Виктор Гюго

Труженики моря

© DepositРhotos.com / Maugli, Iurii, обложка, 2015

© Книжный Клуб «Клуб Семейного Досуга», издание на русском языке, 2015

© Книжный Клуб «Клуб Семейного Досуга», перевод и художественное оформление, 2015

* * *

Пароход как член семьи

В юности Виктор Гюго записал в дневнике: «Хочу быть Шатобрианом или никем». Прошло почти два столетия. О Шатобриане мы помним в основном благодаря строке Пушкина «любви нас учит не природа, а Сталь или Шатобриан» и… этой записи в дневнике молодого Виктора Гюго. А «Собор Парижской Богоматери» Гюго до сих пор читает каждый культурный человек. Во Франции, скажем в повести «Все впереди» единственного дважды лауреата Гонкуровской премии Ромена Гари, старик иммигрант забытой национальности на лавочке в арабском квартале не разлучается с книгой Гюго, иногда путая ее с Библией. Таким образом, мечта молодого Гюго не сбылась – Шатобриана он заметно превзошел, а никак не повторил.

Сын наполеоновского генерала, Виктор начинал как поэт и выигрывал престижные литературные премии (уже тогда были литературные премии, да). Продолжал как драматург. Его пьесы собирали аншлаги в Париже, некоторые из них цензура запрещала прямо в ходе первого представления, и это в свою очередь приводило к студенческим волнениям. Однако в историю мировой литературы он, несомненно, вошел как романист.

Эволюцию политического кредо усредненного европейца можно описать таким старым анекдотом: в двадцать лет – анархист, в тридцать – социалист, в сорок – демократ, в пятьдесят – монархист. Виктор Гюго эволюционировал вдоль этой оси в обратном направлении. Был убежденным монархистом в юности и стал в зрелости знаменем Французской республики, неудобным оппонентом императора Наполеона III в изгнании, которое продолжалось долгих девятнадцать лет и закончилось только с крахом монархии во Франко-прусской войне и Парижской коммуной.

О Гюго существует множество литературных анекдотов. Мои любимые: Гюго налысо остриг себе половину головы и выбросил ножницы в окно, когда ему нужно было срочно дописать какой-то роман; Гюго отказался от ордена Почетного легиона, чтобы не расстраивать друга – Дюма, которого такой честью обошли, и в результате правительство было вынуждено наградить орденами обоих.

Большую часть своего вынужденного изгнания он провел на английских островах Джерсей и Гернзей. Вроде как и в Англии, в убежище всех демократов типа Герцена и Березовского, но в то же время – не покинув Францию. Потому что эти английские острова расположены в Ламанше значительно ближе к берегам Нормандии, чем Британии. Более того, берега Франции окружают залив с островами с трех сторон. И, самое главное, – жители островов говорят скорее на французском, нежели на английском суржике. И вообще – всячески поддерживают многочисленные связи с близлежащими французскими, а не с отдаленными английскими портами. Вроде и в изгнании, а вроде как никуда и не уезжал. Кстати, не меньше, чем своими литературными премиями и наградами, Гюго гордился тем, что гернзейские рыбаки приняли в быту некоторые придуманные им названия местных скал и бухт, о чем не преминул изящно упомянуть в романе.

Почти все свои знаменитые романы Гюго написал именно на этих островах. Но если относительно других шедевров можно представить, что они могли бы быть написаны и в Брюсселе или Лондоне, где Гюго также некоторое время жил, то предлагаемые вашему вниманию «Труженики моря» полностью обязаны своим появлением пребыванию автора на Гернзее и Джерсее.

Более того, в неспешном вступлении «Тружеников моря», заставляющем современного читателя запаниковать – роман или все же путевые очерки он взял почитать в библиотеке? – Гюго описывает архипелаг с дотошностью первооткрывателя. Или даже еще дотошнее – с подробностями, которые сделают честь штатному ботанику или орнитологу экспедиции. Потому что острова в океане – это иной мир, открытый всем пенным валам и ветрам Атлантики, и другие люди, которые никуда не спешат и привыкли полагаться прежде всего на самих себя. Каждый остров кормит себя сам. Каждый рыбак всякий раз один на один борется с океаном.

Обитатели архипелага, островитяне, – все те рыбаки, моряки, контрабандисты, таможенные сторожа, рабочие верфей и судовладельцы, которыми переполнены страницы этого романа, словно созданы самой природой для нужд такого литературного стиля, как романтизм, ярчайшим представителем которого и был Виктор Гюго. Цельные, прямые, молчаливые, нелюдимые и в то же время неистовые, как рыбак Жиллиат. Только вот с необходимым по законам жанра сказочным злодеем, которому должен противостоять главный герой по канонам романтизма, вышло как-то неубедительно. Потому что Жиллиат противостоит значительно более могущественному противнику – самому Атлантическому океану. Гюго вроде как вспоминает о том, что в романтизме зло должно быть персонифицировано, и пытается слепить такого злодея из дотоле безупречного капитана местного парохода Дюранда, однако даже это можно посчитать намеком на то, что среди высокодостойных островитян мог жить только глубоко законспирированный негодяй. Если бы не романтизм, поступки капитана Клюбена могли бы иметь и совсем другое объяснение без потерь для сюжета. О том, что он поступил нечестно, другие герои романа и читатели узнают от автора. И вынуждены верить, потому что других свидетелей этому нет, а всеведущий автор – также одна из характерных черт романтизма.

Название парохода, кстати, Гюго пишет без кавычек, настаивая на этом. Дюранда. Потому что это новоизобретенное в те времена судно, обеспечивающее острову единственную надежную связь с материком, можно считать членом семьи местного удачливого судовладельца Летьерри. А мы можем считать «Тружеников моря» также первым романом, в котором одним из главных действующих лиц является пароход. А основной интригой – его спасение после кораблекрушения, на котором завязано все, даже свадьба племянницы судовладельца Дерюшетты, чье имя является уменьшительным от Дюранды.

Думаю, я сказал уже довольно, чтобы заинтриговать читателей и побудить их следить за интригой и сюжетными поворотами этого приключения далее самостоятельно. Отмечу только, что со времен Гюго наши знания о море несколько изменились, и благодаря изобретению другого француза, Жака-Ива Кусто, мы уже знаем, что спруты не бывают ни такими огромными, ни такими кровожадными – живут всего два года и на аквалангистов предпочитают не нападать. Но это не уменьшает достоинств романа. Колесные пароходы ведь тоже давно устарели. Но не изменилось ни море, ни его труженики.

Уже сверяя написание экзотических имен островитян для этого предисловия, я понял: если нашего Александра Грина перевести на французский, получится их Виктор Гюго.

Антон Санченко

Архипелаг Ламанша

Вековые превращения

Атлантический океан подтачивает наши берега. Полярное течение изменяет очертания береговых скал на западе. От Сен-Валери на Сомме до Ингувиля размыто основание возвышающейся над морем стены: огромные глыбы отрываются от берега, волны подхватывают и катят образовавшиеся валуны, песок и камни засоряют наши гавани, в устьях рек образуются пороги. Частицы нормандской земли ежедневно отделяются и исчезают в волнах. Эта титаническая работа, с течением времени замедлившая свой ход, прежде внушала ужас. Огромный мыс Финистер сумел сдержать ее стремительную силу. О разрушительной мощи полярного течения можно судить, взглянув на исполинские ямы, выдолбленные волнами между Шербургом и Брестом.

Образование Ламаншского пролива за счет французской земли относится к еще доисторическим временам. Но дата последнего набега океана на наш берег известна. В 709 году, за шестьдесят лет до восшествия на престол Карла Великого, во время сильнейшей бури, море откололо остров Джерсей от Франции. Кроме Джерсея, видны также части суши, отошедшие от материка. Их вершины, возвышающиеся над водой, образуют островки, которые мы и называем Нормандским архипелагом.

Здесь нашел убежище трудолюбивый человеческий муравейник.

Море сотворило развалины. Ему на смену пришел человек, сделавший их обитаемыми.

Гернзей

Гранит на юге, песок на севере; там крутые склоны, здесь – дюны. Неровные луга с волнистой грядой холмов и скалами; а вокруг этого зеленого ковра, собранного складками, – бахрома из пены океана. Вдоль побережья, на равном расстоянии друг от друга – орудия и башни с бойницами; вдоль всей низкой части берега – массивный парапет, изрезанный зубцами и лестницами. Его засыпает песок, и волны грозят ему неутомимой осадой; мельницы изломаны бурей – некоторые из них еще машут крыльями, под утесами – гавани, на дюнах – стада. Собаки пастухов и погонщиков быков зорко стерегут скот; маленькие тележки городских торговцев мчатся по узким дорогам; дома с западной стороны почернели от дождей; петухи, куры, навоз; повсюду развалины огромных стен – остатки разрушенной старой гавани.

Она была прекрасна – массивные каменные стены, могучие столбы, железные цепи! Ее ограды, сложенные из камня, образовывали на равнине подобие шахматной доски. Кое-где сохранились остатки гранитных казематов, поросших репейником; в самом заброшенном уголке приютилось маленькое новое строение, увенчанное колоколом, – это школа. В низинах долины – два-три ручейка, вязы и дубы; в траве – растущие только здесь гернзейские лилии, таких больше нигде не найти. В пору страды восьмерки лошадей запрягают в большие телеги; сено складывают перед домами в огромные стога на уложенных кругом камнях, повсюду кусты терновника; кое-где виднеются сады в старинном французском стиле, с подстриженной листвой, узорчатыми кустами самшита, каменными валами. Встречаются и фруктовые сады, и огороды; в крестьянских усадьбах рододендроны рассажены вперемежку с картофелем; по траве стелются водоросли цвета медвежьего уха; на кладбище не кресты, а изображения слез призраков из камня, освещенных луной; десяток готических колоколен на горизонте; старые церкви, в которых проповедуются новые догматы; протестантизм, проникший в католический храм. В песках и на мысах – мрачная тень кельтской эпохи; повсюду цветы – и летом и зимой, – таков Гернзей.

Гернзей Продолжение

Тучная, плодородная, богатая земля. Прекраснейшие пастбища. Известная во всем мире пшеница, породистые коровы. Телки, выросшие на лугах Сен-Пьер-дю-Буа, ни в чем не уступают премированным баранам Конфолантской долины. Сельскохозяйственные общества Франции и Англии награждают творения нив и лугов Гернзея. Сеть прекрасных дорог к услугам земледельцев, и движение на всем острове оживленное. Дороги очень хороши.

На разветвлении двух путей лежит плоский камень с изображением креста. Первый из гернзейских судей, Готье-де-ля-Сальто, был повешен в 1284 году за ложное судопроизводство. Этот крест на камне, носящий название судейского креста, обозначает то место, где он в последний раз, совершая молитву, преклонил колени.

Земля острова, удобренная пылью разрушенных утесов, очень плодородна. Ил и морские водоросли пропитали ее живительными соками. Магнолии, мирты, олеандры, голубые гортензии, исполинские фуксии, природные беседки из трехлистных вербен, герань, апельсиновые и лимонные деревья. Виноград, обычно нуждающийся в теплицах, здесь вызревает прекрасно; в садах можно увидеть огромные камелии и цветы алоэ, разросшиеся выше домов. Ничего не может быть прекраснее и пышнее этой растительности, украшающей и порой совсем закрывающей фасады нарядных вилл и маленьких скромных домиков.

Но не все побережье Гернзея так прекрасно, существует другая его часть – та, что внушает страх. Западный берег подвергнут жестокому дыханию ветров. Там вы увидите лишь валуны, мели, разбитые барки, пустыри, жалкие хижины, тощие стада, сухую, пропитанную солью траву – угрюмую картину жестокой нищеты.

Ли-Гу – это маленький островок, неподалеку от берега, пустынный, поросший кустарником, под которым притаились кроличьи норы. Кролики чувствуют движение моря и выходят из нор только в часы отлива. Они издеваются над людьми – друг кроликов, океан, оберегает их. Природа любит создавать странную и неравную дружбу.

Под вековыми наносами песка в бухтах можно найти сохранившиеся деревья.

Могучие песчаные валы скрывают целый дремлющий лес.

Рыбаки, которые живут на этом обветренном западном берегу, опытны в морском деле. Море вокруг Ламаншских островов капризно и своенравно. Находящаяся поблизости бухта Канкаль – это уголок земного шара, где приливы заметнее всего изменяют очертания морского дна.

Трава

Трава Гернзея немного сочнее обычной. В ней можно найти побеги всех тех растений, что встречаются на каждой лужайке. Но тут же вы обнаружите и такие сорта, которые растут только на островах Ламаншского архипелага. Им нужна гранитная подпочва и орошающий их океан.

Тысячи насекомых – отвратительных и прелестных – ползают и порхают в этой траве. На земле – жучки-долгоносики, муравьи, занятые доением своих коров, кузнечики, божьи коровки, навозные жуки; в воздухе, над травой – осы, стрекозы, бархатные шмели, разноцветные бабочки. Таков очаровательный вид гернзейской лужайки в июньский полдень, увиденный энтомологом, в душе остающимся мечтателем, и поэтом, склонным к естествознанию.

Внезапно вы замечаете под этим чудесным газоном маленькую квадратную плиту, на которой выгравированы две буквы: «W. D.», означающие «War Department», т. е. военный департамент. Это вполне объяснимо. Цивилизация должна была оставить здесь свои следы. Без них местность казалась бы дикой.

Поезжайте на берега Рейна, поищите там самые заброшенные уголки. Заберитесь в глубину уединенных гор и в спокойную чащу лесов; выберите, скажем, Андернах и его окрестности, посетите неисследованное темное Лаахское озеро. Вас поразит его величественное спокойствие. Кругом царит тишина. Ничто не нарушает стройного порядка великого хаоса природы. Вы будете гулять по этой пустыне в растроганных чувствах. Она нежна, как весна, и грустна, как осень. Пойдите наугад; миновав разрушенное аббатство, погрузитесь в мягкое спокойствие оврагов, пение птиц и шелест листвы, пейте воду источников, черпая ладонью, бродите, мечтайте, забывайте… Внезапно вам попадется избушка. Она является частью селения, скрытого среди деревьев. Она красива, утопает в благоуханных цветах, увита хмелем, в ней раздается детский смех. Подойдите ближе. И на одном из камней ее старой стены, залитой восхитительной игрой света и тени, над названием деревушки вы прочтете: «22-й батальон ландвера, 2-я рота».

Вы думали, что находитесь в селении, но очутились в полку! Таков человек.

Опасности моря

«Берегись!» – предупреждает человека западный берег Гернзея. Он размыт и изъеден волнами. По ночам на вершинах его утесов вспыхивают огни. Говорят, зачастую их зажигают морские бродяги, чтобы обманом заманить сюда моряков. Смелые бродяги умеют различать те места, где под водой находится опасная морская крапива, обжигающая всякого, кто к ней прикоснется. Жители относятся к здешней местности с суеверием. Некоторые местные названия, как, например Тентаже (от галльского Тен-Тагель), намекают на присутствие дьявола.

В старинных стихах Евстафия Васа[1] об этих местах говорится:

Он взволновал задремавшее море.

Волны мятежно росли на просторе,

Черная туча небо закрыла,

Пена на гребне волны забурлила.

В наши дни Ламанш так же непокорен, как и прежде. Океан таит в себе неизведанные опасности. Вот, к примеру, одни из самых частых его капризов: с юго-востока надвигается буря, вдруг наступает полное затишье, моряки успокаиваются; так проходит час; внезапно ураган, угомонившийся на юге, возвращается с севера; направление ветра изменилось. Если вы неопытный моряк, если вам незнакомы эти приказы океана и вы не воспользовались затишьем для того, чтобы переставить паруса, – все кончено. Ваше судно погибло.

До нас дошел листок из дневника Рибейроля[2], который, находясь на острове Гернзей, делал ежедневные заметки. Вот что там написано:

1 января. Буря. Затонул корабль, шедший из Портрие.

2 января. Погибло трехмачтовое судно, следовавшее из Америки. Семь человек утонуло. Двадцать один спасен.

3 января. Ожидавшееся почтовое судно не пришло.

4 января. Буря продолжается…

14 января. Дожди. Обломком скалы убило человека.

15 января. Ветер. Корабль не смог отплыть.

22 января. Сильнейшая буря. Пять кораблекрушений у западного берега.

24 января. Буря продолжается. Несчастья повсюду.

В этом уголке океана почти никогда не бывает отдыха.

Но самую большую опасность для судов, плывущих вдоль архипелага, представляют даже не бури – приближение шквала чувствуется задолго. Хороший моряк всегда может успеть войти в гавань, укрепиться, спустить паруса. Гибельные угрозы этих мест невидимы, и чем лучше погода, тем они коварнее.

Для борьбы с такими опасностями требуется особое уменье. Моряки с западного берега Гернзея достигли в этом высокого мастерства. Никто больше не изучил так, как они, три опасности в часы затишья: морские течения, водовороты и подводные скалы.

Порт Сен-Пьер

Столица Гернзея – порт Сен-Пьер – была построена полностью из дерева, привезенного из Сен-Мало. Доныне на главной улице города сохранился великолепный каменный дом XVI века.

Город раскинулся на живописных холмах и в долине, окружающей старую гавань. Он кажется зажатым в исполинский кулак великана. Лощины между холмами образуют улицы, лестницы дают возможность пересекать возвышенности наперерез. Лошади галопом несут повозки по улицам порта Сен-Пьер.

На базарной площади круглый год, не обращая внимания ни на дождь, ни на холод, сидят торговки. Тут же на площади стоит бронзовая статуя какой-то знатной особы. На Джерсее в год выпадает целый фут осадков, на Гернзее – десять с половиной дюймов. Лучшие лавки принадлежат торговцам, продающим рыбу: они торгуют своим товаром в просторных, удобных помещениях, раскладывая великолепный улов гернзейских рыболовов на мраморных столах.

В городе нет публичной библиотеки, но есть техническое и литературное общества, есть коллеж. Особенно охотно население строит церкви. Зачастую на улице можно встретить тележку, нагруженную стрельчатыми оконными рамами, сделанными каким-нибудь искусным плотником для вновь строящегося храма.

Есть также здание суда. Лиловая судейская мантия обладает большим весом. В минувшем столетии мясники не смели продавать населению ни одного фунта говядины, прежде чем члены суда не отбирали для себя мяса по вкусу.

С общественными церквами соперничают частные часовни. Войдите в какую-нибудь из них, и вы услышите, как один крестьянин объясняет другому, что Богородица и Дева Мария – это совсем не одно и то же, что Бог-Отец всемогущ, а Христос – всего лишь человек. При этих спорах часто присутствуют нетерпимые ирландские католики, поэтому теологические беседы нередко заканчиваются кулачным боем.

Здесь строго соблюдается воскресенье. В этот день можно делать все что угодно, только не пить. Если вы захотите утолить «субботнюю жажду» и потребуете стакан пива у почтенного Амоса Чика, торгующего элем и сидром, вы его кровно оскорбите. Таков воскресный закон: пойте, но не пейте. Кроме того, имя Божье можно употреблять лишь в молитве. Помимо молитвы, вместо слов «мой бог», нужно говорить «мой добрый». Одна молодая француженка, учительница, была отстранена от должности за богохульство, так как она, найдя свои потерянные ножницы, воскликнула: «Ах, боже мой!».

Есть и театр. Вход в него представляет собой простую калитку, ведущую в длинный коридор. По архитектурному стилю это здание напоминает сеновал. Театр – порождение дьявола, а так как последний не пользуется почетом, ему отведено плохое помещение. Напротив театра расположена тюрьма – другое обиталище дьявола.

На северном холме, в Кестль-Кэри, собрана ценная коллекция картин, принадлежащих преимущественно кисти испанских мастеров. Она могла бы стать музеем, если бы ее открыли для публики. В некоторых аристократических домах можно найти художественные изразцовые печи и прекрасные изделия из фаянса.

В порту Сен-Пьер столько же деревьев, сколько и крыш; птичьих гнезд там больше, чем домов, и щебетание пичуг заглушает грохот телег. Белый, чистый квартал Роге похож на аристократические кварталы Лондона.

Но если пересечь овраг, перейти через Миль-стрит, затем через узкий проход между двумя высокими зданиями и подняться по бесконечной расшатанной лестнице с неровными ступенями – взгляду откроется какой-то странный азиатский город: жалкие хижины, грязные мостовые, потрескавшиеся стены и крыши, заросшие травой подоконники и пороги, торчащие балки, кучи развалин и мусора вперемежку с лачугами, где ютятся голые ребятишки и бледные женщины.

Оборванные старухи ходят из дома в дом, перепродавая мелкий товар, купленный ими на базаре. Они с трудом зарабатывают несколько медяков в день. Вот слова одной из них: «Знаете ли, я скопила за эту неделю семь су». Когда-то какой-то путешественник дал такой женщине пять франков, и она воскликнула: «О, благодарю вас, сударь, теперь я смогу закупать товар оптом!»

В мае начинают приходить суда, и рейд наполняется увеселительными яхтами; большинство из них – парусные, но попадаются и пароходы. Некоторые яхты обходятся владельцам по сто тысяч франков в месяц.

Крикет пользуется успехом, а бокс понемногу исчезает. Общества трезвости приобретают все большее влияние. Они устраивают процессии и несут знамена с такой торжественностью, что приводят в восхищение даже содержателей питейных заведений. Бывает, трактирщица, прислуживая пьянице, говорит ему: «Выпейте стаканчик, но не напивайтесь до полусмерти».

Местные жители отличаются здоровьем, красотой и добродушием. Городская тюрьма зачастую пустует. Если в праздничные дни в темнице бывают арестанты, тюремщик устраивает для них маленький семейный банкет.

Архитектура города верна старине – королеве, Библии и выдвижным опускным окнам. Летом мужчины купаются голыми: купаться в белье считается неприличным, потому что оно подчеркивает наготу.

Матери прекрасно умеют одевать своих детей: невозможно представить себе ничего более прелестного, чем разнообразные кокетливые туалеты гернзейских малышей. Дети ходят по улицам совершенно одни – среди населения царит трогательное доверие друг к другу. Ребятишки постарше следят за самыми маленькими.

В отношении моды Гернзей подражает Парижу, хотя иногда резкие цвета нарядов указывают на близость Англии.

На Гернзее находятся известные судостроительные верфи. Многие корабли заходят сюда для починки. Поврежденные суда выволакиваются на берег под звуки музыки. Владельцы верфей говорят, что флейта при работе приносит больше пользы, чем руки трудяг.

Местные щеголи ни за что не покажутся на улице с папкой или портфелем под мышкой, но это не мешает им по субботам ходить на базар с корзиной для закупки продуктов. Посреди города возвышается башня; поводом к ее постройке явился приезд кого-то из членов королевского дома. По обе стороны одной из улиц тянется кладбище. Часть кладбищенской стены представляет собой могильный памятник с надписью: «Февраль 1610 года».

В городе есть чудесный сквер, где много зелени, он напоминает лучшие уголки Елисейских полей, но тут его прелесть еще и усиливается морским пейзажем.

В витринах элегантного магазина висят объявления: «Здесь продаются излюбленные духи шестого артиллерийского полка».

По городу всегда разъезжают телеги, нагруженные пивными бочками и мешками с углем. Гуляя по Сен-Пьеру, вы поминутно встречаете различные объявления: «Здесь по-прежнему дается напрокат замечательный племенной бык»; «Здесь платят дорого за железный лом, стекло, кости»; «Продается отборный молодой картофель»; «Продаются решетки для ползучих растений, несколько тонн кормовых отрубей, полный набор английских дверных принадлежностей для гостиной, а также откормленная свинья с фермы Монплезир»; «Продаются новые деревянные башмаки, морковь сотнями и новый французский клистир»; «Воспрещается чистить рыбу и сваливать мусор»; «Продается дойная ослица» и т. д. и т. п.

Джерсей, Ориньи, Серк

Острова Ламанша – частицы Франции, упавшие в море и подобранные Англией. Поэтому трудно точно установить национальность местного населения. Джерсейцы и гернзейцы хотят быть англичанами, но им это не удается. Сами того не сознавая, они являются французами. Если же и знают о своей национальной принадлежности, то стараются об этом не думать. Однако французский язык, на котором они говорят, выдает их.

Архипелаг состоит из четырех островов: двух больших – Джерсея и Гернзея и двух маленьких – Ориньи и Серка. Мелкие островки – не в счет.

Как мы уже говорили, бури в проливе Ламанш ужасны. Архипелаг – край ветров. Между островами образовались коридоры, способствующие сквозняку. Но то, что является бедствием на море, дает земле лишь пользу. Ветер порождает бури, однако уносит миазмы. Это общий закон всех архипелагов. На Гернзее никогда не было холеры. Впрочем, в средние века здесь однажды свирепствовала эпидемия чумы. Для того чтобы остановить ее, бальи[3] пришлось предать огню все судебные архивы.

Во Франции эти острова называют английскими, а в Англии – нормандскими. Островам предоставлено право чеканить свою монету, но только медную.

Как уже было сказано, океан оторвал Джерсей от Франции в 709 году. Море поглотило тогда двенадцать приходов. Некоторые из живущих в Нормандии семейств до сих пор считают себя владельцами этих участков; но их собственность дремлет на дне океана.

История, предания, религия

Первоначально все шесть приходов Гернзея принадлежали виконту Котантенскому Неелю, сраженному во время битвы в долине Дюн в 1047 году. Тогда, по преданию, на Ламаншских островах находился вулкан; Джерсей же был завоеван дважды – Цезарем и Роллоном. Благодаря последнему появился возглас «Haro» («Ha! Rollo!»). Восклицание это повторяется на островах трижды: обиженный становится на колени посреди большой дороги, и все вокруг обязаны прекратить работу до тех пор, пока не восстановится справедливость.

До Роллона, герцога Нормандского, архипелагом правил Соломон, царь Бретонский. Этим объясняется нормандский характер Джерсея и бретонский колорит Гернзея. К тому же и природа здесь как бы отражает историю: на Джерсее больше лугов, на Гернзее – скал; Джерсей весь покрыт зеленью, Гернзей одет в гранит.

Один из Пап в XV веке объявил острова Джерсей и Гернзей нейтральными. Война, по-видимому, занимала его больше, чем церковные раздоры.

Здесь очень много церквей. Эта подробность стоит внимания: церкви попадаются на каждом шагу. Католицизм воцарился тут прочно: каждый уголок островов пестрит часовнями больше, чем любое испанское или итальянское селение таких же размеров.

На островах немало самых различных религиозных сект. Есть даже мормоны. Их библии отличаются тем, что в них слово «сатана» пишется с маленькой буквы.

Кстати, о Сатане: здесь ненавидят Вольтера и отождествляют его с Сатаной. Когда речь заходит о Вольтере, все разногласия между отдельными сектами прекращаются и мормон объединяется с англиканцем в общей ненависти. Предание анафеме Вольтера – вот точка пересечения всех разновидностей протестантизма. Примечательно, что протестанты и католики одинаково ненавидят Вольтера. Прислушайтесь: здесь отказывают Вольтеру в гении, таланте, даже в уме! Когда он состарился, его подвергли изгнанию, после смерти Вольтера предают анафеме. Но о нем продолжают спорить. Это и есть настоящая слава. Разве можно говорить об этом человеке спокойно? Личность, господствовавшая над веком и воплотившая в себе прогресс человечества, неизбежно имеет дело не с беспристрастной критикой, а с ненавистью.

Местные особенности

Каждый из островов архипелага имеет свою денежную единицу, свое наречие, правительство, свои предрассудки. Джерсейцев больше всего беспокоит французский собственник: как бы он не купил весь остров. Вследствие этого на Джерсее иностранцам запрещается приобретать землю; на Гернзее, однако, разрешается. Зато религиозное ханжество на первом острове меньше, чем на втором: жители Джерсея могут совершать воскресные прогулки, в то время как гернзейцы этого не делают.

Различие в системах денежных единиц, мер и веса на островах порождает ряд затруднений. Английский шиллинг, который стоит у нас двадцать пять су, на Джерсее равен двадцати шести, а на Гернзее – двадцати четырем. Точно так же различны и меры веса, и меры длины. На Гернзее пользуются французскими деньгами, именуя их по-английски: франк здесь называют «десять пенсов».

Женщин на архипелаге больше, чем мужчин: на пять мужчин приходится шесть женщин.

Гернзей имеет несколько названий, в их числе есть археологические: ученые называют его Гранозией, англофилы – Малой Англией. Он и на самом деле напоминает своей формой Британский остров, а маленький островок Серк был бы его Ирландией, если бы не располагался к востоку от Гернзея.

В омывающих остров водах встречается около двухсот разновидностей раковин и до сорока сортов губок.

На Гернзее принят старый французский кодекс законов, относящийся к 1331 году, который называется «Заповеди Ассиза». Джерсей обладает тремя или четырьмя старыми нормандскими кодексами законов.

Гернзей вывозит уксус, скот, плоды, но больше всего занят распродажей частей самого острова – главным предметом торговли является гипс и гранит.

На острове много необитаемых домов. Почему? Ответ, по крайней мере, для некоторых найдется, быть может, в одной из глав этой книги.

В начале столетия Джерсей был занят русскими войсками. Они оставили на острове своих коней, и поэтому джерсейская лошадь представляет собой помесь нормандской и казацкой: это сильные, выносливые скакуны, достойные того, чтобы ходить под седлом Танкреда или Мазепы.

В XVII веке между Гернзеем и замком Корнэ велась гражданская война. Замок Корнэ держал сторону Стюартов, а Гернзей – Кромвеля. Это почти то же самое, как если бы остров Сен-Луи объявил войну Ормской набережной.

На Джерсее существуют две партии: «Розы» и «Лавра», другими словами – виги и тори[4]. Жители острова отдают предпочтение иерархии, кастам, раздорам и разногласиям. Кто-то очень удачно назвал этот архипелаг неисследованной Нормандией. Гернзейцы до такой степени проникнуты психологией островитян, что создали островки даже внутри населения. Верхушку общества составляют шестьдесят аристократических семейств, которые держатся особняком. Следующая прослойка состоит из сорока семейств, также изолированных; остальное население – простонародье. Власти – и местные, и английские – делятся так: десять приходов, десять ректоров, двадцать старшин, сто шестьдесят десятских, королевский суд с прокурором и контрольной палатой, парламент, именуемый «штатами», двенадцать судей и один верховный судья. Законами служат обычаи древней Нормандии. Прокурора можно сменить, но судья переизбранию не подлежит – сугубо английская особенность. Кроме судьи, гражданского правителя, есть еще духовный декан и военный губернатор.

Плоды цивилизации на архипелаге

Джерсей является седьмым по величине портом Англии. В 1845 году острова имели 440 судов вместимостью в общей сложности 42 тысячи тонн. Товарооборот достигал шестидесяти тонн ввоза и пятидесяти четырех тонн вывоза. Порт посещали ежегодно 1265 судов различных государств. За двадцать лет эти цифры увеличились более чем втрое.

Местные деньги находятся в широком обращении у населения, и это дает прекрасные результаты. На Джерсее каждый имеет право выпускать банковые билеты. В случае, когда такие билеты имеют достаточное обеспечение, открывается новый банк. Билеты неизменно выпускают достоинством в один фунт стерлингов. Если бы обитатели островов поняли значение процентных бумаг, они, без сомнения, ввели бы их в оборот, и тогда бы создалось любопытное положение: одна и та же операция являлась бы утопией в Европе и осуществленным фактом на архипелаге. В этом маленьком уголке мира совершился бы финансовый переворот.

Обитатели Джерсея отличаются умом, твердостью, живостью. При желании джерсейцы могли бы стать прекрасными французами. Гернзейцы же гораздо более рассудительны, им свойственны солидность и медлительность.

Вообще жители островов намного культурнее и выше развиты, чем мы себе представляем. Здесь выпускаются газеты на французском и английском языках: шесть на Джерсее и четыре на Гернзее. Это прекрасные большие издания. Таков уж могущественный дух Англии. Представьте себе необитаемый остров, куда прибыл Робинзон. На следующий же день он принялся бы за издание газеты, а Пятница стал бы ее подписчиком.

В завершение необходимо упомянуть объявления – море объявлений. Плакаты и афиши всех цветов и размеров, раскрашенные, с иллюстрациями в тексте.

На всех стенах гернзейских домов расклеено изображение огромного человека с колоколом в руке, рекламирующего какой-то товар. На Гернзее, пожалуй, больше афиш, чем во всей Франции.

И эта реклама дает совершенно неожиданные результаты, приучая местных жителей к чтению, делая их более культурными. Вам может выпасть возможность заговорить в пути с безукоризненно одетым прохожим: на нем черный сюртук, застегнутый на все пуговицы, с белоснежным воротничком. Разговорившись, он задаст вам вопрос о Джоне Броуне или о Гарибальди. Не принимайте его за духовное лицо: вы ошибетесь. Это простой пастух. Один из современных писателей, приехав на Джерсей, зашел в бакалейную лавку. Дверь в гостиную, прилегающая к магазину, была открыта, и он заметил там в книжном шкафу, на котором стоял бюст Гомера, в числе книг полное собрание своих сочинений.

Другие особенности

Острова Ламанша живут по-братски, а если их обитатели и задевают друг друга, то довольно миролюбиво. Ориньи, подчиненный Гернзею и недовольный этим, хотел бы захватить первенство в свои руки и подчинить Гернзей себе. Гернзей отвечает на это беззлобной народной песенкой:

Прочь, Пьер, прочь, Жан,

Гернзейцы идут!

Население всего архипелага представляет собой единую семью детей моря, в которой случаются разногласия, но никогда не бывает вражды. Тот, кто считает их грубыми, не прав. Весьма распространен рассказ о том, что островитяне приветствуют друг друга следующим образом: гернзейцы говорят: «Вы ослы!», а джерсейцы отвечают: «Вы гады!» Это сущая неправда. Таких выражений на Нормандском архипелаге не услышишь.

Ориньи отличается большим оживлением. На островах он подобен Лондону. Дочь смотрителя одного из маяков на острове Каско отправилась в Ориньи, когда ей исполнилось двадцать лет. Она была совершенно оглушена шумом и движением в Ориньи и поспешила возвратиться на свою уединенную скалу. Да и неудивительно: до того она ни разу не видела быков, а увидев лошадь, закричала: «Какая большая собака!»

На нормандских островах люди очень рано начинают считаться старыми. Вот, например, разговор двух прохожих: «А знаешь, ведь старик-то, который приходил сюда ежедневно, умер». – «А сколько лет ему было?» – «Да лет тридцать шесть, не меньше».

Женщины-островитянки – не знаю, хорошо это или плохо – с большой неохотой соглашаются идти в прислуги. Держать в доме двух служанок почти невозможно. Они ни в чем не соглашаются уступать друг другу. Поэтому прислуга постоянно ссорится и часто ее меняют. На хозяев слуги обращают очень мало внимания, хотя ничего против них не имеют. В 1852 году некое французское семейство, поселившись на Джерсее, наняло кухарку и горничную. Одним декабрьским утром, встав на рассвете, хозяин обнаружил, что входная дверь распахнута настежь. Обеих прислуг и след простыл. Оказалось, они, поссорившись, решили не оставаться больше ни минуты в этом доме, хотя не получили жалованье за свои услуги. Женщины собрали свои пожитки и разошлись, каждая в свою сторону, покинув спящих хозяев и оставив дверь открытой. На прощанье одна из них заявила: «Я не могу оставаться в одном доме с пьяницей», а другая ответила, что не намерена делить кров с воровкой.

«Гляди в оба на десять!» – такова излюбленная поговорка островитян. Она означает, что если у вас в услужении находится работник или работница, вы ни на минуту не должны спускать глаз с их десяти пальцев. Это совет опытного хозяина – извечное недоверие к извечной лени. Дидро где-то рассказывает, что когда ему в Голландии потребовалось вставить разбитое оконное стекло, к нему для этой цели явилось пятеро рабочих: один нес новое стекло, второй – замазку, третий – ведро с водой, четвертый – лопатку и пятый – губку. Впятером они вставили стекло за два дня.

Согласно нормандскому обычаю, если девушка забеременеет, она должна объявить публично, кто является отцом ребенка. Иногда это бывает не так легко, и ей приходится выбирать, на ком остановиться.

Жители островов говорят на исковерканном французском языке, но это не их вина. Как было сказано выше, лет пятнадцать назад на Джерсей переселилось несколько французов (отметим, кстати, что местные не могли понять, почему эти люди покинули свою родину, их называли «с жиру взбесившимися»). К одному из таких эмигрантов явился с визитом вместе со своей женой учитель французского языка, давно живущий на острове. Он был эльзасец. В разговоре мужчина принялся возмущаться по поводу того французского наречия, на котором говорят нормандцы. Когда жена обратилась к нему с каким-то замечанием, он попросил ее не устраивать ему здесь сцен. И все это произносилось на самом невозможном исковерканном жаргоне. Чего уж тут требовать от коренных жителей острова!

Законы, обычаи и нравы

Необходимо, однако, заметить, что в настоящее время на каждом острове есть коллеж и несколько школ, преподают в которых прекрасные учителя, среди них и французы, и коренные жители архипелага.

Что же касается местного наречия, над которым издевался учитель-эльзасец, то это настоящий язык, имеющий все права на существование. Наречие это очень богато и оригинально, хотя в основе его лежит французский.

Излюбленный цветок островов – лилия. Англия охотно перенимает то, что во Франции выходит из моды. Почти возле каждого домика можно полюбоваться изгородью из лилий.

На архипелаге весьма щепетильно относятся к неравным бракам. На одном из островов, кажется, Ориньи, сын крупного виноторговца женился на дочери простого шапочника. Такой поступок вызвал всеобщее возмущение, все порицали бедного юношу, а одна чопорная дама, услыхав об этом, воскликнула: «Бедные родители!»

На Гернзее подать руку женщине – значит сделать ей предложение. Новобрачная после свадьбы в течение восьми дней выходит из дому только для того, чтобы посетить церковь. Очевидно, тюремное заключение должно сделать для нее медовый месяц еще более сладким, а может быть, считается, что подчеркнутая стыдливость к лицу невесте. Зато бракосочетания здесь совершаются почти без всяких формальностей. Рассказывают о разговоре между старухой-матерью и сорокалетней дочерью, подслушанном на Джерсее:

– Почему ты не выходишь замуж за Стевенса?

– Вы что же, матушка, хотите, чтобы я выходила за него замуж дважды?

– То есть как это?

– Да ведь мы с ним поженились четыре месяца назад.

В октябре 1863 года одна девушка на Гернзее была приговорена к шести неделям тюремного заключения за то, что «надоедала своему отцу».

Продолжение перечня особенностей

На Ламаншских островах воздвигнуты две статуи. Одна из них находится на Гернзее. Это так называемый «Принц-супруг»; вторая стоит на Джерсее и называется «Позолоченный король». Такое название ей присвоили потому, что никто не знает, кого она должна изображать. Статуя стоит на главной площади столицы Джерсея – Сен-Гелье. Пусть эта фигура и анонимна, но она все же льстит самолюбию населения, словно олицетворение чьей-то славы. Статуи вырастают на земле редко, зато уж и достигают внушительных размеров.

На Джерсее имеется «Гора повешенных». Гернзею ее недостает. Шестьдесят лет назад здесь повесили человека, укравшего двенадцать су. В то же самое время в Англии повесили тринадцатилетнего ребенка за кражу пирожного, а во Франции отправили на гильотину невинного Лезюрка. Вот она какая, смертная казнь, во всей своей красе!

В настоящее время Джерсей оказался более передовым, чем Лондон: там уже не применяется виселица. Смертная казнь негласно отменена.

В тюрьме тщательно следят за тем, что читают заключенные. Им разрешена только Библия. В 1830 году одному французу, приговоренному к смерти, позволили в ожидании казни читать трагедии Вольтера. Теперь такое нарушение правил было бы недопустимым. Предпоследним повешенным на Гернзее был француз; Тапнер, надо надеяться, – последний.

До 1825 года гернзейский верховный судья получал триста ливров жалованья, как ему было назначено еще при Эдуарде III. Это составляло около пятидесяти франков. Теперь он получает триста фунтов стерлингов. Королевский суд в Джерсее называется «шумным собранием», женщина, выступающая на процессе, – «актрисой». На Гернзее до сих пор практикуется наказание кнутом; на Джерсее приговоренных сажают в железную клетку.

Население непочтительно относится к святым мощам, но с благоговением отправляется смотреть на старые сапоги Карла II, хранящиеся в замке Сент-Уэн.

Жителей до сих пор облагают податным сбором, взимаемым специальными сборщиками. Прежде такую подать следовало платить окороками, теперь – курами. Автор этих строк обязан ежегодно вносить двух куриц в фонд английской королевы.

Налоги здесь исчисляются довольно странным образом: в расчет принимают общее состояние плательщика, существующее или предполагаемое. Поэтому крупные собственники избегают этих островов. Если бы Ротшильд поселился на Гернзее в маленькой дачке, купленной за двадцать тысяч франков, он должен был бы платить сто пятьдесят тысяч франков налога в год. Нужно, однако, отметить, что если бы он жил здесь только пять месяцев в году, то не платил бы ничего. Решающим является шестой месяц.

Климат островов – вечная весна. Бывают, разумеется, и зима, и лето, но без резких переходов – здесь нет ни сенегальской жары, ни сибирских холодов. Для чахоточных англичан острова – место излечения. Некоторые уголки Гернзея, как, например Сен-Мартен, – это настоящая Ницца. Нигде не встретишь более зеленых, нежных и свежих склонов.

На островах есть и свой высший свет. В этом кругу ведутся великосветские разговоры на французском языке, такие же приятные, как везде, если не считать своеобразного произношения.

Как уживаются противоположности

Здесь существует право старшинства, подати, деление на приходы, землевладельцы, конфискация имущества, право выкупа наследственного имения, судьи, сенешали, сотники и пр.

Вы думаете, это настоящее средневековье? Нет, это настоящая свобода. Приезжайте, поживите, посмотрите. Отправляйтесь, куда хотите, делайте, что хотите, будьте, кем хотите. Никто не имеет права спрашивать у вас, кто вы такой. У вас есть бог? Поклоняйтесь ему. У вас есть флаг? Можете его вывесить. Где? На улице. Он у вас белый? Хорошо. Синий? Очень хорошо. Красный? Ну что ж, красный цвет – тоже цвет. Вам нравится громить правительство? Влезайте на тумбу и вещайте. Вы хотите собрать вокруг себя слушателей? Собирайте. Сколько? Сколько хотите. Какие на сей счет существуют ограничения? Никаких. Вы хотите устроить собрание? Устраивайте. Где? На любой площади. Вы желаете объявить поход против королевской власти? Это никого не касается. Вы хотите расклеивать афиши? Стены к вашим услугам. Думайте, говорите, пишите, издавайте, произносите речи – все это ваше личное дело.

Раз можно слушать и читать все что угодно, значит, с другой стороны, можно что угодно говорить и писать. Отсюда полная свобода слова и печати. Каждому разрешено быть издателем, апостолом, жрецом. Можете быть даже Папой: для этого вы должны лишь изобрести новую религию. Придумайте новую форму божества и становитесь его пророком. Это никого не удивит. Если понадобится, полицейские вам помогут, но мешать не станут ни в коем случае. Невиданное зрелище: полная свобода! Судебные процессы свободно обсуждаются: можно поучать проповедника и судить судью. Газеты пишут: «Вчера суд вынес неправильный приговор».

Эта свобода терпит только одно ограничение. О нем мы уже говорили. В Англии царит тиран. Имя ему – воскресенье. Английский народ создал поговорку: «Время – деньги». И несмотря на это, тиран-воскресенье сжимает рабочую неделю до шести дней, другими словами – отнимает у англичан седьмую часть их капитала. Всякое сопротивление бесполезно. Воскресенье царит над нравами, оно деспотичнее всех законов. Воскресенье – английский король, а роль принца Уэльского играет при нем сплин. Скука имеет свои права, она в этот день закрывает двери мастерских, лабораторий, библиотек, музеев, театров, чуть ли не садов и парков. Нужно, однако, оговориться: Гернзей больше находится во власти английского воскресенья, чем Джерсей. Если в Гернзее бедная трактирщица нальет в воскресный день прохожему кружку пива, она подвергается за это пятнадцати суткам тюремного заключения. Один сапожник, недавно приехавший на остров, хотел потрудиться в воскресенье с целью заработать несколько лишних грошей для жены и детей. Он вынужден был закрыть ставни, чтобы, заглушив стук молотка, избежать штрафа. Художник, только что приехавший из Парижа, остановился, желая изобразить дерево. Полисмен немедленно подошел к нему, предложил прекратить «это безобразие» и согласился отпустить его только из милости. Парикмахер, побривший в воскресенье прохожего, заплатил три фунта стерлингов штрафа. А как же иначе, ведь Бог-то в этот день отдыхал!

Но все же это счастливый народ: он свободен шесть дней в неделю. Если здесь воскресенье является синонимом рабства, то мы знаем народы, у которых неделя состоит из семи воскресных дней.

Рано или поздно и это последнее ограничение исчезнет. Наступает закат предрассудков так же, как и монархии. Такой час близится.

Цивилизация на Нормандском архипелаге вступила в свои права и теперь уже не остановится. Население сохранило первобытные черты, но это не мешает ему воспринимать новые веяния. В XVII веке до него донеслось эхо английской революции, в XIX – отголосок революции французской. Два раза над островами пронеслось дыхание независимости.

А впрочем, всякие острова проникнуты духом свободы. Близость моря и ветра делают свое дело.

Пристанище

Эти острова, когда-то столь суровые, теперь укротили свой нрав. Прежде они были неприступны, ныне служат убежищем. Места гибели превратились в места спасения. Сюда стремятся те, кому удается спастись от бури. Сюда приходят все, перенесшие шквал: морской ураган или ураган революции. Моряк и изгнанник, побывавшие в пучине, отогреваются рядом под лучами гостеприимного солнца. Когда-то на каменистом берегу Гернзея сидел молодой Шатобриан, нищий, одинокий, лишенный родины. Какая-то добрая женщина обратилась к нему: «Не нужно ли вам чего-нибудь, мой друг?» Какое счастье для француза, изгнанного из Франции, услышать здесь родной язык, провинциальное произношение, возгласы наших портов, припевы наших улиц и полей!

Для человека, только что потерпевшего кораблекрушение и впервые бродящего по этим неизвестным местам, одиночество порой бывает невыносимым. Кажется, весь воздух наполнен отчаянием. Но внезапно он чувствует какую-то ласку, чье-то нежное прикосновение. Что это такое? Звук, слово, вздох? Нет. Однако этого достаточно.

Лет десять-двенадцать назад один француз, незадолго до того попавший на Гернзей, бродил по скалам западного берега, одинокий, печальный, скорбно вспоминая покинутую родину. В Париже прогуливаются безо всякой цели, на Гернзее бродят. Остров показался ему неприветливым. Кругом все утопало в тумане, волны ударялись о берег, море обрушивало на прибрежные утесы пенистые валы, небо было черным и мрачным. Это случилось весной; но весна на море чаще приносит ураганы, чем нежный ветерок. Бывает, в майские дни злые порывы ветра доносят клочки морской пены до верхушки сигнальной мачты на крыше замка Корнэ. Французу чудилось, что он попал в Англию; он не знал ни слова по-английски; изорванный ветром британский флаг развевался на куполе полуразрушенной башни, стоявшей на краю пустынного мыса; вдали виднелись две-три хижины; кругом был один лишь песок да колючий терновник; на берегу торчали старые батареи с широкими амбразурами. Камни, обтесанные человеческой рукой, казались такими же мрачными, как утесы, отшлифованные морем. Француз чувствовал, что в душе его растет печаль, тоска по родине. Он осмотрелся, начал прислушиваться: нигде ни одного светлого проблеска; в небе – тяжелые тучи, над морем – хищные птицы; весь горизонт точно затянут свинцом; сверху словно спускается непроницаемая завеса: призрак сплина в саване бурь; ничто не сулит надежды, ничто не напоминает о родине. Думы изгнанника становились все более мрачными.

Внезапно он поднял голову. Из приоткрытой двери ближайшей хижины доносился звонкий, свежий, нежный детский голосок, распевавший:

Зной полей, зной лесов,

Зной любовных утех!

Фанатизм

Однако не все, что занесено на острова из Франции, хорошо. Однажды в воскресенье прохожий подслушал на острове Серке куплет старой гугенотской песенки, которую фанатично распевал во дворе фермы хор:

Все смердят как падаль,

Только сладчайший Иисус благоухает.

Грустно, тяжело подумать о том, что под эту песенку люди умирали. Этот куплет, вызывающий невольную улыбку, трагичен по существу. Над ним смеются, а следовало бы плакать. Под эти слова Боссюет, один из сорока бессмертных членов Французской академии, кричал: «Бей их!»

Но, в конце концов, форма песни не играет роли. Фанатизм ужасен, когда он преследует кого-нибудь. Когда же сам он подвергается преследованию, то становится величественным и трогательным. В душе каждого фанатика раздается великий мрачный гимн без слов. В этом гимне все смешное превращается в значительное.

Человек-разрушитель

Со временем очертания островов изменяются. Остров – это постройка океана. Материя вечна, но не ее внешняя форма. Все на земле подвержено разрушению, даже гранит, даже сверхчеловеческие гиганты. Все меняет свой образ, и безобразное тоже. Сооружения моря разрушаются так же, как и всякие иные.

Море воздвигает их и само же ниспровергает.

Человек помогает морю не в созидании, а в разрушении.

Из всех зубцов колеса времени самый разрушительный – кирка человека. Человек – грызун. Он должен изменять все, что его окружает, к лучшему или к худшему, но изменять. Его ничто не остановит. Сперва он застывает перед преградой, а потом преодолевает ее. Нельзя установить, где находится грань невозможного.

Геологическое строение природы, в основе которого лежит ил великого потопа, а на вершине – вечные снега, является для человека такой же стеной, как всякая другая; он рассекает ее и шествует дальше. Он роет каналы на перешейках, проводит туннели через горные массивы, врезается в недра земли, срезает вершины и раздробляет мысы. Прежде он трудился во имя богов. Теперь – для себя самого. Он поумнел, и это называется прогрессом. Человек работает над усовершенствованием своего дома, и этот дом – земной шар.

Быть может, настанет день, когда человеку захочется сравнять Альпы с лицом земли. Земля же позволяет муравью копошиться.

Ребенок, ломая игрушку, надеется увидеть внутри нее душу. Кажется, что и человек ищет душу земного шара.

Доброта островитян

Тот, кто видел Нормандский архипелаг, любит его; тот, кто жил там, уважает его население.

Местные жители островов благородны и великодушны. Это истые моряки. Люди с Ламаншских островов – совершенно особенные. Признавая в настоящее время первенство за «большой землей», они, однако, относятся свысока к англичанам. Те в свою очередь презирают эти «три-четыре цветочных горшка, погруженные в воду», как они называют архипелаг. Джерсей и Гернзей отвечают: «Мы – нормандцы, и мы в свое время победили Англию». Услышав эти слова, можно улыбнуться, но, право слово, можно искренно ими восхищаться.

Придет время, и Париж введет эти острова в моду, они расцветут; они этого заслуживают. Когда острова прославятся, их ожидает быстрый прогресс. Они обладают редким сочетанием: их климат располагает к лени, а население отличается исключительным трудолюбием.

От своих предков-контрабандистов островитяне сохранили любовь к риску и опасностям. Нет такого места, куда они не решились бы отправиться. В настоящее время Нормандский архипелаг приобретает колонии, как некогда Греческий. В этом залог его будущей славы. Есть уже джерсейцы и гернзейцы, переселившиеся в Австралию, в Калифорнию, на Цейлон. В Северной Америке уже появились Нью-Джерсей и Нью-Гернзей. Эти англо-норманны, застывшие в своем сектантстве, все же весьма восприимчивы к прогрессу. Они суеверны, но рассудительны. Однако разве Франция не занималась разбоем? Разве Англия не была когда-то страной людоедов? Будем скромны; вспомним о наших татуированных предках.

Там, где царил разбой, процветает торговля. Какое чудесное превращение! Оно создано временем, но и человек, без сомнения, принимал участие в этом деле. Прекрасным примером тому является крошечный архипелаг. Эти маленькие народцы – эталон цивилизованной нации. Они достойны любви и уважения. В них, как в капле воды, отражается весь ход развития человечества. Джерсей, Гернзей, Ориньи – прежде притоны, теперь – мастерские, прежде подводные камни, теперь – мирные порты.

Для наблюдателя ряда изменений, именуемого историей, это волнующее зрелище: на его глазах морской народец поднимается по лестнице цивилизации. Человек постепенно выступает из обволакивающей его тьмы и поворачиваются лицом к солнцу. Ничего не может быть величественнее и патетичнее. Бывший пират теперь рабочий, бывший дикарь – гражданин, бывший волк – человек. Стал ли он от этого менее смелым? Нет. Но его смелость нашла лучшее применение. Какая ослепительная разница между теперешней навигацией – морской, речной, торговой, честной, братской – и прежним бессистемным плаванием, девизом которого было: «человек человеку волк». Заграждения превратились в мосты, вражда – в помощь, пираты – в опытных лоцманов. А их предприимчивость и смелость только возросли. Этот край остался страной приключений, но стал также местом честного труда. И чем ужаснее было прошлое, тем поразительней превращение. Глядя на осколки яичной скорлупы, поражаешься мощному взлету вылупившегося из нее орла. Теперь уже можно спокойно говорить о морском разбое, которым прежде занимались жители Нормандского архипелага.

Наблюдая за белыми, веселыми парусами, торжествующими и спокойно проплывающими через лабиринты подводных рифов под надежной охраной электрических маяков, невольно с удовлетворением думаешь о том, как далеко зашел прогресс человечества. И тогда перед глазами встают старые суровые моряки, которые плывут по черным волнам в своих утлых челноках на свет разбросанных по берегу костров, задуваемых яростными порывами ветра.

Часть первая

Господин Клюбен

Книга первая

Как создается дурная репутация

Слово, написанное на чистой странице

Рождество 182… года было на Гернзее исключительным. Выпал снег. На Ламаншских островах вода зимой почти никогда не замерзает, а снег здесь – настоящее событие.

В то утро дорога, ведущая вдоль берега порта Сен-Пьер к Валлю, совершенно побелела – снег валил от полуночи до зари. Около девяти часов, вскоре после восхода солнца, этот путь казался почти безлюдным. Англиканцам еще рано было отправляться в церковь Святого Сампсония, а кальвинистам – в Эльдадскую часовню.

На всем расстоянии между двумя башнями можно было встретить только трех прохожих: ребенка, мужчину и женщину. Все трое шли на некотором отдалении друг от друга и, казалось, ничем не были связаны между собой. Ребенок, восьмилетний мальчик, остановившись посреди дороги, с любопытством разглядывал снег. Мужчина шагал за женщиной на расстоянии добрых ста шагов. Оба они шли в одном направлении – от церкви Святого Сампсония. Мужчина был молод, по внешнему виду казался матросом или рабочим, в будничной одежде, и это давало понять, что, несмотря на праздник, он не собирается в церковь. На нем была куртка из грубого коричневого сукна и просмоленные штаны. Его башмаки из толстой кожи, подбитые большими гвоздями, оставляли на снегу след, напоминающий скорее тюремный замок, нежели человеческую ногу. Но зато женщина уж, конечно, была одета для церкви – в широкой теплой накидке, покрытой черным шелком, из-под которой виднелось нарядное платье из ирландского поплина, белого с розовым. Если бы не красные чулки, ее можно было принять за парижанку. Она шла вперед быстро и легко, той походкой, по которой всегда узнают молодую девушку, еще не задетую житейским горем. Во всех ее движениях сквозила грация неясного переходного периода, когда ребенок становится женщиной. Мужчина не обращал на нее внимания.

Внезапно девушка остановилась возле группы дубов, росших на повороте дороги. Она повернулась, и это движение заставило мужчину взглянуть на нее. Одно мгновение она, казалось, размышляла о чем-то, затем нагнулась, и мужчине показалось, будто она чертит что-то пальцем на снегу. Выпрямившись, быстро побежала вперед, затем еще раз обернулась и, засмеявшись, исчезла на боковой тропинке, заросшей живой изгородью и ведущей к Лиерскому замку. Когда она обернулась во второй раз, мужчина узнал в ней Дерюшетту, самую красивую девушку в окрестностях.

Но это не заставило его поторопиться. Через несколько минут он очутился возле группы дубов на повороте дороги. Он уже не думал о девушке, убежавшей по тропинке. Возможно, если бы в это время увидел морскую свинку на берегу или снегиря в кустах, то прошел бы мимо дубов, ничего не замечая. Но случайно в ту минуту его глаза были устремлены вниз, и взгляд невольно упал туда, где останавливалась молодая девушка. Он увидел отпечатки маленьких ножек, а рядом с ними слово, начертанное на снегу: «Жиллиат».

Это было его имя.

Его звали Жиллиат.

Он долго стоял неподвижно, разглядывая надпись, следы, снег, – потом задумчиво продолжил свой путь.

На задворках

Жиллиат жил в приходе церкви Святого Сампсония. Его там не любили. И на то имелись причины.

Прежде всего, он жил в доме, который считался «нечистым». На Джерсее и Гернзее попадаются в деревнях, а иногда даже и в городе на людных улицах, – дома, вход в которые заколочен. Окна нижнего этажа в них забиты досками, напоминающими отвратительный пластырь; окна верхних этажей одновременно открыты и закрыты, потому что все оконные рамы заперты на задвижки, а стекла выбиты. Если к такому жилищу прилегает двор, то он весь зарос травой, а забор развалился; если есть сад, то в нем растет лишь крапива, терновник и репей, и там можно найти самых редких насекомых. Дымоходы развалились, крыша потрескалась. Внутри дом пришел в полный упадок: дерево сгнило, камень заплесневел, обои отстали от стен. В таких постройках можно найти старинные обои различных эпох: времен Империи – с изображениями драконов, времен Директории – с изображением полумесяца, времен Людовика XVI – с балюстрадами и колоннами. Густая паутина, полная дохлых мух, свидетельствует о том, что пауков здесь никто не тревожит. На полу – осколки разбитой посуды. Таков дом, который считают «нечистым». По ночам его посещает дьявол.

Дом, так же как и человек, может превратиться в труп. Чтобы убить жилище, достаточно окружить его суеверием. Тогда оно становится страшным. Такие мертвые дома нередки на островах Ламанша.

Крестьяне и моряки вообще верят в нечистую силу. Обитатели Ламаншского архипелага могут сообщать вам самые точные сведения о привычках и характере дьявола, они убеждены, что он имеет своих наместников во всех странах света.

Нормандские рыбаки, пребывая в море, должны держать ухо востро, чтобы не поддаться на удочку дьявола. Вот, например, в течение долгого времени все думали, что на утесе Ортах между Ориньи и Каске живет Святой Маклу. Многие старые матросы не раз видели, как он сидел на скале, читая книгу. Поэтому, проезжая мимо того места, все матросы каждый раз становились на колени, пока наконец дьявольский обман не был обнаружен и не уступил место истине. Оказалось, что на скале жил не святой, а сам сатана, прикидывавшийся святым в течение нескольких веков! Даже церковь иногда совершает ошибки. Нужно тонко разбираться в дьяволах, чтобы не поддаться их обману.

Местные старожилы рассказывают – это относится, правда, к давно минувшим временам, – что католическое население Нормандского архипелага имело раньше, хотя и невольно, гораздо более тесные сношения с демоном, нежели протестанты. Чем это было вызвано – неизвестно, однако достоверно лишь то, что дьявол приносил им тогда очень много неприятностей. Избрав католиков, он придумывал тысячу поводов для того, чтобы досадить им. Он позволял себе совершенно недопустимые фамильярности. Одной из его излюбленных шалостей были ночные визиты в католические семьи в тот момент, когда муж уже крепко спал, а жена только начинала дремать. Это порождало массу недоразумений. Патулье[5] склонялся к мысли, что Вольтер был рожден подобным образом. В конце концов, тут нет ничего невероятного. Такие случаи известны и даже описаны в книгах заклинаний под рубрикой «De erroribus nocturnis et de semine diabolotum»[6]. Особенно свирепствовал дьявол в Сен-Гелье в конце прошлого столетия. Возможно, это было наказанием за грехи революции. Последствия революционных излишеств ведь неисчислимы. Достоверно лишь то, что этот таинственный пришелец – кто бы он там ни был: демон или нет, – обнимал по ночам в темноте не одну правоверную женщину. Что может быть приятнее, чем дать жизнь Вольтеру! Одна из этих особ, обеспокоенная происшедшим недоразумением, обратилась во время исповеди за разрешением собственных сомнений к своему духовному отцу. Тот ответил: «Если вы хотите убедиться, с кем имеете дело – с дьяволом или со своим мужем, пощупайте его лоб; ежели у него окажутся рога, вы будете уверены…» – «В чем?» – спросила женщина.

Дом, в котором жил Жиллиат, прежде считался нечистым. Но хотя привидения давно оставили жилище в покое, здание все же оставалось под подозрением. Каждый знает: если в доме, принадлежащем дьяволу, поселяется колдун, дьявол успокаивается и перестает туда являться, считая, что дом попал в надежные руки. Сатана относится к колдуну вежливо и приходит только тогда, кода тот его позовет как врача.

Дом назывался «Бю-де-ля-Рю». Он был построен на краю длинной косы или, вернее, утеса, возле которого находилась маленькая гавань Гуме-Паради. Вода в этом месте очень глубока. Дом стоял одиноко, почти оторванный от всего острова. К постройке прилегал маленький садик. Случалось, волны затопляли этот сад. Между Сен-Сампсоном и бухтой Гуме-Паради возвышался холм, на вершине которого было здание, увенчанное башнями и носившее название «Валльский замок». Благодаря этому холму Бю-де-ля-Рю не был виден из Сен-Сампсона.

Колдунов в Гернзее можно встретить весьма часто. Они занимаются своим делом, и XIX век против них бессилен. Их занятия зачастую преступны: они плавят золото, собирают травы по ночам, напускают порчу на скот. К ним обращаются за врачебной помощью; колдуны заставляют приносить им в бутылках «воду больных», смотрят на нее и зловеще заявляют, что «вода не предвещает ничего хорошего». Какой-то из них однажды, в марте 1856 года, обнаружил в «воде» больного семь чертенят.

Местные жители боятся колдунов. Один чародей недавно наслал порчу на булочника и на его печь; другой тщательно заклеивал и прятал пустые конверты; третий хранил на полке какие-то запечатанные бутылки. Некоторые колдуны настолько любезны, что соглашаются за две-три гинеи принять все болезни на себя. Они начинают с криками корчиться и кататься по кровати, а больной заявляет, что ему стало лучше. Многие из чародеев исцеляют страждущих, обвязывая их обыкновенным платком. Это средство так просто, что поразительно, как никто раньше не додумался до такого. В прошлом столетии колдунов в Гернзее сжигали живьем. Теперь их приговаривают к двум месяцам тюремного заключения: четыре недели на хлебе и воде и четыре недели в карцере.

«Твоей будущей жене»

Вернемся к Жиллиату.

Сохранился рассказ о женщине, которая после революции приехала на Гернзей с маленьким ребенком. Она, скорее всего, была англичанкой, во всяком случае – не француженкой. Точное ее имя неизвестно; гернзейское произношение превратило его в «Жиллиат». Женщина жила одна с ребенком, о котором говорили разное: он приходился ей не то племянником, не то внуком, не то сыном, не то вообще ей совершенно чужой. Денег у нее было мало, жила она бедно, купила клочок земли в Сержанте и маленькую усадьбу близ Рокена. Дом Бю-де-ля-Рю в то время являлся нечистым. Он был необитаемым уже в течение тридцати лет и почти развалился. Сад не приносил никаких плодов – море слишком часто заливало его. Кроме ночных шорохов и отблесков, от дома людей отпугивала еще и легенда о том, что, если там оставить вечером на камине моток шерсти, спицы и полную тарелку супа, наутро суп окажется съеденным, а из шерсти будет связана пара рукавиц. Дом продавался с дьяволом в придачу за несколько фунтов стерлингов. Женщина купила его. Ее прельстила дешевизна, а может быть, и сам дьявол.

Она не только приобрела дом, но и поселилась в нем со своим ребенком, и с этого момента в жилище стало тихо. Окрестные жители решили, что дьявол добился того, чего желал. Привидения больше не появлялись. Не слышно было и таинственных голосов, огонь загорался только тогда, когда его зажигала хозяйка дома. Подсвечник колдуньи стóит факела дьявола – таково было общее мнение.

Женщина старалась вести свое хозяйство как можно лучше. У нее была прекрасная корова, дававшая жирные сливки. Хозяйка разводила белую фасоль, кабачки и картофель. Собранные овощи продавала, но сама на базар не ездила, а весь свой урожай отдавала Джильберту Фаллиоту, крестьянину из прихода Святого Сампсония.

Дом кое-как привели в порядок, настолько, чтобы в нем можно было жить. Крыша протекала лишь при особенно сильных ливнях. Постройка состояла из одного этажа и чердака. Внизу располагалось три комнаты: в двух из них спали, одна служила столовой. В одной из комнат была лестница, ведущая на чердак.

Женщина занималась хозяйством и учила мальчика грамоте. Она не ходила ни в какую церковь; все вскоре решили, что она француженка. Но получить достоверную информацию об этих людях никто не мог. Возможно, она действительно была француженкой. Вулканы выбрасывают камни, а революция – людей. Члены одной и той же семьи оказываются отделенными друг от друга огромными расстояниями, теряют родину и близких. Судьба бросает кого-то из них в Германию, других в Англию, третьих в Америку. У жителей тех стран они вызывают изумление. Откуда взялись эти незнакомцы? Какая буря занесла их сюда? Таким аэролитам[7], заброшенным, изгнанным, местные жители дают разные названия: их зовут эмигрантами, беглецами, авантюристами. Если они остаются, – их терпят поневоле; если уходят – радуются. Зачастую это совершенно безобидные люди, особенно женщины, которых обстоятельства заставили отправиться на чужбину помимо их воли. Они ошеломлены всем тем, что с ними произошло, но не питают к кому-либо ненависти или злобы. Они пускают корни там, где это им удается. Не причинив никому ни малейшего зла, они не понимают того, что с ними произошло. Я видел как-то пучок травы, подброшенный в воздух взрывом гранаты. Французская революция мощнее, чем самый сильный взрыв, далеко расшвыряла свои осколки.

Быть может, женщина, которую на Гернзее называли Жиллиатшей, была одним из таких осколков.

Женщина старилась, ребенок рос. Они жили одиноко и замкнуто, не нуждаясь в людях: волчица и волчонок довольствовались обществом друг друга. Это было одной из причин того, что от них отстранились. Ребенок превратился в подростка, подросток – в мужчину. Жизнь шла своим чередом, и, наконец, мать умерла. Она оставила сыну луг в Сержанте, усадьбу, дом Бю-де-ля-Рю, а кроме того, как было сказано в официальной описи, «сто золотых гиней в чулке». В доме была необходимая мебель: два дубовых сундука, две кровати, шесть стульев, стол и домашняя утварь. На полке – несколько книг, а в углу – странный ящик, который открыли при составлении описи. Этот ящик был обит кожей с украшениями из медных гвоздей и оловянных звезд. В нем нашли полное женское приданое из хорошего тонкого полотна: рубашки, юбки, несколько кусков шелковой материи. Там же лежала записка, написанная рукой покойной: «Твоей будущей жене».

Эта смерть была для сына большим ударом. Раньше он казался нелюдимым, теперь стал мрачным. Пустыня сомкнулась вокруг него. Наступило не просто одиночество, а пустота. Вдвоем такая жизнь еще возможна. Будчи одиноким, вынести ее нельзя. Приходит полное отчаяние. Потом уж начинаешь понимать, что долг человека – примириться. Ты вынужден выбирать между жизнью и смертью. Выбор падает на первую, но он оставляет в душе глубокий след.

Жиллиат был молод, и это смягчало его печаль. В таком возрасте сердечные раны быстро заживают. Наполнявшая все его существо грусть мало-помалу перешла в любовь к природе, стала его утешением, превратилась в привязанность к вещам и нелюбовь к людям. Его душа привыкла к одиночеству.

Дурная слава

Мы уже говорили, что в приходе не любили Жиллиата. Это вполне понятно: причин было достаточно. Прежде всего, как сказано, к подобному отношению располагал дом, где он жил. Затем – его происхождение. Кем была эта женщина? И что это за ребенок? Жители той страны не любят иностранцев, окруженных тайной. Потом – его одежда простого рабочего. Ведь если он и не был богат, то, во всяком случае, мог жить безбедно, не ударяя пальцем о палец. А его сад, за которым он ухаживал, и огород, где, несмотря на холодные ветры, он выращивал отличный картофель; огромные фолианты, которые хранил на полке и часто читал.

Были еще и другие причины.

Почему он жил таким отшельником? Бю-де-ля-Рю словно объявили карантин, все чуждались Жиллиата и в то же время удивлялись его необщительности, перекладывая на него ответственность за одинокий образ жизни.

Мужчина никогда не посещал церковь, часто выходил из дому по ночам. Вероятно, он имел дело с духами. Однажды его видели сидящим на траве; взгляд у него был оторопелым. Говорили, будто он ходит к каким-то зачарованным камням, раскланивается с так называемой «Певучей скалой». Он покупал массу птиц и выпускал их на волю. Он был почтителен с видными особами города, но всегда старался сделать крюк, чтобы избежать встречи с ними. Он часто занимался рыбной ловлей и постоянно возвращался с хорошим уловом. По воскресеньям не прекращал работ в своем саду. У него была волынка, которую он купил у проходивших через Гернзей шотландских солдат. Вечерами Жиллиат уходил на берег моря, поднимался на утесы и там играл на ней. Рассказывают, что иногда он, следуя куда-нибудь, делал на ходу странные движения, словно сеятель на пашне. Можно ли было после всего этого относиться к нему доверчиво?

Книги, которые он унаследовал от матери и читал, тоже были небезопасны. Жакмен Герод, патер церкви Святого Сампсония, когда входил в дом перед погребением матери Жиллиата, прочел на корешках их заглавия; вот они: «Словарь» и «Кандид» Вольтера, «Советы народу о здоровьи» Тиссо. Один французский дворянин, эмигрант, живший в Сен-Сампсоне, сказал: «Это, должно быть, тот самый Тиссо, который нес по улицам голову мадам де Ламбаль».

На одной из книг патер прочел особенно опасное и подозрительное заглавие: «Рубарбаро».

Необходимо, впрочем, заметить, что книга была, как это видно по ее заглавию, написана по-латыни, так что Жиллиат, не знавший латинского языка, вряд ли мог читать ее.

Но ведь именно это и подозрительно – человек держит у себя книги, которые он не может читать. Инквизиция обсудила данный вопрос, и он не подлежит сомнению.

На самом деле то был трактат доктора Тилингуса о ревене, опубликованный в Германии в 1679 году.

Жиллиата подозревали также в том, что он приготовляет разные зелья, настойки и лекарства, на что указывало большое количество склянок. И почему он отправлялся на вечерние прогулки к береговым утесам, часто оставаясь там до полуночи? Очевидно, для того, чтобы беседовать с духами, слетающимися в эти часы к берегу моря. Однажды он помог колдунье из Тортеваля, старухе по имени Муттон Гаи, вытащить ее тележку из глины.

Когда во время переписи жителей острова Жиллиату задали вопрос о роде его занятий, он ответил: «Я рыбак, когда попадается рыба». Поставьте себя на место тех, кто его спрашивал, и вы поймете, что такой ответ не может понравиться.

Бедность и богатство – понятия относительные. У Жиллиата были земля и дом, и, по сравнению с теми, у кого нет ничего, он не являлся бедняком. Одна из местных девушек хотела его испытать, и, пытаясь закинуть удочку – ведь женщины готовы выйти замуж хоть за дьявола, если только он богат, – спросила Жиллиата: «Когда же вы женитесь?» Он ответил: «Тогда, когда “Певучая скала” выйдет замуж».

«Певучая скала» – большой камень, торчавший на участке господина Лемезюрье де Фри. Это был таинственный камень. На его вершине раздавалось пение петуха, но самой птицы увидеть никому не удавалось. Считали, будто на скале обитает нечистая сила.

Как видите, были основания для того, чтобы полагать, что Жиллиат водится с духами. Однажды в полночь, во время грозы, Жиллиат находился в лодке на море неподалеку от Сомельеза, и люди слышали, как он спрашивал кого-то:

– Здесь можно проехать?

С высоты скалы донесся какой-то голос:

– Гляди в оба! Смелей!

К кому же он обращался, как не к дьяволу, который ему ответил? Дело ясное.

В другой раз, в такой же ненастный вечер, когда стояла непроглядная тьма, близ Катьо-Рока, цепи утесов, на которых ведьмы, черти и козлы пляшут по пятницам, жители слышали голос Жиллиата, беседовавшего с ними. Разговор был такой:

– Как поживает Везен, Бровар? (Это каменщик, упавший с крыши.)

– Он поправляется.

– Правда? А ведь он полетел с большой высоты. Удивительно, как это он не переломал костей.

– Всю прошлую неделю стояла хорошая погода для рыбной ловли.

– Не то что сегодня.

– Еще бы! Ни рыбешки нет на рынке.

– Ветер-то какой!

– Они не смогут даже раскинуть сети.

– Как поживает Катерина?

– Прекрасно. (Катерина была, разумеется, ведьмой.)

Словом, скорее всего, Жиллиат орудовал по ночам. Никто в этом не сомневался.

На дороге, ведущей в Сен-Сампсон, уступами лежат три камня. На верхнем из них находился раньше не то крест, не то виселица. Эти камни считались подозрительными.

Почтенные люди, которые не станут зря болтать, видели, как Жиллиат, стоя возле этих камней, беседовал с жабой. Жаб вообще на Гернзее нет: там водятся исключительно ящерицы, а жабами славится Джерсей. Очевидно, жаба эта приплыла на Гернзей, чтобы побеседовать с Жиллиатом. Разговор носил дружеский характер.

Факты эти несомненны, а доказательством служит то, что камни до сих пор стоят на том же месте.

Кто этому не верит, может пойти и убедиться; там даже поблизости находится дом с вывеской: «Торговец скотом и битым мясом, воронками, железом, костями и табаком; точен в расчетах и внимателен к покупателям».

Никто не посмеет отрицать существования тех камней и того дома.

Все это говорило против Жиллиата.

Зачастую между крестьянами можно было услышать такой разговор:

– Не правда ли, сосед, у меня славный бык?

– Он что-то слишком ожирел.

– Да, пожалуй.

– Сплошное сало, в нем ведь совсем нет говядины. Ты уверен, что Жиллиат не мог его сглазить?

Иногда Жиллиат останавливался в поле около жнецов или у изгороди сада, в котором работали садовники, и обращался к ним со странными словами:

– Ясень зазеленел – заморозков больше не будет.

– Если не будет больше дождей, пшеница испортится.

– Черешня растет гроздьями, нужно за ней следить.

– Если на шестой день новолунья будет такая же погода, как на четвертый и на пятый, то она уж простоит десять дней из двенадцати в первой половине и одиннадцать дней из двенадцати во второй половине месяца.

– Следите за соседями, с которыми вы вступили в тяжбу. Как бы они не нанесли вам вреда.

– Если напоить свинью теплым молоком, она околеет. Если натереть корове зубы пыреем, она перестанет есть.

– Рыба мечет икру – остерегайтесь лихорадки.

– Лягушки выплывают на берег – пора сеять дыню.

– Трава цветет – сейте ячмень.

– Липа цветет – косите луга.

– Серебристый тополь цветет – открывайте парники.

– Табак зацвел – закрывайте теплицы.

Самое удивительное то, что все его советы были правильными.

В одну из июньских ночей он играл на волынке, сидя на дюне около Фонтенелля. И в ту ночь рыбаки, ловившие макрель, вытащили пустые сети.

Однажды вечером во время отлива, на берегу, неподалеку от дома Бю-де-ля-Рю, опрокинулась тележка с водорослями. Жиллиат, должно быть, испугался, как бы против него не возбудили дела, потому что старательно помогал поднять тележку и даже сам ее нагрузил.

У одной из соседских девочек, случилось, появились вши. Жиллиат отправился в порт Сен-Пьер, привез какую-то мазь и смазал ею ребенка: вши исчезли. Всем было совершенно ясно, что он сам наслал вшей на ребенка. Есть ведь такой заговор!

Жиллиат часто заглядывал в колодцы, а ведь это очень опасно, раз известно, что у человека дурной глаз; однажды в Аркюлоне, неподалеку от порта Сен-Пьер, вода в одном из колодцев испортилась. Хозяйка этого двора обратилась к Жиллиату, показав ему стакан воды. Жиллиат согласился, что жидкость мутная. Женщина, хотя и с недоверием, попросила его помочь ей. Жиллиат стал задавать ей вопросы: есть ли во дворе сток для нечистот, не проходит ли он близко от колодца. Женщина ответила утвердительно. Жиллиат отправился в хлев, принялся там возиться над стоком, отвел его в другую сторону, и вода в колодце стала хорошей. Это вызвало всяческие толки. Колодец не может испортиться, а потом исправиться без причины. Решили, будто Жиллиат сам испортил воду в колодце.

Однажды видели, как у Жиллиата шла из носу кровь. На это обратили внимание. Один судовладелец, много путешествовавший и объехавший весь свет, сообщил, что у всех тунгусских колдунов идет носом кровь. Если там видят человека с кровотечением из носа, с ним держатся настороже. Рассудительные люди заметили при этом: у тунгусских колдунов могут быть одни особенности, а у гернзейских – совершенно иные.

В Михайлов день видели, как Жиллиат остановился на лужайке у большой дороги, свистнул, и к нему тотчас же подлетел ворон, а вслед за ним сорока. В Гамеле некоторые старухи утверждали, будто слышали на рассвете, как ласточки называли Жиллиата по имени.

Ко всему этому он не отличался добротой.

Один несчастный человек колотил однажды своего осла. Упрямый осел не двигался с места. Бедняк ударил его несколько раз сапогом в живот, и осел упал. Жиллиат подбежал, чтобы поднять животное, однако оно оказалось мертвым. Тогда Жиллиат надавал бедному человеку пощечин.

В другой раз он увидел, что мальчик спускается с дерева с выводком неоперившихся птенцов. Жиллиат поступил с этим мальчуганом жестоко: он отнял у него птенцов и водворил их обратно в гнездо. Когда прохожие стали его упрекать, он ограничился лишь тем, что указал им на родителей птенцов, которые беспокойно кружились над деревом и сейчас же подлетели к своим детенышам. Он вообще питал слабость к птицам, а это свойственно колдунам.

Детям доставляло особое удовольствие разорять гнезда чаек и бакланов на прибрежных скалах. Они извлекали из них голубые, желтые и зеленые яйца, скорлупой которых украшали карнизы каминов. Так как эти скалы отвесные, ребятишки часто скользят, падают и разбиваются насмерть. Но ничто не может сравниться красотой с украшениями из яиц морских пичуг. А Жиллиат мешал детям и в этом. Рискуя собственной жизнью, он взбирался туда и сооружал там из старой одежды пугала, чтобы помешать птицам вить гнезда, а ребятишкам – их разорять.

Вот почему Жиллиата ненавидели все.

Другие недостатки Жиллиата

Мнения о Жиллиате расходились. Большинство местных жителей считали его оборотнем, некоторые утверждали, будто он сын женщины и дьявола.

Если женщина рожает семерых сыновей, седьмой из них обязательно оборотень. Но только в промежутках не должно родиться ни одной девочки.

У оборотня на теле непременно есть родимое пятно в виде лилии, т. е. герба короля Франции. В этой стране оборотней очень много, особенно в Орлеане. Там в каждой деревне живет оборотень. Для исцеления больного достаточно, чтобы оборотень подул на его раны или позволил ему прикоснуться к своей лилии. Особенно удачным такое лечение бывает в ночь на страстную субботу.

Оборотни есть также на островах Джерсей, Ориньи и Гернзей. Это, очевидно, потому, что Франция имеет все права на Нормандию. Иначе откуда бы взялось изображение лилии?

На Ламаншских островах много золотушных, которых оборотни умеют излечивать. Потому последние положительно необходимы.

Люди, видавшие, как Жиллиат купался в море, уверяли: у него на теле есть изображение лилии. Когда его спросили об этом, он расхохотался. Иногда Жиллиат смеялся, как все люди. С тех пор никто больше не видел его во время купания: он стал купаться в опасных и уединенных местах. Вероятно, делал это по ночам, при лунном свете, – еще одно подозрительное обстоятельство.

Те же, кто считал его сыном дьявола, по-видимому, ошибались. Им следовало знать, что дети сатаны водятся исключительно в Германии. Но ведь пятьдесят лет назад в той местности люди были так невежественны!

Верить в то, будто на острове Гернзее мог жить сын дьявола, – явное преувеличение!

Однако, несмотря на все это, к Жиллиату относились с почтением. Крестьяне, хотя и со страхом, задавали ему вопросы о своих болезнях. Но в этом страхе заключалось доверие. А в деревнях чем больше боятся врача, тем действеннее оказывается его средство. У Жиллиата были лекарства, оставленные ему покойной матерью. Он давал их всем, кто к нему обращался, и не хотел брать за них денег. Многие болезни он лечил травами; у него было также средство против лихорадки. Химик из прихода Святого Сампсония, по-нашему аптекарь, твердо верил, что это хинная настойка. Даже те, что были настроены по отношению к нему наименее доброжелательно, признавали: своими лекарствами он приносит пользу; но Жиллиат не хотел сознаваться в том, что он оборотень. Когда какой-нибудь золотушный просил у него разрешения дотронуться до его родимого пятна, он захлопывал дверь перед носом больного; он наотрез отказывался творить чудеса, а это не подобает колдуну. Не хотите – не будьте чародеем. Но если уж вы взялись за такое дело – исполняйте его как следует.

К Жиллиату питали антипатию все, но исключения были. Например, господин Ландуа, из Кло-Ландеса. Он работал секретарем в общине порта Сен-Пьер и вел запись рождений, смертей и браков. Он гордился своим происхождением – предком его был казначей Бретани Пьер Ландо, повешенный в 1485 году.

Однажды этот секретарь, купаясь в море, заплыл слишком далеко и чуть не утонул, Жиллиат бросился в воду, рискуя собственной жизнью, но спас Ландуа. С того дня Ландуа стал преданным другом Жиллиата. Тем, кто удивлялся этому, он отвечал: «Как могу я ненавидеть человека, который не только не сделал мне ничего плохого, но оказал мне услугу?» Не имея предрассудков, он даже полюбил Жиллиата.

В колдунов Ландуа не верил и смеялся над теми, кто испытывал боязнь к привидениям. У него была лодка, в свободные часы он развлекался рыбной ловлей, но никогда не видел ничего необычайного, если не считать призрака белой женщины, освещенной лунными лучами, она явилась ему однажды; да и в этом он не вполне был уверен.

Муттон Гаи, тортсвальская колдунья, дала ему ладанку, которая должна была охранять мужчину от нечистой силы; он смеялся над этим амулетом, не знал, что в нем внутри, но все-таки носил ладанку на шее, чувствуя себя более уверенно, когда она была при нем.

Нашлось несколько смельчаков, которые, следуя примеру господина Ландуа, признавали за Жиллиатом некоторые достоинства, отмечали его трезвость и воздержание. Иногда они отзывались о нем похвально, говоря, что он «не пьет, не курит, не нюхает и не жует табак».

Однако быть трезвым, не имея других достоинств, – этого еще мало.

Словом, Жиллиата чуждались, хотя и готовы были принимать его услуги. Однажды в полночь, под страстную субботу, в самый подходящий для того час, все золотушные со всего острова, сговорившись заранее или случайно, толпой явились к Бю-де-ля-Рю, жалуясь на свои страдания и прося Жиллиата вылечить их. Он отказался, подтвердив этим общее мнение о своем злом характере.

«Голландское брюхо»

Таков был Жиллиат.

Девушки считали его безобразным. Но это неправда. Возможно, он был даже красив. Он имел профиль древнего варвара. Когда Жиллиат сидел неподвижно, то напоминал одну из статуй Траяновой колонны. У него были маленькие нежные уши прекрасной формы. Между бровями его пролегла жесткая вертикальная морщина, отличающая смелых и решительных людей. Углы губ были опущены вниз, придавая рту выражение скорби. У него был благородный, выпуклый лоб, чистый, открытый взгляд, но он нередко моргал – эту привычку приобретают все рыбаки, которым приходится подолгу вглядываться в волны. Смеялся Жиллиат наивно и добродушно; его зубы при этом ослепительно блестели. Он загорел дочерна.

Нельзя безнаказанно проводить всю свою жизнь в обществе океана, ночи и бурь: Жиллиату исполнилось всего тридцать лет, а на вид ему можно было дать сорок пять. На лице мужчины лежал мрачный отпечаток ветра и моря.

Его прозвали Жиллиат-Хитрец.

В индийской сказке говорится: однажды Брама спросил у Силы: «Кто сильнее тебя?» Сила ответила: «Ловкость». Китайская поговорка гласит: «Чего бы только не смог совершить лев, если бы он был обезьяной». Жиллиат не был ни львом, ни обезьяной, но все, что он проделывал, подтверждало справедливость индийской сказки и китайской поговорки. Обладая средним ростом и силой, он ухитрялся, благодаря своей ловкости, поднимать огромные тяжести и творить чудеса, достойные атлета.

Он был прекрасным гимнастом и одинаково владел как правой, так и левой рукой.

Жиллиат не охотился, но увлекался рыбной ловлей. Птиц он жалел, однако к рыбам был беспощаден: горе немым! К тому же он замечательно плавал.

Одиночество создает или талантливых людей, или идиотов. В Жиллиате сочеталось и то другое. Временами у него бывал такой растерянный вид, что его можно было принять за дурачка. Но зато порой его взгляд становился необычайно значительным и глубоким.

Такие люди встречались в древней Халдее: внезапно простой пастух, озаряясь каким-то внутренним светом, превращался в кудесника.

В сущности Жиллиат был бедным человеком, умевшим лишь читать и писать. Возможно, он являлся чем-то средним между мечтателем и мыслителем. Мыслитель желает, мечтатель фантазирует. Одиночество превращает самые простые натуры в сложные: они проникаются священным трепетом. Тьма, в которую был погружен ум Жиллиата, состояла из двух различных элементов: внутри у него невежество и слабость, снаружи – таинственность и сила.

Взбираясь на утесы, крутые склоны, бродя в любую погоду по архипелагу, умея управлять каким угодно судном, пускаясь днем и ночью в самые опасные путешествия, не думая о выгоде, а лишь следуя голосу своей фантазии и собственных желаний, он превратился в прекрасного моряка.

Он был лоцманом от природы. Настоящий лоцман – это моряк, который знает морское дно лучше, чем морскую поверхность. Волна – лишь внешнее проявление тех подводных опасностей, которые таятся в глубине. Глядя на Жиллиата, лавирующего среди рифов и мелей Нормандского архипелага, можно было подумать, что в его мозгу хранится карта морского дна. Ему все было известно, и он на все отваживался.

Его исключительное знание моря блестяще проявилось во время устроенных как-то на Гернзее морских гонок. Нужно было одному на четырехпарусном ялике проплыть от Сен-Сампсона до острова Герм, находившегося на расстоянии одной мили, и вернуться от Герма к Сен-Сампсону. Проделать подобное нетрудно, каждый рыбак умеет это; но вот что усложняло дело: прежде всего, само судно, пузатый, старинный, широкий ялик, один из тех, которые моряки минувшего столетия называли «голландскими брюхами». Иногда еще и сейчас можно встретить на море такую старую роттердамскую лодку с двумя крыльями, поочередно поднимающимися на корме вместо руля. Во-вторых, с Герма нужно было возвратиться, нагрузив ялик камнями.

Победитель гонок получал лодку в собственность. До сих пор она была лоцманским судном; лоцман, управлявший ею на протяжении последних двадцати лет, был, пожалуй, самым лучшим моряком Ламанша. После смерти лоцмана не нашлось никого, кто мог бы его заменить, и решено было отдать ялик в виде приза победителю на гонках.

Барка эта, хотя и беспалубная, обладала несомненными достоинствами и могла соблазнить хорошего моряка. На носу ее стояла мачта, не уменьшавшая грузоподъемности лодки. Это было солидное, тяжелое, но выгодное судно. Из-за него стоило потягаться: состязание – не из легких, зато приз хорош.

Принять участие в гонках выразили желание семь или восемь самых смелых рыбаков. Они выезжали один за другим, но ни одному из них не удавалось добраться до Герма. Последний из состязавшихся славился тем, что переплыл на веслах во время бури пролив, отделявший Серк от Брек-Гу. Обливаясь потом, он вернулся с полдороги и заявил: «Нет, это невозможно». Тогда Жиллиат сел в лодку, ослабил паруса, схватился левой рукой за руль – и через три четверти часа добрался до Герма. Через три часа, несмотря на то что поднялся встречный южный ветер, Жиллиат возвратился в Сен-Сампсон с грузом камней. Из удальства и озорства он водрузил поверх камней небольшую бронзовую пушку, из которой жители острова Герм стреляли ежегодно 5 ноября в знак радости по поводу смерти Гюи Фарса. (Этот Фарс, между прочим, умер двести шестьдесят лет назад; радость, вызванная его смертью, необычайно продолжительна.)

Таким образом, барка Жиллиата была перегружена пушкой, южный ветер мешал ему, надувая паруса, но, несмотря на все, он привел, вернее притащил судно в Сен-Сампсон.

Увидев это, господин Летьерри воскликнул: «Вот настоящий моряк!» – и пожал Жиллиату руку. О господине Летьерри мы еще поговорим.

Барка была присуждена Жиллиату, что, однако, не избавило его от прозвища Хитрец.

Кое-кто уверял: во всем этом нет ничего удивительного, потому что Жиллиат якобы спрятал на дне судна кизиловую ветку. Но это ведь непроверенные слухи.

С того дня Жиллиат выходил в плаванье исключительно на этой лодке. В ней он отправлялся на рыбную ловлю. Он держал судно в прелестной маленькой бухте, находившейся под самой стеной Бю-де-ля-Рю. С наступлением темноты взваливал сети на плечи, пересекал сад, перелазил через каменный забор, прыгая с камня на камень, спускался в барку и выходил на ней в открытое море.

У него всегда бывал хороший улов, и это тоже приписывали тому, что на дне его лодки лежит кизиловая ветка. Той ветки никто не видел, но все верили в ее существование.

Излишки улова он не продавал, а раздавал бесплатно. Бедняки брали у него рыбу неохотно, все из-за той же ветки. Нельзя поступать с морем нечестно.

Жиллиат был не только моряком. Ради развлечения он изучил три или четыре ремесла. Был плотником, кузнецом, тележником, конопатчиком и даже механиком. Никто не умел починить колесо так, как он. Жиллиат собственными руками делал все рыболовные снасти. Возле дома он устроил маленькую кузницу с наковальней и сам выковал запасной якорь для своего ялика. Этот якорь был как раз нужного веса, и Жиллиат совершенно самостоятельно рассчитал его точную длину, необходимую для устойчивости якоря.

Все гвозди в бортах барки Жиллиат заменил винтами для того, чтобы в корпусе не было слишком больших отверстий. Постепенно он превратил свой ялик в прекрасное судно. Время от времени на месяц-другой отправлялся на какой-нибудь уединенный остров. Жители говорили: «Жиллиат-то опять исчез». Но это никого не тревожило.

Каков дом, таков и жилец

Жиллиат, имея собственные фантазии, был мечтателем. Отсюда все его странности.

Возможно, у него случались галлюцинации. Галлюцинациям подвержен и крестьянин, и король, как, например, Генрих IV. Неизвестное иногда преподносит неожиданности человеческому разуму. Завеса расступается, чтобы показать человеку невидимый мир и потом сомкнуться вновь. Иногда эти видения ведут людей к превращениям: погонщик верблюдов принимает облик Магомета, пастушка становится Жанной д’Арк. Лютер, беседовавший с бесами на чердаке в Виттемберге, Паскаль, закрывавший в своем кабинете вход в ад ширмами, негритянский колдун, споривший с белолицым богом, – все это различные формы одного и того же явления, зависимые от степени развития того или иного человеческого мозга. Лютер и Паскаль – великие люди; негр – ничтожество.

Жиллиат не являлся ни тем, ни другим: он был просто мечтателем, и больше ничего. Этот человек имел необычный взгляд на природу. Несколько раз он видел в морской воде странных, неизвестных ему животных из семейства медуз. Вынутые из воды, они напоминали мягкие бесцветные кристаллы. В море их почти нельзя было разглядеть, потому что они совершенно сливались с водяной массой. Он пришел к выводу, что если такие прозрачные существа живут в воде, то и в воздухе должны находиться подобные им прозрачные организмы. Птицы не жители воздуха; птицы – это амфибии. Жиллиат не верил в то, что воздух необитаем. Он рассуждал так: если море населено, то и атмосфера не может быть пуста. Создания, имеющие цвет воздуха, невидимы в световых лучах и скрываются от нашего взгляда. Но кто в состоянии убедить нас в том, что они не существуют? Аналогия подсказывает: в воздухе, как и в воде, должны жить какие-то существа; однако они, очевидно, прозрачны, потому что предусмотрительная природа должна была сотворить их такими ради них самих и ради нас. Они пропускают сквозь себя свет, не отбрасывают тени и не образуют силуэтов; они нам незнакомы, и мы не можем их поймать. Жиллиат воображал, что если была бы возможность высушить воздух или закинуть в него, как в пруд, невод, человек увидел бы массу удивительных существ. И тогда, думал он, много непонятных вещей разъяснилось бы.

Мечты – это неясная работа мысли, это почти сон. Воздух, населенный живыми созданиями, – начало неведомого. Дальше открывалась безграничная область возможного. В этой области другие существа, другие факты. Там нет ничего противоестественного; там лишь таинственное продолжение бесконечной природы. Будучи трудолюбивым, Жиллиат вел праздный образ жизни; он стал наблюдательным чудаком. Он проводил наблюдения даже над снами. Сон – это наша связь с возможным, которое мы также называем невероятным. Ночной мир – целая вселенная. Человеческий организм, находящийся под большим давлением атмосферы, устает к вечеру, человек падает от утомления, ложится, отдыхает, глаза его закрываются. И тогда у него, погруженного в сон, но далеко не бездейственного, открываются другие глаза, глядящие в неведомый мир. Расплывчатое чередование света и тени, смутные, туманные образы, носящиеся в темноте, – все это не что иное, как приближение к нам невидимой действительности. Сон – это аквариум ночи.

Так грезил Жиллиат.

Кресло Гильд-Гольм-Ур

Было бы бесполезно искать теперь в бухте Гуме-Паради домик Жиллиата, его сад и то место, куда он причаливал. Бю-де-ля-Рю больше не существует. Оконечность мыса, на которой стоял этот дом, была постепенно разрушена каменщиками, погружена на телеги и перевезена на корабли подрывателей скал и торговцев гранитом. Она превратилась в набережные, церкви и дворцы столицы. Каменные глыбы давно уже переправлены в Лондон.

Цепи невысоких скал, уходящих в море, увенчанные расселинами и зубцами, похожи на маленькие горные хребты; человек, смотрящий на них сверху, получает такое же впечатление, какое должен был бы получить великан, глядящий сверху на Кордильеры. Эти цепи имеют различную форму: некоторые из них похожи на спинной хребет, в котором каждый отдельный камень является позвонком; некоторые – на рыбью кость или на пьющего крокодила.

Цепь камней, отходившая от Бю-де-ля-Рю, оканчивалась большим утесом, прозванным гуметскими рыбаками Бычьим рогом. Он был пирамидальной формы; во время прилива вода покрывала камни и отделяла его от суши. А когда случался отлив, к нему можно было подойти, перескакивая с камня на камень.

Достопримечательность этого утеса – природное кресло, выдолбленное волнами и отполированное дождем. Оно было коварно. Красота вида привлекала путника; отсюда открывался широкий горизонт. Кресло как бы приглашало опуститься в него. Со стороны моря в скале образовалась удобная ниша; взобраться туда было легко: море размыло уступы вдоль склона утеса и образовало подобие лестницы из плоских камней.

Но бездна изменчива; ее любезности не следует доверять. Кресло манило вас, вы взбирались, усаживались. Сидеть было удобно. Сиденьем служил ровный, отполированный гранит, руки покоились на изогнутых каменных ручках, спинкой являлся высокий гранитный массив. Глядя на него снизу, нельзя поверить, что туда можно взобраться. В этом кресле легко забыться: перед глазами расстилается море, видны уходящие и приближающиеся корабли, можно следить взглядом за парусом, пока он не исчезнет на горизонте, наслаждаться, любоваться, глядеть, чувствовать ласку ветерка и слушать плеск волн. Но все это очарование усыпляло. Глаза, утомленные созерцанием красоты, смыкались. Внезапно сидящий просыпался. Однако было уже поздно. Прилив незаметно подкрался к креслу. Вода окружила утес. Это – гибель.

Осада моря ужасна.

Прилив начинается неожиданно, потом становится все сильнее. Добравшись до вершины утеса, волны бурлят, покрываются пеной. Плыть по ним невозможно. Лучшие пловцы тонули возле утеса Бычий рог.

Гернзейские старожилы называли эту нишу, созданную прибоем, кресло Гильд-Гольм-Ур.

Во время полного прилива кресла не было видно. Оно исчезало под водой.

Оно находилось очень близко от Бю-де-ля-Рю. Жиллиат хорошо его знал и часто сиживал там. Думал ли он в это время? Нет, он мечтал. Но не впадал в забытье, и море никогда не заставало его врасплох.

Книга вторая

Господин Летьерри

Бурная жизнь и спокойная совесть

Господин Летьерри, видная личность в Сен-Сампсоне, был отчаянным моряком. Он много плавал, сначала в качестве юнги, затем – матроса, парусного, рулевого, боцмана, штурмана, капитана и, наконец, хозяина судна. Никто не знал море так, как он, никто не был столь отважен при спасении погибающих.

В бурную погоду он расхаживал по берегу, всматриваясь в горизонт. Что это там такое? Кажется, кто-то попал в беду? Будь то лодка из Веймара, барка из Ориньи, яхта какого-нибудь лорда, будь то англичанин, француз, бедный, богатый, сам черт, – господин Летьерри прыгал в свою лодку, брал двух-трех надежных помощников, а иногда и совершенно один отвязывал суденышко, хватал весла и пускался в открытое море, взлетая на гребни волн, борясь с ураганом, презирая опасность. С берега можно было видеть, как он стоит в своей лодке, обливаемый потоками воды, освещенный вспышками молний, похожий на льва с гривой из морской пены. Иногда он проводил целые дни в море, рискуя жизнью, спасая под напором ветра гибнущие суда, людей, грузы, бросая вызов бушующей стихии. Вернувшись вечером к себе домой, он занимался вязанием чулок.

Такую жизнь господин Летьерри вел в течение пятидесяти лет – с десятилетнего до шестидесятилетнего возраста, пока силы ему не изменили. В шестьдесят он заметил, что уже не может поднять одной рукой кузнечный молот Варкленского кузнеца, весивший триста фунтов; кроме того, у него разыгрался ревматизм. Пришлось распрощаться с морем и перейти из возраста героя в возраст патриарха. Теперь он был стариком.

Одновременно с ревматизмом господин Летьерри нажил и материальные ценности. И одно и другое – плоды усердных трудов. Они дружны между собой. Человек добивается богатства, и в то же время его разбивает паралич. Таков венец жизни. Тогда человек говорит: «Теперь будем наслаждаться».

На таких островах, как Гернзей, население составляют люди, которые провели всю жизнь, трудясь над своим клочком земли, и те, что всю жизнь странствовали по свету. Это два вида тружеников – труженики земли и труженики моря. Господин Летьерри принадлежал ко вторым, но знал, однако, и землю. Он провел жизнь, полную трудов, ездил на континент, был корабельным плотником в Рошфоре и в Сетте. Он изучил Францию, будучи компаньоном владельца судостроительной верфи, работал на соляных копях в Франш-Конте. Его жизнь была полна приключений. Во Франции господин Летьерри научился читать, мыслить, желать. Он брался за все и все выполнял с величайшей честностью. Он был моряк по натуре, вода являлась его стихией. Он говорил: «Рыба живет у меня». В общем, вся его жизнь, за исключением двух-трех лет, была посвящена океану, «брошена в воду», как он выражался.

Господин Летьерри плавал по Атлантическому и Тихому океанам, но предпочитал Ламанш. «Вот это жестокое море!» – восклицал он с любовью. Здесь он родился и здесь хотел умереть. Совершив два или три кругосветных путешествия, изведав все, он возвратился на Гернзей и больше его не покидал. С тех пор самыми дальними из его путешествий стали поездки в Гранвиль и Сен-Мало.

Господин Летьерри был гернзеец, т. е. нормандец, англичанин и француз одновременно. Но его любовь к многоликой отчизне растворялась и как бы тонула в любви к его настоящей великой родине – океану. И все же, скитаясь по свету, он сохранил нравы нормандского рыбака.

Все это не мешало ему заглядывать иногда в книги, знать имена философов и поэтов и болтать кое-как на всех языках.

Его вкусы

Жиллиат был дикарем. Господин Летьерри тоже.

Но этот дикарь знал, что такое изящество.

Он очень строго относился к форме женских рук. Будучи совсем молодым, почти ребенком, не то юнгой, не то матросом, однажды услыхал, как адмирал Сюффрен воскликнул: «Прелестная девушка, но какие у нее огромные красные руки!» Слово адмирала – это команда. Это не просто изречение, а приказ. С тех пор Летьерри стал весьма разборчиво и требовательно относиться к маленьким белым женским ручкам. Его собственная рука, красная и широкая, как лопата, была увесиста, словно дубина, и цепка, будто клещи. Ударом кулака он мог разбить булыжник.

Господин Летьерри никогда не был женат. Он этого не хотел, а быть может, не нашел себе невесты по нраву. Возможно, это произошло потому, что он хотел найти себе жену с руками герцогини. Но среди портбайльских рыбачек не сыщешь ни одну с такими ручками.

Рассказывали, что когда-то в Рошфоре он нашел красотку – воплощение его идеала. Она была обворожительной девушкой с очень красивыми руками. Она любила сплетничать и царапаться. С ней нужно было быть начеку. Ее чистенькие, безукоризненные ноготки при надобности превращались в когти. Эти прелестные ноготки, очаровавшие Летьерри, затем стали его беспокоить: он не решился связать с девушкой свою жизнь и не повел ее к венцу.

В другой раз ему понравилась какая-то молодая особа из Ориньи. Он уже подумывал о женитьбе, но кто-то из крестьян сказал ему: «Поздравляю вас! Она прекрасно сушит навоз». Господин Летьерри не понял, что это значит. Ему объяснили. В Ориньи облепляют стены коровьим навозом. Это особое искусство. Когда навоз высыхает, он отваливается, и образовавшимися плитками топят печи. Если девушка хорошая навозница, ее охотно берут замуж. Это открытие обратило Летьерри в бегство.

В сущности, в вопросах любви он руководствовался не добродушной крестьянской философией, а рассудительностью матроса, который всегда кем-либо увлечен, но никогда не теряет голову. Он хвастался тем, что в молодости часто «бегал за женскими юбками».

У каждого человека есть свои слабости

Господин Летьерри был человек с душой нараспашку, щедрый и великодушный. Его главным недостатком являлось, собственно, достоинство: он был слишком доверчив. Обещания давал с особой торжественностью. Он говорил: «Я даю честное слово Господу Богу!» И такие клятвы выполнял во что бы то ни стало. В церковь господин Летьерри ходил из приличия. Пребывая в море, становился суеверным.

Буря никогда не могла заставить его отказаться от своих намерений; он не терпел, чтобы ему противоречили, будь то люди или океан. Он требовал, чтобы ему подчинились; если море сопротивлялось – тем хуже для него. Господин Летьерри не уступал и принуждал его смириться. Ни вздымающаяся волна, ни спорящий с ним сосед не могли остановить этого человека. Он делал то, что говорил, и выполнял то, что наметил. Он не склонялся ни перед доводами, ни перед бурей. Слово «нет» не существовало для него ни в устах человека, ни в вое урагана. Господин Летьерри добивался своего, он не принимал отказа. Поэтому был упрям в жизни и бесстрашен среди океана.

Он охотно варил себе сам уху, чудесно знал, сколько нужно положить в нее перцу, соли и кореньев. Он готовил ее и ел с удовольствием.

Представьте себе человека, прекрасного в матросской куртке, но безобразного в рединготе, похожего на Жана Барта[8], когда его волосы развеваются на ветру, и на шута, когда на нем круглая шляпа. Представьте человека неуклюжего на земле, но ловкого и бесстрашного в море; человека со спиной грузчика, который никогда не ругается, не сердится; человека с тихим, мягким голосом, способным становиться громовым. Представьте себе крестьянина, читающего «Энциклопедию», гернзейца – свидетеля революции, ученого-невежду; отнюдь не ханжу, но человека суеверного, верящего в приведения больше, чем в Богородицу. Представьте человека богатырского сложения, обладающего волей Христофора Колумба, в наружности которого есть что-то бычье и вместе с тем ребяческое: вздернутый нос, морщинистые щеки, рот со всеми зубами, лицо, на которое волны и ветер за сорок лет наложили неизгладимый отпечаток – следы пережитых бурь.

И при всем том добрый, ласковый взгляд.

Таков господин Летьерри.

У него были две привязанности: Дюранда и Дерюшетта.

Книга третья

Дюранда и Дерюшетта

Болтовня и дым

Человеческое тело – это только оболочка, за которой скрывается действительность. Оболочка становится то более, то менее проницаемой. Действительность – это душа. Выражаясь точно: наше лицо – лишь маска. Истинный человек скрыт внутри. Если бы можно было увидеть настоящих людей, спрятанных под внешностью из крови и плоти, обнаружилось бы много удивительного. В мире совершается общая ошибка – внешний облик принимают за реальность. Есть, например, девушки, которые на самом деле, если их рассмотреть, оказались бы птицами.

А что может быть прелестнее птички, принявшей облик девушки? Такова была Дерюшетта. Восхитительное создание! Так и хотелось сказать ей: «Здравствуй, трясогузочка!». Крыльев не видать, но щебетание слышно. Временами она поет. Когда начинает болтать, она ниже мужчины, но когда поет – становится выше. В этом пении есть что-то загадочное: невинная девушка таит в себе ангела. Она становится женщиной, и ангел ее покидает, но потом возвращается, когда женщина превращается в мать. А пока жизнь не коснулась ее, та, которая когда-нибудь станет матерью, долго остается ребенком. Девушка продолжает быть маленькой девочкой, по-прежнему остается пташкой. Глядя на нее, невольно думаешь: «Как хорошо, что она не улетает!»

Это милое создание живет в доме, порхает с ветки на ветку, то есть из комнаты в комнату, прилетает, улетает, приближается, уходит, чистит свои перышки, расчесывает волосы, производя нелепый шорох и шум, лепечет вам на ухо. Оно задает вопросы, ему отвечают; его спрашивают, оно щебечет в ответ. С ним приятно болтать, а болтовня – отдых от разговора. Это неземное создание, солнечный блик на фоне ваших черных мыслей. Вы чувствуете благодарность за то, что сие легкое, воздушное, неуловимое создание не становится невидимым, ведь, казалось бы, подобное вполне для него доступно.

Красота необходима нам. Быть прелестным – одно из самых важных назначений на земле. Лес наполнился бы отчаянием, если бы в нем не было колибри. Сеять радость, излучать счастье, озарять своим светом мрачные стороны, служить позолотой, быть воплощенной гармонией, грацией, миловидностью – значит оказывать миру услугу. Красота дарит мне милость тем, что она прекрасна. Некоторые существа обладают способностью наполнять радостью все вокруг; иногда они сами того не подозревают, и это лишь усиливает их обаяние. Их присутствие озаряет, близость согревает; они проходят мимо – все им рады; они останавливаются – все счастливы. Смотреть на них – значит наслаждаться жизнью. Это сама заря в человеческом облике. Достаточно такому созданию присутствовать – дом превращается в рай. Оно распространяет радость на всех, а ему для этого делать ничего не нужно – только дышать одним воздухом с вами. Обладать улыбкой, которая, непонятно почему, облегчает тяжесть огромных цепей, влачимых всем человечеством, – это чудо.

У Дерюшетты была именно такая улыбка. Скажем больше: девушка сама являлась воплощенной улыбкой. Есть вещь, более характерная для нас, чем наше лицо. Это его выражение. Еще более, чем выражение лица, каждого человека раскрывает его улыбка. Дерюшетта с улыбкой на лице – такова была подлинная Дерюшетта.

Женщины и девушки островов Ламаншского архипелага известны своей цветущей, чистой красотой. В них сочетается саксонская белизна и нормандская свежесть; у них розовые щеки и голубые глаза. Этим глазам не хватает блеска: его убивает английское воспитание. Если бы их светлый взор обрел когда-нибудь глубокий блеск глаз парижских женщин, они стали бы неотразимы; но, к счастью, Париж не коснулся этих женщин. Дерюшетта не была парижанкой, однако и гернзейкой ее нельзя было назвать: она родилась в порту Сен-Пьер, но ее растил господин Летьерри. Он старался воспитать ее так, чтобы она была обворожительной; это ему удалось.

У Дерюшетты был холодный, однако в то же время бессознательно задорный взгляд. Она, быть может, даже не понимала значения слова «любовь», но между тем охотно кружила головы мужчинам. Правда, делала это без дурного умысла. Она не мечтала о замужестве. Один старик, эмигрант, поселившийся в Сен-Сампсоне, говорил о ней: «Эта малютка кокетничает вполне бескорыстно».

У Дерюшетты были самые маленькие, самые прелестные ручки на свете и такие же ножки. «Четыре мушиные лапки» – так называл их господин Летьерри. Все ее существо было проникнуто кротостью и добротой. Из родных у нее был только господин Летьерри, ее дядя. Таланты девушки заключались в умении петь несколько песенок, ее образование – в красоте, ум – в невинности, сердце – в неведении. Она отличалась ленивой грацией креолки, но иногда бывала живой и подвижной. Жизнерадостная как ребенок, она порой становилась меланхоличной; туалеты ее казались элегантными, но слегка вызывающими; круглый год девушка носила шляпы с цветами. У нее был чистый лоб, гибкая, нежная шея, каштановые волосы, белая, летом слегка веснушчатая кожа, полные, сочные губы, на которых играла обольстительная и опасная улыбка. Такова была Дерюшетта.

Порой, по вечерам, после захода солнца, в час, когда ночь окутывает море, а сумерки придают волнам зловещие очертания, можно было увидеть, как к Сен-Сампсону подходит, покачиваясь на пенящихся валах, какая-то бесформенная масса, гигантский силуэт некого свистящего и шипящего предмета, чудовище, ревущее словно зверь и дымящее будто вулкан. Чудовище вздымало пену, окутывалось туманом и приближалось к городу, грозно хлопая плавниками. Из его пасти вырывалось пламя.

Такова была Дюранда.

Судьба каждой утопии

Пароход в водах Ламанша в 182… – необычайное новшество. Все нормандское побережье в течение долгого времени было взволновано этим событием. Сейчас десять – двенадцать пароходов, курсирующих на горизонте, не привлекают уже ничьих взоров; разве только специалист бросит быстрый взгляд, оценивая, какого цвета дым валит из труб, для того чтобы определить, каким углем топят на судне котел – уэльским или ньюкэстльским. Никому нет до них дела. Пароход пришел – добро пожаловать, отчаливает – счастливого пути.

В первой четверти века к этим чудовищам относились не так спокойно. Жители Ламаншского архипелага весьма недружелюбно встречали шум колес и дым пароходных труб. На этих пуританских островах, где осуждали английскую королеву за то, что она нарушила библейскую заповедь, разрешившись от бремени под хлороформом («И будешь ты в муках рождать детей своих»), пароход сразу же окрестили «кораблем дьявола». Добродушным рыбакам, прежде католикам, а теперь – кальвинистам, но всегда одинаково набожным, пароход казался плавучим адом. Один из проповедников выступил с проповедью на тему о том, можно ли заставлять работать вместе огонь и воду, если Господь отделил их друг от друга. Разве это чудовище из огня и железа не напоминало Левиафана? Не означало ли это, что хаос воссоздан человеческими руками?

Безумная идея, грубое заблуждение, абсурд – таков был приговор Академии наук в начале века, когда Наполеон задумал построить судно, движимое паровой машиной. Простительно поэтому, что рыбаки из Сен-Сампсона в научном плане оказались не более передовыми, чем парижские ученые, а в отношении религиозных заблуждений маленький остров Гернзей не стал более просвещенным, чем такой огромный материк, как Америка.

В 1807 году был сооружен первый пароход Фультона. Его построили под наблюдением Ливингстона, на нем находилась паровая машина Уатта, присланная из Англии. 17 августа этот пароход совершил свой первый рейс из Нью-Йорка в Альбани; на нем, кроме экипажа, находились два француза – Андре Мишо и еще один. Во всех церквах в адрес этого изобретения раздавались проклятия проповедников; они доказывали, что цифра семнадцать является суммой двух цифр: десяти (десять слуг сатаны) и семи (семь голов апокалиптического зверя).

Ученые отвергали паровое судно как вещь невозможную; служители церкви восставали против него как против исчадия ада. Наука вынесла ему осуждение, религия – проклятие. Фультона считали посланником Люцифера. Простые жители побережий были встревожены этим новшеством. С точки зрения религии вода и огонь в природе разлучены. Так повелел Господь. Нельзя разделять то, что Бог слил воедино; нельзя соединять то, что он разделил. Точка зрения крестьян была проще: «Смотреть на этот корабль страшно».

Нужно было быть господином Летьерри для того, чтобы решиться в то время построить пароход на Гернзее. Лишь Летьерри мог задумать дело подобного рода, как свободный мыслитель, и выполнить его, как смелый моряк. Француз в нем породил эту идею; англичанин ее исполнил.

Каким образом – будет видно.

Рантен

Приблизительно за сорок лет до того, как происходили описываемые нами события, в одном из предместий Парижа, к городской стене прилепился подозрительный дом. Он стоял совершенно отдельно и мог, в случае надобности, служить местом любых преступлений. Там с женой и ребенком жил обыватель, превратившийся в преступника, бывший писец прокуратуры, ставший профессиональным вором и впоследствии оказавшийся на скамье подсудимых. Звали его Рантен. В их жилище, на комоде, стояли две расписные фарфоровые чашки. На одной из них золотыми буквами было написано: «В память о дружбе», на другой: «В знак уважения».

Ребенок рос в этой трущобе, с первых дней сталкиваясь с преступлением. Так как родители были выходцами из буржуазной среды, мальчик учился читать; его воспитывали как могли. Мать, бледная, одетая в лохмотья, по сохранившейся привычке старалась привить своему сыну «хорошие манеры», учила его читать по складам и зачастую прерывала это занятие для того, чтобы помочь мужу в каком-нибудь темном деле либо предложить прохожему свое тело. А ребенок в это время задумчиво сидел перед покинутой раскрытой Библией.

В один прекрасный день родители, арестованные где-то на месте преступления, исчезли. С ними исчез и мальчик.

Скитаясь по свету, Летьерри однажды встретил такого же искателя приключений, как он сам, спас его от какой-то беды, привязался к нему, взял с собой, привез на Гернзей, обнаружил в нем способности моряка и сделал своим компаньоном. Им оказался выросший сын Рантенов.

У Рантена, как и Летьерри, была крепкая шея, широкая, могучая спина, словно созданная для переноски тяжестей, и бедра Геркулеса. Их фигуры имели поразительную схожесть; только Рантен был немного выше ростом. Всякий, кто видел их спины, когда они разгуливали вместе в порту, говорил: «Смотрите, два брата». Но при взгляде на лица мужчин это впечатление рассеивалось. Лицо Летьерри – сама открытость, а Рантена – сама замкнутость. И действительно, Рантен был очень скрытным. Он прекрасно владел оружием, играл на гармонике, умел потушить свечу выстрелом на расстоянии двадцати шагов, обладал железным кулаком, знал наизусть стихи из «Генриады» и умел разгадывать сны. Он говорил, что был близко знаком с калькуттским султаном. В его записной книжке, которую молодой человек носил при себе, можно было среди прочих заметок прочесть записи такого рода: «В Лионе, в одной из щелей стены тюрьмы Святого Иосифа спрятан напильник». Рантен произносил слова медленно, с достоинством. Себя он называл сыном кавалера ордена Святого Людовика. Белье у него было самое разное, с чужими метками. Он проявлял чрезвычайную щепетильность в вопросах чести: когда ее затрагивали, вызывал обидчика на поединок и убивал. В его взгляде было что-то, напоминающее мать – актрису.

Словом, Рантен – воплощенная сила, скрывающаяся под оболочкой хитрости.

Когда-то на ярмарке он нанес ярмарочному шуту удар кулаком, и сила этого удара покорила сердце Летьерри.

На Гернзее обо всех похождениях Рантена не знал никто. А они были разнообразны. Если бы человеческие судьбы могли облекаться в различные одежды, судьба Рантена должна была бы нарядиться в костюм Арлекина. Он видел свет и хорошо знал жизнь. Он совершил кругосветное путешествие, изученные им ремесла составляли целую гамму. Он был поваром на Мадагаскаре, птицеловом на Суматре, генералом в Гонолулу, писал религиозные статьи на Галапагосских островах, был поэтом в Умравути, франкмасоном на Гаити. В качестве последнего он как-то произнес торжественную речь, из которой местные газеты привели такой отрывок: «Прощай, прекрасная душа! В небесной лазури, куда ты теперь направишься, ты встретишь, несомненно, аббата Леандра Крамо из Малого Гоава. Скажи ему, что в итоге десятилетних победных усилий ты закончил постройку церкви в Анс-а-Во. Прощай, великий гений, примерный масон!». Но эта франкмасонская маска не препятствовала тому, что он носил и другую – католическую. Первая давала ему расположение сторонников прогресса, вторая – сторонников рутины. Он любил подчеркивать свою принадлежность к белой расе и ненавидел чернокожих; но это не помешало ему полюбить Сулука. В 1815 году он подчеркивал свою приверженность к реализму тем, что носил на шляпе огромное белое перо.

Рантен всю жизнь провел, появляясь, исчезая и возникая вновь. Он носился повсюду, умел говорить даже по-турецки. Побывав невольником в Триполи, под палочными ударами изучил турецкий язык. Его обязанность тогда заключалась в том, чтобы, стоя по вечерам у входа в мечеть, читать правоверным вслух слова Корана, написанные на деревянных дощечках или на верблюжьих костях.

Он, несомненно, являлся ренегатом. Не было такого поступка, даже самого худшего, на который он бы не решился.

Рантен умел радоваться и печалиться одновременно. Он говорил: «В политике я уважаю только таких людей, которые не поддаются влиянию». Он заявлял, что высоко ценит нравственность. Но его все же можно было назвать веселым и сердечным, хотя линия рта часто противоречила словам, которые он произносил. У него были лошадиные ноздри, в уголках глаз – сеть морщин, в них, казалось, таились темные мысли; именно по этим морщинкам, скорее всего, можно было разгадать его истинную физиономию: их называют обычно «гусиными лапками», но у него они напоминали когти коршуна. Череп Рантена расширялся к вискам; бесформенные обросшие уши, казалось, говорили: «Не заводите разговора со зверем, который во мне скрывается».

В один прекрасный день Рантена не оказалось на Гернзее. Компаньон господина Летьерри исчез, очистив общую кассу. Правда, в кассе этой были деньги самого Рантена, однако и на долю Летьерри там приходилось ни больше ни меньше пятидесяти тысяч франков.

За сорок лет упорной и честной работы на судах и в корабельных верфях Летьерри скопил сто тысяч франков. Рантен забрал у него половину этих денег.

Полуразоренный Летьерри не отчаивался и немедленно стал искать способы вернуть потерянное. Людей с сильной волей можно лишить богатства, но не присутствия духа. Летьерри пришла в голову мысль испробовать машину Фультона и пароходными рейсами связать Нормандский архипелаг с Францией. Он употребил на эту затею всю свою энергию и остаток состояния.

Через шесть месяцев после исчезновения Рантена из порта Святого Сампсония неожиданно вышел корабль, извергающий клубы дыма, кажущийся с берега пожарищем, пылающим в море. Это был первый пароход, плывущий по водам Ламанша.

Судно, которое ненависть и всеобщее возмущение немедленно наградили презрительными названиями, начало регулярно курсировать между Гернзеем и Сен-Мало.

Продолжение рассказа об утопии

Вначале, разумеется, дело пошло плохо. Владельцы всех парусных судов, плававших между островами и французским побережьем, возопили. Они заявляли, что это покушение на Святое Писание и на их монополию. В дело вмешались даже некоторые церкви. Один патер, по имени Элигу, заявил: пароход – это вольнодумство. Парусные суда были провозглашены «угодными Богу». Некоторые стали явственно различать дьявольские рога на головах тех быков, которых перевозил пароход. Негодовали довольно долго. Но мало-помалу население стало замечать, что быки прибывают на пароходе менее измученные; что их легче продать, а их мясо лучше; что езда на пароходе безопаснее; переезды стоят дешевле и длятся меньше; пароход приходит и отходит в точно установленные часы; рыба, находясь в пути меньше, доставляется на место совершенно свежей. А еще то, что можно успевать перебрасывать на французские рынки обильные уловы гернзейских рыбаков; что масло прекрасных гернзейских коров переправляется в «чертовой лодке» быстрее, чем в старых парусных шлюпках, не теряет своих высоких качеств, и поэтому отовсюду посыпались заказы. Вообще благодаря «посудине Летьерри» дорога стала безопаснее, торговые сношения регулярнее, сообщение – более оживленным, торговля и сбыт продуктов увеличились. Короче говоря, нужно было примириться с «чертовой лодкой», которая нарушала запреты Библии, но зато обогащала остров.

Некоторые смелые умы решились даже высказаться в этом смысле. Секретарь Ландуа стал первым почтительно отзываться о пароходе. С его стороны это было выражением величайшего беспристрастия, потому что он не любил господина Летьерри. Последний являлся более значительной фигурой, чем Ландуа. Ландуа же, хотя и был секретарем общины в порту Сен-Пьер, происходил из прихода Святого Сампсония. Во всем приходе было всего два человека, чуждые предрассудков: Летьерри и он. Это являлось достаточной причиной для того, чтобы оба они недолюбливали друг друга. Сходство взглядов нередко приводит к отчуждению.

Тем не менее Ландуа честно заявил о том, что одобряет появление парохода. Другие последовали его примеру. Успех постепенно возрастал; он увеличивался, подобно приливу. С течением времени, так как польза, приносимая пароходом, была очевидной, благосостояние острова явно возрастало, наступил день, когда все, за исключением нескольких чудаков, стали приверженцами парохода господина Летьерри.

Случайно или нарочно, однако судно было спущено на воду 14 июля. Тогда Летьерри, стоя на палубе, смотрел на море и кричал: «Теперь твоя очередь! В этот день парижане взяли Бастилию; теперь твоя очередь!»

Пароход совершал один рейс в неделю – из Гернзея в Сен-Мало и обратно. Он отходил во вторник утром и возвращался в пятницу вечером, накануне базарного дня, который бывал по субботам. Корабль построили из более крепкого дерева, чем все остальные суда архипелага, вместимость судна соответствовала его величине; поэтому в смысле товарооборота один рейс парохода равнялся четырем рейсам обычного баркаса. Ясно, что он приносил бóльшую прибыль. Репутация судна зависит от вместимости его трюма. Летьерри всегда лично следил за погрузкой. Лишь когда он был уже не в состоянии работать сам, его заменял обученный им матрос. По прошествии двух лет пароход стал приносить прибыль в семьсот пятьдесят фунтов стерлингов, т. е. восемнадцать тысяч франков в год.

Слава господина Летьерри

Пароход процветал. Летьерри приближался к тому моменту, когда его стали называть господином Летьерри. На Гернзее ни за что ни про что не назовут человека господином. Между простым смертным и господином лежит целая лестница: сначала первая ступенька – человека называют просто Петром; потом он становится соседом Петром, еще шаг вверх – он уже отец Петр. Затем нужно добиться того, чтобы вас стали называть «сударь», и, наконец, последняя ступень – «господин».

Благодаря своей выдумке, пару и машине господин Летьерри сделался значительной особой. Ради постройки парохода он влез в долги, занял деньги и в Бремене и в Сен-Мало. Но с каждым годом погашал часть долга.

Он даже купил в кредит у самого входа в порт Святого Сампсония красивый каменный дом, совершенно новый, стоявший между берегом моря и садом; дом назывался «Смельчаки». Этот особняк находился рядом с гаванью, и окна его выходили в две противоположные стороны: в сад, наполненный цветами с северной стороны, и в открытый океан – с южной. Таким образом, дом имел два фасада: один – открытый дыханию бурь, другой – аромату роз.

Казалось, эти фасады созданы для двух обитателей дома: господина Летьерри и Дерюшетты.

«Смельчаки» были хорошо известны в Сен-Сампсоне, потому что, в конце концов, господин Летьерри стал знаменитостью. Известности Летьерри способствовали и его доброта, и его смелость, и количество спасенных им людей, и успех, и то, что он первый обогатил Сен-Сампсонский порт паровым судном. Наблюдая за тем, сколько выгоды приносит «чертова лодка», Сен-Гелье, столица Джерсея, хотела переманить пароход в свой порт, но Летьерри остался верен Сен-Сампсону. Это был его родной город. «Здесь я впервые пустился в море», – говорил он.

Так создалась его популярность. Наконец он был избран десятником. Этот бедный матрос уже поднялся на несколько ступеней общественной лестницы, его теперь называли господином. Кто знает, не появятся ли в один прекрасный день в альманахе острова Гернзея почетные и лестные слова: «Летьерри, эсквайр».

Но господин Летьерри был лишен всякого тщеславия. Он сознавал, что приносит пользу, и это доставляло ему радость. Для него приносить пользу было важнее, чем быть популярным. Как мы уже говорили, он имел только две привязанности, два предмета гордости: Дюранду и Дерюшетту.

Он сделал ставку в морской лотерее, и она выиграла.

Выигрышем стала Дюранда, плывущая по волнам.

Тот же крестный отец и та же заступница

Создав пароход, Летьерри должен был его окрестить. Он дал ему имя Дюранда. Впредь мы так и будем его называть. Мы даже позволим себе, вопреки типографским правилам, писать его без кавычек, основываясь на том, что для господина Летьерри Дюранда была живым существом.

Дюранда и Дерюшетта – это, собственно, одно и то же. Дерюшетта – уменьшительное имя, часто встречающееся в восточной Франции.

Будучи в Рошфоре, Летьерри услышал имя Святой Дюранды. Быть может, она явилась ему в образе красивой уроженки тех мест, хорошенькой гризетки с изящными пальчиками. Как бы там ни было, но имя это так глубоко врезалось в его память, что он назвал им два создания, которые любил: судно – Дюрандой, девочку – Дерюшеттой.

Он был отцом первой и дядей второй.

Дерюшетта – дочь его единственного брата. Ее родители умерли. Летьерри взял девочку к себе, заменив ей мать и отца.

Дерюшетта приходилась ему не только племянницей. Она была его крестницей. Он держал ее на руках при крестинах, он же вручил ее покровительству Святой Дюранды и придумал для нее это ласкательное имя.

Дерюшетта, как уже сказано, родилась в порту Сен-Пьер и была вписана в регистры уроженцев этого прихода. Поскольку племянница являлась ребенком, а дядя – бедняком, никто не обратил внимания на необычное имя – Дерюшетта. Но когда девочка стала барышней, а матрос – господином, имя начало шокировать и удивлять всех. Господина Летьерри спрашивали: «Что это за имя?» Он отвечал: «Имя как имя!» Кое-кто пытался изменить его, но Летьерри на это не соглашался.

Как-то одна из дам высшего общества Сен-Сампсона, жена разбогатевшего и оставившего свое ремесло кузнеца, сказала господину Летьерри: «Я буду называть вашу племянницу Нанси». «А почему не Лон-ле-Сонье?» – спросил он. Дама не успокоилась и назавтра опять обратилась к нему: «Имя Дерюшетта никому не нравится. Я придумала прехорошенькое имя для вашей девочки – Марианна». «Имя действительно хорошенькое, – ответил господин Летьерри, – однако оно состоит из названий двух противных животных: мужа (mari) и осла (ane)». И Дерюшетта осталась Дерюшеттой.

Из слов господина Летьерри вовсе не следует делать вывод, что он не хотел выдавать свою племянницу замуж. Выдать-то ее он собирался, но желал поступить по-своему. Он хотел, чтобы у нее был муж, похожий на него самого, который работал бы много и при том так, чтобы ей не приходилось ничего делать. Он любил черные руки у мужчин и беленькие ручки у женщин. И для того, чтобы Дерюшетта не портила своих рук, воспитывал ее как барышню. Летьерри пригласил к ней учителя музыки, купил фортепьяно, небольшую библиотеку и рабочую корзинку для рукоделья. Она понемногу занималась чтением, шитьем и музыкой. Только этого господин Летьерри и хотел. Единственное, чего он от нее требовал, – чтобы она была прелестной. Он воспитывал ее не как женщину, а как цветок. Тому, кто знает моряков, это будет понятно. Суровые натуры любят все нежное. Для того чтобы племянница могла осуществлять идеал своего дяди, ее следовало окружить богатством. Это было по силам господину Летьерри. Ради такой цели работала на море его верная машина. На Дюранду он возложил обязанность окружать комфортом Дерюшетту.

Песенка «Бонни-Денди»

Дерюшетта жила в одной из самых красивых комнат в доме. Комната была в два окна, обставленная мебелью из красного дерева, с кроватью, над которой висел полог – зеленый с белым. Окна выходили в сад, оттуда открывался вид на высокий холм, а на его вершине был замок. По ту сторону холма находился Бю-де-ля-Рю.

В этой комнате стояло и фортепьяно Дерюшетты. Она умела сама себе аккомпанировать и часто пела свою любимую печальную шотландскую песенку «Бонни-Денди». В ней звучала вечерняя грусть, но голос Дерюшетты напоминал утреннюю зарю. Такой контраст был обворожительным. Прохожие говорили: «Дерюшетта поет!» и останавливались у подножья холма перед оградой сада, чтобы послушать этот свежий голосок и печальную мелодию.

Дерюшетта оживляла весь дом. Благодаря ей здесь царила вечная весна. Девушка была красива, миловидна, обаятельна. Старым морякам, друзьям господина Летьерри, она напоминала принцессу из старинной матросской песенки, в которой поется: она была так прекрасна, что «весь полк считал ее красавицей». Летьерри с восторгом говорил: «Ее коса напоминает корабельный канат».

В детстве Дерюшетта отличалась особым очарованием. Форма ее носа, правда, вначале внушала опасения; но она, очевидно, твердо решив стать красивой, исполнила это; рост не доставил ей никаких неприятностей; ее нос оказался не слишком длинным и не слишком коротким; повзрослев, она осталась очаровательной.

Дерюшетта называла своего дядю отцом. Он позволял ей немного работать в саду и даже заниматься стряпней. Она сама поливала кусты роз, флоксов и вербен; разводила разные цветы, пользуясь гернзейским климатом, столь благосклонным к растениям. У нее, как и в остальных садах острова, алоэ рос под открытым небом, а кроме того, ей удалось вырастить лапчатник, что оказалось гораздо сложнее. В маленьком огороде Дерюшетты грядки были засеяны с большим знанием дела: там росли редиска, горошек, шпинат; кроме того, она сажала цветную и брюссельскую капусту; в августе у нее созревала репа, в сентябре – цикорий, осенью – пастернак.

Господин Летьерри позволял девушке делать все это, лишь бы она не слишком много возилась с киркой и граблями и сама не удобряла грядок. Он предоставил в ее распоряжение двух служанок, одну из которых звали Грация, а другую – Любовь. Эти имена популярны на Гернзее. Девушки выполняли всю черную работу по дому и саду, им не возбранялось иметь красные руки.

Сам Летьерри жил в небольшой каморке, окно которой выходило в гавань, помещение примыкало к большой зале нижнего этажа, где находилась входная дверь и куда вели лестницы со всего дома. В комнате была его койка, хронометр и трубка. Кроме того, там стоял еще столик и стул. Потолок и стены здесь выбелили известкой; направо от двери была прибита прекрасная карта Ламаншского архипелага с надписью: «В. Федей, 5, Черинг-Кросс, географ его величества»; по другую сторону двери висел на гвозде большой полотняный платок, на котором были изображены разноцветные сигнальные вымпелы различных флотов земного шара: по углам – знамена Франции, России, Испании и Соединенных Штатов Америки, а в центре – английский флаг.

Любовь и Грация были двумя безобидными созданиями, в самом лучшем смысле этого слова. Любовь не проявляла зла, Грация не отличалась уродством. Опасные имена не подложили девушкам свиньи. Любовь не была замужем, но имела «дружка». На Ламаншских островах это не редкость. Обе прислуживали чисто по-креольски, с какой-то особой медлительностью, свойственной прислугам-нормандкам.

Грация, кокетливая и хорошенькая, постоянно всматривалась в горизонт, имея при этом вид испуганной кошечки. Это происходило оттого, что, хотя она, как и Любовь, имела дружка, у нее, говорят, был еще и муж – матрос. Очевидно, она боялась его неожиданного возвращения. Впрочем, такие вещи нас не касаются.

Разница между Грацией и Любовью заключалась в том, что в менее строгом и нравственном доме Любовь оставалась бы служанкой, а Грация стала бы субреткой[9]. Но в присутствии такой невинной девушки, как Дерюшетта, скрытые таланты Грации пропадали даром. Впрочем, амурные похождения служанок оставались тайной. О них ничего не знали ни Летьерри, ни Дерюшетта.

Зала нижнего этажа, в которой находился камин, окруженный столами и скамьями, в конце прошлого века служила местом собраний протестантов, эмигрировавших из Франции. На голой каменной стене висело единственное украшение – черная деревянная рама, в которую был вставлен лист пергамента с описанием подвигов Бенина Боссюета, епископа Мо.

В глубине залы, около двери в комнату господина Летьерри, стоял дощатый помост из гугенотской церкви, превращенный хозяином в контору парохода, т. е. в контору Дюранды. Летьерри сам вел там все дела. На старом дубовом пюпитре вместо Библии лежала приходно-расходная книга.

Человек, разгадавший Рантена

До тех пор, пока Летьерри мог самостоятельно путешествовать по морю, он командовал Дюрандой и сам исполнял обязанности лоцмана и капитана; но настал наконец день, когда он вынужден был подыскать себе заместителя. Летьерри выбрал для этого положительного человека, господина Клюбена из Тортеваля. Клюбен славился по всему побережью своей суровой честностью. Для Летьерри он стал незаменимым.

Хотя Клюбен своим внешним видом смахивал скорее на нотариуса, чем на матроса, он был исключительно способным моряком. Этот господин обладал всеми талантами человека, который повседневно сталкивается с опасностями. Он был ловким грузчиком, зорким рулевым, старательным и опытным боцманом, знающим свое дело штурманом и смелым капитаном. Он был осторожен, и эта осторожность подчас толкала его на смелость, что является большим достоинством моряка. Клюбен умел сочетать страх перед вероятным с инстинктом возможного. Он являлся одним из тех моряков, которые точно знают, до какого предела можно идти навстречу опасности, и умеют всякое приключение завершить успешно. Клюбен держался на море так уверенно, как только может держаться человек. Кроме того, был известным пловцом, одним из тех мастеров этого дела, которые способны оставаться в воде сколько им угодно.

Одно обстоятельство заставило господина Летьерри относиться к Клюбену с особенным уважением. Клюбен хорошо знал Рантена и предупреждал Летьерри на его счет, сказав ему как-то: «Этот человек вас ограбит». И его предсказание в точности сбылось. Неоднократно Летьерри при самых различных обстоятельствах убеждался в необыкновенной честности Клюбена, доходящей до щепетильности. В конце концов, Летьерри стал полагаться на него во всем. Он часто говорил: «Честность требует к себе доверия».

Рассказы о дальних странствиях

Господин Летьерри лучше всего чувствовал себя в простом костюме моряка, причем матросскую куртку он любил больше, чем форму лоцмана. Дерюшетта морщила свой носик. Ее гримаски, когда она сердилась, были очаровательны. Хмурясь и смеясь одновременно, девушка кричала, ударяя его по плечу: «Фу, отец, от тебя несет дегтем!»

Старый морской волк привез из своих странствий удивительные рассказы. Он видел на Мадагаскаре птичьи перья такой величины, что трех было бы достаточно, чтобы покрыть крышу дома. Он видел в Индии стебли кислицы в восемь футов вышиной. Он встречал в Новой Голландии стада индюков и гусей, которых вместо овчарок стерегли необыкновенные птицы – агами. Он видел кладбища слонов. В Африке наблюдал за гориллами в семь футов ростом. Он знал повадки всех обезьян. В Чили наблюдал, как обезьяна, для того чтобы разжалобить охотников, показывала им своего детеныша. В Калифорнии лицезрел ствол свалившегося на землю дерева, в дупле которого всадник мог проехать сто пятьдесят шагов. Он видел, как в Марокко мозабиты и бискры сражались из-за того, что одно племя обозвало другое собаками. В Китае наблюдал за тем, как резали на мелкие кусочки известного пирата Чанг-Тонг-Куан-Лар-Куа из-за того, что он убил животное, которому поклонялась целая деревня. В Тудан-Мо Летьерри видел, как лев средь бела дня унес с базарной площади старуху. Он присутствовал при том, как из Кантона в Сайгун привезли огромную змею, которая должна была быть водворена в пагоду в честь богини Куан-Нам, покровительницы моряков. В Рио-де-Жанейро любовался бразильянками, украшавшими по вечерам свои головы прозрачными париками, в которых таились светящиеся мушки, отчего казалось, будто волосы красавиц усеяны звездами. Он убивал в Парагвае огромных муравьев и в Уругвае пауков, которые занимаются ловлей птиц, мохнатых насекомых, величиной с детскую голову, обхватывающих своими лапами диаметр в три вершка. Эти пауки нападают и на людей, впиваются в кожу как клещи, отчего на ней появляются волдыри. На реке Аринос, притоке Тоскантина, в чаще девственного леса он встретил страшное человеческое племя. У этих людей были белые волосы и красные глаза. Они спали днем, а с наступлением темноты выходили на охоту и рыбную ловлю, причем лучше всего видели в безлунные ночи. Как-то, недалеко от Бейрута, когда экспедиция, в которой Летьерри принимал участие, раскинула стоянку, из одной палатки исчез дождемер. Тогда местный колдун, всю одежду которого составляли два-три кожаных ремня, стал так неистово звонить в колокольчик, прикрепленный к рогу, что на звон явилась гиена и принесла пропавший дождемер. Та гиена его и украла. Эти правдивые истории, столь похожие на сказки, забавляли Дерюшетту.

Между Дюрандой и Дерюшеттой существовала связь – это была кукла, изображавшую Дерюшетту. Куклой на Нормандских островах называют фигуру, вырезанную на носу судна. Поэтому, вместо того чтобы говорить «плыть на судне», там говорят «находиться между куклой и кормой».

Кукла на Дюранде была очень дорога господину Летьерри. Заказывая ее корабельному плотнику, он велел сделать ее похожей на Дерюшетту. Получился просто чурбан с претензией на изображение молодой девушки. Но господину Летьерри этот безобразный обрубок нравился. Он был от него в восторге. Ему казалось, что кукла очень похожа на Дерюшетту. Точно так же в представлении некоторых людей догмат походит на истину, а идол – на бога.

У господина Летьерри было два светлых дня в неделю: вторник и пятница. По вторникам он испытывал радость, видя, как Дюранда отплывает от берега; по пятницам она возвращалась. Он облокачивался на подоконник, созерцал свое творение и был счастлив.

По пятницам его появление у окна являлось сигналом. Когда люди видели, что он раскуривает трубку, они говорили: «Ага! Пароход показался на горизонте!» Дым трубки возвещал дым пароходной трубы.

Входя в порт, Дюранда причаливала к самым окнам дома Летьерри, и ее привязывали к огромному железному кольцу, ввинченному под фундаментом «Смельчаков». В эти ночи Летьерри прекрасно спал на своей койке, зная, что, с одной стороны, спит Дерюшетта, а с другой – покачивается на волнах Дюранда.

Место, где причаливала Дюранда, находилось по соседству с портовым колоколом. Здесь была устроена крошечная набережная.

Набережная, дом, сад, обнесенные заборами переулки, большинство ближайших построек уже не существуют. Разработка гранита на Гернзее вынудила продать эти участки. Все вокруг в настоящее время занято каменоломнями.

Несколько слов о возможных мужьях

Дерюшетта росла, но не думала о замужестве.

Воспитывая ее белоручкой, господин Летьерри сделал для девушки выбор мужа нелегкой задачей. Подобное воспитание со временем приносит свои плоды.

Ему самому этот вопрос представлялся еще более сложным. Он хотел, чтобы у Дерюшетты был такой муж, который стал бы мужем и для Дюранды. Летьерри желал выдать замуж сразу обеих дочерей. Он хотел, чтобы защитник одной был бы и капитаном другой. Что такое муж? Капитан в плавании. Почему же не подыскать одного капитана для девушки и для судна?

Семейная жизнь имеет свои приливы и отливы. Кто умеет управлять кораблем, тот сумеет руководить и женой. И судно, и женщина подвержены дыханью ветров. Клюбен, который был всего на пятнадцать лет моложе самого Летьерри, мог стать лишь временным капитаном Дюранды; требовался молодой моряк, настоящий хозяин, достойный преемник того, кто создал судно. Постоянный кормчий парохода должен был стать одновременно зятем Летьерри. Так почему же не соединить двух зятьев в одном лице? Летьерри лелеял такую мысль. Он видел во сне этого жениха. Сильный, крепкий моряк, смуглый и рыжий – таков был его идеал. Но Дерюшетта мечтала о другом. Ее грезы были нежнее.

Как бы там ни было, оба – дядя и племянница – не торопились. Когда Дерюшетта вошла в возраст невесты, претенденты на ее руку явились толпой. Но в их поспешных предложениях не было ничего заманчивого. Летьерри это чувствовал. Он ворчал: «Невеста золотая, а женихи-то медные!» и отказывал претендентам. Он ждал, Дерюшетта – тоже.

Как ни странно, Летьерри невысоко ценил аристократическое происхождение. В этом отношении он не был англичанином. Просто не верится, что он отказался выдать Дерюшетту замуж за Гендюеля с Джерсея или за Вюнье-Николена с острова Серк. Трудно принять на веру столь сомнительные слухи, но поговаривали даже о том, что он отклонил предложение одного аристократа из Ориньи, члена семейства Эду, ведущего свой род от Эдуарда Исповедника.

Недостатки Летьерри

У господина Летьерри был один большой недостаток: он ненавидел… попов. Однажды, прочтя у Вольтера слова: «Духовенство – это кошки», он захлопнул книгу и проворчал: «В таком случае я – собака».

Необходимо помнить, что лютеранское, кальвинистское и католическое духовенство настойчиво боролось и преследовало его, когда он строил свою «дьявольскую лодку». Быть революционером в мореплавании, пытаться приобщить Нормандский архипелаг к прогрессу, навязывать маленькому тихому островку Гернзей какие-то новшества – было, как мы уже говорили, неслыханной смелостью. Естественно, духовенство его осуждало. Нельзя забывать, что это прежнее духовенство, совсем не похожее на теперешних служителей церкви, которые зачастую выказывают склонность к прогрессу. Духовники старались помешать Летьерри самыми различными способами – произнося проповеди, распространяя клевету. Они ненавидели его, он отвечал им тем же. Их ненависть являлась оправданием его ненависти.

Нужно, однако, заметить, что неприязнь Летьерри к духовенству являлась органичной. Им не нужно было начать его ненавидеть, чтобы вызвать ненависть с его стороны. Весь образ мыслей этого человека, даже инстинкт восставал против них. Почувствовав их скрытые когти, он ощетинился. Его злость, правда, была не совсем справедлива, иногда даже проявлялась некстати. Нельзя не делать различий, нельзя питать чувство сильнейшей вражды ко всем без исключения. Для него не существовало честного викария, добродетельного священника. Он думал, что рассуждает философски, но делал это неразумно. Самые терпимые люди могут становиться нетерпимыми так же, как самые кроткие умеют иногда приходить в ярость. Однако господин Летьерри по натуре своей был настолько добрым, что не умел ненавидеть по-настоящему. Поэтому он не нападал на предмет своей ненависти, а просто отстранял его от себя. Он держал попов на почтительном расстоянии. Они причинили ему зло, он ограничился тем, что перестал желать им добра. Разница между чувствами, которые они питали друг к другу, заключалась в том, что их ненависть превратилась в злобу, а его – в антипатию.

На маленьком Гернзее нашлось место для двух религий – католичества и протестантизма. К тому же нигде на острове эти религии не сталкиваются в одном храме. Каждая из них имеет собственные церкви и часовни. В Германии, в Гейдельберге, например, бывает так: церковь делится пополам, половина отдается Святому Петру, половина – Кальвину. Посредине ставится перегородка, чтобы избежать потасовок. Обе части совершенно равноценны: три алтаря у католиков, три у гугенотов; а так как службы происходят одновременно, то молящиеся сходятся на звон одного и того же колокола, призывающего вместе детей Господа и детей Сатаны. Чрезвычайно просто!

Немецкая флегматичность может перенести такое соседство. Но на Гернзее каждая религия живет обособленно. Есть приходы правоверных и приходы еретиков – можете выбирать. Выбор господина Летьерри был совсем прост – ни то, ни другое.

Этот матрос, рабочий, философ, труженик, казавшийся простаком, вовсе не являлся таковым. У него были собственные взгляды и убеждения. В своем отношении к священникам он оставался непреклонен.

Летьерри позволял себе неуместные выражения, отпускал странные, порой меткие шутки. Ходить к исповеди означало для него «причесывать свою совесть».

Он был человеком малограмотным, кое-как читал и писал с орфографическими ошибками. Свой атеизм привез из Франции. Хотя был чистокровным гернзейцем, на острове за такой образ мыслей Летьерри называли «французом». Да он и сам не скрывал своего свободомыслия, что достаточно проявилось во время постройки парохода.

Однако иногда он делал уступки. Живя в маленькой стране, трудно сохранить последовательность. Он сторонился лиц духовного звания, но не мог окончательно закрыть для них двери своего дома. В официальных случаях, когда визит священника был необходим, Летьерри принимал достаточно любезно как патера, так и ксендза. Время от времени он даже провожал в англиканскую церковь Дерюшетту, которая бывала там четыре раза в год по большим праздникам.

Однако эти компромиссы нисколько не примиряли его с духовенством, а лишь увеличивали внутреннее раздражение. Он изливал его в насмешках. Будучи добродушным человеком, Летьерри становился язвительным, и в этом отношении ничто не могло повлиять на него. Таков уж был его темперамент.

Он презирал все духовенство, в чем проявлял себя настоящим революционером. Летьерри не отличал одну форму религии от другой. Он даже не осознавал, насколько его неверие было передовым. Не видя никакой разницы между епископом и аббатом, священником и простым монахом, он говорил: «Уэслей, Лойола – один черт!» Когда Летьерри видел какого-нибудь священника с женой, он, отворачиваясь, произносил: «Женатый поп!», и в словах его звучало то презрение, с каким тогда говорили об этом во Франции. Он любил рассказывать, что во время своего последнего путешествия в Лондон видел «лондонскую архиерейшу». В своем протесте против браков духовенства доходил до гнева. «Юбка не может жениться на юбке!» – кричал он. Человек в рясе казался ему бесполым существом. Летьерри часто повторял: «Ни мужчина, ни женщина – поп». Он отпускал одни и те же презрительные эпитеты в адрес англиканских и католических священников; но, желая их различать, одинаково грубо шутил насчет тех и других. «Выходи замуж за кого хочешь, но только не за одного из этих сумасбродов!» – заявлял Летьерри Дерюшетте.

Беззаботность – спутница грации

Летьерри всегда помнил каждое сказанное слово; Дерюшетта тотчас же забывала каждое сказанное слово. В этом была разница между дядей и племянницей.

Дерюшетта не имела понятия о том, что такое ответственность. В недостаточно серьезном воспитании таятся большие опасности. Неразумно стараться сделать своего ребенка счастливым слишком рано.

Дерюшетта думала: если она довольна, значит все хорошо. Она чувствовала, как ее дядя радуется, заметив, что она довольна. Девушка почти во всем усвоила образ мыслей Летьерри. Ее религиозное чувство вполне удовлетворялось посещением церкви четыре раза в год. Она могла показать здесь свое праздничное платье. Жизни Дерюшетта совершенно не знала. Она обладала всем, что нужно для того, чтобы в один прекрасный день полюбить. Она была весела и ждала.

Девушка пела, играла, резвилась, бросала то тут то там словечко, прибегала, делала что-нибудь, исчезала. Словом, она была прелестна. Прибавьте к этому английскую свободу. В Англии дети растут самостоятельно, девочки предоставлены сами себе. Позже эти свободные девушки становятся женщинами-рабынями. Мы употребляем оба слова в хорошем смысле: свобода в отношении роста, рабство в отношении долга.

Просыпаясь по утрам, Дерюшетта уже не помнила, что она делала накануне. Вы поставили бы ее в весьма затруднительное положение, если бы начали расспрашивать, что она делала на прошлой неделе. Однако это не мешало ей порой испытывать какое-то смутное чувство недовольства, ощущать, будто какая-то тень ложится на ее жизнь и омрачает радость. И на лазурные небеса набегают иногда облака. Но ветерок быстро их уносит. Дерюшетта разражалась веселым смехом, не думая ни о причинах своей грусти, ни о поводах для веселья. Она все превращала в игру: задевала прохожих, шалила с мальчишками. Если бы встретила черта, то не пощадила бы и его и выкинула бы с ним какую-нибудь каверзу. Она была красива и при этом настолько наивна, что злоупотребляла своей красотой. Дерюшетта дарила улыбку так, как котенок царапает всех своими коготками. Тем хуже для того, кто получил царапину, – она о том человеке больше уже не думала. «Вчера» для нее не существовало; девушка жила сегодняшним днем. Так бывает всегда, когда человек слишком счастлив. У Дерюшетты воспоминания улетучивались быстро, как тающий снег.

Книга четвертая

Волынка

Первые проблески зари или пожара

Жиллиат никогда не говорил с Дерюшеттой. Он знал ее только по внешнему виду, так, как знают утреннюю звезду.

Когда Дерюшетта, встретив Жиллиата по дороге из порта Сен-Пьер, весьма поразила молодого человека, написав на снегу его имя, ей было шестнадцать лет. Как раз накануне господин Летьерри сказал племяннице: «Тебе пора остепениться – ты уже взрослая девушка».

Слово «Жиллиат», начертанное резвушкой, запало в неизведанную глубину.

Как относился Жиллиат к женщинам? Он сам не мог бы ответить на этот вопрос. Когда он встречался с ними, они боялись его, а он их. Он заговаривал с женщинами только в случае крайней необходимости. Он никогда не был ничьим «дружком». Если шел один по дороге и навстречу ему приближалась женщина, то спешил побыстрее скрыться, перелезть через забор или спрятаться в кустах. Жиллиат избегал даже старух.

Однажды ему случилось увидать парижанку. Она случайно проезжала через остров. В те времена такая гостья была большой редкостью на Гернзее. Жиллиат слышал, как она рассказывала о своих неприятностях: «Я страшно огорчена – на мою шляпу попало несколько капель дождя, а шляпа у меня абрикосового цвета. Этот цвет ведь так нежен». Найдя как-то позже в одной из книг гравюру с изображением нарядной дамы в пышном платье, он повесил ее на стену в память этого чудесного виденья. В летние вечера он прятался на утесах и оттуда наблюдал, как крестьянки в сорочках купаются в море. Однажды он видел через забор, как тортевальская колдунья подтягивала подвязку. Видимо, он был еще девственником.

Вернувшись в Бю-де-ля-Рю тем рождественским утром, когда Дерюшетта, смеясь, начертила его имя, Жиллиат не помнил, зачем выходил из дому. Наступила ночь, но он не мог заснуть. Он думал о разных вещах: о том, что было бы хорошо развести у себя редиску; что погода хороша; что он не видел баркаса, пришедшего из Серка, – не случилось ли чего с этим баркасом; что он видел заячью капусту в цвету – большая редкость в это время года.

Он никогда не знал точно, кем приходилась ему покойница, воспитавшая его. Размышляя об этом, решил, будто она была его матерью, и стал думать о ней с удвоенной нежностью. Он вспомнил о женском приданом, спрятанном в кожаном сундуке. Потом подумал о том, что пастор Жакмен Герод будет рано или поздно назначен в порт Сен-Пьер помощником епископа, и таким образом место пастора в Сен-Сампсоне останется вакантным.

Затем мысли его перенеслись на то, что завтра, на второй день Рождества, будет двадцать седьмой день новолуния; следовательно, полный прилив наступит в три часа двадцать одну минуту, отлив начнется в четверть восьмого, полный отлив произойдет в девять часов тридцать три минуты, а в двенадцать часов тридцать девять минут снова начнется прилив. Потом он припомнил до мельчайших подробностей костюм шотландского солдата, у которого он купил волынку, его шапочку с воткнутым в нее репейником, палаш, куртку с короткими квадратными полами, юбочку, пояс с сумкой, роговую табакерку, булавку из шотландского камня, черный нож в ножнах, обнаженные колени, чулки, гетры в клетку и башмаки с пряжками. Этот костюм стал мелькать перед его глазами, преследовать Жиллиата, его начало лихорадить, и наконец он заснул. На следующее утро проснулся поздно, первая мысль его была о Дерюшетте.

В следующую ночь он спал хорошо, но ему все время снился шотландский солдат. Сквозь сон он опять думал о Жакмене Героде. Проснувшись, тотчас же вспомнил о Дерюшетте и почувствовал против нее жгучую злобу; он пожалел, что уже не мальчик, – тогда мог бы пойти к ее дому и начать швырять камни в ее окна.

Потом Жиллиату пришла в голову мысль, что, будь он маленьким, жива была бы его мать, и он заплакал.

Молодой человек решил уехать на три месяца на какой-нибудь островок. Но не сделал этого.

Жиллиат больше не ходил по дороге, ведущей из порта Сен-Пьер в Валль.

Ему казалось, что слово «Жиллиат» осталось навсегда начертанным на земле и что все прохожие всматриваются в него.

Шаг за шагом в неизвестное

Жиллиат ежедневно видел дом «Смельчаки». Он делал это не нарочно, но его невольно тянуло в ту сторону. Куда бы он ни шел, получалось так, что он попадал на тропинку, тянувшуюся вдоль ограды садика Дерюшетты.

Проходя однажды по этой тропинке, он слышал, как старая торговка, выходившая из дома Летьерри, сказала другой женщине: «Барышня очень любит цветную капусту».

Он тотчас же засадил в своем огороде грядку особым сортом капусты, имевшим вкус спаржи.

Изгородь сада Дерюшетты была очень низка; перепрыгнуть через нее ничего не стоило. Мысль об этом казалась ему невероятной. Но, проходя мимо, он так же, как и все прохожие, мог прислушиваться к голосам, раздававшимся в саду и в доме. Он не прислушивался, но все же слышал. Однажды услыхал разговор двух служанок: Любовь и Грация ссорились. Это были звуки, доносившиеся из заветного дома, и они показались ему музыкой.

В другой раз до него долетел голосок, не походивший на все остальные, и Жиллиат решил, что это голос Дерюшетты. Он убежал.

Слова, произнесенные этим голосом, навсегда остались в его памяти. Вот они: «Дайте мне, пожалуйста, веник!»

Понемногу Жиллиат осмелел. Он уже решался останавливаться. Однажды Дерюшетта, невидимая снаружи, хотя окно и было открыто, сидела за фортепиано и пела. Она исполняла свою любимую песенку «Бонни-Денди». Молодой человек побледнел, но упорно продолжал слушать.

Наступила весна. Глазам Жиллиата в один прекрасный день представилась чудесная картина: Дерюшетта поливала салат.

Вскоре Жиллиат уже не только останавливался у забора. Он изучал ее привычки, запоминал, как она распределяет свое время, и ждал ее появления, стараясь не попадаться ей на глаза.

И пока кусты зацветали розами, наполнялись бабочками, Жиллиат, никем не замеченный, сдерживая дыхание, привыкал все больше и больше часами стоять неподвижно за садовой изгородью и смотреть, как Дерюшетта расхаживает по садику. Человек привыкает к яду.

Спрятавшись, он часто слыхал, как Дерюшетта, сидя на скамье под густой тенью деревьев, беседует с господином Летьерри. Слова их разговора ясно доносились до Жиллиата.

Как низко он пал. Теперь уже подставлял ухо и прислушивался. Увы! Человеческое сердце – известный шпион.

В саду была одна скамья, расположенная совсем близко от изгороди, на краю аллеи. Иногда Дерюшетта садилась на эту скамью. Следя за тем, какие цветы она собирает и нюхает, он скоро изучил ее любимые запахи. Больше всего она любила левкои, затем гвоздику, жимолость и жасмин. Розы стояли у нее на пятом месте. Лилиями она любовалась, но никогда не нюхала их. По ее отношению к цветам Жиллиат составлял себе представление о ней самой. Запах каждого цветка он соединял с каким-либо ее качеством.

Но всякий раз, когда в голове молодого человека возникала мысль о том, чтобы заговорить с Дерюшеттой, его охватывала дрожь.

Старая ткачиха, часто проходившая по переулку, расположенному вдоль усадьбы «Смельчаки», заметила, что Жиллиат подолгу простаивает у садовой ограды в пустынном месте, где, казалось бы, ему нечего делать. Сообразила ли она, что присутствие этого человека указывает на то, что за стеной должна скрываться женщина; заметила ли невидимую нить, протянувшуюся от Жиллиата к Дерюшетте; сохранила ли в старости воспоминания о лучшей поре своей жизни, о том, что такое заря, – но только однажды, проходя мимо Жиллиата, занятого своим делом, она улыбнулась ему со всей лукавостью, на которую была еще способна, и прошамкала: «Ага, загорелось!»

Жиллиат был поражен, услыхав эти слова, и пробормотал с недоумением: «Загорелось?» Что она хотела этим сказать? Он машинально повторял слово весь день, но так его и не понял.

Как-то вечером он стоял у окна в Бю-де-ля-Рю и увидел несколько девушек, прибежавших к берегу моря, чтобы выкупаться. Они беззаботно стали плескаться в воде, в ста шагах от него. Тогда он с сердцем захлопнул окошко. Жиллиат почувствовал, что обнаженная женщина вызывает в нем трепет.

Песенка «Бонни-Денди» рождает эхо за холмом

Вблизи ограды сада Дерюшетты, в нише стены, густо заросшей пышной зеленью, Жиллиат провел почти все лето. Он сидел здесь, глубоко задумавшись. Ящерицы настолько привыкли к нему, что продолжали греться на солнце, застыв на камнях. Стояло роскошное лето. Лежа в траве, Жиллиат следил за бегущими облачками. Воздух был наполнен щебетанием птиц. Молодой человек сжимал голову обеими руками и спрашивал себя: «Почему она написала мое имя на снегу?» Изредка до него доносились порывы морского ветра. Время от времени из дальних каменоломен долетал звук трубы, возвещавший – прохожие должны держаться в стороне, потому что сейчас будет взорвана мина. Порт не был виден отсюда, но из-за деревьев проглядывались верхушки мачт. Над морем реяли чайки.

Жиллиат слышал как-то от своей матери, что женщины бывают влюблены в мужчин. В этом он нашел для себя ответ: «Ясно. Теперь я понял, Дерюшетта влюблена в меня!» Он чувствовал непонятную грусть и размышлял: «Но ведь она тоже думает обо мне, значит, все хорошо». Потом он вспоминал о том, что Дерюшетта богата, а он беден. Жиллиат находил, что пароход – гнусная выдумка. Он никогда не знал точно, какое сегодня число. Лежа, рассматривал черных жуков с желтыми брюшками и короткими крыльями, прячущихся с громким жужжаньем в расщелинах стены.

Как-то вечером Дерюшетта, собираясь лечь спать, подошла к окну, чтобы закрыть его. Ночь была темная. Внезапно девушка насторожилась. Из глубокой тьмы неслись звуки музыки. За холмом, где-то недалеко от Валльского замка, а может быть, и еще дальше, кто-то наигрывал мелодию на странном инструменте. Дерюшетта вслушалась и узнала свою любимую песенку «Бонни-Денди», исполняемую на волынке. Она не могла понять, в чем дело.

С тех пор музыка стала повторяться время от времени в те же часы, чаще всего в самые темные ночи. Дерюшетте это не нравилось.

«Я дядя-опекун, и нет мне в том отрады, чтоб под окном лились ночные серенады»

(Из неизданной комедии)

Прошло четыре года.

Дерюшетте шел двадцать первый, но она все еще не была замужем.

Кто-то сказал: упорная мысль – это буран. С каждым годом он врезается все глубже. Если попробовать вырвать его в первый год – он вырвет вместе с собой волосы; на второй – изранит кожу; на третий – раздробятся кости; на четвертый его можно вырвать только вместе с мозгом.

Для Жиллиата наступил этот четвертый год.

Он все еще не обменялся с Дерюшеттой ни единым словом, а продолжал мечтать о девушке втайне – вот и все.

Как-то раз случилось, что он, возвращаясь из Сен-Сампсона, увидел Дерюшетту и господина Летьерри. Они стояли у калитки своей усадьбы и разговаривали. Жиллиат осмелился приблизиться к ним. Он был убежден в том, что в тот момент, когда проходил мимо, Дерюшетта улыбнулась. В этом не было ничего невозможного.

Дерюшетта все еще время от времени слышала звуки волынки.

Господин Летьерри тоже слышал их. Он заметил, что музыка раздается под окнами Дерюшетты. Звуки ее были нежны, но показались ему опасными. Ночной воздыхатель – это не то, что нужно Летьерри. Он хотел выдать Дерюшетту замуж, когда придет время, когда этого захочет и она и он сам, выдать просто и открыто, без романов и музыки. Раздраженный, начал следить, и ему показалось, что увидел Жиллиата. Он почесал себе бороду – явный признак гнева – и проворчал: «Чего он дудит, дурак? Он любит Дерюшетту, это ясно. Напрасно теряешь время, дружище! Если тебе нравится Дерюшетта, ты должен обратиться ко мне, а не играть на дудочке».

Событие, которого давно все ожидали, свершилось. Пастор Жакмен Герод получил повышение, был назначен в порт Сен-Пьер и собирался покинуть Сен-Сампсон, как только приедет его заместитель.

Нового пастора ожидали со дня на день. Это был нормандец, Иов Эбенезер Кодре, в английском произношении – Коудрей.

О будущем священнике ходило много слухов, как лестных, так и нелестных. Говорили, что он молод и беден, но, несмотря на молодость, обладает большой ученостью и у него самые блестящие виды на будущее. Для тех, кто ожидает наследства, смерть родственников называется «видами на будущее». Он был племянником и наследником старого настоятеля какого-то монастыря. После смерти этого настоятеля должен был разбогатеть. Кодре происходил из знатной семьи, и сам он имел право на высокий титул. О его религиозных убеждениях отзывались по-разному. Он был суровым англиканцем, ненавидел фарисейство и мечтал о первобытной церкви.

Заслуженный успех всегда порождает ненависть

Дела господина Летьерри находились в то время в следующем положении: Дюранда оправдала все возложенные на нее надежды; Летьерри устранил долги, оплатил все счета и в Бремене, и в Сен-Мало. Он выплатил ипотечный долг, числившийся за домом при его покупке. Летьерри являлся обладателем капитала, приносившего прибыль, – Дюранды. Пароход давал теперь чистый доход в тысячу фунтов стерлингов, и прибыль эта продолжала расти. Собственно говоря, все его состояние заключалось в Дюранде. Но она была в то же время и состоянием всего острова. Так как перевозка скота считалась основной доходной статьей судна, для того чтобы облегчить погрузку и выгрузку быков, пришлось снять с парохода перила и подвешенные по бокам спасательные шлюпки. Возможно, это было неразумно, ведь теперь Дюранда имела только одну шлюпку, правда великолепную.

Со времени бегства Рантена прошло десять лет.

Процветание Дюранды, однако, все еще продолжало вызывать недоверие; на него смотрели как на чистую случайность. Положение Летьерри рассматривали в качестве исключительного случая, полагая, что ему просто повезло. Кто-то на одном из соседних островов попытался последовать примеру этого господина, но добиться ничего не смог. Попытка разорила дельцов. Летьерри говорил, что их машина была плохо сделана, но с ним не соглашались и качали головой. Всякое новшество всегда вызывает всеобщее недовольство, поэтому малейшая ошибка влечет за собой злорадство. Один из коммерческих тузов Нормандского архипелага, банкир Жож, живущий в Париже, на предложение принять участие в постройке пароходов ответил: «Вы предлагаете мне бросить деньги на ветер. Не могу же я превращать золото в дым».

Зато парусные суда он строил охотно. Моряки упорно отдавали им предпочтение, не признавая паровой машины. Существование Дюранды на Гернзее было свершившимся фактом, но не служило поводом для признания пара. Такова сила противодействия всякому прогрессу. Многие говорили Летьерри: «Ну что ж, ваше дело хорошее, но никто не последует вашему примеру». Вместо того чтобы вдохновить, его пример отпугивал. Никто не рисковал создать вторую Дюранду.

Счастье путешественника, замеченного рыбаком

В течение нескольких дней над морем висел непроницаемый туман. После этого разыгралась сильная буря. Но, несмотря на шквал, почтовое судно «Кашмир» благополучно прибыло из Англии. Оно вошло в порт Сен-Пьер с первыми лучами солнца, в ту минуту, когда во дворе замка Корнэ раздался обычный пушечный выстрел. Небо прояснилось. Все знали, что на «Кашмире» должен был прибыть новый пастор Сен-Сампсона. Вскоре после прибытия «Кашмира» распространился слух, что корабль подобрал ночью шлюпку, в которой находился экипаж какого-то судна, потерпевшего крушение.

В эту ночь, когда улегся ветер, Жиллиат отправился на рыбную ловлю, не думая о том, что происходит в открытом море.

Возвращаясь часа в два дня, во время прилива, при ярком солнечном свете, и проезжая мимо утеса «Бычий Рог» по направлению к бухте, расположенной возле Бю-де-ля-Рю, он увидел на камнях какую-то тень. Ее не мог отбрасывать один из выступов утеса. Жиллиат подъехал ближе и увидал, что в кресле Гильд-Гольм-Ур сидит человек. Море уже порядочно поднялось, волны окружили скалу, и перебраться на берег теперь было невозможно. Жиллиат стал делать знаки – человек оставался неподвижным. Жиллиат приблизился. Человек спал.

Он был одет в черное. «Это, должно быть, священник», – подумал Жиллиат. Подплыв на лодке вплотную к утесу, молодой человек рассмотрел его лицо. Оно было юным и совершенно ему незнакомым.

К счастью, скала эта отвесная, и глубина позволяла судну Жиллиата пройти вдоль стены утеса. Прилив казался уже настолько велик, что молодой человек, стоя в барке, мог дотянуться до ног спящего. Подняв одну ногу на борт лодки, он вытянул вверх руки. Если бы в этот момент Жиллиат упал, ему вряд ли удалось бы выплыть. Прибой был силен, и молодого человека просто раздавило бы между лодкой и утесом.

Потянув спящего за ногу, он спросил:

– Эй, что вы здесь делаете?

Незнакомец проснулся.

– Я смотрю, – сказал он. Затем, окончательно очнувшись от сна, добавил: – Я только что сюда приехал и отправился погулять. Всю ночь провел на море. Мне здесь очень понравился вид, но я устал и поэтому заснул.

– Через десять минут вы бы утонули, – сказал Жиллиат.

– О!

– Прыгайте в мою лодку.

Удерживая суденышко ногами, Жиллиат одной рукой уперся в утес, а другую протянул незнакомцу в черном. Тот легко спрыгнул в лодку. Он был очень красив.

Жиллиат начал править, и через несколько минут лодка вошла в бухту Бю-де-ля-Рю.

На молодом человеке была круглая шапочка и белый галстук. Его длиннополый черный сюртук был наглухо застегнут. Пышные белокурые волосы, женственное, открытое лицо и чистые глаза – так выглядел незнакомец.

Лодка подошла к берегу. Жиллиат продел трос в кольцо причала, обернулся и увидал, что юноша протягивает ему золотую монету. Рука его поражала своей белизной. Жиллиат легонько отстранил ее.

С минуту оба молчали. Юноша заговорил первым:

– Вы спасли мне жизнь.

– Возможно, – ответил Жиллиат.

Они вышли из лодки.

– Я вам обязан жизнью, – снова сказал юноша.

– Ну так что же?

Ответ Жиллиата повлек за собой новую паузу.

– Вы принадлежите к здешнему приходу?

– Нет.

– А к какому?

Жиллиат поднял правую руку, указал на небо и ответил:

– Вот к этому.

Юноша кивнул головой и направился по тропинке. Пройдя несколько шагов, он остановился, вытащил из кармана книгу и, вернувшись, протянул ее Жиллиату.

– Разрешите мне предложить вам эту книгу.

Жиллиат взял ее. Это была Библия.

Несколько минут Жиллиат, облокотившись на забор, смотрел в сторону уходящего, пока тот не скрылся за поворотом тропинки, ведущей в Сен-Сампсон.

Затем он опустил голову и не думал уже ни о незнакомце, ни об утесе. Он думал о Дерюшетте.

Из задумчивости его вывел чей-то голос:

– Эй, Жиллиат!

Голос был ему знаком, и молодой человек поднял глаза.

– В чем дело, господин Ландуа? – спросил он.

Это был действительно Ландуа, проезжавший в ста шагах от Бю-де-ля-Рю в тележке, запряженной маленькой лошадкой. Он остановился, чтобы окликнуть Жиллиата, но, очевидно, очень спешил.

– Есть новости, Жиллиат.

– Где?

– В доме Летьерри.

– А что случилось?

– Об этом я не могу кричать отсюда во все горло.

Жиллиат вздрогнул.

– Дерюшетта выходит замуж?

– О нет! Хуже…

– Что вы хотите сказать?

– Отправляйтесь в «Смельчаки», там узнаете.

И господин Ландуа хлестнул лошадь.

Книга пятая

Револьвер

Разговоры в трактире

Господин Клюбен был человеком маленького роста, с желтой кожей. Он обладал силой быка. Море не смогло покрыть его лицо загаром. Оно казалось восковым. Глаза его были прозрачными. Он отличался необычайной памятью. Для него увидеть кого-то один раз означало то же самое, что для другого записать все сведения об этом человеке. Проницательный взгляд Клюбена ошеломлял всех. Он как бы снимал отпечаток с каждого лица и сохранял его; лицо могло состариться, но Клюбен все-таки его узнавал. Ничто не могло затуманить его память. Клюбен был холоден, сдержан, спокоен, никогда не делал лишних движений, однако честные глаза этого господина говорили в его пользу. Многие считали его простаком; и действительно во взгляде Клюбена читалась какая-то наивность. Мы уже говорили, что он был непревзойденным моряком. Никто не умел так, как он, управлять парусами, угадывать ветер и удерживать правильный курс судна. Его набожность и честность были известны всем. Всякий, кто высказал бы малейшее недоверие в отношении Клюбена, навлек бы этим лишь подозрение на самого себя. Он питал дружеские чувства к Ребюше, владельцу меняльной лавки в Сен-Мало, и тот часто говаривал: «Клюбену я мог бы доверить свою лавку».

Клюбен был вдов. Его жена отличалась такой же честностью, как и он сам. Она до смерти сохранила самую прекрасную репутацию. Если бы судья вздумал начать ухаживать за ней, она пожаловалась бы на него королю; а если бы сам Господь Бог влюбился в нее, она сказала бы о том своему кюре.

Эта пара являлась в Тортевале образцом того, что в Англии называют «почтенные люди». Госпожа Клюбен была чиста как лебедь; сам Клюбен – бел, как горностай. Он не вынес бы ни малейшего пятнышка на своей репутации. Если бы нашел булавку, то не успокоился бы, пока не отыскал ее владельца. Он способен был бить в барабан о том, что обнаружил коробку спичек. Однажды Клюбен пошел в ресторан в Сен-Серване и обратился к хозяину: «Я завтракал у вас три года назад, и вы ошиблись в счете». И тут же возвратил ему шестьдесят пять сантимов. До подобной щепетильности его часто доводила чрезмерная честность.

Он был всегда настороже, не вынося чужого плутовства.

Каждый вторник отправлялся на Дюранде в Сен-Мало. Приезжая туда, в течение двух дней производил разгрузку и погрузку, а в пятницу утром возвращался на Гернзей.

В порту Сен-Мало имелась маленькая гостиница с трактиром. В настоящее время ее уже не существует. Она была разрушена при постройке набережной. В то время море омывало ворота Сен-Венсена; когда случался отлив, между портами Сен-Мало и Сен-Сервал можно было разъезжать на тележках по морскому дну, лавируя между обсохшими судами, рискуя наткнуться на якорь, канат или рею. В промежутках между двумя приливами возницы гоняли лошадей по тому самому месту, где шестью часами раньше или позже ветер подхлестывал морские валы. Здесь же когда-то разгуливали двадцать четыре огромные собаки, охранявшие порт Сен-Мало. Но в 1770 году они растерзали одного морского офицера, поэтому их убрали. Теперь уж больше в гавани не раздается их грозный лай.

Господин Клюбен останавливался в этой гостинице. Тут он и устроил контору Дюранды.

Таможенные служащие и береговая охрана приходили в этот трактир выпить и закусить. У них был здесь свой отдельный стол. Таможенные чиновники французской и английской сторон встречались тут, иногда даже заключали сделки.

Судовладельцы тоже бывали здесь, но трапезничали за другим столом.

Клюбен ел иногда за тем, иногда за другим. Он лично предпочитал стол таможенников. Но его встречали одинаково радушно везде.

Кормили в этом трактире хорошо. Там подавались прекрасные заморские напитки, причем хозяин старался угостить каждого каким-нибудь лакомым блюдом его родины.

Капитаны дальнего плавания и моряки-любители, встречаясь за общим столом, обменивались новостями. «Что слышно с сахаром?» – «Тихо. Хотя, вот мы привезли три тысячи мешков из Бомбея и пять тысяч из Сайгуна». – «Вот вы увидите, что правые в конце концов скинут Виллеля». – «А как индиго?» – «Да вот всего семь тюков пришло из Гватемалы». – «Сегодня прибыла “Нанина-Жули”. Хорошенькое суденышко!» – «Опять два города дерутся!» – «Когда Монтевидео жиреет, Буэнос-Айрес тощает». – «Пришлось снять часть груза с “Регина-Чели”». – «Какао нынче в цене: каракакский – по двести тридцать четыре мешок, а трипидадский – по шестьдесят три». – «Говорят, на Марсовом поле кричали: “Долой министров!”» – «Дубленая кожа идет по шестьдесят франков штука». – «Что, перешли уже Балканы? Как Дибич[10]?» – «В Сан-Франциско большой спрос на анис». – «В Планьоле не хватает оливкового масла». – «Сыр твердо держится тридцать два франка». – «А что, Лев XII[11] все еще жив?» и т. д. и т. п.

Все это говорилось и обсуждалось при общем шуме. За столом таможенных чиновников и береговой охраны разговаривали тише.

Дела береговой и портовой полиции не терпят гласности.

За столом моряков председательствовал капитан дальнего плавания Жертре-Габуро. Это был не человек, а ходячий барометр. Многолетняя привязанность к морю одарила его способностью предсказывать погоду. Он с точностью определял, каков будет завтрашний день. Он выстукивал ветер, щупал пульс океана, говорил облакам: «Покажите-ка язык». Языком служила молния. Это был лекарь ветра, волн, шквала. Океан являлся его пациентом; Жертре-Габуро объехал весь мир так, как врач обходит клинику, изучал каждый климат в различных, образно говоря, состояниях здоровья. Ему была известна патология каждого времени года. Кроме того, он обладал массой полезных знаний. Его называли ходячим справочником. Жертре-Габуро знал наизусть все пограничные тарифы и пошлины, особенно английские: столько-то пенсов при проезде мимо такого-то маяка, столько-то в другом месте. Он знал, что какой-то маяк, нуждавшийся прежде в двухстах галлонах масла в год, теперь потребляет полторы тысячи.

Однажды, во время плавания, Жертре-Габуро опасно заболел, и думали, что он умрет. Весь экипаж собрался подле его койки. Прерываемый страшной икотой, он обратился к штурману и завел речь о том, какие починки нужно сделать на судне. Словом, это был необыкновенный человек.

Редко случалось, чтобы за обоими столами разговор велся на одну и ту же тему. Однако в начале февраля, когда происходили описываемые нами события, такой случай представился. Трехмачтовое судно «Тамолипас», пришедшее из Чили и возвращавшееся туда, и его капитан Зуэла привлекли внимание обоих столов. За капитанским говорили о его грузе, а за столом таможенников – о его отплытии.

Капитан Зуэла, чилиец с примесью колумбийской крови, принимал участие в освободительных войнах, причем переходил с одной стороны на другую в зависимости от того, какая из них казалась ему более выгодной. Он разбогател, всю жизнь без разбора оказывая услуги кому угодно. Был бонапартистом, абсолютистом, либералом, атеистом и католиком одновременно. По-настоящему Зуэла принадлежал лишь к одной партии – партии выгоды. Иногда занимался во Франции коммерческими операциями и, если верить слухам, охотно брал на борт любого – беглеца, банкрота, политического преступника, – лишь бы они ему хорошо платили. Он это проделывал просто: беглец прятался где-нибудь на пустынном берегу, и Зуэла, проходя мимо, спускал шлюпку, которая его подбирала. В прошлый свой рейс капитан таким образом увез участника процесса Бертона, а теперь ходили слухи, что он собирается взять на борт людей, замешанных в новом крупном процессе. Полиция была об этом предупреждена и следила за ним.

В те времена бегство преступников вообще случалось часто. Эпоха Реставрации была временем реакции; революции порождают эмиграцию, а Реставрация – изгнания. В течение первых семи-восьми лет со дня воцарения Бурбонов всеобщая паника царила в финансовом мире, в промышленности и торговле: почва уходила из-под ног, разорения свершались ежедневно. В политике тоже царила растерянность: Лаваллет, Лефевр-Денуетт, Делон – все бежали. Трибуналы свирепствовали. Быть в безопасности – вот основная мысль, захватившая людей. Быть опороченным – означало казнь. Дух инквизиции оказался долговечнее самой инквизиции. Смертные приговоры сыпались градом. Преследуемые спасались в Техасе, в горах, в Перу, в Мексике. Покинуть родину – таков был единственный выход.

Но бежать совсем не так просто. Тысячи препятствий возникают на пути беглеца. Чтобы поменять свой облик, беглецы старались изменить внешность. Всеми уважаемые люди вынуждены были использовать недостойные уловки. Но и это не всегда им удавалось. Полиция следила за политическими деятелями гораздо усерднее, чем за мошенниками. Представьте себе невинность, вынужденную гримироваться, достоинство, принужденное изменять свой голос, славу, прячущуюся под маской неизвестности. А за спинами честных людей пробирались плуты, мошенники и всякий сброд, который спасал собственную шкуру, совершив какое-нибудь темное дело.

И, как это ни странно, бесчестным людям спасение давалось легче. Налет цивилизации, привезенной каким-либо плутом из Парижа или Лондона, создавал ему в варварских, малокультурных странах репутацию, делал хозяином положения. Его похождения не мешали там, куда ему удавалось пробраться. Самые фантастические вещи происходили с людьми, исчезнувшими из своей родной страны. Эти люди порой достигали наиболее высокого положения. Случалось, какой-нибудь разорившийся делец, провалившись сквозь землю, через двадцать лет оказывался великим визирем или королем Тасмании.

Помогать таким беглецам стало профессией некоторых моряков, и занятие это было очень прибыльным. Тот, кто хотел скрыться в Англии, обращался к контрабандистам, тот, кто намеревался пробраться в Америку, – к капитанам дальнего плавания, таким, как Зуэла.

Наблюдения Клюбена

Зуэла иногда заходил в портовый трактир. Клюбен знал его по внешнему виду.

Не проявляя чрезмерной гордости, он не гнушался шапочным знакомством с жуликами. Иногда и вовсе поддерживал с такими людьми отношения, открыто подавал руку и здоровался с ними. Он старался говорить с каждым плутом на его родном языке. На сей счет имел собственные изречения: «Можно извлечь добро, познавая зло», «Лесничему не вредно поговорить с браконьером», «Моряк должен знать пирата; пират – это подводный камень», «Я испытываю плута так же, как врач испытывает яд».

Против всего этого нельзя было возразить. Все находили, что капитан Клюбен прав, он поступает верно, не обладая излишней щепетильностью. Кто бы посмел его осудить? Ведь все то, что он делал, преследовало благие цели. Ему все было дозволено, ничто не могло его скомпрометировать. На хрустале не остается пятен. Всеобщее доверие было вознаграждением за его бесконечную честность. Как бы ни поступал Клюбен, все истолковывалось в хорошем смысле. Его знакомства с подозрительными личностями создавали ему лишь репутацию человека, не лишенного хитрости. Таким образом, Клюбен слыл одновременно и простаком, и хитрецом; и никто этому не удивлялся. Бывают наивные хитрецы. Эта одна из разновидностей честности, и притом особенно ценная.

«Тамолипас», закончив погрузку, готовился к отплытию.

Во вторник под вечер Дюранда пришла в Сен-Мало. Было еще совершенно светло. Когда пароход подплывал к берегу, господин Клюбен, стоя на палубе, заметил на песчаной отмели между двумя утесами двух человек, разговаривавших между собой. Он посмотрел на них в подзорную трубу и узнал одного: это был капитан Зуэла. Возможно, Клюбен узнал и второго.

Второй – рослый человек, почти седой. На нем была высокая шляпа, костюм походил на квакерский. Он не поднимал смиренно опущенных глаз.

Придя в трактир, Клюбен узнал: «Тамолипас» намеревается отплыть через десять дней. Потом выяснилось, что Клюбен собирал еще и другие сведения.

Ночью он явился к оружейнику, жившему на улице Сен-Винсент, и спросил его:

– Знаете ли вы, что такое револьвер?

– О да, – отвечал оружейник, – это американская штучка.

– Это пистолет, который сам продолжает беседу.

– Ха-ха! Вот именно! Сам спрашивает и сам отвечает.

– Да, и сам же опять задает вопрос.

– Правильно, господин Клюбен! В нем заключен вертящийся барабан.

– Да, а в барабане пять шли шесть зарядов.

Оружейник вытянул губы и причмокнул языком, в знак восхищения тряся головой.

– Это великолепное оружие, господин Клюбен. Оно будет иметь большой успех.

– Так вот, мне нужен шестизарядный револьвер.

– У меня нет.

– Как это нет? Да ведь вы торгуете оружием!

– Револьверов у меня пока нет. Видите ли, это еще новинка. Во Франции до сих пор делают только пистолеты.

– Черт возьми!

Револьверов нигде еще нет в продаже.

– Обидно!

– Но у меня есть великолепные пистолеты.

– Мне необходим револьвер.

– Да, я понимаю, что это удобнее. Постойте.

– Что?

– Мне кажется, как раз сейчас в Сен-Мало можно достать то, что вам нужно.

– Револьвер?

– Да.

– И он продается?

– Да.

– Где?

– Это я для вас узнаю.

– Когда вы сможете дать мне ответ?

– При первом удобном случае.

– Когда мне зайти за ответом?

– Уж если я вам достану там револьвер, он будет отличный!

– Когда же я узнаю ответ?

– Придете в следующий раз и узнаете.

– Но не говорите, что это для меня, – сказал Клюбен.

Клюбен что-то уносит, но назад не возвращает

Клюбен нагрузил Дюранду, взял быков и несколько пассажиров и, как обычно, покинул Сен-Мало в пятницу утром.

Когда пароход вышел достаточно далеко в открытое море и Клюбен на несколько минут мог покинуть капитанский мостик, он спустился в свою каюту, заперся там, взял дорожный мешок, положил в него просмоленный костюм, бисквиты, несколько банок консервов, несколько фунтов шоколаду, хронометр и подзорную трубу, затянул мешок и запер его на замок. Затем спустился в трюм и вскоре вышел оттуда, неся одну из тех веревок с крючьями, которые используют в море конопатчики, а на суше – воры. С помощью таких веревок легко взбираться по стенам и отвесным склонам.

Прибыв на Гернзей, Клюбен отправился в Тортеваль. Там он провел тридцать шесть часов. Уходя, взял с собой саквояж и веревку, но вернулся с пустыми руками.

В те времена, которые теперь уже кажутся нам историческими и отдаленными, в Ламаншском проливе процветала контрабанда. У западного берега Гернзея часто показывались суда контрабандистов. Есть люди, до сих пор помнящие это время, до мельчайших деталей знающие все, что происходило там полвека назад, и они могут назвать крупнейшие суда, занимавшиеся подобным делом. Не проходило недели, чтобы одно-два таких судна не подплыли к берегу Гернзея. Это носило характер почти регулярного морского сообщения. Одна из бухт на острове Серк до сих пор еще называется «Лавкой», потому что в гроте возле этой бухты контрабандисты продавали свой товар. У них имелся даже свой жаргон, который теперь в Ламаншском архипелаге уже забыт. Этот жаргон был довольно близок к испанскому языку.

Во многих пунктах английского и французского побережья контрабанда находилась в тайной дружеской связи с легальной, патентованной торговлей. Не один крупный финансист впускал к себе контрабандистов, правда, через потайную дверь; скрытым образом контрабанда пронизывала всю торговую и промышленную систему. За спиной торговца стоял контрабандист – такова была история многих обогащений. Сеген говорил, что таким путем составил себе состояние Бурген; Бурген заявлял то же самое про Сегена. Ручаться за их слова нельзя; быть может, они клеветали друг на друга. Но как бы там ни было, закон преследовал контрабанду, а торговля ей покровительствовала. Контрабандисты имели связи даже с «высшим светом». В этом невинном по внешнему виду гроте некогда столкнулся Мандрен[12] с графом Шароле[13].

Все эти дела требовали самой строгой тайны. Каждому контрабандисту было известно многое, о чем он молчал. Для них это закон. Первое достоинство контрабандиста – уметь держать язык за зубами. Без молчаливости нет контрабанды. Тайна контрабандной торговли – своего рода тайна исповеди.

Тайны охранялись свято. Контрабандист, поклявшийся молчать, исполнял свою клятву. На каждого из них вполне можно было положиться. Однажды судья, допрашивавший контрабандиста, подверг его пыткам для того, чтобы заставить назвать то лицо, которое снабжало его деньгами для закупки контрабандного товара. Несмотря на мучения, контрабандист не выдал тайны, а между тем, этим лицом был допрашивавший его судья. Один из сообщников вынужден был на глазах у всех исполнить закон и подвергнуть своего товарища пыткам, а второй, несмотря на страдания, остался верен своей клятве.

В то время в Пленмонт наезжали два наиболее знаменитых контрабандиста – Бласко и Бласкито. Они были тезками, а у испанцев-католиков иметь одного и того же заступника на небесах считается не менее близким родством, чем являться сыновьями одного и того же отца.

Ничего не могло быть легче, но в то же время и труднее того, чтобы, зная, где собираются контрабандисты, повидать их и поговорить с ними. Для этого нужно, не имея никаких предрассудков, отправиться в Пленмонт и смело вторгнуться туда, где скрывалась тщательно оберегаемая тайна.

Пленмонт

Пленмонт, расположенный неподалеку от Тортеваля, – это одна из трех оконечностей Гернзея. Там, над морем, возвышается мыс, покрытый зеленью.

Мыс этот пустынен. Единственный стоящий на нем дом лишь подчеркивает такую пустынность и делает ее жуткой. Говорят, дом нечист. Верно это или нет, но во всяком случае у него очень странный вид.

Одноэтажное гранитное здание окружено зеленой лужайкой. Оно прекрасно сохранилось и кажется обитаемым. Его стены и крыша выглядят крепкими, камин и черепица целы, на крыше возвышается новенькая труба. Задней стороной дом обращен к морю. Со стороны берега его охраняет глухая стена. Если внимательно всмотреться в нее, то можно заметить замурованное окно. В боковых стенах дома тоже видны три окна, одно из них выходит на восток, остальные два – на запад. Все эти окна также замурованы. Лишь в фасаде, глядящем на остров, есть дверь и два окна. Однако и дверь и окна заложены камнями. Приблизившись к дому вплотную, замечаешь, что внизу есть еще два незамурованных окна. Но те, что заложены камнями, производят менее мрачное впечатление, чем эти открытые. Они похожи на черные, зияющие дыры, в них нет ни стекол, ни задвижек. Они напоминают темные пустые глазницы, и сквозь них видно, что внутри дом пуст, там нет ни карнизов, ни обоев, ни мебели – один голый камень. Внутри дом похож на пустой склеп.

Со стороны берега дожди размывают фундамент; крапива, волнуемая ветром, колышется у подножия стен. Кругом не видно ни одного человеческого жилья. Дом пуст и тих. Но если остановиться и приложить ухо к стене, можно иногда расслышать в нем звуки, напоминающие хлопанье крыльев. Над заложенной камнями входной дверью, на каменной перекладине высечены буквы «ELM-PBLIG» и дата – 1780.

По ночам дом освещен луной. Море окружает его с трех сторон. Местность, где расположено это жилище, красивая, но мрачная. Красота ее таит в себе какую-то загадку. Почему никто не живет в этом доме? Вокруг прекрасно, дом хорош. Почему такое запустение? В голове возникают недоуменные вопросы: земля вокруг плодородна, отчего же ее никто не возделывает? Хозяина нет, дверь завалена. Что это за место? Почему его покинули люди? Что здесь происходит? Если ничего, то почему никого нет? Если жилище спит, то отчего его никто не разбудит? В мозгу возникают образы бушующего шквала, ветра, птиц, животных и людей, населяющих этот покинутый дом. Каким прохожим служит он приютом?

Град и дождь стучатся в окна. Долетавшие во время бурь волны оставили следы на задней стене дома. По комнатам разгуливает ветер. Может быть, здесь совершено преступление. По ночам кажется, будто дом зовет на помощь. Возможно, из него доносятся голоса. О ком думает он в своем одиночестве? Какую тайну хранит? Он страшен даже днем, каким же тогда бывает по ночам? Что происходит здесь между вечерней и утренней зарей? В этих камнях заключена какая-то ужасная загадка. В этих комнатах живут не просто тени: в них спрятана сама неизвестность.

После захода солнца рыбачьи лодки возвратятся в гавань, птицы умолкнут, пастух за соседним утесом угонит своих коз, между камнями начнут скользить пресмыкающиеся, выходящие по ночам за добычей, в небе засверкают звезды, подует ночной ветерок, а эти два окна будут по-прежнему зиять черными впадинами. Вот почему у суеверных людей дом вызывает представление о привидениях, призраках, ночных ужасах и темных, таинственных духах.

Дом «нечист» – этим все сказано.

Легковерные дают всему собственное объяснение; у здравомыслящих на сей счет другое мнение, они говорят: «Ничего не может быть проще, чем этот дом – старый наблюдательный пост, возведенный в эпоху войн и революции. Он был построен для того, чтобы следить за контрабандистами. По окончании войны дом забросили; не разрушили его потому, что он еще может пригодиться. Дверь и окна фасада заложили камнями, чтобы люди не могли проникнуть внутрь; окна со стороны моря замуровали с целью уберечь дом от ветров. Вот и все».

Но суеверные люди стоят на своем. Прежде всего, здание построено вовсе не в эпоху войн и революций: на нем стоит дата – 1780 год. Значит, оно возведено до революции. Затем, это вовсе не наблюдательный пост: на нем высечены буквы «ELM-PBILC» – соединенные монограммы двух фамилий, и следовательно, дом был построен для жилья какой-то недавно поженившейся супружеской четы. Ясно, что здесь жили. Почему же в нем теперь никого нет? Если дверь и окна заложили для того, чтобы никто не мог туда войти, то почему же оставили два нижних окна открытыми? Нужно было закрывать все или не закрывать ничего. И почему нет стекол и задвижек? Если замуровали окна с трех сторон, то отчего не замуровали с четвертой? Дождь не может проникнуть в дом с юга, но ему открыт вход с севера.

Эти люди ошибаются, конечно, но и слишком здравомыслящие тоже не правы. Загадка остается загадкой. Несомненно лишь одно – для контрабандистов этот дом был теперь скорее полезен, чем опасен.

Страху свойственно преувеличивать истинное значение вещей. Конечно, многие таинственные ночные явления, приписываемые дому, могли быть объяснены тем, что в нем останавливались разные темные дельцы, подозрительные личности, прячущиеся там с недобрыми намерениями и умышленно создающие вокруг него ореол таинственности.

В те далекие времена такая дерзость была возможна. Полиция, особенно в маленьких государствах, отличалась от той, что существует в наши дни.

К тому же дом был особенно удобен для ночных встреч контрабандистов именно потому, что пользовался дурной славой. Они могли не опасаться облавы. Нельзя же пожаловаться таможенникам или полицейскому сержанту на привидения. Суеверные люди творили крестное знамение, но не доносили властям. Если они замечали что-нибудь, то молча удирали подальше. Существует невольное, но несомненное соглашение между теми, кто пугает, и тем, кто пугается. Испуганные испытывают ужас, им кажется, что они узнали часть какой-то тайны, и они боятся рассказывать о своем страхе, который представляется этим людям таинственным. Потому они и молчат. Кроме того, ими движет инстинкт: немота сопровождает испуг. Кажется, будто ужас говорит этим людям: «Тс-с-с…»

Нельзя забывать, что это происходило в те времена, когда гернзейские крестьяне верили – ежегодно в определенный день повторяется вифлеемское чудо; тогда в рождественскую ночь ни один крестьянин не осмеливался входить в хлев, потому что боялся увидеть там коленопреклоненных быков и ослов.

Что ни говори, дом пользовался дурной славой, и, за исключением редких случаев, никто к нему не приближался. Никому не хотелось натолкнуться на исчадие ада.

Страх охранял этот дом от любопытных, которые могли бы подсмотреть, а потом донести о том, что там происходит; поэтому не было ничего легче, чем проникнуть внутрь при помощи веревочной лестницы или даже обыкновенной деревянной, принесенной из ближайшего селения. Спрятанные в доме припасы давали возможность в полной безопасности выжидать здесь случая, когда представится оказия бежать на каком-нибудь судне. Сохранился рассказ о том, что лет сорок назад один беглец, не то политик, не то коммерсант, жил некоторое время, прячась в таинственном пленмонтском доме, откуда он на рыбачьем судне пробрался в Англию. А уж из Англии легко доехать до Америки.

Рассказывают также о том, что провизия, оставленная в этом доме, не пропадает; Люцифер охраняет ее, зная, что тот, кто ее оставил, должен рано или поздно вернуться.

С вершины, где расположен дом, на юго-востоке, в отдалении одной мили от берега, виден риф Гануа.

Хорошему пловцу проплыть расстояние между Пленмонтом и Гануа трудно, но сделать это возможно. Мы уже говорили, что Клюбену такое было под силу. Кроме того, тот, кому знакомо дно в этих местах, может дважды останавливаться и отдыхать: сначала на так называемом Круглом камне, а затем дальше, отплыв несколько влево, – на Красном камне.

Разорители гнезд

Как раз в это время, приблизительно в тот же субботний день, когда Клюбен ходил в Тортеваль, произошел необычайный случай, о нем сначала знали немногие, и слух об этом распространился гораздо позже. Мы только что говорили: многие явления остаются неизвестными именно благодаря тому ужасу, который они внушают очевидцам.

В ночь с субботы на воскресенье – мы точно указываем срок и настаиваем на нем – трое детей взобрались на Пленмонтский утес. Они возвращались в свою деревню с морского берега. Это были разорители гнезд. Везде, где есть береговые скалы с углублениями, удобными для птиц, мальцы разоряют гнезда. Мы уже говорили об этом. Вспомните, как поступал по отношению к таким детям Жиллиат.

Эти разорители гнезд – своего рода «уличные мальчишки» побережий. Они отличаются большой смелостью.

Ночь была темна, тучи затянули небо. На тортевальской колокольне, похожей на круглую магистерскую шапочку, пробило три часа.

Почему дети возвращались домой так поздно? Очень просто: они охотились за гнездами чаек. В этом году была прекрасная весна, и чайки начали нестись очень рано. Дети увлеклись наблюдением за возней птиц и забыли о времени. Между тем наступил прилив, мальчишек окружила вода; они не могли уже добраться до бухточки, где привязали свою лодку, и должны были ждать на утесе, пока не наступит отлив. Поэтому-то возвращались домой поздно ночью. В таких случаях матери ждут своих детей с лихорадочным беспокойством, а когда все кончается благополучно, их радость находит себе выход в гневе, а слезы – в тумаках. Поэтому мальчики торопились, заранее страшась того, что их ожидает. Они спешили, но в то же время охотно опоздали бы еще больше, да и вообще не испытывали никакого желания оказаться дома. Они знали, что вместе с поцелуями радости их ждут побои.

Лишь один из ребят мог ничего не опасаться – он был сирота. Маленький француз, у которого не было ни отца, ни матери, в тот момент чрезвычайно радовался такому обстоятельству. Никто его не ждет, и никто не станет бить. Остальные двое были гернзейцами, родом из Тортеваля.

Взобравшись на крутой склон, разорители гнезд очутились на лужайке, где стоял заброшенный дом.

Неудивительно, что их охватил страх: это случалось со всеми прохожими, а особенно с детьми, да еще в столь поздний час.

С одной стороны, они почувствовали желание бежать со всех ног; с другой, им хотелось остановиться и хорошенько рассмотреть таинственный дом. Они так и сделали.

Дом был черным и казался грозным. Посреди пустыря стояла темная, симметричная громада с прямыми углами, напоминающая алтарь мрака.

Первой мыслью детей было удрать; второй – подойти ближе. Они никогда не видели этот дом в столь поздний час. Ими завладело желание испытать страх. К тому же среди них ведь был маленький француз. И дети приблизились к дому. Известно, что французы ни во что не верят. А ведь на людях и смерть красна: каждого из них ободрило то, что его товарищи с ним.

Кроме того что они были охотниками за гнездами, детьми, общий возраст которых не больше тридцати лет, они приблизились к тайне: не останавливаться же на полпути! Раз они были так близко от дома, как можно не заглянуть внутрь? Тот, кто отправляется на охоту, незаметно для себя уходит все дальше и дальше; тот, кто ищет открытий, увлекается все больше и больше; они столько раз заглядывали в птичьи гнезда; почему же им не заглянуть в гнездо привидений, даже в сам ад? Ведь черти – желанная добыча. Сначала мальчишки охотились за чайками, теперь захотели перейти на чертенят. По крайней мере, они узнают, правду ли им рассказывают родители обо всех этих ночных ужасах. Что может быть заманчивее, чем проверить подлинность сказок, увидеть самим то, что видели старухи.

Все эти мысли быстро пронеслись в головах бесстрашных разорителей гнезд и придали им смелости. Они пошли по направлению к дому.

Между прочим, малец, который предводительствовал в этом отважном предприятии, был вполне достоин такой чести. Этот смелый, решительный мальчик, ученик конопатчика, рано стал взрослым, он спал в сарае на соломенной подстилке и самостоятельно пробивал себе дорогу в жизни. У него был звонкий голосок, мальчишка прекрасно взбирался на деревья, перелезал через ограды, без всяких ложных предрассудков обносил мимоходом фруктовые деревья, попадавшиеся ему на пути. Он уже работал на верфях по ремонту воинских судов. Это было дитя случая, веселый сирота, рожденный где-то во Франции, смелый, готовый отдать нищему последний грош, насмешливый, добрый, светлый блондин, почти рыжий, видавший настоящих парижан. В настоящее время он зарабатывал на кусок хлеба тем, что конопатил лодки рыбаков. Когда он был сыт, то позволял себе отдохнуть и отправлялся разорять птичьи гнезда. Таков был маленький француз.

Чем-то зловещим веяло от этого пустынного места. Все было угрюмо. Молчаливый утес совсем рядом оканчивался крутым обрывом. У подножия его расстилалось безмолвное море. Ветра не было, и даже трава не шевелилась.

Разорители гнезд медленным шагом приближались к дому. Впереди шел французик.

Один из них, рассказывая позже то, что сохранилось у него в памяти, добавлял: «А дом молчал».

Они подошли, затаив дыхание, как будто приблизились к зверю.

Ступая по неудобным камням, разорители гнезд подкрались к задней стороне дома; они были уже совсем близко, но видели только замурованный южный фасад; обойти слева и заглянуть внутрь с другой стороны, где были два черных окна, они не решались – сделать это слишком страшно.

Но мало-помалу мальчики набрались храбрости, и маленький конопатчик шепотом сказал:

– Давайте обойдем; с той стороны должно быть самое интересное. Нужно заглянуть в те черные окна.

Они обошли здание слева и очутились по ту сторону дома.

В окнах горел свет. Дети пустились наутек.

Когда они оказались достаточно далеко, маленький француз, обернувшись, сказал:

– Постойте! Глядите-ка, свет погас.

И в самом деле, окна почернели. Черный силуэт дома вырисовывался на фоне сумрачного неба.

Их страх еще не прошел, но любопытство взяло верх. Они опять приблизились. Внезапно в обоих окнах вновь вспыхнул свет.

Тортевальские мальчики тотчас же снова бросились бежать. Французский чертенок не осмелился идти вперед, но остался на месте. Он стоял неподвижно, лицом к дому, и пристально смотрел на него.

Огонь еще раз потух и зажегся вновь. Это было страшно. Отсветы окон бросали длинные полосы на покрытую ночной росой траву. И вдруг на внутренней стене ясно обозначились шевелящиеся профили и тени огромных голов.

В доме не было ни потолков, ни перегородок – четыре стены и крыша. Ясно поэтому, что свет появлялся одновременно в обоих окнах.

Видя, что французик стоит неподвижно, остальные мальчики шаг за шагом вернулись к нему, дрожа от страха и любопытства. Конопатчик шепнул им:

– В доме есть привидения. Я видел нос одного из них.

Маленькие тортевальцы, спрятавшись за спиной французика, выглядывали из-за его плеча, становясь на цыпочки, и чувствовали себя в безопасности, так как он словно щит отгораживал их от привидений.

Казалось, и дом смотрит на них. В непроглядной тьме зияли два красных отверстия – окна. Свет то появлялся, то исчезал, и мерещилось, что это моргают страшные глаза. Очевидно, там кто-то расхаживал с потайным фонарем.

Вдруг у одного из окон выросла черная человеческая фигура, вынырнувшая из окружающей ее тьмы, а затем исчезла внутри. Похоже было на то, что кто-то вошел в дом.

Входить через окна – обыкновение воров.

Свет вспыхнул на один миг ярче, затем погас и больше не появлялся. Дом опять стал черным, и тогда изнутри послышался шум. Он походил на человеческие голоса. Часто так бывает: когда видно, то ничего не слышно; когда ничего не видно – становится слышно.

Ночь на море особенно безмолвна, тишина и тьма чрезвычайно глубоки. Когда нет ветра и волны спокойны, в широком пространстве, где в другую погоду нельзя расслышать полета орла, слышно жужжание мухи. В тишине гулко раздавался малейший шорох, доносившийся из окон дома.

– Посмотрим, – сказал французик.

И он осторожно шагнул в направлении к дому.

Остальным мальчикам было так страшно, что они последовали за ним, ведь не решались убежать одни.

Дети прокрались мимо большой вязанки хвороста, которая почему-то подбодрила их, но в это время сова, дремавшая на одном из ближайших кустов, поднялась в воздух, шелестя крыльями. Полеты сов какие-то косые, неровные, эти птицы делают неожиданные повороты. Сова пролетела мимо мальчуганов, взглянув на них своими круглыми светящимися глазами.

Мальчики, следовавшие за маленьким французом, вздрогнули. Но французик пробормотал:

– Ты опоздала, старушка. Я хочу увидеть, что там такое.

И он пошел дальше.

Под его башмаками, подбитыми гвоздями, хрустел тростник, но это не мешало ему ясно различать все звуки, которые доносились из дома и становились то тише, то громче, как всегда бывает при разговоре.

Через минуту мальчик прошептал:

– Собственно говоря, одни только дураки верят в привидения.

Смелость одного в минуту опасности заражает остальных и толкает их вперед. Тортевальские мальчишки следовали за маленьким конопатчиком, не отставая от него ни на шаг.

Им казалось, таинственный дом растет у них на глазах. Но это был не только оптический обман, вызванный страхом: дом действительно увеличивался по мере того, как они к нему приближались.

Между тем звуки голосов внутри раздавались все более и более явственно. Дети прислушивались, они воспринимали все преувеличенно. Это был не шепот, не бормотание, но и не громкий гул. Временами можно было разобрать отдельные слова – странные, непонятные выражения. Мальчики остановились, напрягли слух, потом снова двинулись вперед.

– Это похоже на разговор привидений, – пробурчал маленький конопатчик, – но я в них не верю.

Тортевальские мальчуганы охотно спрятались бы за вязанкой хвороста, однако она была уже далеко, а конопатчик все продолжал идти вперед. Они боялись, что он их бросит, и не смели отойти от него ни на шаг.

Взволнованные, ребята следовали за своим проводником. Французик, обернувшись, сказал:

– Вы ведь знаете, что все это сказки. Привидений не существует.

Дом вырастал перед ними все выше, голоса становились все явственнее.

Приблизившись вплотную, разорители гнезд увидели, что в доме горит потайной фонарь, заслоненный чем-то со стороны окон. Ребята остановились.

Один из тортевальских мальчиков заявил:

– Никаких привидений здесь нет, одни ведьмы.

– Что это висит в окне? – спросил другой.

– Веревка.

– Не веревка, а змея.

– Это веревка повешенного, – с уверенностью заявил француз. – Говорят, она приносит счастье. Но я в такое не верю.

В три прыжка он очутился у самой стены дома. Его поспешность была лихорадочной.

Остальные двое, дрожа и прижимаясь к смельчаку, последовали за ним. Дети припали ухом к стене. В доме продолжали разговаривать. Вот о чем говорили привидения:

– Итак, решено?

– Решено.

– Сказано?

– Сказано.

– Человек будет ожидать здесь и сможет отправиться в Англию вместе с Бласкито?

– Если заплатит.

– Да, если заплатит.

– Бласкито возьмет его в свою лодку.

– Не спрашивая его, откуда он явился?

– Это нас не касается.

– Не допытываясь его имени?

– Незачем спрашивать имени, был бы кошелек.

– Хорошо. Человек будет ждать в этом доме.

– Пусть он захватит с собой еду.

– Будет сделано.

– Куда он ее денет?

– Я принесу с собой мешок.

– Прекрасно!

– Могу я оставить мешок здесь?

– Контрабандисты не воры.

– А вы все когда отплываете?

– Завтра утром. Если бы ваш человек сделал необходимые приготовления, он мог бы отправиться вместе с нами.

– Он еще не готов.

– Это его дело.

– Сколько дней ему придется ждать здесь?

– Дня три-четыре. Около того.

– А Бласкито точно приедет сюда?

– Точно.

– Сюда, в Пленмонт?

– В Пленмонт.

– Когда именно?

– На будущей неделе.

– В какой день?

– В пятницу, субботу или воскресенье.

– А он не обманет?

– Он мой тезка.

– Он всегда держит слово?

– Всегда. Он ничего не боится. Я – Бласко, он – Бласкито.

– Значит, он не может не явиться на Гернзей?

– Мы здесь бываем поочередно: в одном месяце я, в другом – он.

– Понимаю.

– Считая от сегодняшнего дня, не пройдет и пяти суток, как Бласкито будет здесь.

– А если море разыграется?

– Если случится буря?

– Да.

– Тогда Бласкито приедет позже, но будет точно.

– Откуда он плывет?

– Из Бильбао.

– Куда направится?

– В Портленд.

– Это хорошо.

– Или в Торбей.

– Это еще лучше.

– Ваш человек может быть спокоен.

– Бласкито не выдаст его?

– Предателями бывают трусы. Мы не трусы. Измена ведет в ад.

– Никто нас здесь не слышит?

– Ни услышать, ни увидеть нас невозможно. Сюда никто не решается подходить.

– Я знаю.

– Да и кто бы осмелился нас подслушивать!

– В самом деле.

– А если бы кто и услышал, то ничего бы не понял. Мы изъясняемся, используя наречие, которого никто не знает. Вы знаете его, потому что вы – наш.

– Я пришел только для того, чтобы условиться с вами.

– Прекрасно.

– Теперь я ухожу.

– Ладно.

– Скажите, а что если пассажир захочет, чтобы Бласкито отвез его не в Портленд и не в Торбей?

– Лишь бы у него были деньги.

– Бласкито сделает все, что он захочет?

– Бласкито сделает все, чего пожелают деньги.

– Сколько времени продолжается путь до Торбея?

– Это зависит от ветра.

– Часов восемь?

– Около того.

– Бласкито подчинится своему пассажиру?

– Если море подчинится Бласкито.

– Ему хорошо заплатят.

– Золото – это золото, но ветер – это ветер.

– Правильно.

– Человек, у которого есть деньги, делает все, что ему заблагорассудится. Однако ветрами управляет бог.

– Тот, кто поедет с Бласкито, будет здесь в пятницу.

– Хорошо.

– В какое время Бласкито явится сюда?

– Ночью. Ночью приезжают, ночью уезжают. Нашу жену зовут море, а нашу сестру – ночь. Жена иногда изменяет; сестра – никогда.

– Все ясно; прощайте.

– Прощайте. Хотите глоток водки?

– Благодарю!

– Лучше всякого сиропа.

– Итак, вы дали слово!

– Моему слову можно верить.

– Прощайте!

– Вы дворянин, а я рыцарь.

Было совершенно ясно, что так разговаривать могут только привидения. Дети побоялись слушать дальше и бросились наутек, но теперь уж маленький француз, окончательно убежденный в существовании нечистой силы, бежал быстрее остальных.

В ближайший вторник Клюбен прибыл на Дюранде в Сен-Мало. «Тамолипас» уже стоял на рейде.

Между двумя затяжками трубки Клюбен спросил хозяина трактира:

– Когда уходит «Тамолипас»?

– В четверг, послезавтра, – ответил трактирщик.

В этот вечер Клюбен, отужинав за столом береговой охраны, против обыкновения ушел из трактира. Он даже не уладил всех дел, касавшихся Дюранды, и не собрал сведений о том, какой у него будет обратный груз. Со стороны столь исполнительного человека это выглядело очень странно.

Кажется, он заходил на несколько минут к своему другу – меняле.

Клюбен вернулся через два часа после того, как прозвучал сигнал тушить огни. Сигнал дается в десять часов вечера. Следовательно, господин Клюбен возвратился в полночь.

Жакрессарда

Лет сорок назад в Сен-Мало был переулок под названием Кутанше. Теперь он уже не существует.

Деревянные дома двойным рядом стояли так тесно друг против друга, что между ними едва оставался узкий проход, по которому вдобавок протекал ручеек. Приходилось идти, широко расставив ноги по сторонам ручейка, задевая локтями стены домов. У этих дряхлых средневековых нормандских построек почти человеческий профиль. Каждая хижина как старая колдунья. Этажи, надстройки, навесы и перекладины напоминают губы, подбородки, носы и брови. Окошки похожи на косые глаза, стены, покрытые морщинами и пятнами, – на щеки. Домики эти почти сталкиваются лбами, как бы совещаясь о чем-то недобром. Всем своим внешним видом они говорят о том, что в них помещаются темные притоны.

Один из домов этого переулка, самый большой и наиболее известный, назывался Жакрессардой.

Жакрессарда была жилищем бездомных. Во всех городах, а особенно в морских портах, среди населения образуется своего рода осадок. Люди с неизвестным прошлым, которое не удается восстановить даже на суде, темные дельцы, искатели приключений, «химики», «изобретатели», личности, с достоинством носящие свои лохмотья, разорившиеся богачи, мелкие преступники (крупные вращаются в более высоких сферах), бродяги, типы с заплатами на совести и на локтях, плуты, мошенники, злодеи, потерпевшие неудачу в поединке с обществом, голодные обжоры, нищие – вот кто образует этот осадок. Здесь скопляются все, потерявшие человеческий облик. Это помойная яма бывших людских душ. Сюда сваливается весь человеческий мусор, время от времени выметаемый, словно метлой, полицейской облавой. В Сен-Мало таким местом являлась Жакрессарда.

В этих трущобах не встретишь крупных преступников, бандитов, убийц, настоящее порождение невежества и нищеты. Если здесь и попадется убийца, то это какой-нибудь опустившийся пьяница; если встретится вор, то карманный. Тут все, что общество отплевывает, а не изрыгает. Однако бывают исключения. Иногда сюда попадают крупные преступники, иногда – честные, но несчастные люди.

Жакрессарда представляла собой скорее двор, чем дом, посредине которого располагался колодец. Ни одно ее окно не выходило на улицу. Фасадом служила высокая стена с маленькой, низкой дверью. Для того чтобы проникнуть во двор, нужно было приподнять засов и толкнуть дверь.

Посредине двора находилась круглая дыра, окаймленная булыжником: это и есть колодец. Двор был мал, а колодец велик.

Квадратный двор застроили с трех сторон: со стороны улицы не было никаких построек; с остальных трех сторон располагались жилища.

Если бы вы, подвергая себя риску и опасности, вошли сюда, то могли бы услышать затаенный шум и шорох; когда луна светила достаточно ярко, можно было разглядеть следующее.

Двор. Колодец. Вокруг двора – подковообразный сарай, открытый, с потолком из бревен, поддерживаемый каменными столбами, расставленными с неравными промежутками. Вокруг колодца, на соломенной подстилке, круг из подошв дырявых стоптанных мужских, женских и детских башмаков. Ноги мужчин, ноги женщин, ноги детей, и все они спят.

Затем, вглядевшись в темную глубину сарая, глаз начинал различать очертания человеческих тел, голов, неподвижных туловищ, объятых сном, мужских и женских лохмотьев. Люди лежали рядом с навозными кучами. Это были общие спальни. За такой ночлег взималась плата по два су в неделю. Ноги спящих, не помещаясь под навесом, были вытянуты в направлении колодца. В осенние ночи их поливало дождем, зимой – засыпало снегом.

Что это были за люди? Неизвестно. Они приходили вечером, а утром исчезали. Эти тени – порождение общественного строя. Некоторые из них проводили здесь ночь и ускользали, не уплатив. Многие не ели с самого утра. Пороки, болезни и бедствия засыпáли здесь общим сном усталости на общем ложе из грязи. Во сне перед их затуманенным сознанием сливались воедино миазмы утомления, голода, пьянства, безрадостных скитаний в поисках куска хлеба. Под смеженными ресницами, под всклокоченными волосами на лицах, отмеченных печатью умирания, лежали тени грязных вожделений и нечистой совести. В этой лохани гнили отбросы человечества. Их закинула сюда судьба, скитания, прибывший корабль, тюрьма, неудачи, ночь. Каждый день жизнь опорожняла тут свое помойное ведро. Сюда входил всякий, кто хотел, засыпал каждый, кому это удавалось, говорил тот, кто осмеливался. Вообще же здесь общались шепотом. Всякий тут старался спрятаться, забыться поскорее во сне, если не удавалось притаиться в темноте, умереть хотя бы на время. Эти люди каждый вечер закрывали глаза в агонии. Откуда они являлись? Общество выбрасывало сюда несчастных, как морская волна пену.

Соломы на всех не хватало. Многие сваливались от усталости на голые камни и просыпались с затекшими членами.

Колодец без крышки был ничем не защищен, грязный, несмотря на то что глубина в нем достигала тридцати футов. В него свободно попадала и дождевая вода, и нечистоты со всего двора. Подле него стояло ведро. Томимые жаждой могли утолить ее; а кому надоела жизнь – утопиться. Не все ли равно, где спать – в навозе или на дне колодца. В 1819 году в колодце нашли труп четырнадцатилетнего мальчика.

Чтобы не подвергаться в этом доме опасности, нужно было быть «своим человеком». На посторонних смотрели косо.

Был ли знаком между собой этот люд? Нет. Но они чутьем узнавали друг друга.

Хозяйка дома, молодая, довольно красивая женщина, носила чепец с лентами, иногда она мылась водой из колодца. У нее была деревянная нога.

На рассвете двор пустел – обитатели расходились.

Во дворе жили петух и несколько кур, целыми днями клевавших навоз. Двор пересекала прямая перекладина на деревянных столбиках, напоминавшая виселицу. Часто после дождя на этом бревне сушилось измазанное мокрое шелковое платье, принадлежавшее женщине с деревянной ногой.

Над сараем возвышался такой же подковообразный этаж, а над ним – чердак. Наверх вела гнилая деревянная лестница, проходившая через отверстие в потолке сарая; когда хромая хозяйка поднималась по лестнице, она скрипела и шаталась.

Временные обитатели, останавливавшиеся здесь на день или неделю, жили во дворе; постоянные – наверху.

Окна без рам, наличники без дверей, дымоходы без печей. Из одной комнаты в другую можно было попасть через четырехугольное отверстие для двери или треугольное, пробитое когда-то для предполагавшейся перегородки, – безразлично. Осыпавшаяся штукатурка покрывала полы. Дом держался каким-то чудом. Ветер свободно разгуливал в нем. По лестнице приходилось взбираться с большим трудом – настолько она была расшатана. Зимний холод проникал в дом, как вода проникает в губку. Все заросло густой паутиной. Никакой мебели, по углам – тюфяки, через распоротые чехлы которых виднеется больше трухи, чем соломы. Повсюду разбросаны кружки и миски для всякой надобности. В доме всегда был отвратительный, спертый воздух.

Из окон виден двор, сверху напоминающий телегу мусорщика. Все, находившееся во дворе, включая людей, копошившихся там, гнило, ржавело и разлагалось. Обломки развалившихся стен и человеческих жизней дополняли друг друга.

Кроме кочующего состава ночлежников, в доме жило три постоянных обитателя: угольщик, тряпичник и человек, делавший золото. Угольщик и тряпичник занимали тюфяки в комнатах первого этажа. Добыватель золота, «химик», как его здесь звали, жил на чердаке. Никто не знал, где спит сама хозяйка.

Химик, кроме того, был поэтом. Его маленькая комнатка с узким оконцем и большим очагом из кирпичей, в котором гудел ветер, располагалась под самой черепичной крышей. В оконце не было рамы, и он заменил ее кусками расправленного железного обруча, найденного им среди обломков какого-то судна. Отверстие забил куском толя, пропускающим мало света и не защищающим от холода.

Угольщик время от времени платил хозяйке мешком угля, тряпичник каждую неделю приносил ей меру зерна для кур, а добыватель золота не платил ничего. Он понемногу уничтожал в своей комнате все деревянные части, отрывая то от стены, то от крыши деревянную планку для того, чтобы развести огонь под своим тиглем, в котором «варил» золото.

Стену над тюфяком, на котором спал тряпичник, украшали две колонки цифр, написанных мелом, тряпичник время от времени стирал их: в одной преобладала цифра 3, в другой – 5. Это означало, что иногда ему удавалось продавать мешок тряпья по три, иногда по пять сантимов. Химик пользовался для своих опытов старой, сломанной посудиной, в которой пытался соединить все элементы золота. Он был весь поглощен этим делом. Иногда во дворе разговаривал с босяками, смеявшимися над ним. Но он говорил: «Эти люди полны предрассудков». Он твердо решил перед смертью обогатить науку открытием философского камня. Его печурка пожирала много дров. Перила лестницы уже давно были сожжены, а он все продолжал сжигать дом на медленном огне. Хозяйка говорила ему: «Вы скоро оставите мне одни стены». Но он обезоруживал ее, слагая в честь этой дамы стихи.

Такова была Жакрессарда.

В доме имелся и слуга. Это был не то ребенок, не то карлик, в возрасте от двенадцати до шестидесяти лет, с вечной метлой в руках.

Обитатели дома проникали в жилище через дверь в наружной стене, но посетители входили через лавку.

Что же это за лавка?

В высокой стене, выходившей на улицу, справа от входа во двор, было пробито отверстие, служившее одновременно и дверью, и окном со ставнями и задвижками. Это было единственное отверстие во всем доме, которое имело раму и стекла. За этим входом располагалась маленькая комната, отгороженная от общего сарая. На двери кто-то сделал надпись углем: «Здесь имеются редкости». На трех полках застекленной этажерки было расставлено несколько фаянсовых кувшинов, китайский зонтик, расписанный красками, изорванный и незакрывающийся, бесформенные железные обломки, мужские и дамские шляпы без дна, три-четыре раковины, костяные и медные пуговицы, табакерка с портретом Марии-Антуанетты и потрепанная «Алгебра» Буабертрана. Таковы были «редкости». Через заднюю дверь лавка сообщалась с двором. В ней стояли стол и скамья, а женщина с деревянной ногой была продавщицей.

Ночные покупатели и мрачный продавец

Во вторник Клюбен не появлялся в трактире весь вечер; его не было там и в среду.

В тот день, лишь стемнело, два человека вошли в переулок Кутанше; они остановились перед Жакрессардой. Один из них постучал в стекло. Дверь лавчонки открылась. Они вошли. Женщина с деревянной ногой улыбнулась им улыбкой, с какой она обращалась к знатным особам. На столе горела свеча.

Это и на самом деле были люди почтенные.

Стучавший в окно произнес:

– Здравствуйте, хозяюшка! Ну вот, я пришел!

Женщина опять улыбнулась и вышла через дверь, ведущую во двор с колодцем. Прошла минута, дверь открылась, и вошел человек в шапке и в блузе, под которой он что-то спрятал. К его одежде пристали соломинки, и видно было, что его только что разбудили.

Он подошел ближе, всматриваясь в пришедших. С ошеломленным и в то же время хитрым выражением на лице спросил:

– Вы оружейник?

Стучавший ответил:

– Да. А вы парижанин?

– Да. Моя кличка – Краснокожий.

– Показывайте.

– Вот, смотрите.

Он вытащил из-под блузы предмет, тогда большую редкость в Европе, – револьвер.

Револьвер был совершенно новый, блестящий. Посетители стали его рассматривать. Тот, кто, казалось, хорошо знает этот дом и кого человек в блузе назвал «оружейником», принялся изучать механизм. Затем он протянул револьвер второму, который менее походил на горожанина и старался все время стоять спиной к свету.

Оружейник спросил:

– Сколько?

Человек в блузе ответил:

– Я привез это из Америки. Многие тащат оттуда обезьян, попугаев, зверей, как будто французы – дикари. Ну а я привез вот такую вещичку. Полезная выдумка.

– Сколько? – снова спросил оружейник.

– В нем шесть зарядов.

– Хорошо, но все-таки сколько?

– Раз шесть зарядов, значит – шесть луидоров.

– Пять луидоров, хотите?

– Нет! За каждую пулю золотой. Это настоящая цена.

– Так мы не сойдемся.

– Я назвал настоящую цену. Вы рассмотри́те его как следует.

– Я уже смотрел.

– Барабан вертится словно флюгер, будто Талейран[14]. Это настоящая игрушка.

– Вижу.

– Ствол испанской работы.

– Это я заметил.

– Вы знаете, как их делают? Берется старое железо, гвозди, подковы…

– Да, и вообще всякий лом.

– Я это и говорю. Все расплавляется, и получают прекрасный сплав…

– Да, но в нем могут оказаться трещины, пузыри.

– Возможно. Но для того, чтобы их не было, железо потом подвергается сильнейшей ковке. Его бьют большим молотом, подогревая несколько раз, затем прокатывают, и вот, – смотрите, что получается.

– Вам знакомо это ремесло?

– Мне знакомы все ремесла.

– А почему у ствола какой-то голубоватый отлив?

– Для красоты. Его покрывают специальным составом.

– Ладно, значит, по рукам – пять луидоров.

– Я этого не говорил. Моя цена – шесть. – Оружейник понизил голос: – Послушайте, парижанин, не упускайте случая. Избавьтесь от этой вещи. Таким людям, как вы, подобное ни к чему. Вещица может лишь причинить вам неприятности.

– Это, пожалуй, верно. Такая вещь больше пристала господам.

– Хотите пять золотых?

– Нет, шесть. По одному за выстрел.

– Ну ладно, шесть наполеондоров.

– Нет, шесть луидоров.

– Значит, вы не бонапартист? Вы предпочитаете Людовика Наполеону?

Парижанин, прозванный Краснокожим, усмехнувшись, сказал:

– Наполеон-то лучше, да за Людовика дороже платят.

– Шесть наполеондоров.

– Шесть луидоров. Разница в двадцать четыре франка.

– Ну, я вижу, мы не договоримся.

– Ладно! Пускай игрушка остается у меня.

– Пускай!

– По крайней мере, я не буду жалеть, что отдал за бесценок такую прекрасную новинку.

– Ну что ж, прощайте.

– Разве можно сравнивать это с пистолетом!

– Подумайте! Пять луидоров чистоганом – деньги немалые.

– Многие еще даже не знают об этом изобретении.

– Хотите пять луидоров и экю в придачу?

– Шесть – и ни одного сантима меньше!

Человек, который стоял спиной к свету и за все это время не проронил ни слова, продолжая изучать механизм револьвера, наклонился к уху оружейника и прошептал:

– