. В плен никто не сдавался.

— Знают, что пощады им не будет. Поэтому немцы им даже в Берлине воевать доверили. Общее впечатление какое? Выдыхаются фрицы?

Ольхов пожал плечами:

— Они с Курской дуги выдыхаются, если политработникам верить. Но дерутся отчаянно.

— Ты нашему начальнику политотдела, смотри, такое не ляпни, — засмеялся подполковник. — Хорошо, что танки сберег. Бронетехника несет большие потери от «фаустпатронов».

— Пока можно было, берег. Завтра, то есть сегодня, на прямую улицу выйдем. Там из каждого окна жди выстрела.

— Пускай вперед пехоту.

— Что я и делал. Но с такими потерями далеко не уедем. Гаубицы обязательно понадобятся. Хотя бы 122 — миллиметровые.

— Хотя бы… эх, Василий Николаевич! В общем, темп увеличивай. Медленно продвигаемся. Верховному в Москву, считай, каждый час обстановку докладывают.

— Понимаю.

— Жуков, тот вообще никаких причин для срыва графика наступления не признает. Жаль, не видел, как он генералов отчитывал. Едва не расстрелом грозил. Некоторые старшие офицеры под суд пошли, уж не знаю, что там с ними решили.

Подполковник понял, что сам ляпнул лишнее.

— Ты, капитан, про этот разговор забудь. Жуков, генералы… у нас своя задача. Возвращайся к себе. Воюет твоя группа нормально. О званиях, орденах сейчас речи и быть не может. Но «майора» я тебе обещаю.

— А ребят подбодрить чем-нибудь можно? — воспользовался моментом Ольхов.

— Подготовь список человек на десять. Наградные листы в штабе заполнят.

Ольхов достал из планшета лист бумаги и карандаш.

— Ты что, прямо сейчас список составлять собрался?

— Дело на пять минут. Вдруг передумаете или меня… ранят.

— Пиши, — махнул рукой подполковник. — Только высоко не замахивайся. Медалей штук семь, три ордена Красной Звезды.

— Понял.

Долго не раздумывая, Ольхов начал список с фамилии танкиста Ускова. Младший лейтенант Шевченко шел вторым. Третьим капитан записал сержанта Ивана Шугаева. Не забыть бы Михаила Маневича…

Разведчик Иван Шугаев в эти минуты осторожно приближался к соседнему дому тоже разрушенному, где, по словам жителей, находились солдаты. Вишняк шел в двух шагах позади, готовый в любую минуту прийти на выручку.

Торцевая стена, к которой они приближались, была глухая, без окон, так называемая пожарная. Оба нырнули под ее защиту. Следом короткой перебежкой к ним присоединился Савелий Грач и двое других разведчиков.

Старший лейтенант сделал знак остановиться. Несколько минут все пятеро вслушивались. Где-то рядом должен был находиться пост. А вот снаружи или внутри дома, оставалось только гадать и выждать, когда он себя обнаружит каким-то шорохом.

Часовой, обер-ефрейтор, в камуфляжной куртке, с автоматом «МП-43» стоял в арке. За улицей наблюдал со второго этажа дежурный пулеметчик, а задачей часового было следить за изрытым воронками небольшим пустырем.

Обер-ефрейтор, родом из Эльзаса, около двух лет проходил службу в укрепрайоне в Нормандии. Это была спокойная служба. Можно сказать, ему везло. Затем начались сильные бомбежки. Шестого июня союзники высадились на побережье, и обер-ефрейтору (тогда он был рядовым солдатом) впервые пришлось участвовать в бою. За день была уничтожена половина его роты.

И вот военная судьба привела в Берлин. В Эльзасе жили преимущественно французы. Многие из его земляков погибли, некоторые дезертировали. Но обер-ефрейтор считал своим долгом бороться с большевиками до конца, хотя последние дни пребывал в смятении.

Вера в могущество Германии таяла. Фюрер, в которого он верил, по слухам, уже не мог изменить обстановку. Русские вошли в самое сердце страны, Берлин. Чудес на свете не бывает, скоро все кончится.

От взвода осталось всего двенадцать человек. Командовал ими фельдфебель, жесткий и бывалый вояка. С ним солдаты чувствовали себя увереннее, но с каждым днем нарастала тревога за свое будущее.

Зачем их оставили в этих развалинах с двумя пулеметами и «фаустпатронами», приказав открывать огонь лишь когда русские приблизятся вплотную? Возможно, взвод (или отделение) сумеет поджечь вражеский танк и уложить пулеметным огнем с десяток русских.

Затем этот горящий танк станет памятником для них. Русские расстреляют развалины прямой наводкой, и вряд ли кто из двенадцати сумеет спастись. Но выхода нет. Придется принять неравный бой и дать возможность основным силам, обороняющим эту улицу, приготовиться к отпору. Ефрейтор услышал шаги и невольно сдвинул предохранитель автомата. Хотя по характерному цоканью сапог угадал фельдфебеля, который возвращался из штаба батальона, куда был вызван час назад.

— Все спокойно? — спросил фельдфебель.

— Так точно.

— А спокойно быть не должно. Русские обязательно проведут разведку. Я это чую. Наступать вслепую они не станут.

— Я тоже так думаю. Но разведка может двинуться и по той стороне улицы.

— Возможно, — согласился фельдфебель, — но мы отвечаем за эту сторону. Если разведка проскользнет мимо нас, кто-то может угодить под суд. А суды сейчас быстрые, бумаги писать некогда.

— Какие новости в штабе?

Взводный фельдфебель не любил что-то обсуждать со своими подчиненными. Но обер-ефрейтор был исключением. Он считался заместителем взводного, и фельдфебель позволял себе иногда выпивать с эльзасцем и делился новостями.

— Русские пустили с северо-востока через Музейный остров новые тяжелые танки «Иосиф Сталин». Хотели прорваться напрямую к рейхстагу. Там весь день шел бой. Они потеряли десятка три танков, в том числе несколько новых. У «Иосифа» броня двенадцать сантиметров, однако «фаустпатроны» прожигают ее насквозь.

— Насчет подмоги ничего не слышно?

— На это не стоит надеяться, Пауль, — устало отозвался фельдфебель, доставая пачку сигарет. — Давай лучше закурим.

На самом деле у обер-ефрейтора было французское имя Поль, но фельдфебель переделал его на немецкий манер — Пауль.

— Ходят упорные слухи, что между Россией и Западом возникают серьезные противоречия по поводу послевоенной Европы. Конфликт наверняка случится, нам требуется удержать свои позиции до этого момента.

Фельдфебель вдруг замолчал. Чутьем опытного солдата он уловил что-то подозрительное. Осторожно затоптал сигарету и, снимая с плеча старый надежный автомат «МП-40», служивший ему последние два года, быстро шепнул:

— Пауль, приготовь гранату.

Не задавая лишних вопросов обер-ефрейтор отвинтил колпачок ручной гранаты «М-24», а фельдфебель вскинул автомат.

— За стеной кто-то есть. Наши наверху, что, заснули?

Савелий Грач тоже почувствовал опасность, уловил щелчок предохранителя, приглушенные голоса.

Фельдфебель знал, что главной задачей его взвода была не оборона развалин дома, а ночное охранение. Не пропустить вражескую разведку или штурмовую группу. Кажется, они проморгали русских. Что-то надо было немедленно решать.

— Пауль, обойди дом и осторожно выгляни. Если увидишь русских, бросай гранату.

Обер-ефрейтор кивнул и вышел из арки. В голове мелькнула мысль, что за те четыре с половиной секунды, пока сработает запал, его успеют изрешетить. Надежнее действовать автоматом с его усиленными патронами и магазином на тридцать пять зарядов. Он сунул гранату за пояс и стал снимать с плеча автомат.

В эти же секунды из-за угла сделал шаг сержант Иван Шугаев. Возможно, у эльзасца Поля был шанс спасти свою жизнь, если бы он поднял руки. Но сыграло свою роль чувство долга.

Ефрейтор надеялся опередить русского, но он не имел достаточного боевого опыта и не обладал нужной реакцией. Патрон был в стволе, предохранитель снят, однако ствол вражеского автомата смотрел на него. Вспышка показалась эльзасцу ослепительной, а треск короткой очереди оглушительным грохотом.

Четыре пули скорострельного «ППШ» вошли в грудь, смертельно ранили обер-ефрейтора. В отчаянной попытке спасти свою жизнь он сумел повернуться и нырнуть в арку. Автомат вывалился из рук, а следом упал его хозяин.

Фельдфебель не был трусом, но понял, что оставаться здесь ему нельзя. Либо также прошьют автоматной очередью из-за угла или поймает русскую «лимонку», которая рвет тело своими крупными осколками и мелким чугунным крошевом.

Он дал очередь и выбежал из арки. Добраться до подъезда он бы не успел, оставалось отступать к соседнему дому. Сверху ударили два пулемета, но стреляли они в темноту. Пулеметчики не видели цели и ничем не могли помочь фельдфебелю. Хлопали винтовочные выстрелы, из окон вылетали гранаты. Савелий понял, что гарнизон его малочисленному отделению не взять. Немецкий часовой ценой своей жизни предупредил остальных.

— Наверх не лезть! — крикнул Грач. — Бейте по вспышкам.

Требовался «язык», и командир разведки уже наметил цель — отступавшего фельдфебеля, стрелявшего на ходу. Старший лейтенант дал одну и вторую очередь. Пуля пробила ногу. Немец упал, снова поднялся и торопливо заковылял дальше. Автомат он уронил и достал из кобуры «вальтер».

— Убью, сволочь! — закричал Савелий и дал очередь под ноги раненому фельдфебелю.

Со стороны эта погоня на пустынной ночной улице выглядела странно. Долговязый русский офицер бежал, матерясь и посылая короткие очереди под ноги немцу.

Фельдфебель понял, достаточно сделать один выстрел из пистолета и русский его прикончит. Если догоняет, значит, хочет взять в плен. Не надо играть с судьбой. Плен лучше смерти.

Старый солдат бросил пистолет на мостовую и присел, не в силах стоять. Начиная с тридцать девятого года, он воевал в Польше, Югославии, России, был четыре раза ранен. Кажется, эта война для него заканчивалась.

Разведчики отходили. По ним вели огонь не только два пулемета из разрушенного дома, но и не меньше десятка стволов из окон дома напротив. Добраться до своих можно было только через пустырь.

Отвечать на выстрелы старший лейтенант запретил. Главное, выбраться живыми и дотащить на себе раненого фельдфебеля. Простреленную голень перетянули под коленом жгутом. Немец шел с трудом, его приходилось поддерживать с двух сторон.

На посту боевого охранения наконец сообразили, что русские взяли в плен их командира. Сразу пять-шесть человек бросились вдогонку. Хоть с опозданием, но довольно резво.

Савелий приказал Шугаеву:

— Бери с собой молодого и тащите побыстрее «языка» к нашим. Без него наша вылазка, считай, впустую прошла.

Иван кивнул:

— Дотащим, не сомневайтесь.

Трое разведчиков во главе с Савелием Грачом остались прикрывать. Знакомая ситуация. Такое случалось во время вылазок в немецкий тыл десятки раз. И почти всегда заканчивалась чьей-то гибелью. Тяжкая и смертельно рискованная штука — оставаться в прикрытии.

Все трое залегли в нескольких шагах друг от друга: лейтенант Грач, сержант Вишняк и разведчик из молодых, которого звали Геннадий, а фамилию запомнить еще не успели. Слишком большие потери нес разведывательный взвод в последние недели войны.

— Гена, огонь по моей команде.

— Так точно.

— Короткая очередь, и меняй позицию.

— Так точно, товарищ старший лей…

— Тише.

Погоня состояла из шести человек. Взлетающие ракеты время от времени высвечивали все шесть фигур, блестевшие каски, разгоряченные лица, массивный ствол пулемета. Там были и опытные, и недавно призванные солдаты.

Неуютно чувствовали они себя на этом темном пустыре, изрытом воронками. Кое-где лежали тела убитых, а из ближней воронки тянуло запахом разложения. Что ими двигало? Самолюбие или страх, что придется отвечать за ротозейство и командира, попавшего в плен.

В нервозной атмосфере последних безнадежных боев могут кого-то расстрелять без суда, в назидание другим. Шипя, взвились две ракеты, следом еще.

Шестеро солдат под прикрытием пулемета «МГ-42», готового открыть огонь, высматривали русских. Увидели. Шугаев с напарником, тащившие пленного фельдфебеля, были уже далеко, но в пределах досягаемости пулемета.

Знакомый рычащий звук скорострельного «машингевера» и пучки трассирующих пуль. Одновременно ударили автоматные очереди. Грач поставил флажок предохранителя на одиночный огонь, поймал в прицел вспышки пулемета и, тщательно целясь, выстрелил три раза.

Сразу переполз на другое место. Дав несколько очередей, его примеру последовал Сергей Вишняк. Геннадий, завороженный разноцветными трассами, нажимал на спуск своего «ППШ», мало уступающему по скорострельности немецкому пулемету.

— Генка! Уходи оттуда, тебя заметили.

Старший лейтенант пытался заставить увлекшегося разведчика сменить позицию. Но «ППШ» вдруг захлебнулся. А разведчик Геннадий, привстав на ладонях, пытался оторвать отяжелевшее тело от земли.

При свете очередной ракеты Грач и Вишняк увидели залитое кровью лицо товарища. Еще две или три пули ударили его в грудь, под горло. Смертельные шлепки о живую плоть были отчетливо слышны.

Перестрелка не могла длиться долго. Фрицы их прикончат, хотя стрелков стало меньше. Но три автомата и «МГ-42» продолжали рассыпать пучки пуль, а помощник пулеметчика выпускал ракету за ракетой, освещая все вокруг довольно ярким светом. Он потерял осторожность, этот солдат в массивной блестящей каске. Поднялся для очередного выстрела со своей ракетницей слишком высоко. Грач и Вишняк поймали его в прицел одновременно. Звякнула пробитая каска.

У русских автоматов сильные «маузеровские» пули, вылетающие из ствола со скоростью пятьсот метров в секунду. На расстоянии двухсот шагов она пробивает прочную немецкую каску и арийскую черепную кость.

Звяканье пуль о каску было отчетливо слышно. На несколько секунд установилась тишина. В ночном небе, шипя, догорала ракета. Когда подступила темнота и снова заработал пулемет, Вишняк, пригибаясь, побежал во фланг немецкой группы.

Сержант понимал, что уйти под пулеметным огнем при свете ракет, которые взлетят через минуту-две, они не сумеют. «МГ-42» с его плотностью огня догонит их. Оставался один выход — прикончить или оглушить расчет.

Немецкий пулеметчик не обладал достаточным опытом. Он снова открыл огонь, не дожидаясь, когда взлетят ракеты, и толком не видел цели. Длинные очереди шли веером, наугад, перегревая ствол и давая возможность сержанту Вишняку забежать во фланг.

Помогая ему, Савелий Грач бил частыми очередями, стараясь прижать немцев к земле. Когда менял очередной магазин, очередь хлестнула по брустверу воронки, а комья земли брызнули в лицо. Перед глазами плясали огненные круги. Лейтенант сполз пониже и осторожно ощупал глазницы.

Пальцы стали влажными, но это были слезы от сильного удара, а не кровь.

Тем временем Сергей Вишняк, бросившись на землю, выдернул кольцо из «лимонки» и, провожая взглядом взлетевшую ракету, швырнул гранату в сторону преследователей.

Они были довольно увесистые, эти «Ф-1», с чугунной осколочной «рубашкой». До немцев оставалось шагов семьдесят, и первая граната взорвалась с большим недолетом.

Две других Сергей бросил, делая секундную задержку. Они рванули в воздухе. Мгновенная, как отблеск, не слишком яркая вспышка. Треск, шлепки наиболее крупных осколков о землю, о что-то мягкое, податливое, и звяканье о металл. Сержант Вишняк выждал, когда погаснет ракета, и побежал прочь, насколько хватало сил.

Пятеро немцев возвращались к своим. Тело убитого камрада они оставили на пустыре. Тащили под руки тяжело раненного, еще двое получили легкие осколочные раны.

Но свой долг они выполнили. Уничтожили русскую разведывательную группу, погиб фельдфебель, их командир. Забрать его тело не смогли, к русским подоспела подмога, пришлось отступить.

Так доложил прибывшему командиру роты пулеметчик, старший стрелок по званию. Он был перепачкан кровью, шинель изодрана осколками. Так же выглядели его подчиненные, принявшие неравный бой.

— Сейчас придет фельдшер, окажет помощь, — сказал командир роты, молодой обер-лейтенант. — Остальным привести оружие в порядок.

Тяжелораненого отнесли в лазарет. Поредевшая группа передового охранения приходила в себя, набивали ленты и магазины автоматов. Ночь никак не кончалась, хотя в конце апреля светает рано.

Но что принесет рассвет? Хорошего никто не ждал.

Санинструктор Шура, рыжеволосая, небольшого роста, осторожно промывала теплой водой глаза командиру разведки Савелию Грачу. Шура пришла в группу вместе с пополнением и двумя санитарами. Савелий ощущал на лице теплое дыхание девушки. Это немного смягчало боль в левом глазу, затянутому пеленой.

— Кривым не останусь? — усмехнулся старший лейтенант. — Говорят, девки одноглазых не любят.

— Вы любой девушке по вкусу придетесь, — вежливо ответила Шура, а Савелий слегка хлопнул ее по бедру и засмеялся.

Шура на его вольность никак не отреагировала. Зато покосился Ольхов, которому девушка сразу понравилась.

— Ты поменьше граблями тянись, куда не надо, — сказал капитан своему заместителю.

Он не спал всю ночь, замотался и хотел вздремнуть хоть часок. Но требовалось закончить допрос пленного и решить еще какие-то мелкие дела. А в шесть утра назначено наступление штурмовой группы совместно с пехотной ротой.

Фельдфебель, плотный, широкий в груди, сидел на стуле, вытянув раненую ногу. Она ныла и наливалась тяжестью. На просьбу отправить его в санчасть, небольшого роста кучерявый лейтенант — еврей, сказал, что к врачам его отведут после допроса.

Фельдфебель неплохо говорил по-русски, научился за два года пребывания на Восточном фронте. Но предпочитал этого не показывать и отвечал через переводчика-еврея. Так можно было лучше обдумать правильный ответ и не ляпнуть лишнего.

Он понимал, что играть в молчанку и выпячивать верность присяге глупо. Обстановка такая, что его просто шлепнут. Об этом говорил мрачный взгляд долговязого офицера-разведчика с повязкой на левом глазу. Он потерял в поиске одного из своих солдат, его беспокоил глаз, а во взгляде проскальзывала неприкрытая злость.

Когда фельдфебель запнулся и даже слегка запутался, отвечая на один из вопросов, долговязый подошел со спины и, как клещами, оттянул кожу на загривке.

— Еще раз соврешь, глотку раздавлю. Что, не понял? Все ты понимаешь, урод.

И хохотнул булькающим простуженным горлом. Светловолосый капитан, старший среди присутствующих, словно ничего не заметил.

— Я отвечаю на ваши вопросы, а вы обещаете меня убить. Я хочу получить гарантии, что меня не расстреляют.

Капитан усмехнулся и обменялся взглядами с долговязым разведчиком.

— Гарантии требует. Яков, спроси у него, что расположено в этом доме.

Он ткнул пальцем в крупномасштабную карту. Вопрос о гарантиях остался без ответа.

Фельдфебель перечислил вооружение, которое он видел: противотанковые пушки, минометы, «фаустпатроны». На верхних этажах и крыше много пулеметных точек, дежурят снайперы. Ответ был стандартный, ничего нового немец не сообщил.

— Улица не заминирована?

— Насколько мне известно, мины не ставились.

— А фугасы?

— Саперы возились вот в этом месте и здесь тоже, — показал на карте две точки фельдфебель. — Фугасы, наверное, установили.

— Послушай, смелый воин, — устало и с долей иронии проговорил светловолосый капитан, глядя в лицо фельдфебелю и не обращаясь к переводчику. — Через пару часов мы выступаем, а я хочу отдохнуть.

У меня нет времени с тобой возиться. Говори по делу, или закончим эту волынку.

Нервничая, злясь на себя, капитана, этого недобитого переводчика-еврея, фельдфебель, имевший несколько наград, торопливо заговорил.

Фугасы наверняка имеются, они натыканы по всему городу. В некоторые закладывают столько взрывчатки, что при срабатывании будут разрушены подземные коммуникации, а ямы перегородят улицы. В домах много снайперов. Три-пять и больше. Они держат под прицелом все подходы и стреляют даже по своим, когда кто-то самовольно отступает.

— За одним из домов находится тяжелый танк, кажется, «тигр». Ночью устанавливали бронеколпаки, они расположены где-то в конце улицы. Бронеколпаки очень прочные, рассчитаны на попадание танкового снаряда. Внутри — крупнокалиберные пулеметы.

Фельдфебель поморщился от боли в ноге, кажется, она опухла. Долговязый офицер-разведчик чувствовал себя в повязке неуютно и сорвал ее с глаза.

— Товарищ лейтенант, — с укором покачала головой рыжая медсестра. — Не надо бы снимать.

Но разведчик широко улыбался и моргал покрасневшим глазом.

