Федотов Виктор Иванович

Протока

Виктор Федотов

Протока

В последние дни старик слегка прихворнул, но не переставал каждый вечер, к приходу катера, отправляться на пристань. Грузный, плотный в кости, он поднимался с дивана, положив на столик очки и книгу о военных моряках, которую читал уже не раз за последние месяцы, натягивал поверх тельняшки отслуживший все сроки китель, оправлял пышную, с густой проседью бороду.

— Опять на пристань? — как бы невзначай спрашивала Марья Семеновна, хотя знала, что идти ему больше некуда и незачем. — Да ведь сам прибежит Василий, коли приедет этим пароходом. Чай, к дому дорогу знает: народился, вырос тут. — Поднимала озабоченный, печальный взгляд на мужа, спицы замирали в руках у нее. — Лежал бы уж…

— На пирс пройдусь, — хмурясь, отвечал старик. Он не выносил, когда жена пирс называла пристанью, а катер — пароходом, который не придет, а приедет. — Может, и явится сегодня Василий. Встречу.

— Ну, не сердись, сходи потихоньку, — спохватывалась Марья Семеновна, жалея, что опять обронила неугодные ему слова названия. Поправлялась: — Сходи на свой пирс, может, и вправду придет с этим катером.

Старики Анисимовы ждали в гости сына Василия, капитана третьего ранга, командира эскадренного миноносца «Ретивый»: недавно получили от него весточку, что скоро, возможно, ненадолго заглянет. Теперь ожидание сына стало для них главной заботой…

Старик шел вдоль протоки, увязая по щиколотки в песке, к сиротливо прижавшейся к пологому берегу пристани — сшитому из широких досок и шатких поручней настилу. Здесь швартовался на несколько минут небольшой катерок, заглядывавший сюда, в село Привольное, один раз в сутки. Старик и сам сознавал, ну, какой это, на самом деле, пирс? Однако пристанью называть его оказывался даже про себя. «Пускай, — считал, — остается все так, как было прежде, во времена флотской военной службы». Обычно, встречая и провожая катер, он ревниво следил, как подавались и отдавались швартовые, бывал хмур, если выходило что не так, и светлел лицом при добром исполнении маневра…

Протока была неширока — метров до ста. До полкабельтова, считал старик. Ветер с верховьев реки гнал по ней желтовато мутную воду в лиман и еще дальше, к морю, и течение от этого, и без того быстрое, вроде бы еще больше убыстрялось. Закатное осеннее солнце нежаркой латунью обрызгивало рябоватую поверхность, она принимала под его лучами почти лимонный оттенок, а зеленый кустарник на противоположном берегу становился как бы еще гуще и темнее.

Лет пятнадцать назад, когда ниже по течению углубили перекат, мешавший судоходству, и пустили по ней самоходные баржи, он вечерами выходил на шлюпке зажигать бакены, обозначавшие фарватер. Но вот уж года четыре, как перестали ходить тут и эти баржи, — протока вовсе обмелела, будто кто-то жадно отпивал из нее воду, и теперь пропускала через себя к лиману лишь катера местных линий да колхозные рыболовецкие сейнеры.

Старик знал эту протоку с самой зыбки. Тут, на Гнилой косе, родился он и вырос. Он даже застал те времена, когда их село называлось Гнилуши, а не Привольное, как теперь. А шло такое название от того, что все здесь прогнивало насквозь: до самой революции на косе шли соляные разработки. Те времена он не помнил, но осталось в памяти, как еще до призыва на военную флотскую службу, в тридцать шестом году, плавал он юнгой, а затем матросом на трехмачтовом паруснике с экзотическим названием «Любимец моря». Трудные то были времена, но в то же время веселые, потому как молодость кипела задором, силой, неумолимой тягой к морским просторам, к дальним плаваниям.

И еще одним выделялись Гнилуши среди других сел и деревень, разбросанных по берегам могучей реки: здесь жили и трудились потомственные моряки, отсюда призывали служить только на флот. И было бы величайшей обидой для всех сельчан, если бы кого-то направили в сухопутные части. Так повелось издавна.

Старик приходил и садился возле пристани, поглядывал вверх по течению, откуда должен скоро показаться катер. Придет ли на нем Василий? Вот уж неделя минула, как получили они от Василия письмо, и каждый вечер приходил сюда старик ждать. Катер появлялся вовремя, но сына все не было. Старик не обижался на него, понимал: служба.

Легкий ветерок слегка дымил песчаной пылью, сдувал ее в протоку, мутил. Старик задумчиво глядел на густо замутненную у берега воду: жаль, очень ему было жаль, что год от году мелеет родная с самого детства протока, и выходило так, будто с ее обмелением все больше укорачивается и его собственная жизнь — словно они рядом идут… Нет, он не жалел о прожитом, все, считал, было в нем к месту и по делу, и все же такие вот думы являлись ему именно тогда, когда в неторопливом размышлении глядел на спешившую к лиману и дальше к морю желтовато мутную рябую воду. Старик знал: если бы вдруг невзначай углубили протоку — нынешней технике такое вполне по плечу, — сделали бы ее опять судоходной, как прежде, жизни ему от этого не прибавилось бы, но все-таки ему хотелось, чтобы ее углубили и чтобы пошли по ней опять различные суда и баржи. А еще лучше — боевые корабли, на которые он мог бы любоваться долгими часами вот с этого самого берега.

Совсем недавно, уже после того, как получили от Василия весточку о скором приезде, приснился ему дивный сон. Будто протоку и в самом деле углубили, а заместо шаткой дощатой пристаньки соорудили настоящий пирс с могучими чугунными палами, к которому могут швартоваться настоящие боевые корабли. И вот к этому самому пирсу подходит суровый красавец — эскадренный миноносец, а на ходовом мостике — командир, капитан третьего ранга Василий, сын. Красиво швартуется корабль, сбрасывают на пирс сходню, сбегает по ней командир, отдает честь и докладывает: «Товарищ старшина первой статьи Алексей Иванович Анисимов, эсминец «Ретивый» прибыл для оказания помощи вашему «морскому охотнику». Корабль к бою готов! Командир капитан третьего ранга Василий Анисимов. Здорово, батя, вот и я!»

Приснится же, право, такое! Нет, ничего не сказал жене старик о своем сне — зачем сердце лишний раз ей бередить? — а сам не на шутку взволновался. И помнил этот сон до удивительной ясности, будто все наяву произошло.

Вот и теперь, дожидаясь катера, поглядывал вверх по течению, а мысль, хоть, понятно, и несуразная, так и накатывала: «Вдруг чудо случится?!» Старик подсмеивался над своим чудачеством, даже поругивал себя, а вот, поди ж ты, привязалось…

Когда же сам то он стоял последний раз на палубе боевого корабля? Выходило, давно, и опять-таки те далекие события были связаны с этой протокой.

* * *

Тогда, в сентябре сорок первого, их «морской охотник» после высадки десанта пересекал на полном ходу лиман, чтобы успеть соединиться с другими малыми плавсредствами, готовившимися для переброски войск на Терновскую косу.

Утробно ревели двигатели, за кормой на штилевой поверхности вырастал клокочущий горбатый бурун, чисто светило солнце, и ясна была смирная даль по всем румбам — ничто не сулило беды.

Старшина первой статьи Алексей Анисимов стоял на руле, невольно поглядывал влево — там, за чуть округленной линией горизонта, впадала в лиман протока, выше по которой, на Гнилой косе, стояло его родное село Гнилуши.

— Почти рядом с домом проходишь, старшина?! — крикнул командир, норовя перекрыть грохот двигателей. — Чуть право руля!

— Рядом, товарищ лейтенант! — откликнулся Алексей. — Миль двадцать. Рядом, да не забежишь!

— Сигнальщик! Обзор триста шестьдесят! Внимательней!

До Терновской косы оставалось ходу на два с небольшим часа. Небо сливалось с морем покойной голубизной, но, несмотря на такую тишь, комендоры и пулеметчики находились на боевых постах — «охотник» шел в готовности номер один. И вдруг отчаянный голос сигнальщика:

— Воздух! Слева сто двадцать, угол цели сорок градусов, четыре самолета!

— Боевая тревога! — Командир нажал на ревуны, и из люка носового кубрика выметнулись краснофлотцы, кинулись по своим местам.

Самолеты один за другим пикировали на «охотника», по бортам всплескивались кипящими фонтанами взрывы бомб, рев двигателей катера смешивался с ревом «юнкерсов», и в этом грохоте и гуле совсем слабо слышались голоса орудия и двух спаренных пулеметов. В таком еще несколько минут назад совсем мирном покое эта внезапно вспыхнувшая схватка казалась нелепой, нереальной. Но «юнкерсы» шли уже вторым заходом и, валясь на крыло, с воем бросались вниз.

— Идти зигзагом! — крикнул командир Алексею, передергивая рукоятки машинного телеграфа, меняя ход.

— Есть идти зигзагом! — отрепетовал Алексей команду, круто перекладывая руль. И тут же закричал: — Попали!

Ведущий «юнкерс», получив встречную орудийную очередь, задымил и стал падать в море. Но другие не прекратили атаку, неслись на катер, и было видно, как черными каплями отрываются у них от брюха бомбы.

— Огонь! Огонь! Шлюпку, пояса!.. — только и успел крикнуть командир. Он, видимо, понял, что из-под этого вала им уже не выйти, и это были последние его слова.

…Алексей вынырнул на поверхность, жадно и глубоко захватил побольше воздуха, огляделся растерянно, приходя в себя. «Охотника» уже не было, лишь обломки покачивались на легкой зыби да неподалеку поклевывала носом волну шлюпка. Ее то ли успели спустить на воду, то ли выбросило взрывом.

Самолеты ушли. Стало так тихо, что даже не верилось, будто вся эта беда случилась на самом деле. Но именно так все и было, и теперь следовало решать, как быть дальше. Из восемнадцати членов экипажа их осталось пятеро. Они кое как забрались в шлюпку, вытащили из воды смертельно раненного боцмана, огляделись. Никого больше не оставалось на поверхности. Шлюпка слегка текла, через пулевые пробоины в нее струилась вода. Они законопатили борта. Алексей сел на корме за руль, скомандовал:

— Весла на воду! Пойдем через лиман к протоке: я хорошо знаю те места, — сказал он ребятам. — До Терновской косы вряд ли дойти, а здесь раза в три ближе.

Через полчаса боцман скончался, и они, простившись, похоронили его по морскому обычаю.

Алексей оставался после него старшим и по званию, и по должности, вся ответственность теперь лежала на нем. Гребли в две пары весел, переговариваясь и все еще удивляясь случившемуся, жалея погибших товарищей.

— Место бы запомнить, — сказал Алексей.

— Как тут запомнишь, дорогой, — отозвался Тимур Левадзе, сигнальщик. — На десятки миль море кругом.

Шлюпка под дружными, тренированными взмахами весел шла ходко, и Алексей, поглядывая вперед и следя за небом, как бы вновь не появились вражеские самолеты, а еще хуже — катера, прикидывал: если и дальше пойдет все так же тихо, то часов через пять шесть они должны дойти до протоки, где она впадает в лиман. Только бы не ошибиться курсом, не забрать в сторону. И еще одно беспокоило: что теперь там, в Гнилушах? Кто? Свои или немцы? И, стараясь ускорить приближение, Алексей иногда негромко покрикивал, помогая корпусом:

— Навались, ребята! Навались!

Еще в воде, после взрыва бомбы, они посбрасывали с себя ботинки и фланелевки, остались в одних тельняшках. А теперь скинули и тельняшки, и загорелые, крепкие их плечи, спины лоснились от горячего пота. Изредка окатывались забортной водой, но жаркие лучи полуденного солнца почти тут же иссушали ее. Жара, натужная работа на веслах вызывали жажду, однако пресной воды не было в шлюпке ни капли. Но все же тревожило и угнетало их больше всего то, что при них не осталось никакого оружия.

Как и предполагал Алексей, на исходе дня они вошли в устье протоки, пристали к левому берегу, заросшему кустарником; дальше идти уж не хватало мочи, к тому же здесь сильно сказывалось встречное течение. Не успели еще и весла уложить, как из кустов раздался окрик:

— Стой! Кто идет?!

— Свои, братишка! Моряки с «охотника».

— Там разберутся. Выходи по одному!

Их привели к подполковнику, крепкому, уже в годах, человеку с пышными буденновскими усами и веселыми, пытливыми глазами.

— Это что за флибустьеры?! — воскликнул он, удивленно их разглядывая. — Кто старший? Звание?

— Старшина первой статьи Анисимов! — Алексей, насколько хватало сил, подтянулся. — Моряки с погибшего «морского охотника».

— Не вижу формы, знаков различия. Документы?

— Все это на дне морском, товарищ подполковник. Вместе с тринадцатью нашими боевыми товарищами и самим кораблем…

— Кто потопил?

— Четыре самолета налетели. Одни сбили, а другие…

— Выяснить все, проверить, — кинул подполковник стоявшему рядом капитану. — И одеть! Гимнастерки, сапоги или обмотки, что найдется. Босяки, анархия какая-то…

Моряки заволновались, зароптали протестующе.

— И доложите мне через час!

— Есть, товарищ комполка! — Капитан козырнул подполковнику. И к морякам: — Следуйте за мной, граждане флибустьеры. Разберемся.

Для подполковника Завалишина четверо моряков оказались сущей находкой, словно сам господь бог послал их ему. Он имел приказ: полком немедленно форсировать протоку, выбить немцев с Гнилой косы и развить по ней наступление на север. Легко сказать: выбить, развить… Для этого, понимал комполка, нужно сперва зацепиться за другой берег, а еще раньше — отыскать брод, потому как протока здесь глубока и с орудиями, машинами ее не переплывешь. Надо готовить плавсредства. Из чего? Леса нет, кустарник один, за ним степь. Без брода не обойтись. Но есть ли он вообще где-нибудь поблизости? Во всяком случае, полковым разведчикам нащупать его не удалось. И не мудрено: места совсем незнакомые, а на карте протока значилась судоходной.

Когда капитан доложил Завалишину, что с моряками все обстоятельно выяснено и что один из них, старшин, Анисимов, родился и вырос на этой самой Гнилой косе, плавал тут на паруснике до призыва на флот и знает протоку наизусть, подполковник, глядя на капитана, задумчиво покрутил усы.

— А ну зовите.

Они долго проговорили с Алексеем Анисимовым. Командир полка внимательно слушал, потом сказал:

— Вот ты говоришь, старшина, о перекате, что выше верстах в трех. А как же проплывал ваш парусник через этот самый перекат?

— Тогда осадка судна позволяла, товарищ подполковник. Была в этом перекате неширокая, метров на пять всего, впадина, на ней очень точно выверенные створы стояли. Вот опытные капитаны там и проходили.

— А сейчас как?

— Не знаю. Ведь я не бывал там пять лет, с самого призыва на флот. Помню только: уже тогда протока стала заметно мелеть.

— Вот что, — помолчав, сказал комполка. — Сумеешь отыскать это место? Эти створы или как их там… Брод нужен во что бы то ни стало, старшина. Полк должен форсировать протоку и выбить немцев с Гнилой косы. Понимаешь, какая важная задача стоит?

— Можно попытаться найти, — ответил Алексей, расстегивая в волнении тугой ворот гимнастерки. Завалишин увидел в отвороте голубые полосы тельняшки, но не упрекнул за нарушение формы. — Теперь там небось и вовсе обмелело. Оно и раньше протока была широка, но мелка. Вода до горла не доставала, только вот эта впадина, но ведь ее можно почти перешагнуть.

— Давай, старшина, действуй! — решительно произнес комполка. — Отыщешь — честь и хвала тебе. И награда не обойдет. Дело такое серьезное.

— Да разве за награду я, товарищ подполковник…

— Выполнишь приказание успешно — не помешает. Бери своих морячков и действуй. Завтра поутру и выступайте. Возвратитесь, доложишь лично мне. А сейчас накормят вас как следует — и отдыхать.

Утром Алексей повел свою группу вдоль протоки вверх по течению, держась за кустарниками. Он с трудом узнавал теперь эти места, надеялся только на створы, чтобы по ним уж точно определить, где находится перекат. Лишь к вечеру им удалось набрести на две выгоревшие проплешины.

— Сожгли створы, — сказал Алексей, разглядывая выжженные участки. — Но ничего, и эти кострища что-нибудь подскажут.

— Что же дальше, командир? — спросил Левадзе.

— Переходить будем метров на пятьдесят выше, как стемнеет. А сейчас надо заготовить ваги.

Они пролежали в кустах до вечера, наблюдая за противоположным берегом. Там, на косе, между несколькими ветхими домишками, беспрерывно двигались люди, изредка проезжали машины.

— Немцы, — прошептал радист Гришин. — Близко, даже моторы слышу.

— Домики метрах в пятидесяти от берега, — прикинул Тимур Левадзе. — Не больше. Перед ними — передняя линия окопов.

Как только стемнело, Алексей велел всем сбросить форму, взять с собой только автоматы и ваги, и они осторожно спустились к протоке. По вечернему теплой была вода, течение быстро и напористо, и пересекать протоку даже наискосок оказалось непростым делом. Но глубина радовала: уже миновали середину, а вода выше пояса не доходила. Алексей чувствовал, что ведет ребят верно, что вот-вот должна начаться та самая впадина, узкая и коварная, из-за которой когда-то садилось на мель не одно судно. Слева и справа от подводного перешейка, по которому они продвигались, протока обрывалась вглубь на десять — пятнадцать метров. Перейти ее можно было только здесь, если он не ошибся. Нет, кажется, не ошибся.

— Осторожнее, начинается впадина, — шепнул Алексей, нащупывая вагой начавшееся углубление. Сам он никогда прежде не переходил протоку в этом месте, лишь знал о броде от односельчан.

Вода уже подступала к самому горлу, и он поднял над собой автомат. Вот она захлестнула с головой, но Алексей, успев захватить побольше воздуха, шел теперь под водой, ощущая под ногами песчаное дно. Воздуха не хватало, и он хотел уж было вынырнуть, однако дно пошло на подъем. Хватило сил одолеть впадину и ему, и ребятам. Он понял: протока обмелела настолько, что теперь ее вполне можно форсировать.

Моряки опять продвигались по пояс в воде, приближаясь к Гнилой косе. Немцы изредка пускали ракеты, которые пугающе ярко рвали дегтярную ночную темень над протокой, отражаясь в смирной черной воде. Вокруг стояла полная тишина.

Наконец они выбрались на косу, пролежали с полчаса, наблюдая, но разглядеть больше того, что приметили еще днем со своего берега, им не удалось. Песок был влажен и прохладен, стало зябко, да и время торопило, и Алексей распорядился возвращаться назад.

Чуть свет он со своей группой предстал перед командиром полка. Завалишин не спал, дожидался их. С величайшим вниманием выслушал подробный доклад Алексея.

— Ну, морячки, цены вам нет! Приказываю: по фронтовой чарке, укутаться потеплее — и спать. А ты, старшина, задержись. — Они остались вдвоем, и Завалишин сказал: — Этой ночью и начнем. Рота старшего лейтенанта Коротаева пойдет, самая лучшая. Она должна одолеть протоку, захватить плацдарм, и тогда начнем форсирование всем полком. Но первоочередная задача, старшина, самая важная — протока.

— Мы вешками на берегу обозначили и ширину переката, товарищ подполковник, — сказал Алексей. — За вешки не заходить, между ними и чуть наискосок, градусов пятнадцать против течения. Впадина чуть дальше середины.

— Нет, так не пойдет. В темноте могут и сбиться, а дело слишком серьезное. — Командир полка посмотрел ему прямо в глаза. — Силы еще остались? Знаю: со своими ребятами много ты вынес за эти дни, и если…

Алексей поднялся.

— Готов к любому заданию, товарищ подполковник. Хоть сейчас.

— Ну, прямо сейчас не требуется. — Завалишин положил ему руку на плечо. — Прошу: проведи сам роту Коротаева через протоку, так надежней.

— Понимаю. Будет выполнено!

— У тебя есть еще время отдохнуть, до вечера далеко. А сейчас иди к Коротаеву, растолкуй ему все о протоке, как мне растолковал. Пусть соберет роту — объясни все и бойцам.

— Есть, товарищ подполковник!

К вечерним сумеркам Алексей привел роту Коротаева к месту переправы, попросил выделить двух бойцов.

— Укажу им вешки, — сказал. — Пусть останутся здесь, следят за нашим переходом как можно точнее. Если пойдут следом другие — покажут им фарватер. Случится с нами что — донесут в полк.

— Комполка велел вам возвращаться, как проведете мою роту, — сказал Коротаев. Был он молод, совсем мальчишка на вид, но, судя по всему, обстрелянный серьезно, потому как в роте у него оставалось от прежних боев не более шестидесяти человек. Улыбнулся Алексею уважительно: — Жалеет вас. И так, говорит, намучились морячки.

— Там будет видно. А теперь пора, товарищ старший лейтенант. В кильватер за мной следуйте. Как уговорились, вправо и влево от меня уклоняться не больше десяти метров. Плавать все у вас умеют?

— Сомневаюсь, — ответил Коротаев. — Мы ведь пехота, старшина.

— Что ж что пехота, — с легким укором произнес Алексей. — Ладно, теперь поздновато учить. Пошли. И — полная тишина!

Немцы словно предчувствовали недоброе: ракеты на этот раз взлетали чаще и время от времени басовито рокотал крупнокалиберный пулемет. Алексей оглядывался, замечал, как идущие следом бойцы прижимались к воде при мертвенном свете ракет. Вскоре миновали середину протоки, он обернулся при одной из вспышек, помахал над головой автоматом — условный сигнал: «Внимание: рядом впадина!» Ощутил под ногами знакомое углубление, перешел его под водой, подняв на вытянутых руках автомат, противогазную сумку с запасными дисками и гранатами. И сразу же оглянулся. Несколько человек уже были поблизости.

Как же перед переходом он просил, умолял соблюдать тишину, что бы ни случилось! Но вдруг кто то, захлебываясь, отчаянно вскрикнул, ему ответил другой испуганный голос. Тут же послышались всплески в разных местах, барахтанье, казавшиеся в такой тишине оглушительно громкими. И разом встречь ударили пулеметы, огненными бусами понеслись над черной поверхностью автоматные очереди. Ракеты теперь зависали над самой головой.

— За мной! — звонко взлетел голос командира роты Коротаева.

Первые человек пятнадцать зацепились за Гнилую косу. Берег тут оказался пологий и песчаный, но все же это был берег и на нем можно было хоть как-то укрыться.

Поджидая оставшихся в живых, Алексей бросил лежавшему рядом Коротаеву:

— Черта с два, старший лейтенант! Это еще не плацдарм. Совсем рядом, перед домиками, первая линия окопов у немцев.

— Надо выбить их! — горячо предложил Коротаев.

— Надо, — согласился Алексей. — И немедленно, пока толком не очухались.

Около половины роты не достигло берега, полегло в протоке. Уцелевшие залегли поплотнее возле ротного, мокрые с головы до ног.

— Раненые есть? — спросил старший лейтенант.

Раненых, к счастью, не оказалось. Тогда он передал по цепи:

— Сейчас сделаем стремительный рывок. В тридцати метрах вражеские окопы, дело может дойти до рукопашной. Приготовиться!

Самой большой потерей в переходе через протоку была гибель радиста вместе с рацией. Но на том, своем берегу остались двое бойцов, они должны были немедленно доложить в полк о случившемся.

Ракеты продолжали зависать над протокой, чуть, правда, поредела пальба, однако было ясно, что переправившихся на косу немцы в покое не оставят.

— Приготовиться, — еще раз передал Коротаев. — Без крика, молчком до самых окопов. За мной.

«А этот парень с характером», — успел одобрительно подумать Алексей и, вскочив, рванулся вместе с ним.

Что есть мочи они бежали по песку прямо на окопы, на встречный огонь. Следом, не отставая ни на шаг, бежали бойцы. С обоих флангов перекрестно жарили два пулемета. Невольно хотелось упасть под губительным их огнем, зарыться с головой в песок.

— Возьми на себя правый! — крикнул Алексей ротному, забирая левее и выхватывая гранату.

До окопов оставалось всего метров пятнадцать. Задержавшись на миг, Алексей бросил гранату. Вспыхнул взрыв, пулемет замолк. Но боковым зрением он успел заметить и несчастье: Коротаев на бегу замер, словно наткнулся на невидимую стену, схватился руками за голову и упал. Жалостью и болью обдало сердце.

— Вперед, ребята!

Пригибаясь, он достиг бруствера, отпихнул ногой мертвого пулеметчика. Пулемет, к счастью, оказался невредимым. Алексей мигом развернул его и длинной очередью ударил вдоль окопа. Фашисты кинулись назад, к домикам, а он все жалил и жалил им в спину, видя, как раскидывает, валит их на бегу. До тех пор, пока не кончился диск. Потом наступило затишье.

Бойцы сгрудились возле Алексея в захваченном окопе. Хорошим оказался этот окоп, выполненным с немецкой аккуратностью, надежным.

— Что дальше, старшина? — спросил кто-то невидимый в полутьме. — Может, по домикам ударим? Вышибем немчуру, а?

— Ротный ранен?

— Убит, — скорбно ответил тот же голос.

Выходило так, что и теперь, как после гибели «охотника», он оставался старшим, ибо вел сюда этих бойцов вместе с их ротным командиром Коротаевым.

— Сколько нас? — спросил.

Бойцы пересчитались, и все тот же голос доложил:

— С тобой пятнадцать. Двое легкораненых.

— Было в роте шестьдесят. Значит, каждому из нас придется драться за четверых. А насчет домиков повременим до рассвета — неизвестно, что там, за ними. Главное, мы сумели надежно зацепиться за берег. Это уже плацдарм, ребята. И его надо удержать во что бы то ни стало — таков приказ командира полка. — Алексей выдержал паузу, приглядываясь к притихшим бойцам, заключил твердо: — Значит, здесь и кинем намертво якорь! Немчура не оставит нас в покое. Приготовиться к встрече!

Однако фашисты на них сразу, напролом не полезли. Через полчаса из-за домиков, откуда-то из глубины, они стали швырять мины.

«Сейчас попрут, — обеспокоенно подумал Алексей, стряхивая песок. — Беда вот, связи нет. А может, подполковник уже что-то готовит там? Мужик вроде толковый. И почему же он не послал со мной моих моряков?..»

Фашисты пошли тут же, как только прекратился минометный обстрел. Едва различимые в темноте, они выскочили из-за домиков и густой цепью кинулись к окопам, поливая перед собой автоматным огнем.

Алексей припал к трофейному пулемету. Три запасных диска лежали под рукой. Вдруг мелькнула не к месту веселая мысль: «На свои ведь окопы лезете, паразиты, на свой пулемет. Ну, давайте, давайте, милости просим…» Оставалось не больше тридцати метров.

— Огонь, ребята! Огонь!

Крупной дрожью забился пулемет у него в руках, хлестнули густыми очередями бойцы из окопов. Вспыхнули взрывы гранат, и при мгновенных этих вспышках Алексей хорошо видел, как вскидывало, валило на стороны вражеских солдат, он даже успел подвернуть ствол пулемета в самую гущу.

Кто-то пронзительно вскрикнул в окопе:

— Ребята, Саньку гармониста убило!

Приподнявшись на локте, Алексей бросил две «лимонки» в набегавших, припал опять к пулемету, пересекая их длинной очередью.

Кто же выдержит такую огненную, губительную метель? Передние фашисты даже повернуть не успели. Что-то безумно и дико крича, смешались, падали перед окопами, посылая предсмертные выстрелы…

И вновь спустя несколько минут над протокой нависла сторожкая ночная тишина. Опять, как и перед атакой, бойцы потянулись к Алексею.

— Сколько нас теперь? — спросил он.

— Саньку гармониста и Колю Привалова, земляка его, положило. А так все целы, — ответил знакомый голос. — Дружками неразлучными были.

— По голосу узнаю, а лица вот никак не разгляжу. Кто говорит?

— Младший сержант Стрекачев, старшина.

— Заменишь меня, сержант, в случае чего. — Алексей улыбнулся. — Ну, если, скажем, драпа задам.

— Веселый у нас командир, — произнес кто то. — У вас во флоте все, что ли, такие?

— На флоте то? Считай, все. Если не больше.

Бойцы сдержанно, потихоньку засмеялись.

— А теперь, ребята, по местам. Зарыться в ячейки, вот-вот опять минами немчура закидает, а потом опять полезет. Наше дело — держаться до подхода своих.

За ночь фашисты еще дважды повторяли атаки, в точности похожие на первую. С той лишь разницей, что минометный огонь вели дольше и злее, но автоматчиков шло на окопы с каждым разом все меньше — сказывались, видать, потери, пополнить которые было уже нечем.

А перед самым рассветом протоку удачно форсировала новая группа бойцов из семнадцати человек — взвод связи старшего сержанта Лифшица. Где-то им удалось раздобыть рыбачью лодку, на ней переправили УКВ рацию, ручной пулемет и протянули с того берега телефонный провод. Они гурьбой скатились в окопы в тот самый момент, когда фашисты опять ударили из минометов.

— Командира роты — на связь! — крикнул боец, держа телефон на коленях. — Комполка требует. Быстро!

— Нету командира роты!

— Тогда старшего! Кто здесь старший?

Алексей взял у него трубку. В ней рокотал голос Завалишина:

— Что вы там возитесь? Немедленно старшего лейтенанта Коротаева на провод!

— Убит командир роты Коротаев, товарищ подполковник, — ответил Алексей.

— Как убит?!

— Еще при захвате окопов. Пулей, наповал. Плацдарм держим. За ночь отбили три атаки. Да, да, с минометной подготовкой! Начинается четвертая.

— Кто же после Коротаева старший у вас там?

— Я, товарищ подполковник!

— Кто это «я»?

— Я, старшина первой статьи Анисимов.

После короткой паузы, за которой угадывалось удивление, Завалишин произнес:

— Я же велел Коротаеву, чтобы ты возвращался назад, как проведешь роту через протоку. Он тебе успел передать?

— Так уж вышло, товарищ подполковник. Не смог я вернуться.

— Сколько вас осталось?

— Со мной — одиннадцать.

— Вот что, старшина, возьми-ка под свою команду и Лифшица взвод. Попытайтесь уничтожить эти чертовы минометы! Приказываю… и прошу. Мы скоро начнем, они могут нам здорово помешать. И ни в коем случае не терять связь! Ты понял меня, старшина?

— Так точно, товарищ командир полка. Задание выполним!

— Ну, удачи тебе, моряк! Действуй!

Алексей переговорил наскоро с Лифшицем, как будут совместно атаковать минометную батарею.

— Где то в глубине она, за домиками, — сказал он. — В самих домиках немцев, должно, почти не осталось: поколошматили мы их. Думается, и мин у них не навалом — всю ночь палили. Рассредоточивай свой взвод и жди общую команду. Вот перестанут обстрел — и пойдем. Береги связь, без нее, сам знаешь, глухо и слепо. Давай, старший сержант!

Не успел Алексей приладиться к пулемету, зная, что немцы после минометного обстрела сунутся опять, как за спиной прозвучал голос, который не смог бы спутать ни с каким другим.

— Послушай, дорогой Леха! Все окопы, понимаешь, облазил — нет тебя нигде, как в протоку канул. И вот наконец нашел. Ах, как хорошо!

— Левадзе! Тимур! — вскричал Алексей, обрадовавшись. Пригнув его и обнимая, уложил рядом. — Как ты здесь?

— Командир полка послал. «Проведешь, говорит, вторую группу через протоку, так надежнее». — Левадзе засмеялся. — «Я, говорит, вас, морячков, так и буду посылать одного за другим с разными группами, уверен: не подведете». Теперь мы что-то вроде лоцманов. Ха! Толковый мужик, скажу тебе, этот Завалишин. Сухопутный, а толковый.

— Возвращаться небось велел после протоки?

— Велел! — удивился Левадзе. — Тебе что, тоже?

— Бережет флот, — засмеялся и Алексей.

— Как у вас тут дела?

— Всю ночь штормило, теперь потише. Сейчас вот минометам глотку пойдем затыкать. Приказ командира полка. Да и надоели они своими авралами, покоя не дают. Пойдешь с нами?

— Как можно не пойти? Ты что?

— А с возвращением как?

— Заткнем глотку, потом и вернусь. К тому времени, глядишь, весь полк к переправе подойдет, там уже зашевелились. — Левадзе погладил ствол пулемета. — Сам приобрел, Леха?

— Оставили. Побросали окопы, и вот — подарок. Только плохо, Тима, диск один лишь остался. А было четыре… Как там ребята наши?

— Курорт! Отлеживаются, откармливаются. Дожидаются, когда Завалишин позовет. На особом мы положении у него, дорогой. Повезло. Все хорошо, вот только форма… Левадзе сожалеючи поцокал языком. — Как седло на корове Цх-х-х!

— Говорил я ему. «Нет у меня в полку флотских нарядов, ответил, да и выделяться среди других ни к чему».

— И тут он, пожалуй, прав. Голова мужик!

— Ну, Тима, давай к себе во взвод: минометы отработали свое, сейчас эта орава опять полезет. После боя разыщу тебя.

Левадзе заспешил по извилистому окопу.

Атака захлебнулась сразу же. Как только выбежали из-за домиков, пулеметный и автоматный огонь, теперь уже трижды плотнее прежнего, отбросил их назад. В сером, еще жидком рассвете чуть приметно обозначились домики, и Алексей удивился такой их близости. Однако минометную батарею засечь пока не удалось.

— Вперед! — крикнул он, вскочив. — За мной!

Лавиной выметнулись из окопов. Густая людская масса неслась следом. Алексей видел широко распахнутые рты бойцов, бегущих рядом, но не слышал криков — их до немоты заглушали треск автоматов, взрывы гранат, общий все нарастающий гул атаки. Он и сам в горячке что-то кричал, и голос его тонул в этом общем гуле и грохоте.

На правом фланге вспыхнули два домика, пламя охватило их жадно, вскинулось ввысь багрово, обливая горячим светом заметавшихся немцев. Встречный огонь их слабел, отходя, они вели его скорее от безысходности и отчаяния, нежели в надежде отстоять свои позиции. Потом увял почти совсем.

Бойцы ворвались в другие домики, мигом разметали оставшихся в них защитников. «Где же эти чертовы минометы?! — Вглядываясь нетерпеливо в песчаные низкие холмики на косе, Алексей нервничал. — Нельзя же заглохнуть атаке под самым носом у них. Заговорили бы, что ли, кнехт им в зубы! Нет, молчат, паразиты. Все равно достанем…»

И тут, словно откликнувшись на его просьбу, минометы ударили всей своей мощью. Но мины, визжа, проносились с перелетом, взрывы вспухали ближе к берегу.

— На батарею! Броском, ребята!

Алексей с первой цепочкой взбежал на ближний холмик и с его макушки ухватил взглядом минометы. «Вот вы где, субчики! — хмельно ударила мысль. — Сейчас мы вас прошвабрим!» Гранатой пока не достать — далековато. И крикнул с азартом, во весь голос:

— Вперед, братва! Полу-у-ндра-а!

Но вспыхнул навстречу бешеный огонь, полукольцом охвативший батарею. «Вторая линия окопов перед ней, — мелькнуло. — Вот незадача!»

— Ложись!

Он залег с пулеметом на макушке холма, досадуя на такое неожиданное препятствие, понимая, что еще одним броском можно было бы вытряхнуть немцев и покончить с батареей. Но понимал и то, что такой бросок будет стоить им очень дорого. И все же без него не обойтись. Да и времени нет: Завалишин ждет, полк не может надежно начать форсирование протоки, пока целы эти проклятые минометы.

К нему подполз Лифшиц. Тоже обеспокоенный.

— Задержка вышла, старшина?

— Выходит так, сержант. Малость вышла. Кто у тебя за пулеметом?

— Сам. А что?

— Давай к себе. Посылай своих по-пластунски. До гранатного броска. А мы их прикроем двумя пулеметами и десятком автоматов. Добро?

Лифшиц согласно кивнул, тыльным склоном холмика побежал назад. Через несколько минут зарокотал на правом фланге его пулемет. «Значит, пошли…»

Ну зачем так скоро уходит ночь? Зачем спешит народиться рассвет? Алексей различал проворно ползущих вниз по склону бойцов. На фоне серовато бурого песчаника они были почти неприметны в защитной форме и, пока не замеченные фашистами, юрко продвигались вперед.

— Огонь по окопам! Прикрывать своих!

Он бил короткими очередями, жалея, что совсем мало осталось патронов. Немцы усилили огонь по макушке холма. Встречные трассы пуль густо секли мутную пелену рассвета. Мины проносились все с перелетом — теперь минометы не могли уже поражать цель в такой близи, в этой недоступной теперь для них мертвой зоне.

Алексей вставил последний диск и ударил длинной очередью. Теперь он не жалел патроны, видя, что бойцы Лифшица вот-вот приблизятся к окопам, и тогда настанет черед и ему со своими ребятами ринуться на батарею. Он все рассчитал правильно: среди огненного полукольца, опоясавшего минометы, вспыхнули взрывы гранат. Взрывы взметнулись так густо, что, казалось, багровые вспышки охватили сплошной стеной всю дугу вражеских окопов.

— Вперед, ребята! За мной!

Отшвырнув разряженный пулемет, Алексей схватил автомат и ринулся вниз. Бежалось тяжело: ботинки вязли в сыпучем песке, ползли с уклона по нему, как по рыхлому снегу. В окопах уже кипела жаркая схватка, но не понять было пока, кто кого одолевает. Его группа ворвалась в самую гущу.

— Бей их! — орал кто-то отчаянно. — Круши!

Возгласы, крики, русские и немецкие, перемешались в скороговорке выстрелов, коротких очередей, тупых гулких ударов прикладами. Фашисты не выдержали, выбирались из тесных окопов и во всю прыть неслись к батарее. Напрасно офицер, размахивая пистолетом и раскидывая руки, пытался остановить их толпа подмяла его. Он все-таки поднялся и, стреляя, кинулся на окопы в одиночку. Он кричал что-то в безумном своем порыве, и сумасшедше страшным был его наполненный ненавистью взгляд.

Алексей снизу перечеркнул офицера автоматной очередью. Тот все же добился своего — достиг окопа. Но уже мертвый.

Путь к батарее был почти свободен, до нее оставался сущий пустяк, каких-нибудь двадцать — тридцать шагов. Минометы уже не палили, но, судя по всему, прислуга взялась за автоматы — встречный огонь усилился.

— Гранаты! — закричал в пылу Алексей, выскакивая из окопа. Кинул «лимонку».

— Полу-у-ндра-а! — донеслось справа.

Он узнал голос Тимура Левадзе. Бросился вперед. Но в тот же миг упругий сильный удар резко хлестнул по груди. Алексей застыл на мгновение. Понимая, что пока еще жив, попытался рвануться к минометам. Но дышать было уже нечем, ноги, отказав, подкосились, и его откинуло назад, в окоп.

… «Откуда же этот такой знакомый плеск весел? Ах, да, ведь мы все гребем и гребем, который уж час шлюпка идет после гибели «охотника». А наши ребята, все тринадцать, вместе с командиром, они уже на дне лимана спят. Не надо их тревожить, пускай отдыхают. Батарею без них возьмем, хватит сил…»

— Леха, дорогой Леха, не умирай. Пожалуйста, не умирай. Сейчас мы пересечем протоку. Берег совсем рядом, там медсанбат. Потерпи, потерпи маленько. Вот я водицей тебя еще полью. Из твоей протоки водицей. Она целебная, Леха. Ты не умрешь, дорогой кацо. Мы с тобой в Грузии…

Как через тугой ватный комок, он слышал над собой такой близкий, но очень далекий голос Левадзе. Даже понимал, что Тимур переправляет его на лодке через протоку. Но глаз открыть не хватало сил, и ответить тоже не мог. Горячей грудью чувствовал прохладу воды, сладко ощущал эту прохладу на лице, на губах. Так хотелось сделать хоть один глоток, но губы не разлеплялись, будто они заветрились жарким суховеем.

— Сейчас, генацвале, будем дома. Совсем немного осталось. Самую малость. Потерпи, дорогой…

Лодка ткнулась носом в берег, прошуршала днищем по песку. И тут же из-за кустарника громыхнул голос Завалишина:

— Кого привез, моряк?

Алексей узнал этот голос, тоже очень отдаленный, как и все другое.

— Старшину первой статьи Анисимова, товарищ подполковник! — ответил Левадзе.

— Анисимова? Вашего старшего?

— Так точно! Алексея Анисимова, нашего.

— Что с ним? Ранен?

— Очень тяжело, товарищ командир полка.

— Эх, такого парня… — с укором сказал Завалишин, подойдя к лодке. Крикнул назад: — Санитаров, машину. Живо! Ай-я-яй…

Заурчала машина. Подбежали санитары с носилками.

— Чтобы сам Садовский посмотрел! — громыхнул опять завалишинский голос. — Скажете: я просил, лично. Как там, на том берегу, Левадзе? Все знаю: расчистили, минометную батарею уничтожили, плацдарм держат. Но ты то там был, все сам видел. Как, на твой взгляд?

— Вполне надежен плацдарм, товарищ подполковник.

— Вот и хорошо. Скоро начнем. Только через протоку будете проводить опять вы, краснофлотцы флотоводцы. А то нахлебаются мои. Готовы?

— Готовы, товарищ подполковник!

— Ну, прощай, Анисимов. Спасибо тебе за все, морячок. — Это опять голос командира полка.

Левадзе подошел к носилкам, на которые уже уложили Анисимова.

— Леха, дорогой мой Леха, — заговорил, склонившись, утирая, оглаживая ему лицо влажной ладонью. — Ты напиши нам, обязательно напиши, где будешь. Я, твой друг Тимур Левадзе, буду ждать. Мы все будем ждать. Только напиши на прежний адрес, в наш отряд «морских охотников». Мы здесь скоро закончим дела и все вернемся к себе. И ты вернешься, я знаю. Леха, ты слышишь меня? Дорогой мой генацвале, ты слышишь Тимура Левадзе? Ответь…

Алексей слышал все глубже удаляющийся его голос, с трудом, но все же разбирал слова, но ответить не мог. А так хотелось попрощаться…

* * *

Старик все сидел на пристани, глядел вверх по течению: вот-вот должен был показаться катер. Прислушивался, надеясь уловить привычное постукивание двигателя. Но было тихо, словно уснуло все в этом вечере, наполненном покоем и умиротворением, лишь желтовато мутная вода дремотно урчала под самым берегом. Он и сам чуть было не задремал. Однако заставил себя взбодриться, набил трубку пахучим табаком и сладко затянулся.

Придет ли Василий этим катером? Понимал: может и не прийти опять, как в прежние дни. Но все же лучше, если бы пришел, давно не видались, уже пошел третий год. Старуха совсем извелась в ожидании с тех пор, как получили весточку от сына о приезде — все чего-то жарит, парит, солит. Занавески выстирала, половики к каждому вечеру перетряхивает — порядок наводит. «Неугомонная она у меня», — усмехнулся он от прильнувшей доброты к ней. Но что тут скажешь: мать ведь…

«Может, все-таки углубят опять протоку, — размышлял он. — Слухи ходят. Да и пора уж, совсем обмелела, берега будто выросли, чуть не на глазах поднимаются. Вот тогда, в сорок первом, такую легче было бы форсировать на перекате. Небось уж и впадину ту песком занесло, хоть и расчищали ее не раз после войны земснарядом».

Старик давно уже не уезжал из этих мест. Правда, демобилизовавшись после войны и вернувшись в свои Гнилуши, он еще лет двенадцать ходил с рыбаками на лов ставриды и скумбрии. То было удачливое, хорошее время, но, казалось ему теперь, слишком быстро оно прошло, как и все хорошее торопится унестись скоро и неприметно. Ведь только тогда мы начинаем познавать истинную цену времени, когда уже из отдаления глядим ему вслед… Но море и раны, полученные в войну, не позволили выходить больше на лов, принудили сойти на берег. И он стал зажигать бакены на протоке, указывать безопасную дорогу судам, спешившим к лиману и еще дальше к морю. Обозначать фарватер. Потом и вовсе вышел на отдых, не дождавшись пенсионного возраста, — война все шла следом. Даже когда он выращивал свой душистый табак, занимался потихоньку огородом и читал любимые и понятные ему, близкие книги о военных моряках, — она и при этом была всегда рядом…

Только однажды старик уезжал далеко от протоки. Было это лет пять назад. Ездил он тогда в Грузию, но не на веселые грузинские праздники, а на похороны близкого друга — Тимура Левадзе. И возвратился оттуда совсем поникшим и опустошенным. Они были одногодками, оба призывались на флот в тридцать шестом, почти четыре года вместе душа в душу прослужили на «морском охотнике», вместе тонули в лимане и спасались на шлюпке. Только эта протока и разлучила их. Сам вот он еще оставался жить, а Левадзе уже не стало. С такими горькими мыслями возвратился он тогда из Грузии. Разве могли быть мысли чернее этих?..

Они с Тимуром долго переписывались после того, как его тогда тяжело ранило возле протоки и он очутился в госпитале, в уральском далеком городе. Письма шли часто, много их было, теплых и по-флотски с перчинкой. Тимур умел писать такие и все звал его возвращаться после лечения в свой отряд «морских охотников», куда он сам вернулся с товарищами из завалишинского полка. В первом же письме Тимур сообщил, что Завалишин обещал обязательно представить их всех четверых моряков к наградам за геройские дела на протоке. Но наград они не получили и, Тимур считал, уже никогда не получат, потому как подполковник Завалишин погиб в тех же боях на Гнилой косе и, конечно, представления на них подать не успел.

Но Тимур Левадзе оказался не прав: в прошлом году старика неожиданно вызвали в военкомат, и военком торжественно вручил ему орден Красного Знамени. Ошеломленный старик ничего не понимал. «За что? Ведь тридцать пять лет минуло после войны… Не ошибка ли тут вкралась?» Но когда военком показал ему выписку из наградного листа, на котором стояли подписи командира полка Завалишина и комдива Серпухина, о котором он даже не слышал никогда, и значилось время — сентябрь сорок первого года, у старика задрожали руки, чуть не посыпались слезы. «Значит, успел подполковник Завалишин, успел, золотой человек…»

Вода в протоке текла и текла, густо меднея под закатными лучами низкого солнца. И будто бы с ней рядом текло и неумолимое время, текло и откатывалось в дальние дали все невозвратное прошлое… А катера все не было. Однако старик в мыслях не торопил его — все одно придет ко времени. Не спеша он выбил трубку, привычно огладил бороду и, улыбнувшись, легонько прикоснулся к ордену. Ему нравился орден Красного Знамени, как никакой другой. Еще в далеком детстве они, гнилушинские пацаны, с завороженным восторгом и мальчишеской завистью глядели на бывшего моряка дядю Ивана Артемьева из их села. Тот вернулся с таким орденом после гражданской войны и, помнится, носил его вместе с алым бантом. Носил в будни и праздники, во все церковные и обычные дни, не снимая.

Старик тоже не снимал с кителя свой орден, привык к нему за год, с ним было как бы надежнее продолжать жизнь. Он не одобрял тех людей, которые не носят своих наград, потому как настоящие боевые награды очень многое говорят о сущности человека, они наподобие пропуска в его военное прошлое. У него было много всяких медалей, боевых и, особенно, юбилейных, но среди них он особенно уважал и ценил одну — медаль Ушакова, потому как она означала прямую принадлежность к флоту и морю. Ею он был награжден за участие в десантной операции, в которой его ранило во второй раз… Но надевал он все эти медали только в День Победы, а вот орден был всегда при нем…

Сзади послышались шаги, в щелях между досками захлюпала вода. Старик даже не обернулся.

— Идешь, Семеновна? — Ухмыльнулся в ладонь. — Ну иди, иди, как же без тебя обойдешься…

— Иду, Иваныч, иду, — робко ответила Марья Семеновна. — Скоро ведь катер покажется. Чует сердце мое материнское: приедет на нем сынок. Право, приедет сегодня, пот поглядишь.

«Приедет, — нахмурился старик при нескладном слове. — На телеге, что ли, приедет?» Он был недоволен, потому что своим появлением жена прервала течение его мыслей. Но ему не хотелось обижать ее. Они уже давно отвыкли обижать друг друга, оберегали старость, жили в полном согласии и мире.

— Садись вот рядышком, — подвинулся он. — Может, и впрямь придет Василий этим катером.

— И не сомневайся, — как о решенном, убежденно сказала Марья Семеновна. — Сейчас встретим. Не надуло тебя тут? Ишь как на протоке ветер балует. Бушлат бы накинул, что ли. Я захватила, на ко вот, набрось.

Старик недосадливо отмахнулся, и в эту минуту они оба уловили приближающееся знакомое постукивание двигателя.

— Подходит, — сказал старик, застегивая верхнюю пуговицу на кителе. — Малость припоздал.

Марья Семеновна нетерпеливо поднялась, оправила нарядный платок.

— Обнимем сейчас Васятку, обнимем, отец. Третий год пошел, как не видались, будто век целый минул.

«Васятка… Для тебя все еще Васятка, старая. А он, наш сын, уже капитан третьего ранга, командир эскадренного миноносца, боевого корабля второго ранга. Да что ты смыслишь в этом, старая…»

Катер, убавляя обороты, осторожно подходил к пристани. На баке стоял матрос со швартовом в руках. Совсем мальчишка в тельняшке и лихо заломленной мичманке. Принять конец было некому, и он приготовился прыгнуть с борта, чтобы набросить его на толстый деревянный кол.

— Подавай, — поднялся навстречу старик, — я приму. — А сам выискивал взглядом Василия.

«Нет, не видать. Должно быть, в рубке рядом со старшиной. Не торчать же, в самом деле, ему, командиру боевого корабля, на палубе, между мешками и ящиками. Сейчас появится…»

Но он уже знал, что обманывает себя напрасной надеждой: именно на баке должен стоять Василий, коль к родному дому подходит. Старик принял швартовый конец, набросил петлю на кол и, не глядя на жену, замершую в ожидании, сел опять на скамейку, устало упершись руками в колени.

Попутных пассажиров не было, и катер почти тут же отошел, направился дальше, вниз по течению, оставив на пристани лишь одного человека — местную почтальоншу Оленьку Белову. Еще издали она весело крикнула:

— Алексей Иванович, Марья Семеновна, здравствуйте! А вам письмо! — Хотела, было, сказать, как шутейно говорят в таких случаях: «А ну, попляшите!», но, увидав их сумрачные лица, сникла. Вынула из сумки конверт, робко подала. — Вот. Ну, побегу, на почту еще надо поспеть.

— Опять нету Васятки нашего, — вздохнула Марья Семеновна, присаживаясь рядом со стариком. — Ох, сынок, сынок…

Старик не торопясь надел очки, глянул на конверт.

— От него? — упавшим голосом спросила Марья Семеновна.

— От кого ж еще? Больше нам с тобой не от кого ждать.

— Читай скорей. Не беда ли какая?

— Коль его рукой писано, значит, не беда.

Старик вскрыл конверт. И хоть наперед знал, что письмо еще не раз будет прочитываться дома, он все же читал очень медленно, потому что торопиться им было некуда.

Слал им Василий свои сыновьи приветы и поклоны, сообщал, что по службе у него по-прежнему все в порядке, чтобы не беспокоились. Расспрашивал об их житье бытье, о здоровье и, как полагается в таких письмах, просил поберечься от всякой хворобы и простить его, что не сумел приехать, хоть и обещал. В самом конце непосредственно обращался к отцу: «…А не смог, батя, приехать потому, что получили срочный приказ — готовиться к дальнему ответственному походу. Ты то уж знаешь, что это такое… Сейчас уже «на всех парусах» идем в Атлантику. Пишу вам с матерью письмо из дальних морей, с попутным судном отправляю. Как вернусь, сразу же приеду к вам, дорогие мои, на Гнилую косу, в наше село Привольное, к нашей протоке. Обязательно приеду, если позволит служба. А теперь простите меня, не смог вас обнять…»

Они еще несколько минут посидели на пристани, глядя, как за кустарник на том берегу совсем уже проваливается закатное солнце, молча обдумывая прочитанное, каждый по-своему, но все-таки как бы и совместно.

— А далеко ли до этой самой Атлантики? — спросила пугливо Марья Семеновна. — А, отец?

— Да нет, недалече тут. — Старик положил ей руку на плечо, успокаивая. — Для современного боевого корабля, такого, как у Василия нашего, сущий пустяк туда дойти.

Они шли песчаным берегом к дому, больше ни о чем не разговаривая. Потом, знали, разговоров будет много — не перечесть. А сейчас шли рядом, рука об руку, вдоль протоки и смотрели, как скользит им навстречу совсем побуревшая к позднему вечеру вода.

Content

Федотов Виктор Иванович Протока

Виктор Федотов Протока