— Вижу… ей-богу, вижу. Чего пялишься, фриц? Ножка болит? Спасибо скажи, что кости уцелели. Пожалел тебя. Водки хочешь?

— Хочу, — с усилием выдавил фельдфебель.

— Не возражаешь, Василий Николаевич, — с запозданием спросил согласия у Ольхова Савелий Грач, обрадованный, что глаз уцелел.

— Налей, только немного. Ладно, пойду вздремну. Разбудишь, если что. Закончишь разговор с фрицем, отправишь его в штаб дивизии.

Фельдфебель выпил пол-кружки разбавленного спирта, отдающего резиной, пожевал кусочек хлеба с салом и закурил сигарету. Он ненавидел русских. За то, что рушат его жизнь, благополучие. Сколько-то месяцев придется провести в плену.

Ходили слухи, что в лагерях проверяют всех на причастность к расстрелам и насилию над людьми. В освобожденных советских городах вешают на площадях предателей и эсэсовцев. Придется несладко, если докопаются до его прегрешений.

Фельдфебель не считал себя жестоким человеком. Из памяти вроде бы ушли два — три расстрела, в которых он принимал участие. Однажды ликвидировали группу евреев. Стреляли украинские полицаи. Фельдфебель из-за нехватки эсэсовцев лишь следил со своим отделением, чтобы все было организовано, как положено.

Полицаев-украинцев нельзя было оставлять без присмотра. Им разрешалось забирать одежду обреченных людей. Многие евреи носили добротные вещи, имели неплохие часы, портсигары, авторучки. Однако требовалось сдавать найденное золото, валюту, изделия из меха.

Полицаи хитрили. Неподалеку ждали жены и старшие дети, приехавшие на повозках, в которые грузили заработанное добро. Полицаи умудрялись запихивать чернобурки, шапки и муфты из котика в рукава пальто или за пазуху. Прятали в потайные карманы кольца, сережки, выдранные у мертвецов золотые коронки.

Толстые жены, багровея от прилива крови, громко ссорились из-за добра, порой разрывая шубу или пиджак надвое. Солдаты смеялись, наблюдая за ними, а мужья грозили плетками, опасаясь, что шум привлечет внимание начальства. Молодые солдаты порой подзуживали этих женщин, готовых вцепиться друг другу в волосы из-за тряпья или старой закопченной посуды.

— Делите поровну!

— Кому не хватило, можете стаскивать с мертвых белье.

— А что, белье у некоторых шерстяное, — заводились жены полицаев. — Пойду гляну. Может, попадется хорошая вещь.

— Тебе одной, что ли, нужно? Я тоже схожу.

Однако солдаты из оцепления преграждали им путь:

— Туда нельзя.

— Назад!

И щелкали затворами винтовок. Разочарованные, женщины возвращались к своим повозкам, резали мерзлое сало, жадно жевали его с хлебом.

— Как у них аппетит не пропадает, — плевались солдаты. — Вокруг мертвечиной воняет, а они жрут, как свиньи.

Однажды фельдфебель поймал молодого полицая. Нащупал во внутреннем кармане три золотых кольца и несколько желтых коронок. В тот период некоторые воинские части отправляли на передовую. Фельдфебель после очередного ранения не слишком рвался в окопы.

Надо было показать себя. У полицая забрали винтовку, патронташ, заставили снять полушубок и шапку.

— Отнесите одежду жене, — сказал фельдфебель. — На память…

Солдаты из его взвода оценили юмор командира и дружно засмеялись. Полицая толкнули в ров, заполненный зыбкой массой мертвых тел. Полицай заплакал. На штанах расплывалось мокрое пятно. От напряжения самопроизвольно ослабли мышцы, опустошая мочевой пузырь.

Фельдфебель брезгливо оглядел его. Обреченные на смерть женщины и старики вели себя более достойно, чем этот борец с большевиками, с нелепо болтающимся на поясе штык-ножом.

— Пощадите, господин офицер!

Фельдфебель хотел отменить расстрел, но не успел. Исполнительный молодой солдат вскинул автомат и дал короткую очередь. Прибежала жена, ей сунули полушубок, шапку. Она послушно отнесла их в сторону, затем бросилась к телу и заплакала.

— Воровать нельзя, — строго сказал один из солдат. — За это расстреливают. Забирай быстрее тело.

И позже, отступая, жгли одну из деревень. Жителям было приказано уходить на запад, но две семьи спрятались в овраге. У лейтенанта спросили, что с ними делать. Он подозвал фельдфебеля:

— Прикончите их возле дороги. И напишите табличку: «Мы ждали большевиков».

Фельдфебель выполнил приказ и лично расстрелял двух мужчин и женщину. Остальных перебили его подчиненные.

Допрос закончился. Долговязый офицер-разведчик глянул на фельдфебеля:

— Хитрил, сукин сын! Шлепнуть бы тебя…

Немец молчал. Ему приказали встать и под конвоем повели куда-то в штаб. Мимо двигалась колонна солдат, катились пушки. Фельдфебель, еще сильнее хромая (боялся выстрела в спину), шагал в тыл. Его раздражал смех русских солдат.

«Глянул бы я, как вы будете метаться под огнем на этой улице! Там вас ждут не дождутся».

Короткая и одновременно долгая ночь подходила к концу. Наступал новый апрельский день сорок пятого года.

Глава 8. Улица — девятьсот шагов

В те апрельские дни Гитлер готовил свое политическое завещание. Он заявил, что немцы не заслуживают дальнейшей жизни, если будут побеждены.

Двадцать первого апреля вождь нации в бункере рейхсканцелярии скромно отметил свой день рождения, ему исполнилось пятьдесят шесть лет. Контузия после покушения, катившийся к своему краху «тысячелетний Рейх», нарушенная психика — все это состарило и надломило его.

Очевидцы вспоминали, что фюрер в те дни не потерял аппетит. Ел торопливо и неряшливо свою вегетарианскую пищу. Безалкогольное шампанское расплескивалось из бокала. Пятна вина и тушеной капусты пачкали костюм.

У Гитлера сильно тряслись руки, но внешне он не терял уверенность. Показывал на карте места, откуда идут на помощь войска, перечислял корпуса и армии, которые уже прекратили свое существование под ударами Красной Армии. Генералы, окружавшие его, знали, что этих войск уже нет. Однако молча соглашались со своим вождем, любые возражения могли вызвать приступ гнева.

Его подруга Ева Браун, красивая женщина, сыгравшая в истории гораздо меньшую роль, чем ей иногда приписывали, спокойно, без колебаний, приняла решение остаться до конца с фюрером. Она улыбалась, дарила женщинам, работавшим в рейхсканцелярии, свои вещи, драгоценности, и, кажется, близкая смерть ее не заботила. Она безоглядно верила Адольфу.

Двадцать пятого апреля состоялась знаменитая встреча на Эльбе американских и советских солдат. Они обнимались и хлопали друг друга по спине. Мы сделали это! Мы победили фашизм!

В этот же день правительства СССР, США и Великобритании в своем заявлении коротко и веско напомнили германским комендантам, служащим лагерей, тюрем и гестапо о личной ответственности за жизнь всех союзных военнопленных, находящихся в их ведении.

Кого-то это напугало. А в многочисленных зарешеченных подвалах и в тюремных дворах продолжали греметь выстрелы, направленные в затылок борцам с фашизмом. Тонущие тянули за собой живых.

А в Берлине шли ожесточенные бои. Не зря эти боевые действия остались в истории под названием «Битва за Берлин». К 25 апреля 1945 года силы, оборонявшие столицу рейха, занимали площадь 300 квадратных километров. Наши войска непрерывно теснили врага.

Группе капитана Ольхова вместе со стрелковой ротой и батареей пушек «ЗИС-3» предстояло выбить немцев с улицы длиной около девятисот метров.

Поспать удалось чуть больше часа. Казалось, только заснул, а его уже теребил ординарец Николай Антюфеев.

— Пять тридцать, Василий Николаевич. Разбудил, как вы просили.

— Хорошо… сейчас встану.

Ординарец вышел. Капитан надел бушлат, набросил портупею. Положив голову на стол, дремала медсестра Шура. Проходя мимо, Василий обнял ее за плечи. Девушка подняла голову.

— Ой, я проспала…

— Все нормально.

Он вдруг поцеловал ее в губы. Девушка не оттолкнула его, только вздохнула.

— Опять война. Я бы с тобой, Шурочка, лучше побыл.

— Доживите до вечера.

— А что вечером будет?

— Посмотрим.

Шурочке нравился капитан. Их разговор прервали вошедшие в комнату Петро Шевченко, Савелий Грач, Борис Антипов и другие офицеры. Уточняли детали предстоящего наступления.

Улица всего девятьсот шагов или около того. Но не всем суждено пройти ее до конца.

Разведчики осторожно шагали мимо развалин, где в подвале находились гражданские. Возле следующего дома, тоже большей частью разрушенного, они ночью взяли «языка», а неподалеку погиб их товарищ.

Артиллерийская подготовка была недолгой, но интенсивной. До этого здесь уже поработали тяжелые гаубицы, не считая бомбежек, которые регулярно обрушивали на Берлин союзники.

Два десятка домов вдоль улицы, множество построек во дворах, сотни окон от подвалов до чердаков. Поди угадай, где находятся огневые точки.

Разведвзвод и саперы шли смешанными группами под командой Грача и Шевченко. Два танка двигались, прижимаясь к домам, третий — посреди улицы. Пехота охватывала дома с разных сторон, шагая через дворы. Кое-где уже начиналась перестрелка, хотя большинство огневых точек в домах и подвалах пока молчали.

Сторожевое охранение, похоже, сняли. В арке лежало тело немецкого солдата, убитого в ночной стычке Иваном Шугаевым. Оружие забрали, а лицо накрыли тряпкой.

— Надо бы наверху глянуть, — сказал Шугаев. — Вдруг оставили пару смертников, лупанут в спину из пулемета.

— Там скорее двери заминировали, — предположил сапер Шмарев Матвей. — Я первым пойду, остальные поодаль.

Так и оказалось. В полутьме лестницы разглядели тонкую проволоку. Она перегораживала ступени и шла к одной из дверей. На проволоку набросили стальную кошку и потянули. Грохнули несколько ручных гранат, прикрепленных к растяжкам. Вынесло двери в двух квартирах, подъезд окутался дымом и взвесью размолотой штукатурки.

Это словно послужило сигналом. Из ближайших домой хлестнули пулеметные очереди, открыли огонь наступавшие бойцы и танковые орудия. С обеих сторон торопливо хлопали минометы.

«Тридцатьчетверки» вели огонь с места, дожидаясь, когда пехота очистит два ближних дома. Экипажи танков больше всего опасались гранатометчиков с «фаустпатронами». Из глубины улицы открыли огонь 75-миллиметровые пушки.

Немецких артиллеристов заставили вскоре замолчать. На их позиции густо сыпались мины и вели огонь «тридцатьчетверки». Приземистую пушку прятавшуюся за мешками с песком, подбросило взрывом снаряда. Часть расчетов была перебита, другие спрятались в защитных щелях.

Одна из «семидесятипяток» упрямо стреляла по танкам. Снаряд, выпущенный Борисом Антиповым, взорвался рядом, вышиб колесо и накрыл веером осколков орудийный расчет.

Разведчики вместе с саперами и пехотинцами штурмовой группы забросали подъезды и окна четырехэтажного дома гранатами. Затем ворвались внутрь. Гарнизону этого дома хорошо досталось при артподготовке. Одно из орудий «ЗИС-3» всадило в окна не меньше двух десятков снарядов.

Большинство немецких солдат укрывались в дальних помещениях, что спасло многим из них жизнь. Но шестикилограммовые фугасно-осколочные снаряды, влетая в окна, проламывали и рушили перегородки. Обваливались потолки, оставляя под грудой обломков убитых и тяжелораненых солдат.

Другие были контужены или оглушены. На первом и втором этаже сопротивление оказалось сравнительно слабым.

Сергей Вишняк увидел солдата, который, шатаясь, брел по коридору. Автомат он держал в одной руке, а другой опирался о стену. Будь сержант менее опытным, он попытался бы взять немца в плен. Но здесь, в укрепленном доме, выстрела можно было ожидать с любой стороны.

Сергей замер, держа палец на спусковом крючке «ППШ». За спиной тяжело дышали двое бойцов из его отделения. Их топот наверняка услышали. Из распахнутой двери высунулся ствол автомата. Длинная очередь прошла рядом.

Оба бойца открыли ответный огонь, из косяка брызнули щепки. Сергей выдернул кольцо «лимонки» и, подбежав к двери, бросил ее внутрь. Когда отшатнулся, увидел, что контуженый немец поднимает свой «МП-40».

Взрыв внутри комнаты и очередь за спиной раздались одновременно. Немец осел на подломившихся ногах. Внутри комнаты клубилась известковая пыль, а из другой комнаты вылетела граната-колотушка.

Вишняк и один из бойцов успели отпрыгнуть за косяк. Второй разведчик споткнулся, упал и замер, глядя на катившуюся по полу гранату. В последнюю секунду догадался заслониться автоматом. Бой в квартире из нескольких просторных комнат проходил стремительно. На помощь прибежали трое саперов во главе с Матвеем Шмаревым. С ходу бросили гранаты в комнаты.

Взрывы сотрясали потолок, волна дыма заполнила прихожую. Из комнаты выполз на четвереньках молодой немец в каске, с залитым кровью лицом.

— Нихт шиссен!

Крик оборвался. Такой же молодой сапер, но уже усвоивший жестокие законы ближнего боя, стрелял в него сверху вниз из автомата «ППС». Из дымовой завесы открыли огонь наугад еще два автомата. Пули крошили штукатурку и рикошетили от пола.

— Бросайте гранаты!

Новые взрывы оглушили Вишняка. Рядом с ним медленно сползал по стене сапер, зажимая простреленную грудь. На штукатурке тянулась вслед за ним полоса крови.

Его пытались перевязать, но он истекал кровью. В сапера угодили три пули. Разведчику, который прикрывался автоматом, повезло. Граната-колотушка взорвалась хоть и рядом, но, кроме автомата, парня защитила упавшая на пол, выбитая из дверной коробки массивная деревянная планка.

Большинство осколков ушли вверх. Несколько мелких кусочков металла расщепили планку, приклад автомата, вошли в кисть левой руки. Бойца торопливо перевязали.

— Шагай в санчасть, — приказал сержант Шугаев. — Только гляди по сторонам. Возьми с собой трофейный автомат.

— Я с вами! — выкрикивал парень.

Но, кроме осколочных ранений, он получил контузию от близкого взрыва и почти ничего не слышал.

— Иди, иди, без тебя довоюем, — подтолкнул его в спину сержант.

Пехотная рота, выделенная для усиления штурмовой группы, двигалась по левой стороне улицы, окружая дом с трех сторон.

Из окон и амбразур, заложенных кирпичами подвала, вели сильный встречный огонь. Командир взвода из «шестимесячных» младших лейтенантов, недавно закончивший училище, стрелял из автомата по ближней амбразуре. Вокруг нее клубилось облачко раскрошенного бетона.

Дом был крепко побит снарядами. Посредине змеилась широкая трещина от взрыва авиабомбы, вывалился кусок стены. Но все четыре этажа продолжали держаться, а с крыши гулкими короткими очередями огрызался крупнокалиберный пулемет.

Взвод младшего лейтенанта прокладывал путь по лестничной клетке первого подъезда. Остальная рота замедлила продвижение. Кроме пулеметов, с чердака вел огонь немецкий снайпер.

Он был опытным стрелком. Кроме Железного креста, имел несколько медалей, а недавно получил звание обер-фельдфебеля, хотя командовал лишь одним человеком, своим напарником.

За этот утренний час снайпер уложил наповал русского офицера (это был командир второго взвода), трех или четырех красноармейцев и пулеметчика.

В пехотной роте был свой снайпер, младший сержант. Но он закончил курсы недавно, большим опытом не обладал, хотя и имел на счету около десятка уничтоженных врагов. Он стрелял по амбразурам и, кажется, заставил замолчать один из пулеметных расчетов. Когда определил, что на крыше находится снайпер, переключился на этого опасного противника.

Снайперские поединки происходят гораздо реже, чем считают люди, незнакомые с этой профессией. И тем более какой может быть поединок в маневренном наступательном бою.

С крыши, из окон верхних этажей и чердака сверкали многочисленные вспышки. Снайпер, да еще целившийся снизу вверх, не мог определить позицию врага. Младший сержант сделал несколько выстрелов. Командир роты крикнул ему:

— Куда ты целишься? Выбирай редкие одиночные вспышки.

— Выбираю… только тут ничего не поймешь.

— Ищи, ищи. Этот гад на выбор бьет, люди боятся голову высунуть. Прикончи его!

К командиру роты подбежал низкорослый рябой ефрейтор. Козырнув, ДОЛОЖИЛ:

— Товарищ старший лейтенант…

Договорить не успел. Пулеметная очередь ударила рядом, кроша кирпичи полуразрушенной трансформаторной будки, из-за которой вел огонь молодой снайпер. Ротный пригнул голову ефрейтора.

— Ложись, здесь пули летают. Что тебе, Рябков?

— Старшего сержанта, командира «горюнова» убили. В лоб пулей. Второй номер меня послал доложить.

Ефрейтор был третьим номером станкового пулемета системы Горюнова. Скорострельный «горюнов» с хорошей прицельной дальностью остался единственным станковым пулеметом в роте и крепко поддерживал атаку.

— Вы что, вдвоем не справитесь?

— Я справлюсь. А сержанта, второго номера, в руку зацепило, да и опыта у него мало. Просит прислать подмогу.

Ротный глянул на ефрейтора. Хоть и мелкий, невидный, но проявил себя рядовым бойцом неплохо. Поэтому поставили третьим номером. Наверняка справится!

— Бери «горюнова» на себя. Отныне ты первый номер. Будет передышка, найдешь лычки. Теперь ты сержант. Патроны есть?

— Так точно. Четыре полных ленты и в цинковом ящике штук пятьсот.

— Беги, Рябков, дай им просраться. Чаще позиции меняй.

— Есть! Дадим гадам жару.

Маленький ефрейтор убежал, а старший лейтенант снова повернулся к снайперу:

— Активнее ищи фрица! Ты должен его прикончить.

Между тем обер-фельдфебель удачным выстрелом свалил русского автоматчика, швырявшего гранаты в подвальные амбразуры.

— Там офицер, — показал ему новую цель помощник, отрываясь от бинокля.

Младший лейтенант, командир взвода связи, что-то объяснял своему подчиненному. С катушками на груди и спине, тот кивал, готовый выполнять приказ. Чертовы азиаты! На этой улице вы все и останетесь. Пуля, выпущенная из винтовки «маузер», угодила младшему лейтенанту между лопаток. Он словно проглотил последнюю фразу, дернулся и упал под ноги связисту.

Боец не сразу понял, что произошло, хотя пуля прошла навылет и, пробив шинель бойца, рванула кожу на ноге повыше колена. Грохот пулеметных очередей и свист пуль словно били по голове, вызывая растерянность.

— Товарищ лейтенант, — растерянно окликнул своего девятнадцатилетнего командира связист и наклонился над телом взводного. Боли в раненой ноге он не чувствовал.

Вторая пуля, выпущенная немецким снайпером, прошла над головой склонившегося связиста. Он услышал ее свист и удар об асфальт. Бросился на тротуар, уткнувшись головой под мышку мертвому лейтенанту. Теплая кровь, разлившаяся по асфальту, вызвала приступ тошноты.

Связист попытался отползти, невольно поднимая голову, чтобы не дышать парным кислым запахом крови. Ладонь угодила в липкую лужу, и в тот же момент что-то с силой ударило его в спину.

Катушка с большим мотком провода, более толстым и тяжелым, чем немецкие телефонные провода, спасла парню жизнь. Пуля застряла в катушке, а связист, с усилием выдохнув, пополз прочь.

Обер-фельдфебель, двинув затвором, выбросил стреляную гильзу. Хорошо протертый блестящий патрон скользнул в ствол. Пулеметная очередь снизу с грохотом пробила крышу. Помощник снайпера глянул на аккуратные круглые пробоины, светившиеся на фоне неба, и с тревогой проговорил:

— Юрген, надо менять позицию. Ты увлекся…

— Вижу. Сейчас прикончу этого Ивана с катушками. Он меня раздражает. Своего командира вытащить пытается.

Снайпера раздражал не связист, а то, что он истратил две пули, и не убил его. фретий выстрел был точным. Пуля вошла связисту в затылок, пробив каску и голову навылет.

— Теперь уходим.

Но снайперскую пару уже засекли. Выстрелил младший сержант, ротный снайпер, и дал длинную очередь новый пулеметчик Рябков. У него был малый рост и узкие плечи, однако он имел крепкие узловатые руки плотника. Сошки пулемета были забиты в землю, и, несмотря на отдачу, очередь пошла ровно, пробивая новую строчку отверстий в жестяной крыше.

Помощника немецкого снайпера ударило в плечо и скулу. Он свалился, зажимая пальцами раздробленные лицевые кости. Обер-фельдфебелю повезло. Пуля перебила ложе винтовки и вырвала клок кожи из ладони. Еще одна прошла рикошетом по каске, на минуту оглушив снайпера.

Сбросив каску, он подполз к своему помощнику. Они воевали вместе уже полгода. Фельдфебель не хотел терять хорошего напарника. Достал индивидуальный пакет, но не знал, как подступиться к мычавшему от боли камраду — на разбитое пулеметной пулей лицо было жутко смотреть.

— Убери руки, — попросил он. — Я тебя перевяжу. Ты меня слышишь?

Помощник, мало что понимая от боли, дергался, разбрасывая сапогом мелкий шлак, которым был утеплен чердак.

Рядом вел огонь расчет крупнокалиберного пулемета. Грохот бил по ушам. Они стреляли по русской пушке, которую выкатывали из-за дома. Пулеметчики, их было двое (третий, убитый, лежал с накрытым курткой лицом), торопились опередить артиллеристов.

Снайпер выглянул наружу. Метрах в трехстах (пистолетная дистанция!), прячась за высоким щитом, русские быстро поднимали ствол пушки с массивным дульным тормозом.

Это было знаменитое трехдюймовое орудие, которое немецкие солдаты прозвали «раш бум». Снаряд из него вылетал с большой скоростью, и взрыв следовал почти сразу после выстрела.

Пулеметчики сумели достать своими тяжелыми пулями двоих артиллеристов, но четверо других уже загнали снаряд в ствол. У снайпера была мгновенная реакция, а у русской пушки (это была знаменитая «ЗИС-3» конструкции Грабина) точный прицел и высокая скорострельность.

Пулеметчики, смелые, но туго соображавшие ребята, продолжали стрелять, даже когда увидели вспышку. От вспышки до взрыва снаряда на таком расстоянии проходит всего полсекунды. Спастись не сумеет даже человек с мгновенной реакцией.

Снайпер уже отбежал на десяток шагов и, ощущая всем телом, что сейчас будет взрыв, бросился лицом в мелкий шлак, закрыв голову ладонями. Повезет ли ему на этот раз?

Грохнуло так, что он снова оглох. Фугасный снаряд весом шесть килограммов взорвался, угодив в кирпичный выступ, на котором крепились чердачные балки.

Взрывной волной проломило в крыше трехметровую дыру. Ствол пулемета вырвало из креплений и отбросило в глубь чердака вместе с половинкой тела одного из пулеметчиков. Второй номер расчета, переломанный динамическим ударом, лежал, как мешок, возле тела снайперского помощника.

Тот был еще жив и пытался подняться. Обер-фельдфебель никогда бы не бросил товарища. Но прилетевший через три минуты новый снаряд добил в этом углу все живое. Разорванные, как бумага, листы жести взлетали и кружились в воздухе. Чердак заполнился дымом и угольной пылью. Стараясь не вдыхать ядовитую гарь взрывчатки, снайпер торопливо полз прочь.

Командир орудийного расчета, старшина, вставший за наводчика, выпускал снаряд за снарядом, сметая с крыши и чердака одну за другой огневые точки.

— Это вам за Ваську! Это за все хорошее… Еще снаряд!

Его злость усиливалась при виде двух погибших от пулеметного огня товарищей, лежавших в нескольких шагах.

— Ствол греется, — обжигаясь о казенник орудия, предупредил заряжающий. — Надо бы передышку.

— Ни хрена, не сгорим. Еще снаряд!

Снайпер нашел чердачный лаз и спускался вниз по лестнице. Подобрал винтовку одного из убитых, проверил обойму. После оглушительного грохота хотелось забиться в какое-то укромное надежное место. Но бой шел повсюду. Русские наступали.

Спустя час после начала атаки штурмовая группа сумела очистить первый по счету дом, который оборонял довольно многочисленный гарнизон. Но со вторым домом дело сразу не заладилось.

Из глубины улицы открыли огонь уцелевшие противотанковые пушки. Их подавили, заставили замолчать тяжелые полковые минометы и батарея орудий «ЗИС-3». Затем перенесли огонь на дом, который по стилю постройки отличался от предыдущих.

Здесь были более толстые стены, забетонированные полуподвалы, а гарнизон на треть состоял из солдат войск эсэс. «Ребята Гиммлера», так называли эти сплоченные, хорошо подготовленные части. Остальные солдаты были из какой-то элитной дивизии, переброшенной на защиту столицы рейха. Воевать они умели и сразу доказали это.

Гарнизон переждал обстрел, а когда началась атака, дружно огрызнулся огнем из десятков стволов. Приблизиться к дому-крепости, чтобы броском ворваться внутрь, не удалось.

Василий Ольхов видел тела своих бойцов, лежавшие на тротуаре и среди построек во дворе. Тяжелораненых немцы не трогали. Но когда двое санитаров попытались вытащить одного из них, пулеметная очередь накрыла всех троих.

Санитар с перебитым бедром пытался уползти, загребая рыхлую землю руками. Сил хватило лишь продвинуться метров пять по кругу. Потом он замер, видимо, потеряв сознание.

Снайпер Михаил Маневич, укрывшись на третьем этаже отбитого дома, стрелял в оконные проемы и амбразуры.

Белоруса заметили. Два снаряда из легкой 50-миллиметровой пушки взорвались, развалив перегородки. Маневич едва успел выскочить на лестничную клетку. Взрывная волна, догоняя его, вышибла массивную дверь, которая с грохотом рухнула на площадку.

Пулеметному расчету «максима», который вел огонь из соседней квартиры, повезло меньше. Снаряд весом два килограмма прошел над щитком пулемета и взорвался, ударившись о стену. Осколки и взрывная волна смяли старый «максим», дошедший до Берлина.

Расчет из двух человек лежал на полу, оба тяжелораненые. Сержант поднялся на колени, потрогал тело помощника, изрешеченное осколками. Он умирал. Сержант достал индивидуальный пакет, но для перевязки требовалось разрезать одежду.

В окно влетел еще один снаряд и добил обоих бойцов. На лестничной площадке Михаил Маневич протирал винтовку. Убедившись, что она не повреждена, дослал в ствол патрон и направился искать новую позицию.

У сержанта-белоруса был слишком большой счет к немцам. Останавливаться он не собирался, а собственная смерть не пугала его.

Все три танка сосредоточили огонь на этом доме. Сложенный из темно-красного огнеупорного кирпича, он выделялся своим цветом. Когда лучи солнца пробивались сквозь дым, цвет приобретал зловеще-кровавый оттенок.

«Тридцатьчетверка» командира взвода Антипова удачно вложила снаряд в амбразуру. Взрыв опрокинул пушку, раскидал расчет. От частой стрельбы башня танка заполнилась пороховой ядовитой гарью.

Наводчик открыл люк. Пулеметная очередь, как отбойным молотком, ударила по броне.

— Может, закрыть? — спросил он у старшего лейтенанта.

— Не надо, задохнемся. А этот пулемет мы сейчас прикончим.

У Бориса Антипова был опытный экипаж Выпустив два снаряда, танкисты разнесли пулеметное гнездо. Третий снаряд ударил в стену. Огнеупорный каленый кирпич держал удары. Фугасный снаряд весом десять килограммов лишь выбил несколько лопнувших кирпичей.

В ответ получили подкалиберный снаряд. Вольфрамовый сердечник вошел в лобовую броню башни, но не сумел пробить ее до конца. Машину встряхнуло, а сноп мелких кусочков брони хлестнул наводчика в грудь, горло и нижнюю часть лица.

Сержант, вскрикнув, согнулся на своем сиденье. Его сняли и стали торопливо перевязывать. Место наводчика занял Борис Антипов. Заметив, что механик отогнал танк за угол дома, крикнул:

— Прячешься? А ну, вперед.

— Подождите минуту… дайте от удара отойти, товарищ старший…

— Я говорю, вперед!

Заряжающий встал на сторону механика. Показал на извивающегося от боли наводчика, с перебинтованным лицом и шеей.

— Надо Сашку спасать. Грудь и горло пробиты, а здесь толком не перевяжешь.

Наводчика вытащили на тротуар. Разрезали комбинезон. Из мелких ран под горлом толчками вытекала кровь. Комбинезон и гимнастерка были также сплошь пропитаны кровью.

— Сашка, терпи, — бормотал заряжающий.

— Ребята… умирать не хочу…

Сержант хотел сказать что-то еще, но сил хватило на единственную фразу. Закончив перевязку, стали звать санитаров. Подбежал Ольхов.

— Чего здесь прячетесь? Вперед, и огонь по дому. Пока снаряды не кончатся.

— Раненый, — заикнулся было механик.

— Без вас в санчасть доставят.

— Его срочно надо. Доходит парень.

В эту минуту подбежал ординарец Антюфеев. Переводя дыхание, доложил:

— Там еще один танк подбили. Горит.

— Слышишь, Антипов? Вперед.

— Слышу… сейчас двигаем.

«Тридцатьчетверка» Павла Ускова вела огонь по красному дому. Они разбили пушку, которая вогнала снаряд в танк старшего лейтенанта Антипова.

Второй танк из их взвода получил снаряд в колесо, пробивший его насквозь. В поврежденной ходовой части что-то заклинило. Двигатель ревел, машина отступала рывками, правая гусеница то натягивалась, как струна, то обвисала.

— Прикрываем ребят! — кричал лейтенант Усков.

Его орудие и пулеметы работали как отлаженный механизм. Но подбитый танк практически оставался на месте. Рядом плясали разрывы мин. Два заряда «фаустпатронов» взорвались с недолетом, рассыпав веер огненных брызг.

Солдат в серо-голубом френче с закатанными рукавами высунулся из окна третьего этажа. Прицелившись, сделал еще один выстрел из «фаустпатрона». Описав дугу, раскаленный шар врезался в борт машины.

Кумулятивная струя прожгла броню, убив наповал механика. Люки танка были приоткрыты, что ослабило динамический удар. Но уже горел промасленный комбинезон погибшего механика, вспыхнуло машинное масло в поддоне.

Успели выскочить трое. Из дома-крепости стреляли по «тридцатьчетверке» из всех стволов. Младший лейтенант, командир машины, был убит сразу, а двое других танкистов сумели пробежать лишь несколько шагов.

Спустя минуты в горевшей машине стали взрываться снаряды, затем вспыхнула солярка в баке. Башню свернуло набок, сорвав с погона, а из полукруглой щели с ревом выбивался жгут пламени, выталкивая клубы тяжелого маслянистого дыма.

Экипаж лейтенанта Ускова на какое-то время замер, глядя, как гибнут товарищи. Наводчик Никита Лукьянов заорал, глядя на высунувшегося в люк заряжающего Карпухина.

— Филька, убери башку… прибьют.

Несколько крупнокалиберных пуль ударили в верхнюю часть башни, зазвенел от попаданий открытый люк. Пули в основном рикошетили, а одна, сплющившись от удара в люк, горячим комочком упала за воротник заряжающему. Тот вскрикнул от боли и мгновенно убрал голову.

— Ранили, Филипп? — спросил Усков.

— Не… пуля за шиворот упала. Обожгла.

— Дурак! Давай снаряд.

Карпухин, не пришедший в себя, сунул бронебойный. Лукьянов выстрелил. Раскаленная болванка врезалась в забетонированное полуподвальное окно, по бетону пошли трещины.

— Бей туда снова бронебойным. Танков поблизости не видать.

Бетонную стенку проломили третьим снарядом, брызнули куски бетона и обломки кирпичей. Затем таким же способом развалили еще два окна. Последний выстрел оказался удачным. Расчет «семидесятипятки» не успел отскочить.

Бронебойные болванки тяжелее обычных снарядов. Летят с раздирающим душу воем со скоростью девятьсот метров в секунду. Немецкие артиллеристы этот звук услышать не успели.

Светящаяся от жара болванка влетела в амбразуру пробила, как лист картона, двойной щит и тело наводчика. Отскочила от подвальной стены и врезалась в ящик, где лежали штук восемь снарядов.

В лопнувших от удара гильзах вспыхнул артиллерийский порох, прожигая соседний ящик с фугасными зарядами. Через минуту они сдетонировали, разнесло пушку и забетонированное окно. Двое артиллеристов, задыхаясь в дыму, тащили под мышки третьего. Половина расчета погибла.

К «тридцатьчетверке» Ускова присоединилась машина Бориса Антипова. Ее появление встретили радостными криками, хотя экипаж не слишком жаловал своего взводного.

Но сейчас, когда снаряды летели в цель, а в доме-крепости начался пожар, настроение экипажа поднялось. Мстили за погибших товарищей и стреляли без передышки.

— Ствол сильно раскалился, — предупредил лейтенанта Павла Ускова наводчик Лукьянов.

— Охладить!

Заряжающий Карпуха быстро выбрался на броню. Не обращая внимания на вспышки выстрелов, обливал массивный ствол водой из одной, затем другой объемистой фляги.

Вода шипела, вскипая на раскалившемся металле. Полведра воды не охладят длинный массивный ствол, но хоть немного понизят температуру. Младший сержант Карпухин, сделав свое дело, также молодецки нырнул в люк. Танк продолжил стрельбу.

Подключились к обстрелу дома-крепости три тяжелых полковых миномета. Пудовые мины, влетая в окна, крушили перегородки. Крупные и мелкие осколки заполняли пространство жутким смертельным свистом, разлетаясь со скоростью винтовочной пули.

Командир взвода эсэс, двадцатилетний шарфюрер (звание, равное лейтенантскому), обходил позиции взвода в третьем подъезде, подбадривая подчиненных.

— Как дела, Макс?

— Нормально, — поднял голову от дымившегося «МГ-42» пулеметчик. — Пока мы живы, Иваны не пройдут.

В эсэсовских частях не было принято козырять официальным обращением по званию, с обязательной приставкой «господин». Боевое, спаянное боями братство. Камрад, товарищ!

Эсэсовцы знали, что их не берут в плен, а красиво умереть за фюрера считалось честью. Самому старшему во взводе было двадцать шесть лет, а самому молодому — семнадцать.

Все они воевали смело, но те, кто постарше и опытнее, видели, что русских не остановить. Во взводе имелось пять пулеметов «МГ-42», эффективное и скорострельное оружие, способное выкосить целый русский батальон.

Большинство из сорока человек были вооружены новыми автоматами «МП-43» с прицельной дальностью восемьсот метров. Цинки с патронами и коробки с лентами громоздились повсюду. «Фаустпатронов» и ящиков с гранатами имелось также в избытке.

Запас продовольствия состоял из банок с консервами (паштет, сосиски, сардины), копченой колбасы и грудинки. Вместо воды «ребята Гиммлера» пили красное вино и ликер. Ликер был сладким, а половине взвода не исполнилось и девятнадцати. Они любили сладкое.

Если начало боя было для них довольно успешным, то сейчас положение менялось. Два русских танка вели непрерывный огонь, и нечем было заткнуть им глотки. Почти вся артиллерия в доме была уничтожена, а для «фаустпатронов» расстояние оставалось слишком велико.

Один танк горел, русскую пехоту тоже удержали на расстоянии. Но вступили в бой несколько тяжелых минометов. Поставленные на минимальный угол вертикальной наводки сорок пять градусов, они действовали, как гаубицы.

Мина разнесла противотанковую «пятидесятку». Четверых артиллеристов из ее расчета разорвало, смешало с обломками и грудой битых кирпичей. Острый, как нож, осколок почти напрочь перерубил руку заместителю командира взвода. Вряд ли его донесли до лазарета.

Несколько минут назад мина влетела в комнату, откуда вели огонь два пулеметчика. Когда рассеялся дым, туда заглянул семнадцатилетний солдат-эсэсовец и выскочил с побелевшим лицом.

— Чего там? — спросил шарфюрер.

Одного пулеметчика раскидало по кускам, второй, с оторванными ногами, был расплющен о стену. Потолок и стены, заляпанные кровью, напоминали помещение скотобойни. Молодому шарфюреру с трудом удалось сохранить хладнокровие. Он закричал на юнца.

— Ты что, крови никогда не видел? Забыл, как тебя посвящали в «ваффен эсэс»?

Чтобы получить заветные «молнии» на петлицы, каждый кандидат проходил испытание. Расстреливали заключенных в концлагерях или тюрьмах, принимали участие в казнях дезертиров и предателей рейха. Тем, кто проявлял малейшую слабость, приказывали добивать обреченных людей.

Иногда вместо пистолета вручали штык или приказывали действовать эсэсовским стилетом. Некоторым становилось дурно, но затем привыкали. Парней со слабым характером, склонных к интеллигентной болтовне, в эсэсовские войска не брали. Струсившего в бою могли сразу прикончить свои же товарищи. Здесь всячески показывали презрение к смерти, хотя в последнее время не всем это удавалось.

Очередной взрыв потряс стены. Шарфюрер приказал молодому:

— Обойди этажи, посмотри, как обстановка. Через четверть часа доложишь. Русские скоро опять полезут.

Сам связался по телефону со штабом батальона и доложил:

— Ведут огонь тяжелые минометы. Я уже потерял девять человек. И еще эти два танка. Они бьют на выбор по каждой вспышке.

— Сам не справишься? — спросили его.

— Попробую. Но соседи в других подъездах теряют боевой дух.

— Ты сам его не потерял? — насмешливо спросил по телефону командир батальона.

— Нет. С этой позиции мы не уйдем.

— Ладно. Попробую помочь.

Командир батальона, тоже молодой, тридцати двух лет, приказал адъютанту:

— Свяжись с нашими танкистами. Они что, спят там?

Затем он позвонил в дивизион реактивных минометов и объяснил ситуацию. Там тоже обещали помощь.

Тяжелые минометы прекратили огонь. Обе «тридцатьчетверки» и один из бронетранспортеров вели плотный пулеметный огонь по окнам третьего и четвертого этажа. В полуподвале и на первом этаже уже шел бой. Штурмовая группа захватывала все большее пространство.

Савелий Грач со своими разведчиками ворвались во второй подъезд. Взрывы нескольких гранат уничтожили пулеметный расчет. Отделение немецких пехотинцев отступало, оставляя на лестничной клетке убитых.

Сергей Вишняк догнал автоматной очередью унтер-офицера, который отступал последним. Он упал в дверном проеме, выронив из рук свой «МП-40» с пустым магазином.

Бросили в квартиру сразу три-четыре гранаты и, непрерывно стреляя, ворвались в нее. На полу лежали мертвые и тяжелораненые. Двое солдат, забежав в кухню, что-то выкрикивали.

— Сдаетесь, что ли? — крикнул им Вишняк.

В ответ вылетела граната. От нее едва успели отскочить за простенок. Когда ворвались в кухню-столовую, один из солдат уже выпрыгнул в окно, а другой стрелял от пояса, торопясь выпустить магазин автомата.

Разведчик из молодых угодил под пули, ахнул и упал вниз лицом. Солдат уже вскочил на подоконник, собираясь тоже прыгать вниз, но его пробила навылет трасса из «ППШ».

Взмахнув руками, автоматчик вывалился на улицу. Все услышали, как тяжело шлепнулось тело. Кто-то выглянул наружу. Солдат лежал неподвижно, а тот, который выпрыгнул первым, быстро полз вдоль стены. Видимо, при ударе об асфальт он сломал ноги. Услышав голоса наверху, он замер и обернулся с широко раскрытыми глазами.

Его добили выстрелом из соседнего окна.

Второй подъезд быстро зачищали. В некоторых квартирах вспыхивали рукопашные схватки. Сбившись на третьем и четвертом этаже, солдаты пехотного взвода упорно оборонялись и несли большие потери. Их командир, унтер-офицер (лейтенанта убили), кричал эсэсовцам, оборонявшим третий подъезд:

— Нас теснят! Помогите, если сможете.

Молодой шарфюрер приказал пятерым эсэсовцам взорвать стену на первом этаже и помочь пехотинцам. Саперы под командованием Петра Шевченко опередили их.

Заряд взрывчатки разнес входные двери третьего подъезда дома-крепости. Частично развалил баррикаду из мешков с песком, кирпича и обломков мебели. Двое эсэсовцев угодили под завал. Но когда саперы и штурмовой взвод ворвались внутрь, их встретили пулеметным огнем и гранатами.

— Иваны прорвались!

Шарфюрер сбежал по лестнице вниз. Наступавших отбросили. В подъезде остались четыре убитых бойца, в том числе один из последних сержантов саперного взвода.

Петр Шевченко, обозленный, зажимая окровавленную ладонь (угодил небольшой осколок), приказал:

— Вперед не лезть. Хватит с нас мертвых.

Огнеметчик с баллоном за спиной, пустил по лестничной клетке струю шипящего пламени. Сверху стреляли из автоматов, взорвались две гранаты, ранив осколками одного из бойцов. Взвод открыл ответный огонь.

— Выжигай всех к черту!

Лестница горела, клубился ядовитый дым. Прорезая его, огнеметная струя ударила в стену. Вспыхнули сразу несколько дверных проемов. Пламя, подхваченное сквозняком, заполнило лестничную клетку.

Бронетранспортер непрерывно стрелял из двух своих пулеметов, не давая эсэсовцам высунуться из окон. Ольхов дал команду подтянуть остальные пулеметы.

Михаил Маневич, прячась за стволом вяза, ловил в прицел вспышки выстрелов и посылал пулю за пулей. Его заметили и обстреляли из пулемета. Толстый узловатый ствол принимал удары, в стороны летело древесное крошево. Снайпер не знал, что одной из своих пуль он ранил шарфюрера. Двадцатилетний эсэсовец терпеливо ждал, пока санитар перевяжет простреленное плечо.

— Ну вот, Карл, теперь все в порядке. Кость не задета, ты еще повоюешь.

Санитар был из приписного состава, морщинистый добродушный старик, лет за пятьдесят. Но, как и все в батальоне, он носил эсэсовские «молнии». Кажется, он начинал свою санитарную карьеру еще в прошлую войну и наловчился в этом деле. Умело перевязывал раны, останавливал кровь и накладывал шины на перебитые кости.

Санитар, не спеша, собрал свою сумку и поднялся с продавленного дивана. А дальше произошло страшное и неожиданное. Голова старика вдруг разлетелась на части. По крайней мере, так показалось шарфюреру Карлу.

Это было не совсем так. В окно влетела очередь крупнокалиберного «браунинга», установленного на бронетранспортере. Тяжелая пуля угодила санитару в ухо и пробила голову, вывернув височную кость. Бурые комки брызнули на стену, а старик свалился на пол.

Шарфюрер невольно попятился. Какое-то время он был отвлечен болью, переживал за свою руку. Сейчас он отчетливо слышал, как все вокруг заполнено яростной стрельбой и взрывами гранат. В комнату вбежал его помощник.

— Русские пустили в ход огнеметы. Огонь перекинулся на второй этаж Нас выкуривают.

— Перейдем в другой подъезд и будем прорываться.

Он произнес эти слова, стараясь оставаться спокойным. Помощник глянул на санитара.

— Господи, ему вышибло мозги.

— Прекрати панику.

Остатки взвода эсэс бросились через пролом в стене в соседний подъезд. Там творилось непонятное. Русские загнали пехотинцев на четвертый этаж, забрасывали гранатами и вели огонь из всех стволов.

Шарфюрера сразу контузило. На его глазах был убит автоматной очередью помощник. Кто-то кричал, что они обречены. Надо сдаваться.

— Поздно! — возразил другой. — Они нас прикончат.

Оставалось только лезть на крышу. Но пехотная рота, взяв дом на другой стороне улицы, обстреливала крышу и чердак сразу из нескольких пулеметов.

Да и чердака, как укрытия, уже не существовало. Мины сделали свое дело, изорвав в клочья цинковые листы.

— Сдаемся! Эй, русские, вы слышите?

— Кто там решил сдаваться?

Двадцатилетний шарфюрер сделал шаг вперед, чтобы расправиться с трусом. Это был последний шаг в его короткой жизни. Откуда-то потянулась светящаяся в дыму строчка пуль и мягко, почти без боли, уткнулась в него.

Он лежал лицом вниз, не в силах пошевелиться. Словно сквозь вату доносились выстрелы, автоматные очереди и крики. Ближний бой превратился в рукопашную схватку.

Русские, увидев среди защитников дома-крепости солдат войск СС, уничтожали всех без пощады. О сдаче в плен речи уже не шло. Кто-то наступил тяжелым сапогом на пальцы двадцатилетнего эсэсовца, он вскрикнул.

Его добили выстрелом в голову и, перешагнув через труп, бросились преследовать тех, кто искал спасения на крыше.

Улицу длиной девятьсот шагов удалось пройти лишь наполовину. С наступлением темноты штурмовая группа и остатки пехотной роты закрепились в отбитых домах. Некоторые гарнизоны, потеряв большую часть людей, оставили свои позиции и отошли. Часть солдат сдалась в плен, но таких было немного.

Последним аккордом в этом ожесточенном бою стал залп шестиствольных минометов. С полсотни тяжелых двухпудовых мин обрушились на захваченную часть улицы.

Рухнула стена одного из домов, перегородив дорогу. В батарее Кондратьева накрыло два миномета вместе с расчетами. Крупный осколок со звоном врезался в борт бронетранспортера, застряв в броне.

Бой понемногу затихал.

Глава 9. Поединок с «тиграми»

Сержант Сергей Вишняк шел по ночной улице. Полчаса назад он обратился к командиру взвода Савелию Грачу:

— Я схожу гляну как обстановка.

— Не надо тебе ничего смотреть. Отдыхай.

Старший лейтенант догадался, куда собирается Вишняк.

— Мало башку под пули подставлял? Теперь из-за бабы, хрен знает, куда лезешь.

— Из-за женщины… она не баба.

В полутьме комнаты, при свете двух свечей, на лице сержанта перемещались глубокие резкие тени. Они знали друг друга давно, вместе служили в полковой роте разведки.

Савелия двинули вверх, в дивизионную разведку, уже стал старшим лейтенантом, а Вишняк, хоть и считался одним из лучших разведчиков, только недавно «сержанта» получил. Своевольный, упрямый, правду режет в глаза, за что его штабное начальство недолюбливает. Грач понял, что отговаривать Сергея бесполезно, уйдет самовольно.

— Здесь недалеко, через час вернусь.

— Возьми с собой бойца. Не вернешься через час, подниму весь взвод, пойдем тебя искать. Ты этого хочешь?

— Пусть полтора. Ничего со мной не случится. В собственный тыл иду.

— В Берлине тыла нет. Из любой подворотни пулю словишь. Чужой город, чужая земля. Ладно, шагай. Только с патрулями ни в какие свары не лезь.

Эта ночь не отличалась от прошлой. Багровое зарево не давало сомкнуться темноте. Где-то продолжалась стрельба, ухали орудия разных калибров. Разведчик из молодых вопросов не задавал.

— Шагай молча сзади, — предупредил его сержант.

В карман бушлата он сунул банку сгущенного молока, во фляжке имелся ром. Запоздало пожалел, что не захватил еще что-нибудь из продуктов. Со спины одного из убитых немецких солдат сдернул ранец. Там наверняка что-то найдется. Пробираясь среди развалин, напомнил бойцу:

— Лишнего не болтай. Просто посидишь.

— Конечно. Я не из болтливых.

— Откуда призвали?

— Из Алатыря. Городок такой на Суре, в верховьях Волги.

— Знаю. Красивые там места.

— Все бы отдал, чтобы домой вернуться. После победы, конечно. У нас дом над рекой стоит, полста шагов.

— Вернешься…

— Дай-то бог, — вздохнул боец. — Нас в январе призвали, сразу пятеро земляков в один полк попали. Я в разведку попросился, лес хорошо знаю, следы умею читать.

— А земляки твои?

— Одного убили, двое в госпиталь угодили. А провоевали — нет ничего. Жестокая война. В эшелоне ехали дураки дураками. Фрицы драпают, а мы их добивать спешим, боялись, что не успеем.

— Скоро все кончится.

— Дожить бы…

В знакомом подвале ничего не изменилось. Как и вчера, поднялись оба пожилых мужчины и кивнули, давая понять, что узнали русского сержанта. И женщина, к которой шел Сергей, усмехнулась, словно знала, что он вернется.

— Возьмите ранец, возможно, там имеется еда, — сказал Вишняк.

Достал из кармана бушлата сгущенку, отстегнул фляжку с ромом. В ранце из еды обнаружились лишь две банки консервов. Зато из теплого свитера выпали несколько пачек сигарет, которым обрадовались старики.

— Отойдем, поговорим? — предложил женщине Сергей.

— Поговорим…

Но разговора не получалось, а женщина после короткого молчания негромко сказала:

— У меня есть муж Вы напрасно пришли.

— Вчера вы сказали, что муж погиб.

— Мы боимся русских.

— Тогда, может быть, выпьем?

— Если я откажусь, вы, наверное, разозлитесь, а соседи посоветуют не дразнить вас.

Старики действительно что-то сказали ей. Из двух коротких фраз Вишняк понял, что женщину зовут Марта. Ром разливал по чайным чашкам пожилой мужчина в теплом колпаке. Другой вскрыл ножом мясные консервы и сгущенку.

Хлеба не было. Марта достала с полки пачку галетного печенья, позвала молодого разведчика, который сидел на ступеньке.

— Присаживайтесь с нами. Вам не обязательно караулить вход. Как я поняла, Красная Армия заняла окрестности и теперь здесь тыл.

— Война не кончилась, — солидно заметил парень из Алатыря, невольно засматриваясь на женщину.

Марта была одета в теплый джемпер и узкие спортивные брюки. Светлые волосы были собраны на затылке в пучок. Угадывалась стройная фигура, а губы были слегка подкрашены. Перехватив взгляд Вишняка, она отвернулась от парня и торопливо спросила, обращаясь к сержанту:

— За что выпьем?

— За скорую победу, — хмуро сказал Сергей. — Каждый день война уносит слишком много жизней.

— Да, да, — закивали старики. — Война — это плохо.

Сергей и его спутник сразу выпили свои порции. Оба старика и женщина лишь отхлебнули. Подошла проснувшаяся девочка, посмотрела на солдат, затем на еду.

— Покормите ее, и пусть она наденет свитер, — сказал Вишняк. — Он хоть и велик ей, но, кажется, шерстяной.

Снова повисло молчание. Девочка грызла галету, аккуратно зачерпывая маленькой ложкой сгущенное молоко.

— Давайте еще, что ли, выпьем. Чего, как на похоронах, сидим?

Сергей разлил остатки рома. Себе больше всех. В эту минуту дверь открылась. На пороге стояли двое солдат из стрелковой роты. Оба были хорошо выпивши.

— Ого, место занято. Славяне уже здесь!

— Кого-то ищете? — резко спросил сержант.

— А ты нам, кто, командир? Ищем не ищем…

Солдат, вошедший первым, держался более уверенно. Его спутника шатнуло, выпил он крепко.

— Шли бы вы, ребята, к себе, — посоветовал Вишняк.

— Мы за эту хренову улицу сегодня треть роты потеряли. Имеем право глянуть, кто в подвалах скрывается.

Неизвестно, чем бы закончилась перепалка с двумя пьяными солдатами из стрелковой роты, но появился третий, тоже, как и Вишняк, сержант. Он сразу оценил обстановку, даже козырнул вроде в шутку.

— О, разведка, штурмовой батальон! Я тебя сегодня видел.

— А я тебя — нет. Забирай своих орлов, не видишь, что людей только тревожат.

— Это какие тут люди? Фрицы, что ли? Ребята погреться зашли, а ты их гонишь.

— В подвале не согреешься, на улице теплее. Шагайте, чего ждете?

Вишняк встал. Поднялся и молодой разведчик. Автомат Сергея был прислонен к столу, хвататься за него он не собирался. Пехотный сержант, выпивший меньше других, понял, что перед ним стоит человек, много чего повидавший и умеющий за себя постоять. Несмотря на полумрак, это ясно читалось на лице разведчика.

— Ладно, уходим, — примирительно проговорил он.

— Когда уйдете, больше сюда не возвращайтесь.

— Мы не земляки, часом? Ты откуда? — пытался с достоинством отступить пехотный сержант.

— Из Сталинграда. Тебя там не было.

— Понятно… я в других местах воевал.

Догадываясь, что разведчик из штурмовой группы сейчас взорвется, поспешно прикрыл за собой дверь.

— У, волчара, — бормотал, выходя из подъезда, сержант. — Такой, не задумываясь, очередь всадит, если что не по нему..

— Да мы ему… — начал было пьяный пехотинец, но сержант подтолкнул его в спину.

— Идем от греха подальше. Ротный обнаружит, что мы по городу шляемся, такую вонь поднимет.

На этот раз в подвале все выпили до дна. Сергей заметил, что у старика в ночном колпаке сильно трясется рука. Девочка прижалась к матери. Молодой разведчик с хрустом грыз галету.

— Ладно, пошли мы, — поднялся Вишняк. — Ты, что, все никак не наешься? Оставь детям.

— Нет, подождите, — почти выкрикнули оба старика. — Побудьте еще хотя бы полчаса. Вы так резко говорили с этими пьяницами. Мы боимся, вдруг они вернутся.

— Это не пьяницы, а солдаты. Сегодня было много смертей. У кого-то не выдерживают нервы. У меня, наверное, тоже.

— Простите, мы не хотели никого обидеть. Останьтесь, мы вас просим. Если бы вы знали, как страшно простым людям посреди этого ужаса. У ваших солдат накопилось столько ненависти.

Они произнесли эти фразы по-немецки, перебивая друг друга, но смысл сказанного Сергей понял. Глянул на часы и согласно кивнул:

— Им не за что любить вас. Полчаса мы еще побудем. Не больше. Меня отпустили не надолго.

Старики вполголоса что-то говорили, обращаясь к Марте. Затем достали бутылку вина и разлили по чашкам. Вино оказалось кисло-сладким.

— Яблочный сидр, — пояснила женщина. — Вам он не очень понравился? В России больше привыкли к водке.

— К водке, спирту, самогону. А еще мы в лаптях ходим и солому жуем. Непонятно, чего вы такие культурные к нам полезли и всю Европу четыре года грабили.

Сергей снова глянул на часы, а молодой разведчик закончил протирать тряпочкой затвор автомата.

— Не надо, — попросила Марта. — Не злитесь. Вы получите то, за чем пришли.

Прежде чем Сергей успел как-то отреагировать, она обменялась несколькими фразами с пожилой женщиной, сидевшей на диване у стены. Та кивнула, а Марта подвела к ней свою дочь, посадила рядом и, успокаивая, погладила по голове.

— Мне надо забрать наверху кое-что из теплых вещей, — обратилась она к сержанту. — Проводите меня, пожалуйста.

И не дожидаясь ответа, пошла к выходу из убежища. Вишняк последовал за ней, приказав молодому разведчику:

— Оставайся здесь. Я скоро вернусь.

Наверху сохранились лишь несколько квартир. Женщина на секунду остановилась, затем открыла дверь одной из них.

— Повезло, — сказала она. — Моя квартира уцелела, правда, вряд ли в ней можно жить.

Вишняк увидел потрескавшиеся стены, покосившийся потолок. Пол был усыпан битым стеклом. Они прошли в спальню. Марта достала из шкафа тонкое покрывало и застелила смятую кровать.

Сергей продолжал стоять у окна. Догорал дом-крепость, с которым они провозились полдня, по-прежнему обменивались короткими очередями дежурные пулеметчики.

— У нас немного времени, — сказала женщина. — Дочка будет беспокоиться.

Он обернулся и увидел, что Марта сидит на кровати. На ней был только легкий халат, одежда лежала на столике. Сергей поставил автомат у кровати и сел рядом. Халат, под которым ничего не было, распахнулся. Он увидел обнаженную грудь. Женщина слегка тронула его пальцы.

Спустя полчаса, когда они одевались, Вишняк спросил:

— Твой муж действительно жив?

— Я хотела бы этого. Но последнее письмо пришло от него почти год назад. А осенью получила извещение, что он пропал без вести.

— Возможно, находится в плену.

— Пусть будет так. Хотя из вашего плена мало кто возвращается.

— Не говори глупостей, Марта. Военнопленных у нас не расстреливают, и они не умирают от голода.

— Фельдмаршал Паулюс в Сталинграде сдал девяносто три тысячи своих солдат и офицеров. К весне две трети из них умерли.

— Я воевал в Сталинграде. Когда вашим солдатам разрешили капитуляцию, они дошли до точки от дистрофии и болезней.

Он обнял и прижал женщину к себе.

— Дурацкое окончание нашего свидания. Не будем об этом. Война всем принесла беду.

— Это не свидание, — отстранилась Марта. — Я тебе приглянулась. Ты пришел и взял меня, как вещь, зная, что не посмею отказать.

— Пошли, — коротко отозвался Сергей. — И возьми теплые вещи, за которыми мы сюда поднимались.

Внизу, в подвале их возвращение встретили, делая вид, что ничего особенного не произошло. Но когда Вишняк и его спутник уходили, один из стариков попросил:

— Навещайте нас иногда, господин офицер. Здесь бывает страшновато по ночам.

А Марта догнала Сергея у выхода и, на секунду прижавшись к нему всем телом, шепнула:

— Не злись на меня. У нас у всех нервы на пределе. Приходи еще. Я буду тебя ждать.

Вишняк молча кивнул.

— Почему молчишь?

— Я приду… если смогу.

— Сможешь. Ты будешь думать обо мне.

Немецкие саперы еще с вечера взорвали пристройку, возвышавшуюся над одним из домов. Теперь улица была перекрыта развалинами сразу в двух местах.

Танковый взвод Антипова пополнили еще одной «тридцатьчетверкой». Ночью подвезли боеприпасы, а Ольхов вместе с пополнением получил взвод бронебойщиков, который запрашивал еще вчера в штабе дивизии.

Их командир, рослый старшина с двумя медалями и орденом Славы, доложил:

— В наличии одиннадцать расчетов противотанковых ружей и станковый пулемет «максим».

— Ваша цель — пушечные и пулеметные амбразуры, — сказал Ольхов. — В каждом доме десятки огневых точек, артиллерия гасить их не успевает. Старший лейтенант Грач покажет вам позиции.

Еще до рассвета была проведена артподготовка, и штурмовая группа двинулась вперед. На этот раз два ближних дома обстреляли из фугасных огнеметов. Некоторые бойцы впервые видели их действие.

Специалисты из химической роты установили баллоны с горючей смесью и сжатым воздухом. По команде все четыре установки одним залпом выпустили сразу восемьдесят литров горючей смеси.

Зрелище было впечатляющее. Стены домов, крыши и оконные проемы горели, внутри раздавались крики. От детонации взрывались ящики с минами и ручными гранатами, срабатывали «фаустпатроны». Их заряды огненными шарами разлетались в разные стороны. Немецкие гарнизоны ответили пулеметными очередями, сыпались мины.

Бронебойщики, пристроившись среди развалин, вели беглую стрельбу из своих длинных противотанковых ружей. Оба горящих дома очистили довольно быстро, без больших потерь. Затем продвижение замедлилось. Штурмовую группу прижали плотным огнем пулеметов.

Через перегороженную грудами битого кирпича улицу с трудом перетащили две пушки «ЗИС-3». Одна сразу попала под минометный огонь и вышла из строя. Вторая всаживала снаряд за снарядом в окна. Вскоре к ней присоединились «тридцатьчетверки».

Десяток саперов Петра Шевченко и отделение разведчиков во главе с Сергеем Вишняком перебежками двигались через дворы. На карте был обозначен канал, но какая у него ширина и уцелел ли мост, было непонятно.

Чтобы прикрыть подход к домам, превращенным в укрепления, немцы вырыли кое-где траншеи боевого охранения. Одну из траншей вовремя заметили и остановились возле развалин котельной.

Сюда угодила авиабомба, полностью развалив строение. Рухнула и раскололась на несколько частей высокая труба. Возле нее лежал труп немецкого солдата. Кто-то хотел пошарить в его карманах, но запах разложения не дал бойцу приблизиться.

— Назад, — махнул ему рукой Шевченко. — Хочешь под пулемет из траншеи угодить? Будешь рядом с тухлым фрицем валяться.

Вишняк курил, вспоминая резкий разговор, который состоялся ночью. Савелий Грач, встретив его, отвел в сторону и спросил:

— Нагулялся? Сколько времени отсутствовал, знаешь? Два с половиной часа. И молодого с собой таскал.

— Извини, Савелий. Так получилось.

— В пехотной роте бойцы перепились, пинками пришлось в чувство приводить. Ты исчез. Ольхов про тебя спрашивал. Я ответил, что послал глянуть обстановку.

— Спасибо, что прикрыл.

— За что спасибо? Что другу в лицо врал, тебя прикрывая. А ты к немке на случку умчался. Забыл про свое отделение и то, что война идет.

Видя, что Вишняк не оправдывается, а лишь мрачно сопит, спросил, смягчая тон:

— Нормально все?

— Чего нормального? Одурел я, наверное, от этой войны. Понравилась женщина, забыл про все.

Оба понемногу успокоились, покурили. Чего воду в ступе толочь? Завтра снова бой, и неизвестно, кто до вечера доживет.

— Мимо траншеи незамеченными не пройдем, — сказал Шевченко. — На соседней улице тоже бой идет, туда нечего соваться.

— Фрицев человек пять всего, — втаптывая в землю самокрутку, отозвался Сергей. — Возьму двоих ребят и обойду справа.

— Легко у тебя все. Раз-два и в дамки.

— Ну не толпой же на пулемет лезть!

— Грехи отработать торопишься, — усмехнулся Шевченко.

— Ты откуда знаешь?

— Ладно. Двигай помалу, как решил. Если что, мы тебя огнем прикроем.

— Только не высовывайтесь раньше времени. Мы потихоньку подползем и гранатами эту компанию прикончим.

Удивительно, но даже в те минуты, пока полз во главе своей маленькой группы, вспоминал про Марту. Вот ведь заноза! И загадывал, если останется жив, пойдет к ней опять. Взяв себя в руки, шепнул помощнику, тому парню, который сопровождал его в ночную самоволку:

— Я поближе подползу. Когда услышите взрывы, поднимайтесь и бейте из автоматов.

Ужом проскользнул еще метров семь. Отцепил от пояса две «лимонки». Готовя гранаты к броску, явственно услышал голоса, даже разобрал смысл. Один немец (наверное, в возрасте) жаловался другому, что сильно болят суставы. Скоро май, а земля холодная, сырая.

«Сейчас я вас вылечу, — с неожиданно нахлынувшей злобой подумал Сергей. — Это вам за братишку а это за отца».

С гранатами Вишняк обращаться умел. Наловчился в Сталинграде и позже, в упорных уличных боях в польском городе Познани. Обе «лимонки», брошенные с секундной задержкой, взорвались над траншеей.

Вместе с грохотом сдвоенного взрыва почувствовал, как обожгло левую руку. Кажется, собственный осколок угодил. С опасного расстояния бросал шестисотграммовые оборонительные «Ф-1», которые раскидывают осколки на две сотни метров.

Пулеметчик и его помощник, стоявшие возле станкового МГ-34, успели дать очередь, когда увидели летевшие в их сторону темные мячики, и запоздало пригнулись. Помощник ахнул и закрыл лицо ладонями. Тяжелые квадратные осколки и чугунное крошево ударили сверху. Пробивая плечи, руки, с силой врезаясь в прочный металл толстых немецких касок, которые, несмотря на свою прочность, от близкого взрыва не защитят.

Из пятерых человек боевого охранения во главе с унтер-офицером один был убит, другой тяжело ранен, а трое контужены и получили мелкие ранения. Разведчики, увидев, что из траншеи никто не поднимается, бросились вперед. Вишняк крикнул им, предупреждая об опасности.

— Стойте! Не приближайтесь туда.

Но двое разведчиков уже сгоряча вскочили на бруствер и открыли огонь сверху вниз. Они полагались на быстроту и свои скорострельные «ППШ».

Унтер-офицер, воевавший с сорокового года, находился за выступом траншеи. Он успел прижаться к земле. Крупный осколок догнал его, пробил каску но прошел вскользь.

Удар был сильный, перед глазами плыли круги. Унтер поднял голову и увидел двоих русских на бруствере с их громоздкими автоматами. Вспышки пламени плясали на концах дырчатых кожухов. Они добивали его отделение. Через несколько секунд доберутся и до него, изрешетят, как остальных.

Немец вскинул свой «МП-40», это удалось с трудом. Палец надавил на спуск, патрон был в стволе. Очередь получилась короткая, автомат засыпало землей, и затвор заклинило. Но и этих двух пуль хватило, чтобы один из разведчиков ахнул и осел на бруствер.

Унтер-офицер не дергал затвор, сразу сообразив, что это бесполезно — автомат заклинило наглухо. Желание выжить подсказало единственный вариант. Он схватил лежавшую в нише ручную гранату «М-34», похожую на металлический стакан, и выдернул кольцо.

Бросить ее не успел. Вишняк, подбежавший к траншее, дал такую же короткую очередь. Разглядев в руках немца гранату, отпрыгнул назад, успев крикнуть уцелевшему разведчику:

— Ложись!

Взрыв добил унтер-офицера и обрушил окоп. Но разведчик, в которого угодили автоматные пули, был убит. Тело подхватили на руки и побежали прочь от траншеи. Из соседнего дома уже стреляли вслед. Пули взбивали под ногами фонтанчики влажной земли. Когда добрались до укрытия, долго не могли отдышаться. Доставая из кармана товарища документы, Вишняк с вызовом посмотрел на младшего лейтенанта:

— А по-другому не получалось. Они здесь до последнего воевать будут.

— Тебя никто не винит, — отозвался Петр Шевченко.

Погибшего разведчика оставили возле разрушенной котельной, накрыв тело плащ-палаткой. Через какое-то время увидели канал. Он был узкий, шириной метров семь. Пешеходный мостик связывал его с другим берегом.

Осторожно перебрались через канал. Немцев поблизости не было. Шевченко оставил для защиты перехода троих саперов с ручным пулеметом. Оглядел мутную стоячую воду, в которой плавал разный мусор, обрывки бумаг.

— Пехота здесь пройдет. Для танков, если понадобится, настил соорудим. Возвращаемся.

Но если разведка завершилась относительно благополучно, то штурм улицы длиной девятьсот шагов снова застопорился.

Сильный огонь из окон и амбразур не давал продвинуться вперед. Бойцы залегли среди развалин или укрылись в отбитых домах. В батарее трехдюймовых пушек «ЗИС-3» осталось в строю лишь одно орудие. Оно продолжало посылать снаряды, но темп замедлился — двое артиллеристов были ранены.

Взвод бронебойщиков вел беглую стрельбу. В свое время рассчитанные на борьбу против танков, бронебойные ружья неплохо проявили себя в начальный период войны. Усиленная броня немецких «панцеров» стала им уже не по зубам. Зато хорошая прицельность позволяла точно попадать в узкие окна и амбразуры.

Пули калибра 14,5 миллиметра, летящие со скоростью тысяча метров в секунду, пробивали броневые заслонки, щиты легких пушек, выламывали кирпичи. Раны, которые получали пулеметные и орудийные расчеты, были тяжелые, а чаще — смертельные.

Пролетая даже на расстоянии двадцати сантиметров от человека, пули сбивали динамическим ударом пулеметчиков и артиллеристов, наносили тяжелые контузии.

Старшина, командир взвода ПТР, вел огонь из самозарядного ружья Симонова. Поймав в прицел пушечную амбразуру, выпустил в нее пять пуль. Помощник быстро вставил запасную обойму.

Короткоствольная немецкая пушка молчала. Пули пробили откатник и разворотили плечо наводчику. Но взвод ПТР, при всей своей активности, не мог заменить артиллерию. Кроме того, минометный огонь и пули снайперов уже вывели из строя едва не половину бронебойщиков.

«Тридцатьчетверки» застряли перед обломками взорванного немцами дома, перегородившими улицу. Саперы под огнем торопливо расчищали проход.

Позади была еще одна груда развалин, которые танки с трудом преодолели. Сейчас они находились на узком пятачке, не в состоянии продвигаться вперед или временно отступить. Достать их из пушек немцы не могли, зато вели беглый огонь минометы. Артиллерийские наблюдатели корректировали наводку с верхних этажей.

Мины сыпались густо, взрываясь по две-три штуки сразу. «Тридцатьчетверка» Бориса Антипова получила удар в башню, спустя минуту еще одна мина взорвалась возле правого борта. Осколки с лязгом хлестнули по броне.

— Командир, надо искать укрытие! — кричал механик-водитель. — Перебьют гусеницу мы ее натянуть не сможем. Гляньте, что творится.

Очередная мина рванула перед люком механика. Машина Павла Ускова тоже получила прямое попадание. Заряжающий Карпухин сжался в комок. Не лучше чувствовал себя остальной экипаж.

По приказу Ольхова пулеметчики и снайперы стреляли по верхним этажам и крышам. Михаил Маневич искал отблески стереотрубы или бинокля. Но дым мешал обзору. Он забрался на третий этаж отбитого дома и пристроился возле окна.

Понял, что артиллерийские корректировщики вполне могли обойтись без оптики. На расстоянии трехсот метров они и так хорошо видели передвижение танков.

Через комнату от него вел огонь станковый пулемет Горюнова. Расчет, не жалея патронов, всаживал очереди в места, где сверкали вспышки чужих выстрелов. Затем пулеметчики сменили позицию, а Маневич поймал в прицел вспышки немецкого пулемета.

Он выстрелил два раза, кажется, попал. Огонь прекратился, но через минуту скорострельный «МГ-42» ожил. Михаил хорошо видел пулеметчика в знакомой за годы войны массивной немецкой каске.

Подвел перекрестье прицела и плавно нажал на спуск. Немец исчез, а Маневич, двинув затвором, дослал в ствол новый патрон. В сумятице боя, среди грохота взрывов, клубящегося дыма сержант не заметил немецкого снайпера.

Обер-фельдфебель с Железным крестом потерял вчера напарника. Снайперская винтовка была разбита, а сам он едва выбрался из-под артиллерийского огня. Снаряды разнесли крупнокалиберный пулемет вместе с расчетом, находившимся рядом с ним. Обер-фельдфебель был оглушен, хотел уйти в лазарет, но командир роты его не отпустил.

— Юрген, ты один заменяешь целое отделение. Останься, если сможешь.

— Винтовку разбило, да и головой крепко приложился. Гудит, как колокол. Не будет с меня толку, надо отлежаться.

— Выпьешь, поспишь. А винтовку мы тебе найдем.

За столом в подвале сидел еще один офицер. Это был эсэсовец. Он сверлил снайпера взглядом упрятанных в подлобье глаз.

— Ты ведь, кажется, не ранен? — ровным голосом спросил эсэсовец.

— Меня контузило. Снаряд разорвался в пяти шагах.

— Я тоже сегодня был контужен. Но если начнем прятаться по лазаретам, русские нас быстро сомнут.

Юргена покормили, он сменил порванную одежду, а утром получил новую винтовку с оптическим прицелом. Он успел увеличить свой личный счет еще на двух человек, когда поймал в прицел русского снайпера. Точнее, это был белорус, но обер-фельдфебеля национальность не интересовала.

Он дал ему отстреляться по пулеметному расчету, проследил до новой позиции, а затем поймал в кольцо своей трехкратной оптики. Хотя винтовка была новая, Юрген вел огонь по-прежнему без промаха.

Пуля ударила Михаила Маневича под горло. За секунду до этого он почувствовал смерть. Даже сделал движение, пытаясь уйти от вражеского выстрела. Но опередить пулю, летящую со скоростью девятьсот метров в секунду, не успел.

Михаил лежал на полу полуразрушенного немецкого дома и с тоской думал о том, что он так и не успел ничего узнать о судьбе своей семьи.

Его деревня, как и сотни других белорусских деревень, была сожжена карателями. А на письма, отправленные им, пришел лишь ответ из военкомата, что сведений о семье пока нет.

— Снайпера убили, — сказал пулеметчику Райкову его помощник.

— Забери документы и награды. Винтовку не забудь. Пригодится.

Помощник, восемнадцатилетний парень из недавнего пополнения, снял с гимнастерки погибшего три медали и орден Красной Звезды. Со вздохом подумал, что сам он уже не успеет заслужить наград. Война к концу идет.

Вытащил из карманов документы, стопку писем и зеленую записную книжку. Из любопытства бегло перелистал. На последней странице Михаилом Маневичем был подбит итог снайперской работы, будто он предчувствовал смерть. Стояла цифра 119 — наверное, столько фрицев убил сержант, строго глядевший в потолок незрячими глазами.

Боец неумело прикрыл застывающие веки, подобрал винтовку с оптическим прицелом. Вернувшись, доложил низкорослому командиру пулеметного расчета Рябкову, вчерашнему ефрейтору, а теперь сержанту:

— Снайпер-то заслуженный. Сто девятнадцать фрицев на счету имеет. А почему Героя не получил?

— Потому, — неопределенно ответил сержант Рябков. — Бери ленты, меняем позицию.

Спустя несколько минут ПОЯСНИЛ:

— Звезд на всех не хватает. А может, послали, а он получить не успел.

В окно влетела пулеметная трасса. Оба бойца бросились на пол. Пули врезались в перегородку, оставив строчку мелких отверстий.

— Засекли, сволочи. В этом Берлине ухо востро держи, — рассуждал сержант Рябков. — Башку в момент снесут. Ладно, пошли дальше. Вон в ту угловую комнату.

Старший лейтенант Антипов понимал, что крутиться на пятачке и ждать, пока саперы, спрятавшиеся от мин, снова продолжат разбирать завал, становится смертельно опасно.

В одном из домов немцы втащили наверх 50-миллиметровую пушку и открыли огонь прямой наводкой. Успели выпустить с полдесятка подкалиберных снарядов.

Два раза приложились точно. В танк Бориса Антипова вольфрамовый наконечник угодил снова рядом с орудием. Спасло лишь то, что мелкий калибр не смог пробить толстую броню орудийной подушки.

«Тридцатьчетверка» Павла Ускова получила удар под брюхо. Снаряд отрикошетил, а механик-водитель Долгушин вскрикнул от боли. Ему показалось, что рычаги переломали ступни. Пальнули наугад, но позицию скорострельной пушки разглядеть не успели. Пять снарядов она выпустила меньше чем за полминуты.

— Прорываемся, — дал команду лейтенант Усков.

— И то верно, — бормотал механик, направляя машину в узкий, расчищенный саперами коридор.

— Не пролезем, — выдохнул заряжающий Филя Карпухин.

— А здесь нас пришибут. Как-нибудь протиснемся.

Как-нибудь получалось с трудом. Правым бортом уткнулись в стену дома, отскочил смятый подкрылок. Левая сторона танка поднялась на метр, из-под гусеницы вылетали куски лопнувшего кирпича, двигатель ревел на предельных оборотах.

Машина весом тридцать две тонны втискивалась в узкий коридор, разрывая правое крыло о стену, подминая всей массой кирпичи и обломки перегородок.

— Так, так, — смотрел в перископ Павел Усков. — Пролезем.

— С дури можно и хрен сломать, — реагировал младший сержант Карпухин. — Слышь, Лукьяныч, пальни, что ли. Я снаряд уже зарядил.

— Пальни, — кивнул наводчику Усков.

Орудие гулко ухнуло, Карпухин выбросил стреляную гильзу и зарядил новый снаряд. Танк, словно подстегнутый собственным выстрелом, наконец протиснулся в узкий проход.

Следом за ним, досадуя, что не сделал это первым, последовала «тридцатьчетверка» Бориса Антипова. По накатанным кирпичам вырвалась на простор и третья машина взвода. Рассредоточившись, открыли огонь.

Три танка «Т-34-85» с сильными орудиями калибра 85 миллиметров и двумя пулеметами каждый — мощный таран в наступлении. Расплачиваясь за мины, которые безнаказанно сыпались на пятачке и глушили экипажи, танкисты вели беглый огонь.

К ним присоединились уцелевшие бронебойщики, расчеты станковых пулеметов, минометчики. Снаряды, мины и град пуль, влетая в окна и амбразуры, сметали немецкие огневые точки.

Большинство солдат, оставляя убитых и вытаскивая на плечах раненых, бросились в глубину зданий. Со стороны дворов напирала пехота, забрасывая окна и амбразуры гранатами.

Иван Шугаев, Сергей Вишняк и два десятка бойцов очистили два первых этажа в крайнем подъезде. Саперы, поджигая дымовые шашки, кидали их в подвал. Выбегавшие оттуда немцы кричали, что сдаются. Кого-то сгоряча застрелили, человек десять взяли в плен. Их согнали в кучу. Немцы затравленно смотрели на стволы автоматов, напряженно ожидая, что будет дальше.

Парторг Яков Малкин, проявляя неожиданную для него расторопность, командовал:

— Этих под конвоем в штаб. Сдаются, гады. Чуют, что конец приходит.

Из окна четвертого этажа обер-фельдфебель приметил шустрого лейтенанта.

— Тебе, жид, сейчас точно конец придет, — бормотал обер-фельдфебель, наводя снайперскую винтовку на лейтенанта.

Якова Малкина спасла собственная суетливость. В тот момент, когда снайпер нажимал на спуск, он метнулся в другую сторону, чтобы отдать какую-то новую команду.

Пуля прошла мимо, а двое-трое бойцов открыли огонь из автоматов. Пришлось менять позицию.

В этом доме места для снайпера уже не оставалось. Танки перенесли огонь на другой объект, а вверх по лестницам растекались штурмовые группы русских солдат, расстреливая и вытесняя гарнизон.

Обер-фельдфебель, бросаясь из стороны в сторону, добежал до следующего дома. За время снайперских «охот» он приобрел звериное чутье и умел уклоняться от пуль.

Те, кто бежали следом, такого чутья не имели. Их безжалостно расстреливали в спины, и они падали один за другим. Снайпер, младший сержант, срезал на бегу пулеметчика, который тащил на плече свой «МГ-42». Второй номер расчета наклонился, чтобы поднять пулемет. За утерю оружия строго наказывали даже в эти последние дни.

Сапер Матвей Шмарев выпустил в него очередь, ранил. Закончился диск. Пока он его менял, раненый немец торопливо доковылял до угла дома и исчез.

Пехотная рота захватила дом на другой стороне улицы. К трем танкам Антипова присоединились еще два. Их появление и усилившуюся стрельбу встретили радостными криками.

Несколькими минутами ранее Борису Антипову сообщили из штаба танкового полка:

— Принимай еще две коробочки, теперь ты — командир роты. Очищай улицу до конца. Ольхов несет большие потери, наращивай удар! Дави, не жалей гадов, Антипов! Ты это умеешь. Только не лезь в лоб, действуй из укрытий.

Эти слова самолюбивый командир танкового взвода (а теперь роты!) воспринял как разрешение действовать самостоятельно. Капитан Ольхов медлит, и вся надежда на него. Разве пехоту сравнишь с танкистами! Это они проламывают оборону.

— Так точно, — бодро выкрикнул Борис Антипов. — Дадим гадам жару. Теперь есть чем ударить.

Пять машин, стреляя на ходу, двинулись вперед. Пехота от них не отставала. Но в конце улицы, за которую дрались уже второй день, занимали исходное положение два тяжелых немецких танка.

Это были «тигры». Причем один из них был «Тигр-2», или, как его чаще называли, «королевский тигр». Их успели выпустить около пятисот штук, и к концу апреля сорок пятого года большинство были уничтожены в боях.

Однако в разных концах Берлина среди развалин прятались в засадах эти мощные машины весом семьдесят тонн, с броней толщиной 10–15 сантиметров.

В условиях города не требовались такие монстры, способные поражать наши «тридцатьчетверки» на расстоянии двух километров. Но их размеры, шестиметровое орудие калибра 88 миллиметров, должны были морально поддерживать солдат вермахта.

Немецкий капитан, командир взвода тяжелых танков, принял решение, что откроет огонь его машина, а второй «тигр» вступит в бой позже, по мере необходимости. Расстояние до русских танков составляло менее четырехсот метров, а скорострельность орудия достигала пятнадцати выстрелов в минуту.

Бронебойный снаряд, выпущенный из длинноствольного орудия «королевского тигра», преодолел это расстояние менее чем за полсекунды. Скорость снаряда, выпущенного с большой точностью, была столь велика, что болванка пробила башню одной из «тридцатьчетверок» насквозь.

Смертельно раненная машина продолжала медленно катиться вперед. В башне уже не оставалось живых танкистов, а механик-водитель был оглушен и бессильно сполз с сиденья. На него текла кровь из разорванного тела наводчика.

Уцелел лишь молодой стрелок-радист, который рвался к полуоткрытому водительскому люку. Он теребил механика — тот не приходил в себя. Тогда девятнадцатилетний парень с усилием перелез через него и попытался вытащить товарища.

Капитан не стал рисковать и выстрелил в подбитый русский танк еще раз. Второй снаряд ударил в основание башни, из открытого люка пошел дым, а стрелка-радиста бросило на асфальт.

Танк Антипова двигался вторым. Наводчика в его машине не было, за прицелом сидел сам командир. Поймав цель, нажал на педаль спуска. В стволе был осколочно-фугасный снаряд, которыми все пять танков обстреливали укрепленные дома.

Снаряд отрикошетил от наклонной брони и взорвался в воздухе. Секундой позже выстрелила «тридцатьчетверка» Ускова. Наводчик Никита Лукьянов тоже не промахнулся. Снаряд рванул, ударившись в выступ брони над гусеницей, смял подкрылок и ствол пулемета.

Эти взрывы пробить бы броню не смогли, но встряхнули «королевский тигр» крепко. Кумулятивный заряд, предназначенный для машины Антипова, прошел в метре от башни и огненным шаром врезался в груду развалин. Танковый бой сразу принял ожесточенный характер. В шлемофонах перемешались команды, ругань, крики.

— Заряжай подкалиберный!

— Сволочи, Витьку подбили!

— Куда ты мне фугасный суешь! — орал на заряжающего наводчик Лукьянов.

— Сейчас, сейчас, — быстро сменил снаряд Филипп Карпухин.

Две «тридцатьчетверки», присланные в помощь, отстрелялись также безрезультатно. Одна из них успела зарядить подкалиберный снаряд и даже выпустить его. Вольфрамовое жало, способное пробить четырнадцать сантиметров брони, застряло в башне «тигра». Удар был крепкий. Капитана-танкиста встряхнуло и едва не сбросило с сиденья.

Он был опытным бойцом. Командуя «тигром» еще в боях на Днепре, уничтожил со своим экипажем более десятка русских танков, горел, снова воевал, увеличивая счет своих побед.

Наводчик по его команде взял на прицел «тридцатьчетверку», едва не пробившую броню. На этот раз стреляли кумулятивным снарядом, который сразу прожег русский танк.

— Теперь назад, — приказал капитан. — Не будем подставляться под их снаряды.

— Снаряды у них сильные, — подтвердил наводчик. — Под такой лучше не попадать.

Головная «тридцатьчетверка», из экипажа которой успел спастись лишь стрелок-радист, горела вовсю. Внутри взрывались снаряды, сотрясая машину. Выбило один из верхних люков. От сильного жара полыхавшего двигателя вспучило решетку жалюзи.

Через минуту начал детонировать боезапас во второй машине. Взрыв подбросил и перекосил башню. Из широкой щели под ней взвился ревущим жгутом язык пламени. Из щели, как из трубы, вылетали горящие обрывки брезента и обшивки кресел, крупные хлопья пепла. Новый взрыв подбросил в воздух смятую орудийную гильзу.

Все три уцелевшие «тридцатьчетверки» прижались к стенам домов. Вести огонь мешал густой маслянистый дым. Горящая солярка из разорванных баков залила асфальт. Старший лейтенант Антипов, вытирая слезящиеся глаза, на секунду оторвался от прицела. Его рыжеватые усы стали черными от копоти.

— Съезжай с тротуара, я не вижу цели, — приказал он.

— Куда? — запротестовал механик-водитель. — Нас только стена и защищает. На открытом месте через минуту прикончат.

Как и весь экипаж, он кашлял и задыхался в дыму. Но, разглядев махину длиной десять метров с огромной пушкой, за минуту уничтожившую два танка, понял, что лезть вперед — самоубийство.

— Пошлите кого-нибудь глянуть, — предложил механик.

— Кого? У нас экипаж и так не полный.

— С лейтенантом Усковым свяжитесь. Он шустрый парень, пусть глянет, что к чему.

Но события развивались стремительно. Немецкий капитан торопился уничтожить оставшиеся русские танки. Тем более в его сторону летели двухпудовые мины полковых минометов. Взрывы плясали вокруг. В любую минуту можно было ждать прямого попадания, способного заклинить башню или разорвать гусеницу. Он вызвал второй «тигр».

— Становится жарко, — кричал в рацию капитан. — Надо кончать с танками и врезать по минометам.

— Еще один «тигр»! — воскликнул наводчик в машине Павла Ускова. — Вон там, на другой стороне улицы.

— Бей, чего смотришь.

— Дым, видимость плохая…

Снаряд прошел мимо, прорезав в дыму светящуюся полосу.

— Заряжай подкалиберный, — командовал лейтенант. — Никита, спокойнее. Здесь всего четыреста метров.

Лобовая броня обычного «тигра» составляла десять-двенадцать сантиметров. Подкалиберный снаряд 85-миллиметрового орудия был способен пробить ее, если не промахнешься или тебя не опередит «тигр» с его первоклассной оптикой.

Никита Лукьянов не подкачал. Отдача тяжелого орудия встряхнула танк, звякнули медали на груди наводчика. Ярко-фиолетовая вспышка полыхнула на броне «тигра».

Раскаленная вольфрамовая стрела пробила броню и влетела внутрь танка, круша и поджигая все подряд. Командир «тигра» дотянулся до огнетушителя. Пламя лизнуло комбинезон, обожгла ноги. Струя пены уже не могла погасить огонь. Второй снаряд ударил под брюхо и убил механика, там тоже что-то вспыхнуло.

Два человека из экипажа выпрыгнули и отбежали в сторону. Они увидели, как из дыма посреди улицы выскочила русская «тридцатьчетверка» и на ходу выстрелила в танк капитана.

Борис Антипов шел напролом. Снаряд не взял броню «королевского тигра». В казеннике пушки был уже второй. Оба танка выстрелили одновременно.

— Амба! — успел ахнуть механик в машине Бориса Антипова.

Двадцатидвухлетний командир танковой роты Антипов не успел ощутить собственную смерть. Он продолжал нажимать на педаль спуска, когда бронебойная болванка прошла сквозь него, мгновенно погрузив мир в темноту. Погиб и заряжающий.

Снаряд «тридцатьчетверки», пройдя вскользь по наклонной поверхности башни «королевского тигра», ушел рикошетом в небо. Немецкий капитан, наблюдавший за боем в перископ командирской башенки, запоздало пригнулся. Этот снаряд пролетел в полуметре и мог снести ему череп.

Танковый бой подходил к концу. Горели три советских танка и «тигр». Вокруг «королевского тигра» взрывались тяжелые мины, был контужен наводчик.

«Тридцатьчетверка» Павла Ускова получила удар в боковую часть башни. Снаряд пропахал борозду и врезался в груду развалин. Заряжающего Филиппа Карпухина отбросило к другой стенке башни. Лукьянов сгоряча выпустил два снаряда, но «королевский тигр» исчез. Пехота захватила еще два дома и тоже временно затихла.

Требовалось хоть немного прийти в себя.

Капитан Ольхов сидел на стуле, а медсестра Шура выстригала волосы на его голове вокруг небольшой раны от осколка.

— Ой, у вас две макушки, Василий Николаевич, — засмеялась она. — Значит, два раза будете женаты.

— С меня одного раза хватило.

— Это все война виновата. Встретите хорошую девушку, и все наладится.

Медсестре Шуре было двадцать лет, а Ольхову двадцать шесть. Ей была известна невеселая семейная история капитана. Вчера вечером они немного посидели вдвоем, обнимались, но на большее не хватило времени. Было много раненых, Шура занималась с ними, а Ольхова дважды вызывали в штаб.

Сегодня капитан снова попал под разрыв мины. По укоренившейся привычке он носил каску. В декабре под Варшавой она спасла ему жизнь. Осколок мины пробил тонкий металл, шапку и, частично потеряв убойную силу, застрял в черепной кости. Тогда он поймал сразу полдесятка осколков и больше месяца пролежал в госпитале.

На этот раз осколок был мельче и лишь скользнул по затылку. Два других порвали рукав бушлата. Шура собиралась наложить плотную повязку, но капитан осторожно придержал ее руку:

— Не нужно. Чего я, как герой Гражданской войны, с перемотанной головой ходить буду? Не такая уж серьезная там рана. Царапина. Налепи какой-нибудь пластырь, этого достаточно.

Шура молча кивнула, а Ольхов, не дожидаясь, когда закончится перевязка, продолжил короткое совещание, которое собрал прямо на улице за одним из разбитых домов.

Улица была на две трети очищена. Но сделать последний бросок мешал «королевский тигр». Осталась всего одна пушка «ЗИС-3» и две «тридцатьчетверки».

Лейтенант Усков, назначенный командиром танкового взвода (или остатков роты), сообщил, что у него ограничен поворот башни и тяжело ранен заряжающий.

Ольхов понимал, что без поддержки артиллерии и танков взять укрепленные дома будет стоить таких потерь, что штурмовая группа просто прекратит существование.

— Мои ребята сейчас загружаются снарядами, — докладывал лейтенант Усков. — Но эта зверюга нам и ста метров не даст продвинуться.

— Так уж и зверюга, — покачал головой Малкин. — У вас орудия практически такого же калибра.

— Зато броня вдвое тоньше…

— Что с полковыми минометами? — перебил его Ольхов, обращаясь к Кондратьеву.

— В батарее остались два ствола. Третий ремонтируется. Мин пока хватает.

— Если на полминуты выманим «тигр», сумеете его накрыть?

— Попробуем, — пожал плечами старший лейтенант. — Только он полминуты ждать не будет. Да и чем его выманивать? «Тридцатьчетверкой»? Он ее с ходу расшлепает — и снова в укрытие. Ничего мы не успеем сделать.

Павел Усков облизал пересохшие губы. Речь шла о его машинах. Лейтенанта крепко приложило головой о броню, из-под танкошлема тянулась струйка засохшей крови.

Сегодняшний день был самый тяжелый. На его глазах сгорели, взорвались три танка, спаслись всего четыре человека из пятнадцати. Экипажи не успевали покидать горящие машины. Старому товарищу, заряжающему Филиппу Карпухину сломало несколько ребер и ударило с такой силой, что, наверное, повредило внутренности. Спасут ли Карпухина в санбате, куда его срочно отвезли вместе с другими тяжелоранеными?

— Я готов, — хрипло выдохнул Усков. — Высажу часть экипажа, сяду за прицел, и попробуем выманить…

— Брось, — отмахнулся Ольхов. — Пустая затея в героя-одиночку играть. Сгоришь, как свечка.

— Я в героев играть не обучен, — обиженно поджал спекшиеся губы лейтенант.

— Ладно, не обижайся.

Минуты две капитан молчал, потом заговорил. Уже тоном приказа, коротко, жестко.

— Поединки устраивать не будем. Савелий, возьмешь два десятка бойцов, «фаустпатроны». Ты дорогу знаешь, подберешься поближе и прикончишь немецкий танк. Шевченко, через полчаса зажжешь дымовые шашки. Кондратьев, выпусти с полсотни мин, и начинаем штурм.

— А мне что делать? — спросил Усков.

— Ждать зеленой ракеты. Сигнал, что «тигр» уничтожен. Твоя задача — бить по окнам и амбразурам. Кроме того, в конце улицы остался бронеколпак. Сковырнешь его, у тебя калибр подходящий. Все, по местам.

— Не так просто «тигр» уничтожить, — с сомнением покачал головой Усков. — Он три наших танка за минуту подбил, вон догорают.

— Это мое дело, — резко отозвался Савелий Грач. — Танков у нас мало осталось, буду действовать «фаустпатронами» из засады.

Василий Ольхов на минуту придержал Малкина.

— Возглавишь третий взвод. У меня офицеров не хватает, там младший сержант командует. Поведешь людей в бой.

Яков Малкин невольно сглотнул слюну. Белобрысый капитан с непокрытой перевязанной головой сверлил его расширенными зрачками. Парторгу показалось, что командир сорвется на крик. Куда-то делась обычная ироничность Ольхова. Два дня непрерывных боев и тяжелые потери в штурмовой группе измотали его.

— Короткое собрание с коммунистами и комсомольцами… перед последним броском, — заикнулся было Малкин.

— Какое собрание? Шагай, Яков, — все же сдержался капитан, — и не ищи уловки. Возглавишь в атаке взвод. Своим примером покажешь… без лишней болтовни.

А Усков вернулся к двум своим «тридцатьчетверкам». Механик Долгушин нервничал и сразу обрушился на лейтенанта.

— Снова вперед? Глянь, что от трех машин осталось. Горелым мясом даже здесь пахнет. А нам как по башне врезали! Почти насквозь броню просадили.

— Проверь сцепление, — перебил его Усков и подозвал командира второго танка, младшего лейтенанта. — У тебя все в порядке?

— Так точно.

— Готовься к бою.

— Подкалиберный заряжать?

— Подожди. Если увидишь зеленую ракету, зарядишь фугасный. Огневые точки выбивать будем.

— А «тигр»? — спросил наводчик Лукьянов. — Который «королевский»?

— Пойдем лучше башню провернем разок-другой.

— Я уже смотрел. Там один зубец выбило. Вращается башня, только спешить не надо, осторожнее поворачивать.

— Карпуху живым до санбата довезли?

— Наверное, довезли, — снова встрял механик Долгушин. — А что толку? Весь переломанный, и мы в эту мясорубку снова лезем. «Тигр», он насквозь нашу броню прошивает. Сколько ребят погибло, Карпухина почти насмерть зашибло.

Фельдшер Ульян Злотников, перевязывавший бронебойщика, поднял голову.

— У тебя язык как помело. Чего хоронишь мальчишку? Ну, ребра сломаны, ушиб сильный. Не устраивай раньше времени поминки. Жить будет. Молодой, выдюжит.

— Дай Бог, — вздохнул наводчик Лукьянов. — Карпуха недавно от матери письмо получил, химическим карандашом написано. Половина строчек слезами размыта. У них в семье отец и брат без вести еще в сорок первом пропали. Мать с сестренкой да старым дедом остались. Филька — одна надежда.

Звенели, набирая высоту, мины. Затем обрушились вниз. Грохнуло раза четыре подряд. Кто-то истошным голосом выкрикивал:

— Где там фельдшер? Человека поранило!

— Слышу, иду.

Ульян Злотников, кряхтя, поднялся и, перебросив через плечо санитарную сумку, зашагал к месту взрывов. Еще несколько мин взорвались в глубине улицы, осколки звякнули о брусчатку. Фельдшер лишь слегка пригнулся. За две войны он научился различать опасность.

Стрелок-радист, самый младший в экипаже Ускова, молча курил. Три сгоревших танка навевали тоскливые мысли.

Старший лейтенант Грач с сержантами Вишняком, Шмаревым, отделением разведки и несколькими саперами перебежками двигались через дворы. Раза два их обстреляли, ранили сапера.

— Доберешься сам? — спросил Савелий.

— Доберусь…

— Дал бы кого в провожатые, но людей не хватает.

Сапер понимающе кивнул и, держа раненую руку на весу, осторожно двинулся в обратный путь. Остальные добрались до узкого мутного канала. Воды здесь заметно прибавилось. Никто из бойцов не знал, что немцы затопили несколько станций Берлинского метро, чтобы русские не прорвались под землей к центру города.

В мутной, отдающей плесенью воде с пятнами мазута течение крутило труп какого-то гражданского. Мокрые крысы ловко взбирались по отвесным стенкам и скрывались в кустах. На поверхности плавала женская шляпка, остатки соломенной корзины, яблоки.

Пост из трех человек с ручным пулеметом, оставленный накануне, оказался на месте. Старший доложил, что через узкий мост пыталась пробиться группа фрицев, но, встретив отпор, в бой ввязываться не стали.

— Одного подстрелили, вон там лежит. А вода прибыла. Приложишь ухо к плитам, гул слышится, словно плотину прорвало. Даже человеческие крики вроде раздавались.

Затопленное метро, где погибли сотни (если не тысячи) жителей Берлина, стало одним из последних подарков своим соотечественникам, посланным по приказу Гитлера из подземного убежища.

Всем вместе подобраться к «тигру», который, по прикидкам старшего лейтенанта, находился где-то неподалеку, было невозможно. С верхних этажей дома в разных направлениях велась стрельба.

— Сергей, бери полтора десятка бойцов, — приказал Грач сержанту Вишняку. — Обойдешь дом и открывай стрельбу. Бросайте гранаты, из «фаустпатронов» пальните раза три. Отвлечешь на себя внимание.

— Огонь мы на себя отвлечем, а не внимание, — пробормотал один из бойцов. — Сверху нас хорошо видно будет.

— Выполняйте. Когда наши начнут атаку, поддержите ее. Я со Шмаревым и двумя саперами попробую проскользнуть поближе к «тигру». Отделение пулеметчиков остается на месте. Присоединитесь ко мне после зеленой ракеты.

— А если ее не будет? — спросил младший сержант с «Дегтяревым», который дежурил у мостика через канал.

Савелий Грач не ответил. Он высматривал в бинокль немецкий танк.

«Королевский тигр» выполз из капонира, сделал два торопливых выстрела и снова нырнул в яму. Виднелась верхушка башни и ствол орудия с массивным дульным тормозом. Неизвестно, чем бы закончилась вылазка, но возле дома начали взрываться тяжелые мины полковых минометов.

Под прикрытием дымовой завесы все четверо бросились вперед. Частично их группу защищали деревья и кустарник, хоть и побитые осколками, но уже с распустившейся молодой листвой.

— Как у нас в деревне, — кивнул Матвей Шмарев. — Вон, яблоня…

Открыла стрельбу группа Вишняка. Патронов не жалели. Создавалось впечатление, что там прорвался целый взвод. До танка оставалось метров сто. С верхних этажей застучал пулемет.

— Бежим вон к той будке.

Прежде чем добежали, очередь перехлестнула одного из саперов. Он тяжело ворочался, гимнастерка на спине набухла кровью. Матвей Шмарев на секунду остановился, его подтолкнул старший лейтенант.

— Парню уже не поможешь. Вперед, не отставай!

Тяжелые минометы продолжали вести огонь по укрепленному дому. Капитан, командир «королевского тигра», чувствовал себя в относительной безопасности. Он знал, что на параллельной улице находятся такие же дома-крепости, а значит, тыл прикрыт.

Неделю назад его взвод из двух «тигров» расстрелял из засады танковую роту. Кроме пяти «тридцатьчетверок», они подожгли тяжелую русскую самоходку «зверобой» с шестидюймовой гаубицей и броней в девять сантиметров.

Сегодня, в критический момент боя, капитан нанес внезапный удар, и в считаные минуты уничтожил три танка «Т-34-85», которые не так просто взять. Русские сожгли второй «тигр» вместе с экипажем, который возглавлял старый товарищ. Машина капитана тоже получила повреждения, но их частично устранили.

Русские временно прекратили атаку и вели интенсивный огонь из занятых домов. Капитану-танкисту надоело бездействие, и он решил ударить со двора в ближний полуразрушенный дом. Там особенно часто сверкали пулеметные вспышки, вели огонь минометы.

Часть стены обрушилась. В бинокль были видны снующие расчеты, подносчики боеприпасов. Стреляли из длинных противотанковых ружей. Русских бронебойщиков капитан не любил особенно. С ними были связаны неприятные воспоминания.

Летом сорок второго, в степи под Сталинградом, танк «Т-3», которым он командовал, угодил в гущу боя. Капитан носил тогда лейтенантские погоны и не имел достаточного опыта.

Длинные неуклюжие ружья не произвели на него впечатления, и он смело шел вперед. Метрах в семидесяти от окопов пуля этого ружья перебила гусеницу. Затем пули посыпались градом, некоторые пробили броню.

Запомнилось, как зажимал огромную рану на груди наводчик. Русские что-то орали, бросали гранаты, которые не долетали до танка, а тяжелые пули лязгали о броню и подожгли машину. Он выбрался тогда чудом, раненный в ногу — помог заряжающий. Остальной экипаж сгорел.

Русских оттеснили, в то время вермахт уверенно наступал. После боя лейтенант видел, как вытаскивали из люков обгорелые останки, некоторые рассыпались на части, их торопливо собирали в плащ-палатки. В голове вертелись мысли, что он сам мог превратиться в такую же головешку. Накатывал запоздалый страх.

Затем он привык к смертям, сгоревшим танкам, застывшим в бескрайней раскаленной степи, крестам на могилах своих товарищей. Впереди была Волга, близилась победа. Как быстро все перевернулось!

Капитан очнулся от ненужных воспоминаний и связался с командиром батальона:

— Как дела?

— Прекрасно, сам видишь, — раздался в трубке ироничный голос приятеля, который тоже прошел путь от Волги и недавно получил вместе с очередным крестом майорское звание. — Иваны, правда, зашевелились. Ведут такой огонь, что головы не поднимешь. Тут еще одна группа через дворы прорвалась.

— Тебе не кажется, они готовят атаку?

— Возможно. Представляю, как им не терпится добраться до рейхсканцелярии и глянуть на нашего вождя.

— Живым он им не достанется, — сказал капитан.

— Кто бы о нас позаботился. Ничего не слышно о танковой армии генерала Венка?

— Сражаются отдельные батальоны, а на приход его армии можешь не рассчитывать. Русские ее добивают, сил у них более чем достаточно.

Оба помолчали. Затем капитан заявил:

— Будем сражаться. Что толку кого-то ждать? Я открываю огонь по крайнему дому который заняли Иваны. Заставлю их поджать хвост. Русских танков не видно?

— Только сгоревшие.

В те минуты, когда «королевский тигр» выползал из капонира, группа Сергея Вишняка заняла одну из траншей, выбив из нее солдат, защищавших дом-крепость с тыла. Капитан заметил:

— Без нас пехотному батальону, пожалуй, не обойтись. Русские непрерывно наступают.

Наводчик согласно кивнул, а механик-водитель вывел машину на ровную площадку, откуда в случае необходимости можно было уйти в любую нужную сторону. Наводчик уже знал, какие цели следует уничтожить, и ловил в прицел открытые террасы этажей, не защищенные стеной. Первым выстрелом обрушил потолок и накрыл минометный расчет.

В казенник вогнали следующий снаряд, захлопнулся хорошо смазанный затвор.

— Выстрел! — дал команду капитан.

— Русские прорвались!

Голос механика, внимательно следившего за местностью, был заглушен грохотом выстрела. Матвей Шмарев и разведчик, лежавшие в воронке, выпустили два заряда «фаустпатронов».

Не таким уж неуязвимым был этот немецкий тяжелый танк «Т-У1В», которого в германской армии поторопились окрестить «королевским тигром». Бортовая броня, куда целились оба бойца, была толщиной восемь сантиметров. Ее вполне могли пробить орудия «тридцатьчетверки» и «фаустпатроны». Однако заряды, выпущенные с предельной дистанции, не поразили цель.

Один не долетел, а другой взорвался в трех шагах левее. От жара вспыхнула и погасла камуфляжная краска на броне. Капитан отреагировал мгновенно. Следуя его команде, машина развернулась лобовой частью к воронке, а из люка высунулся заряжающий.

С высоты трех метров он хорошо видел двоих русских солдат (наверное, смертников) и открыл огонь из автомата. Разведчик был убит пулей в лицо.

Шмарев, более опытный, сполз на дно воронки, готовя к выстрелу запасной «фаустпатрон».

Савелий Грач дал очередь из своего легкого «ППС», промахнулся, но пули заставили заряжающего пригнуться. Тем временем башенный пулемет стегал длинными очередями (второй был смят часом раньше), а шестиметровый ствол опускался по вертикали вниз.

Пули густой трассой шли над воронкой. Сержант находился в мертвой зоне. Ему стоило больших усилий не высунуться. Но когда грохнуло орудие и снесло динамическим ударом бруствер (снаряд пролетел выше), у сапера не выдержали нервы. Он высунулся и выпустил заряд «фаустпатрона» почти не целясь.

— Задний ход! — дал разумную команду капитан.

Он не хотел рисковать своей мощной машиной. Поглощенный этим нелепым поединком с русскими смертниками, которые с тупой настойчивостью пытались атаковать самый неуязвимый танк вермахта, капитан не заметил, как мимо кустов бежит долговязый офицер в бушлате с «фаустпатроном» в руках.

Это был момент, которого долго ждал старший лейтенант Савелий Грач, со всей его ненавистью и не утихшей болью от потери старшего брата и сестры с ребенком. Один он остался, плакать будет некому. Разведчик прицелился и, сдерживая тяжелое, прерывистое дыхание, выстрелил с расстояния полусотни метров.

Заряд пробил борт пониже массивной башни. Машина массой семьдесят тонн даже не вздрогнула и продолжала уходить. Но уже через несколько секунд открылись люки, из которых шел дым. Что происходило внутри, непонятно. Наверное, те, кто уцелел, боролись с огнем.

«Тигр» остановился, а из воронки с противотанковой гранатой и автоматом выскочил Матвей Шмарев. Его поразили огромные размеры машины, которую вряд ли возьмешь «фаустпатроном, тем более гранатой. Но сапер уже не владел собой и бросил противотанковую гранату. Жри, сволочь!

Она взорвалась, не долетев до «тигра». Матвей Шмарев, которого ждали дома трое детей, жена и мать, расстреливал самый мощный немецкий танк из автомата, выкрикивая ругательства и угрозы.

Вместе с дымом из открытых люков показалось пламя, выскочил один, другой танкист. Механик угодил под очередь «ППШ», а заряжающий выпустил сверху остаток магазина в русского сержанта. Командиру танка оторвало ступню и оглушило. Заряжающий, упираясь, тянул обвисшее тело.

— Очнитесь… господин капитан.

Это были его последние слова. Савелий Грач сбросил заряжающего с брони длинной очередью. Хотел добежать до «тигра» и бросить в люк «лимонку». Но из дома-крепости по нему открыли огонь.

Старший лейтенант добежал до Матвея Шмарева, тот уже умирал, гимнастерка была залита кровью. Савелий, пригибаясь, бежал дальше. Прижавшись к трансформаторной будке, перезарядил автомат.

Огромный танк, в котором осталось мало что от «королевского», горел ярким бензиновым пламенем. Внутри взрывались снаряды, орудие дергалось от ударов, но толстая бронированная коробка выдерживала эти удары, хотя все механизмы были искорежены и смяты.

Затем разом рванули несколько снарядов в кормовой башенной нише. Из отверстия в лопнувшей броне вылетели горящие гильзы, мелкие обломки.

Савелий выпустил зеленую ракету но атака уже началась. Двинулись две уцелевшие «тридцатьчетверки», бронетранспортеры, штурмовые взводы и отделения.

К вечеру второго дня улица в девятьсот шагов была очищена. Медленно затихал бой.

Глава 10. Дойти до Победы

Война, набравшая свои страшные обороты, не сбавляла их и в эти последние апрельские дни. Гигантская машина вермахта, подчиняясь приказам, продолжала ожесточенное сопротивление.

Крысы уже бежали с тонущего корабля. Исчезали генералы и крупные промышленники, растворялись во всеобщей неразберихе коменданты концлагерей, высшие чины эсэс и гестапо.

Двадцать восьмого апреля вместо обещанных танковых корпусов и дивизий в помощь обреченному гарнизону Берлина были переброшены на транспортных самолетах три роты курсантов морской школы из Ростока. Подавленные непрерывным грохотом тяжелой артиллерии и видом разрушенного города, восемнадцатилетние моряки шагали к месту своего последнего боя.

— Это и есть чудо-оружие? — с горечью пересмеивались бывалые солдаты, глядя на юнцов в новеньких касках. — Теперь-то мы русским точно вломим!

В этот же день в рейхсканцелярии стало окончательно ясно, что 12-я армия генерала Венка, которая вот-вот должна прорваться к Берлину и нанести мощный удар по советским войскам, разгромлена и уже не существует. Для большинства офицеров ставки это не стало новостью. Однако сам Гитлер ходил потерянный и повторял:

— Как такое могло случиться? Этого не может быть. Свяжитесь с Венком еще раз.

Почти одновременно с этим Гитлер узнал, что итальянские партизаны расстреляли верного соратника Бенито Муссолини вместе с его любовницей Кларой Петуччи. Тела казненных были повешены вниз головой на одной из площадей Рима.

— Какая жестокость! — возмущенно воскликнул Гитлер.

Остальные из его окружения промолчали. В ночь на 29 апреля из нацистской партии по приказу Гитлера были исключены, как предатели, его ближайшие сподвижники Геринг и Гиммлер. На следующий день был подписан акт о капитуляции немецких войск в Италии.

Сознавая, что положение безнадежно, комендант Берлина генерал Вейдлинг предложил Гитлеру план прорыва войск из города на запад. Гитлер отверг этот план и приказал обороняться до конца.

— Берлин мы не сдадим, — несколько раз повторил он.

В ночь на 29 апреля передовыми частями 150-й стрелковой дивизии после напряженных боев был захвачен единственный уцелевший мост через реку Шпрее. Наши войска отделяло от рейхстага, центра сопротивления немецких войск, расстояние в один километр.

Один из наиболее доверенных офицеров охраны Гитлера по его просьбе подробно инструктировал фюрера, как безболезненно и надежно совершить самоубийство:

— Пистолет держите вот так, чтобы пуля поразила наиболее важные участки мозга. Неправильный выстрел пробьет височные кости и только лишит вас зрения. Когда пистолет будет взведен, раскусите ампулу с ядом, а затем нажимайте на спуск.

Адольф Гитлер слушал инструкцию внимательно и задал вопрос:

— Я успею надавить на спуск?

— Вполне, — заверил его офицер. — Яд подействует через полторы-две секунды.

Вождь согласно кивал. У него по-прежнему сильно тряслась голова и руки.

Битва за Берлин продолжалась. Штурмовая группа капитана Ольхова получила короткую передышку. В который раз она пополнялась людьми, вооружением. Из штаба дивизии прибыл начальник политотдела и, очень торопясь (у политработников всегда много важных дел), вручал награды.

Павел Усков, Петро Шевченко получили ордена Красной Звезды. Кроме того, саперу Шевченко наконец присвоили звание «лейтенант». Сержанты Иван Шугаев и Сергей Вишняк были награждены медалями «За отвагу». Василию Николаевичу Ольхову вручили орден Отечественной войны.

— Старший сержант Михаил Маневич! — нетерпеливо постукивал по столу коробочкой с орденом полковник. — Долго ждать?

— Долго, — подал голос Савелий Грач, в своем прожженном бушлате, с коротким автоматом «ППС» за плечом. — Убили нашего снайпера. Сто двадцать фрицев на счету имел.

— Я вам говорил, вы забыли, — суетился Яков Малкин.

— Аты чего такой ободранный явился? — продолжая крутить коробочку, оглядел разведчика полковник. — Как кот мартовский.

Война подходит к концу — чего бы не пошутить! Засмеялись остроумной шутке товарища полковника два отутюженных инструктора политотдела с начищенными орденами-медалями на кителях. Растерянно заулыбался лейтенант Малкин, которому стало неловко за своего начальника.

Набравшись смелости, он доложил:

— Командир взвода разведки товарищ Грач вчера уничтожил тяжелый немецкий танк «королевский тигр».

— Какой еще «королевский»? «Тигры» они и есть «тигры». Мало мы их били? — Полковник победно оглядел собравшихся, помолчал и изменил тон. — Молодец, товарищ Грач. Представить к ордену.

— Служу трудовому народу! — козырнул долговязый разведчик.

— Ну, засиделся я тут у вас, — поднялся со стула полковник. — А Красную Звезду перешлите семье снайпера…

— Маневича, — снова подсказал Малкин.

— Вот именно. Семье героя Маневича.

— Нет у него семьи. Погибла в Белоруссии, — не удержался Савелий.

— Решите этот вопрос сами, — с заметной ноткой раздражения проговорил полковник и сунул коробочку с орденом Якову Малкину.

Уходя, сделал замечание Василию Ольхову:

— Расслабился ты. Дисциплина падает, а война еще не кончилась. Тебя комбатом хотят поставить, так что держи вожжи крепче. Таких анархистов, как твой начальник разведки, распускать нельзя. Нам комбаты вот какие нужны!

Полковник сжал и показал небольшой кулак. Василий Ольхов уточнил:

— Я представление на Красное Знамя за подбитый «тигр» подготовлю. — Догадываясь, что начальник политотдела может возразить, поспешил уточнить: — Сам командир дивизии приходил на сгоревший «тигр» глянуть. Хвалил, что такую махину сумели завалить. Орден Красного Знамени как раз будет.

Начальник политотдела никак не отреагировал и молча удалился в сопровождении своих начищенных помощников.

Награды решили обмыть позже. Ольхова вызвали в штаб дивизии, а Сергей Вишняк подошел к Савелию:

— Я схожу, гляну.

— Иди. Через пару часов возвращайся.

Но Сергей вернулся раньше. Вчера немцы снова обстреливали улицу из реактивных минометов. Вход в знакомый подвал был завален. Обрушились уцелевшие квартиры, в том числе та, в которой жила Марта и где состоялось их единственное свидание.

Обойдя развалины, натолкнулся на женщину лет пятидесяти и двух мальчишек. Они грузили на тележку домашние вещи, которые извлекали из груды кирпичей и рухнувших перегородок.

— В подвале прятались жители, — пытался объяснить он женщине ситуацию. — Мужчины, фрау Марта, дочь, еще кто-то. Где они?

Женщина знаками показала, что не знает о судьбе жителей, жива ли Марта или нет. Затем кивнула на несколько клочков бумаги с надписью по-немецки. Вишняк видел подобные послания в освобожденных советских городах.

Уцелевшие жители, вынужденные покинуть свои разрушенные дома, сообщали родственникам, где их можно найти. Полного имени Марты он не знал, и клочки бумаги ничего не могли ему сказать. Подошел старшина-сапер и, догадавшись, о чем идет речь, сообщил:

— Завалило подвал, землячок. Здесь сразу две реактивных мины шарахнули. Если кто и был внизу, наверняка погибли. А у тебя там кто остался?

— Знакомая…

— Немка, что ли? Нет ее в живых. Наших вон сколько побило.

Старшина кивнул на тела, укрытые с головой брезентом и плащ-палатками. Кое-где проступали засохшие бурые пятна. Сквозь ткань было заметно, что некоторые тела разорваны на части.

— Пехотную роту накрыло, — закуривая, объяснял сапер. — Сидели, отдыхали, а тут налет. Надо было сразу ложиться, а многие побежали укрытие искать. Двадцать с лишним человек погибли, да еще под развалинами некоторые лежат. Откапываем.

— А подвал нельзя раскопать?

— Там метров пять кирпичей и обломков. День работы. Да и ни к чему это. Своих спасать не успеваем, а тут какие-то фрицы. Пусть себе лежат, может, родственники откопают и похоронят.

Сергей кивнул и направился к себе. Нельзя сказать, что он испытывал сильную печаль. Понравилась ему женщина, встретились, даже близость была. Ну и что из этого? Однако накатывала тоска.

Сколько друзей за войну похоронил! Брат без вести пропал, второй без ноги вернулся. Двоюродные братья погибли, невеста не дождалась. Подвернулся хороший парень, ну и дай Бог им всего! Даже родного дома не осталось.

Разбомбили их район в Воронеже, да и фронт два раза взад-вперед прокатился. Дом новый построить можно. Мать, сестренка, брат без ноги его возвращения ждут. Нельзя Сергею погибать, надо вернуться. Только на войне своей судьбой не распорядишься.

Странным мог показаться со стороны одиноко шагавший сержант, в затертой гимнастерке и сбитых кирзовых сапогах. За спиной висел автомат, на поясе пистолетная кобура и нож в чехле. Кажется, сержанта покачивало.

Патруль во главе с лейтенантом из комендантского взвода остановился. Лейтенант посмотрел вслед:

— Пьяный, что ли? Надо бы проверить.

— Чего его проверять? — отозвался помощник начальника патруля, старший сержант. — Это Сергей Вишняк из дивизионной разведки. Орден, три медали имеет, в Сталинграде воевал. Его командир дивизии лично знает. Наверное, друзей помянул, отдыхать идет.

— Непорядок, — строго сказал лейтенант.

— Пойдемте лучше вон тех немцев проверим. С узлами куда-то шлепают. Наверное, мародеры?

— Где мародеры? — встрепенулся молодой лейтенант.

…Капитана Ольхова срочно вызвали в штаб дивизии. Начальник оперативного отдела тыкал карандашом в крупномасштабную карту города, где оранжевым прямоугольником выделялось здание рейхстага:

— Наши войска ведут бой на левом берегу Шпрее. Здесь крупный узел обороны, здание МВД. Гестапо и прочие службы Гиммлера. По нашим сведениям, там сосредоточены пять тысяч солдат и офицеров, в основном эсэсовцы. Далее идет сплошная линия укреплений и Кенингс-Платц, то бишь Королевская площадь, от которой до рейхстага остается всего ничего. Я имею в виду расстояние. Но каждый метр придется брать с боем. Нашей дивизии предстоит нанести удар, чтобы отвлечь часть сил на себя. Ты получил пополнение?

— Так точно, — отозвался Ольхов. — В наличии двести тридцать человек, два танка, минометный взвод. Из артиллерии всего одно орудие «ЗИС-3».

— Для штурмовой группы этого достаточно. Кенингс-Платц будут брать другие дивизии. Нам предстоит пройти парковый участок в Тиргартене, перемахнуть через шоссе и занять примыкающие к площади дома и укрепления.

Ольхов кивнул, хотя не до конца понял конкретную задачу своей штурмовой группы.

— Парк — это тот же лес, — продолжал показывать карандашом объекты начальник оперативного отдела. — Продвижение техники затруднено. Некоторым деревьям по двести лет, есть и густые молодые посадки. Здесь хорошо поработали «катюши», парк частично выгорел, но места для обороны удобные. По сведениям разведки, основные части отошли за шоссе и там укрепились. Твоя задача — пройти парковый участок, проложить путь остальным частям и танковому батальону. Возле шоссе соединишься с основными силами дивизии, которые будут двигаться несколькими маршрутами. Задание понятно?

— Понятно.

— Через лес, то бишь парк, называй, как хочешь, гаубицы, грузовики и прочее хозяйство не пройдут. Завязнет. Но и удара в спину я не хочу. Так что прорывайся и уничтожай все, что там осталось.

Вернувшись к себе, капитан собрал офицеров. Объяснил поставленную задачу.

— Из города в лес, — удивился старший лейтенант Усков. — То за улицу два дня дрались, а теперь в заросли уходим.

— Это участок природного парка, от которого, кстати, до Кенингс-Платц и рейхстага всего километра два.

— Значит, мы рейхстаг будем брать?

— Успокойся, Паша, — сказал Савелий Грач. — К шоссе живыми выйти — и то удача. А на рейхстаг с полдесятка дивизий нацелены. Кстати, когда выходим?

— Долго нам прохлаждаться не дадут. Через час двинемся. Петро, саперы понадобятся в первую очередь.

— Где они, мои саперы? — грустно отозвался лейтенант. — Из старичков и десяток не наберу. Молодежь в основном. Матвей Шмаре в, какой специалист был! Погиб геройски. Но есть и другие грамотные ребята, мы свою задачу выполним.

Итак, саперы вместе с разведкой идут во главе группы. Следом остальные. В том числе две «тридцатьчетверки» и бронетранспортер с крупнокалиберным пулеметом. В него можно погрузить один из минометов и вести огонь на ходу.

Капитан оглядел единственное орудие «ЗИС-3» с вмятинами от осколков. А совсем недавно была полная батарея. Крепко прорежена штурмовая группа, хотя ее не раз пополняли. Командир орудийного расчета, старший сержант, хлопая ладонью по стволу, заверил:

— Послужит еще. Снаряды получили, в том числе подкалиберные. Людей хватает, «фаустпатроны» имеются, пулемет трофейный.

Остались в строю три батальонных миномета, к ним присоединили два захваченных немецких. От батареи тяжелых 120-миллиметровых минометов Степана Кондратьева остались два ствола. Ольхов с сомнением покачал головой:

— Очень тяжелые штуковины, двести семьдесят килограммов каждая. Однако наверняка понадобятся.

— Наша тяжелая артиллерия, без нее не обойдемся. Лошадки дотащат, — сказал лейтенант Кондратьев. — Где вязко, мы поможем, подтолкнем.

Как и ожидал Ольхов, приказ выступать получили через час. Прислушиваясь к усилившейся канонаде, капитан определил, что ведут огонь тяжелые гаубицы. Над головой пронеслась одна и вторая эскадрилья штурмовиков «Ил-2».

— Савелий, на рожон не лезь. Петро Шевченко — впереди. Смотреть в оба.

В общем-то это были лишние слова. Оба помощника понимали ситуацию и согласно кивнули.

Такого парка Петр Шевченко еще не видел. Все напоминало страницы с иллюстрациями к детской сказке о заколдованном мертвом лесе. Многометровые дубы и вязы тянули к задымленному небу обугленные переломанные ветви.

Висели ленты отслоившейся коры. Когда к ней прикасались, она рассыпалась в пепел. От сильного жара некоторые деревья, наполненные весенним соком, лопались. Теперь, когда огонь ушел, загустевший сок затягивал трещины, спасая дерево от гибели.

Молодая поросль, такая же обгорелая, во многих местах была повалена взрывной волной. Местами небольшие тополя и осины, вырванные с корнем, громоздились кучами, сплетаясь ветвями. Вязы, более стойкие, упорно поднимались. И, несмотря на полученные ожоги, в разных местах набухали почки и вновь пробивались мелкие листья.

— Фашистский лес, а жалко, — оглядывался по сторонам пулеметчик Рябков. — Ничего, потихоньку выживет.

Обширные плешины такой же обгорелой земли чередовались с островками пробивающейся молодой травы. Сержант разглядел даже несколько мелких желтых цветков. В низине стояла талая и дождевая вода, мутная, с плавающими на поверхности обломками веток.

Парк был изрыт траншеями и орудийными капонирами. Виднелось множество больших и малых воронок. Возле некоторых валялись стабилизаторы реактивных снарядов — здесь поработали «катюши». Небольшие воронки чередовались с глубокими ямами от попаданий тяжелых гаубичных снарядов.

Авиабомбы оставляли целые котлованы, заполненные до половины затхлой водой. Многие траншеи были разрушены, в капонирах стояли разбитые орудия разного калибра.

Часть техники пытались вывезти. Виднелись остовы гусеничных тягачей, автомашин, обломки лафетов. Что могло гореть, сгорело. Ободья колес, лишенные резины, глубоко врезались в почву. Валялось множество сплющенных закопченных гильз от снарядов. Судя по всему, их не успели отстрелять, они взорвались от детонации.

Тяжелое штурмовое орудие наполовину выползло из капонира и застыло, уткнувшись массивным стволом в земляную стенку.

Рубка была вспучена от взорвавшихся внутри машины снарядов. Гусеницу и колеса с левой стороны, угодившие под гаубичный фугас, разворотило и смешало в металлическую груду, кисло пахнущую окалиной.

Лежало довольно много трупов. Видимо, собирать и хоронить их не оставалось времени, хотя в этом отношении немцы обычно проявляли аккуратность. Стрелковое оружие большей частью собрали, но в траншеях оставались ящики со снарядами и патронами, множество ручных гранат.

— Почему они отступили? — спросил Яков Малкин. — Неплохое место для обороны.

— Насыщают войсками центр Берлина, — сказал Петр Шевченко. — Укрепляют главные узлы обороны.

— Осторожнее, мины! — закричали впереди.

Мины, видимо, ставили наспех, покидая позиции. Саперы извлекали противотанковые «тарелки» и небольшие противопехотки. То в одном, то в другом месте натыкались на туго натянутую тонкую проволоку. Почти незаметную над землей и среди кустов.

Саперы осторожно перекусывали ее, придерживая ручные гранаты и связки тола, к которым вели проволочные ловушки.

Молодой сапер осторожно обкопал «прыгающую мину» с торчавшими усиками, вывинтил взрыватель. Шевельнул корпус размером с килограммовую консервную банку и потянул его из земли. Вышибной заряд хлопнул приглушенно, но Шевченко услышал звук, хотя находился шагах в десяти:

— Ложись!

Бойцы бросились на землю. Молодой сапер запоздало отшатнулся. Шансов уцелеть, когда такая мина, взлетев, взрывается прямо перед тобой, не остается. Металлические шарики и осколки изрешетили сапера, еще двое были ранены.

Другие группы саперов и разведчиков, пытавшихся обойти опасное место, тоже натыкались на мины. Оставался один выход — разминировать участок прорыва. Ольхов приказал танкистам и минометчикам быть готовыми открыть огонь, подозревая, что впереди засада. Можно было только догадываться, какие еще сюрпризы приготовил мертвый, но смертельно опасный лес.

Пока же саперы распутывали мешанину мин, часть из которых были установлены с расчетом на неизвлекаемость. Приходилось спешить. Штурмовая группа сбилась на небольшой территории. Минометный и артиллерийский огонь мог привести к большим потерям.

Взорвался на мине еще один сапер. Петр Шевченко извлекал в этот момент пластмассовую противопехотку нового образца. Осколок врезался в ствол дерева, другой продырявил верх каски и разодрал шапку которую по привычке надевал лейтенант — она защищала от мелких осколков.

Шевченко оглушило, из-под шапки текла кровь. К нему подбежал фельдшер Ульян Злотников.

— Тебе что здесь надо? — оттолкнул его Шевченко. — Взорвешься, к чертовой матери.

— Дай гляну, у тебя может, башка пробита.

— Нет там ничего, оглушило маленько.

Неподалеку грохнуло с такой силой, что с дерева полетели крупные и мелкие ветки. Погиб кто-то еще. Но заминированная полоса, преграждающая путь к шоссе и городским улицам, не могла быть широкой. Не желая терять людей, Ольхов приказал прокладывать дорогу противотанковыми гранатами и связками тротиловых шашек.

Взрывы вызывали детонацию мин. Стоял сплошной грохот, взлетали комья земли и обломков деревьев, ядовитый дым стелился над влажной землей. В некоторых местах горел сушняк. Ни о какой внезапности речи уже не шло. Наверняка немцы подтягивали силы. Как только группа приблизится к краю минного поля, ее встретят артиллерийским и пулеметным огнем.

Обе «тридцатьчетверки» и минометные расчеты готовились ответить залпом. Лейтенант Шевченко с непокрытой головой и запекшейся на щеке кровью помогал своим саперам. Савелий Грач увидел его круглое лицо с носом-нашлепкой и крупными оспинами на лбу.

Затем все исчезло в оглушительном грохоте, который по мощности превосходил все остальные взрывы. Взлетел огромный столб земли, окутанный шапкой дыма. Старый вяз, с его твердой узловатой древесиной, подбросило вверх, разламывая на куски. Кувыркалось человеческое тело, рядом еще одно, с непокрытой головой, в изодранном бушлате.

Неужели погиб Шевченко? Ольхов лежал рядом с ординарцем Антюфеевым, наблюдая, как оседает пелена, падают вниз подброшенные камни, куски человеческих тел.

— Фугас взорвали, — прошептал капитан. — Сейчас начнется.

Возможно, фугас был не один. Десятки килограммов тротила, гаубичные снаряды, мины наверняка готовили для танков. Но они сдетонировали раньше времени. Погибли несколько саперов, в том числе старый товарищ Петро Шевченко и фельдшер Ульян Злотников.

Клубящуюся пелену прорезали вспышки противотанковых орудий, ударили несколько пулеметов. Зазвенели, набирая высоту, мины. Мгновенно ответили стволы, имевшиеся в распоряжении штурмовой группы.

В течение четверти часа длилась ожесточенная перестрелка. Взрывы снова заволокли все вокруг дымом. Степан Кондратьев объединил в одну батарею тяжелые полковые и 82-миллиметровые батальонные минометы.

Накрыли противотанковые 75-миллиметровые пушки. Из четырех орудий два вскоре замолчали, остальные стреляли реже — была выбита часть расчетов. Лейтенант Усков, стараясь перекричать грохот взрывов, убеждал Ольхова:

— Давай команду на прорыв. В этом дыму мы проскочим и сомнем заслон.

— Вас из «фаустпатронов» сожгут. Стой на месте… пока.

Перебежками продвигались вперед разведчики, саперы и пехота. Требовалось захватить и уничтожить минометы, которые вели беглый огонь из глубины вражеской обороны. Маленький сержант Рябков выкатил свой «горюнов» под защиту рухнувшего вяза и ровными очередями бил по вспышкам ближнего к нему пулемета.

На войне люди быстро показывают, чего они стоят. Невидный из себя колхозный плотник Игнат Рябков имел отсрочку от призыва по состоянию здоровья. На фронт попал летом сорок четвертого. В своей деревне, как и в собственной семье, веса не имел, подчиняясь жене и начальству.

— Пропадешь ты, Игнашка, на этой войне, — плакала на проводах подвыпившая жена, баба толстая, в два раза крупнее Игната. — Девчонки сиротами останутся, никому не нужные.

Девок в семье было трое. Самой старшей шестнадцать.

— Ниче, пробьемся, — храбрился Игнат.

А сейчас считался лучшим пулеметчиком в роте, разумно командовал расчетом, а на груди мерцала серебряная медаль «За отвагу». Замолк немецкий «МГ-42», который вместе с расчетом прикончил сержант Рябков. Сменив позицию, торопливо затягивался самокруткой, высматривая новую цель, не забывая напоминать третьему номеру расчета:

— Ленты набивай. Шевелись…

Ольхов, оторвавшись от бинокля, похвалил сержанта и показал на вспышки с краю траншеи.

— Еще один «МГ» работает. Бери его в оборот.

— Сейчас, — разворачивал Рябков хорошо смазанный, надежный пулемет Горюнова.

Атака захлебывалась. Не таким уж большим был вражеский заслон, но пулеметов и новых автоматов «МП-43» в нем хватало. Кондратьев хоть и сумел заглушить часть минометов, но мины продолжали сыпаться. В самый неподходящий момент проявился бронеколпак, откуда повел огонь 15-миллиметровый пулемет.

Пули весом семьдесят граммов: бронебойные, зажигательные, разрывные, пробивали кочки, деревья, пулеметные щитки и наносили смертельные раны.

И хуже всего, что нельзя было обойти этот узкий коридор, проложенный в минной заградительной полосе. Оставалось ползти или атаковать в лоб, как делали всю войну, проламывая оборону людской массой, телами солдат.

По бронеколпаку вели огонь два расчета противотанковых ружей. Поединок длился недолго. Одно ружье перебило надвое и прошило пулей первого номера. В другом расчете очередь из колпака тяжело ранила обоих бронебойщиков.

Медсестра Шура, сумев добежать до воронки, перевязывала их, разрывая все новые индивидуальные пакеты. Кровь из ран размером с пятак не удавалось остановить ни жгутами, ни бинтом. В отчаянии рыжая двадцатилетняя девчонка заплакала. Кинулась было за помощью, но ее взяли на прицел — пули расшибали бруствер, жутко свистели над головой. Шура снова сползла на дно воронки к своим раненым.

Расчет орудия «ЗИС-3» сумел попасть двумя снарядами в бронированный колпак, но не пробил его. Снаряды рикошетили. А затем на пушку посыпались трехкилограммовые мины, расчет частью погиб, другие были контужены, разнесло оптику.

— Долго мы в этом сраном лесу людей терять будем? — матерился Савелий Грач. — Надо пускать танки. Слышишь меня, Василий? Пехота ничего не сделает, только людей погубим.

Капитан хорошо слышал старого друга. Крикнул подружке Шуре, все пытавшейся вылезти из воронки:

— Сиди там, Шурка. Никуда не лезь, мать твою. Пришибут!

Вызвал Павла Ускова и Якова Малкина.

— Яков, быстро формируй два десантных отделения по десять человек. Одно возглавишь ты, второе — Сергей Вишняк. Отобрать людей поможет Савелий Грач.

Затем повернулся к Ускову:

— Паша, нет другого выхода. На полной скорости вперед. Один танк впереди, ты — следом.

— Я впереди, второй — следом, — с легкостью распоряжался своей жизнью красивый двадцатилетний орденоносец Павел Усков, командир роты из двух машин.

— Ты ротный командир, пойдешь вторым, — оттолкнул его Василий Ольхов. — Тебе управлять танковой атакой.

Два десантных отделения уже сформировали. Бойцы стояли возле работающих на малом ходу «тридцатьчетверок». Было заметно, что нервничал и пытался что-то сказать Яков Малкин.

— Ребята, пойдете в прорыв под огнем, — хрипло объявил капитан Ольхов. — Только не вздумайте прыгать раньше времени. Без вашей помощи танки уничтожат «фаустпатронами». Броня многим спасет жизнь. Если начнете соскакивать на ходу, вас постреляют, как куропаток. Пробиваться будете не одни, следом пойдет в атаку вся штурмовая группа, включая меня с ординарцем и старшину.

— И повар побежит? — хохотнул кто-то.

Смех не поддержали. Савелий Грач теребил Ольхова за рукав и шептал:

— Ты зачем Малкина посылаешь? Толку от него! Я возглавлю десант, там тяжко придется. Я…

— Ты — мой заместитель, — оборвал его капитан. — Будешь там, где укажу. А парторга посылаю, чтобы все видели.

Ольхов запнулся, подбирая нужные слова.

— В общем, прорываться будем любой ценой. Атакуем в лоб не от хорошей жизни. Времени для обхода и фланговых ударов нет. Десанту занять свои места! Движение начинаем по зеленой ракете. Сигнала к отступлению не будет. В этом коридоре дорога только в одну сторону.

«Тридцатьчетверки» с десантом на броне, набирая скорость, неслись вперед. Вели огонь орудия, пулеметы, стреляли десантники, сидевшие на броне. Головная машина проскочила противотанковую мину, которая рванула метрах в трех позади.

Взрывной волной сбросило на землю сразу двоих десантников, а в танк выстрелили из «фаустпатрона».

Заряд прошел мимо. Сергей Вишняк дал длинную очередь вдоль траншеи, откуда показались несколько массивных касок.

На бруствере мостили еще одну трубу с набалдашником. Гранатометчик выстрелить не успел. Пули угодили ему в голову звякнула пробитая каска.

Командир танка, молодой лейтенант, действовал расторопно. Он круто развернул машину и погнал ее вдоль траншеи, навстречу опасности. Еще один неосторожно поднявшийся гранатометчик свалился, пробитый пулями. Вишняк понял, что теперь можно спрыгивать и вести бой самостоятельно.

— Ребята, прыгай! Гранаты к бою.

Команду заглушил взрыв противотанковой гранаты. Но головному танку пока везло, граната не долетела.

Отделение Вишняка, хоть и не в полном составе, расстреливало с брустверов находившихся в траншее немецких солдат. Сергей сумел опередить пулеметчиков, которые шарахнулись прочь от русского танка, а теперь снова разворачивали станковый «МГ-42». Очередь опрокинула командира расчета, пробило плечо второму номеру.

Бежавшие следом десантники угодили под автоматный огонь. Один сорвался с бруствера и тяжело рухнул в глубокую траншею. Второй выронил «ППШ» из пробитой руки и успел уйти от трассеров, прорезавших задымленную пелену.

Машина лейтенанта Ускова летела на бронеколпак. Пули калибра 15 миллиметров звенели о броню, вспыхивали фиолетовыми огоньками. Шлепок о живую плоть сбросил с брони десантника, до последнего стрелявшего из автомата. Снаряд, выпущенный наводчиком Лукьяновым, отрикошетил от верхушки бронеколпака.

Якова Малкина ударило в лодыжку. От сильной боли он на секунды потерял сознание, его удержал сержант-десантник. Он поглядел на ногу лейтенанта. Яловый сапог разорвало, ступня была вывернута. Из разлохмаченного отверстия текла кровь. Малкину требовалась срочная помощь.

Танк лейтенанта Ускова встряхнуло. Заряд «фаустпатрона» врезался в лобовую броню. Запасные звенья гусениц, старательно закрепленные механиком Антоном Долгушиным чуть ниже его люка, ослабили удар и спасли жизни части экипажа.

Но не спасли механика. Его тело прожгло, разорвало на уровне пояса, а смерть была мгновенной. Наводчик Лукьянов не чувствовал ног, внизу что-то горело. Его подхватил лейтенант Усков, помог добраться до люка.

Контуженый стрелок-радист задыхался в густом дыму и тщетно рвался наружу. Ядовитая гарь душила его, прерывая дыхание. Павел Усков и Никита Лукьянов успели выбраться прежде, чем огонь заполнил машину и начали детонировать снаряды.

Они отползали прочь, а Никита в отчаянии крикнул:

— Где мои ноги? Слышь, Паша?

— На месте. Сапоги малость обгорели.

Кумулятивная струя за доли секунды (она сгорает мгновенно) обуглила кирзачи наводчика, кое-где прожгла комбинезон. Но обоим танкистам повезло. Их не покалечило взрывом, а пулеметные очереди прошли выше. Мимо горевшей «тридцатьчетверки» промчался на полном ходу бронетранспортер, бежала наступающая пехота.

— Никита, сумеешь встать? — спросил товарища Павел Усков. — Мы тут как на майдане.

— Сумею, — кряхтя, поднялся наводчик. — Сапоги только жмут.

Над головами пронеслась пулеметная очередь. Оба поспешили под защиту деревьев.

«Тридцатьчетверка» младшего лейтенанта неслась на минометную батарею. Четыре 80-миллиметровых миномета прятались в двойных окопах. Мины продолжали вылетать, даже когда русский танк был уже в полусотне метров.

Он спускался с бугра и поэтому имел возможность вести огонь. Фугасный снаряд разворотил один из окопов, пулеметные очереди прижали к земле остальных минометчиков. Но смелому экипажу не могло везти до бесконечности.

«Фаустпатрон» врезался в башню рядом с орудием. Погибли командир танка, наводчик и заряжающий. Оглушенный, находившийся в ступоре механик, продолжал давить на педали. Дымившая машина, с выбивавшимися из люков языками огня, завалилась в минометный окоп.

Стрелок-радист, девятнадцатилетний сержант, очень хотел жить. Его ждали мать с отцом, младшие братья и сестры, невеста, которая посылала письма и фотографии.

Он с усилием вытолкнул в люк так и не пришедшего в себя механика, выбрался сам, держа наготове пистолет. Сержант наступил на тело контуженого немецкого минометчика, тот притворился мертвым.

Второй солдат вскинул карабин, но сержант его опередил, выстрелив три раза подряд.

Спину обжигал огонь, рвущийся из переднего люка. Он подхватил механика-водителя и потащил из окопа. Вместе с ним выбирался контуженый немецкий минометчик. Они не обращали друг на друга внимания. Каждый старался быстрее вылезти из окопа, который наполнялся огнем и дымом.

Затем стали взрываться танковые снаряды и мины в ящиках. Двое русских танкистов и ефрейтор-минометчик лежали на траве, тяжело дыша, не отрывая глаз от ямы, где бушевало пламя, раздавались взрывы и вылетали горящие обломки.

— Погиб командир-то наш, — прошептал, приходя в себя, механик.

Немецкий ефрейтор тихо, как мышь, полз в сторону обгоревшего кустарника. Кажется, про него забыли.

Бронеколпак забросали гранатами. Проломить толстую броню они не смогли, но пулеметчики закрыли заслонку и прекратили огонь. Двое саперов, не желая оставлять за спиной опасное бронированное гнездо с крупнокалиберным пулеметом, подтащили к узкой дверце противотанковую мину. Закрепили изолентой несколько тротиловых шашек и подожгли бикфордов шнур.

Почуяв неладное, внутри бронеколпака завозились. Приоткрылась дверца, высунулась голова немца:

— Сдаемся… мы не фашисты!

— Конечно, не фашисты. Братья по классу! Лупили из своего пулемета, сколько ребят побили.

У саперов, потерявших за какой-то час половину взвода, уже не оставалось места для жалости. Они не стали гасить шипящий шнур, а немцы медлили.

Оба пулеметчика вылезли в тот момент, когда воспламенился запал. Оглушительный взрыв восьмикилограммовой мины поглотил в мгновенной ослепительной вспышке тела пулеметчиков. Смешал и подбросил их вместе с землей, смял стальную дверцу бронеколпака.

Атаку штурмовой группы остановить уже было невозможно. Все понимали, что промедление обернется для большинства смертью. Люди бежали, стреляя, матерясь, торопясь быстрее преодолеть расстояние до немецких траншей и окопов.

Продолжали вести огонь два или три пулемета, многочисленные автоматы. Но взводы и отделения, не обращая внимания на потери, уже подбегали к траншеям.

Некоторые бросали гранаты, другие, расстреляв диски автоматов, кидались врукопашную. Немецкий обер-лейтенант, командир заслона, бежал к замолкнувшему пулемету «МГ-42». Расчет контузило гранатой, а пулемет на станке-треноге с заправленной лентой был готов к стрельбе. Офицер перехватил приклад, рука сжала рукоятку.

Он успел дать лишь одну очередь, которая свалила двоих русских солдат, бежавших впереди. Опытный обер-лейтенант смахнул бы из скорострельного «МГ» все отделение пехотинцев, но забежавший сбоку старшина Калинчук выстрелил в голову офицера из своего старого потертого нагана.

Пуля пробила каску и черепную кость. Офицер, смертельно раненный, но еще способный двигаться, разворачивал ствол в сторону старшины.

— Куда, сучонок! — орал старшина. — У меня четверо детей…

Наган в его руке посылал пулю за пулей, пока не опустел барабан.

— Вот так, — бормотал немолодой старшина, отходя от напряжения атаки, свиста пулеметных очередей, которые в любой миг могли оборвать его жизнь, которая была так нужна семье.

— Живой, ей-богу, живой, — бормотал он, перезаряжая старый наган, который прошел с ним всю войну.

Бойцы добивали остатки немецкого заслона. К командному пункту возле чудом уцелевшего бронетранспортера, выносили раненых. Их было много.

Санитары разрезали голенище добротного сапога лейтенанта Малкина и отбросили его в сторону. Медсестра Шура наложила еще один жгут. Она не знала, что делать с почти напрочь оторванной ступней, которая висела вместе с остатками сапога на обрывках кожи и сухожилиях.

— Что делать?

— Резать, — подступил с блестящим, остро отточенным ножом ординарец Антюфеев. — Ступня уже оторвана, а култышку перевязать надо, так ведь?

— Так, — кивнула Шура, оглушенная боем и множеством раненых, окровавленных людей, требующих помощи.

— Убери нож, — закричал Яков Малкин. — К хирургу меня…

Но сержант сделал короткое быстрое движение и, подхватив отделившуюся стопу, отложил ее в сторону.

— Перевязывай, Шура.

Тяжелораненых, оказав первую помощь, погрузили на бронетранспортер. Яков Малкин позвал Ольхова:

— Ну вот, без ноги я теперь, товарищ капитан. Отвоевался.

— Без ступни. Нога на месте, бегать еще будешь.

— Василий Николаевич, вы напишите представление…

— На орден, что ли? У тебя один уже есть — Отечественной войны второй степени. У нас в полку и десяток таких престижных орденов не наберется. Хватит, наверное. Тем более медали имеешь.

— Не надо никакого ордена. Просто укажите, что я с оружием в руках воевал, а не языком болтал.

— Езжай, Яша, — пожал ему руку Ольхов и махнул механику: — Трогай помалу.

Побитый осколками, единственный уцелевший бронетранспортер, переваливаясь на ухабах, выруливал к шоссе, до которого оставалось метров сто. Легко раненные двинулись своим ходом..

— Лукьяныч, ты как? — спросил наводчика лейтенант Уско в. — С ними пойдешь или с нами останешься?

Сержант Лукьянов шевелил босыми ногами, тер их о траву. Обгоревшие сапоги стояли рядом.

— С ними… с вами. Сапоги бы новые. Куда мне идти? Я с коллективом.

Мимо штурмовой группы по пробитому коридору проследовал танковый батальон. У шоссе остатки отряда Ольхова соединились с одним из полков дивизии.

На следующий день штурмовали дома, примыкающие к Кенингс-Платц. Хотя комдив и торопился, но людей под пули не гнал. Вели огонь самоходки, орудия, тяжелые минометы.

Тяжелые гаубицы калибра 203 миллиметра на гусеничном ходу вели размеренный огонь, откатываясь от сильной отдачи. Стокилограммовые снаряды рушили стены домов-крепостей, разбивали доты.

— А где рейхстаг? — спросил один из бойцов.

— Вон там, — показал артиллерист на громоздкое здание с высоким куполом.

— Чего ж вы в него не стреляете?

— Разуй глаза! Там уже красные флаги на крыше. Взяли рейхстаг. Но еще другие узлы обороны остались.

Василий Ольхов, Савелий Грач и Павел Усков наблюдали за огнем артиллерии. Стоял сильный грохот.

— Отойдем подальше, — сказал капитан. — Оглохнуть можно.

Закурили. Ординарец Антюфеев и Сергей Вишняк стояли чуть поодаль.

— Подходите ближе. Перекурим.

Савелий щедро оделял всех папиросами «Казбек» из пачки, подаренной начальником разведки дивизии.

— Куда дальше двинем? — спросил Антюфеев.

— Куда прикажут. Война еще не кончилась, — ответил капитан Ольхов.

Город по-прежнему застилало дымом, продолжалась стрельба. Ветер местами разгонял его, и тогда показывался затененный солнечный диск.

— А воздух-то весенний, теплый, — втянул носом Савелий Грач. — Хоть и с дымком.

— Заметил только! Завтра первое мая.

Гарнизон Берлина капитулировал спустя два дня, второго мая 1945 года. В ночь с восьмого на девятое мая была подписана безоговорочная капитуляция фашистской Германии.

Берлинская стратегическая операция продолжалась согласно официальным документам с 16 апреля по 8 мая. В ходе ее погибли 78 тысяч советских солдат и офицеров, а также 2800 бойцов Войска польского.

Точные данные о потерях со стороны немецко-фашистских войск до сих пор не определены. Документально установлено, что в ходе Берлинской операции были разгромлены 70 пехотных и 23 танковые дивизии вермахта, захвачены в плен 480 тысяч немецких солдат и офицеров.

Content

Владимир Першанин
Штурмовая группа. Взять Берлин!

Предисловие

Глава 1. Штурмовая группа капитана Ольхова

Глава 2. Вперед, на запад!

Глава 3. Прорыв

Глава 4. Вот он, Берлин!

Глава 5. Бой в предместье

Глава 6. Бункер

Глава 7. Ночная разведка

Глава 8. Улица — девятьсот шагов

Глава 9. Поединок с «тиграми»

Глава 10. Дойти до Победы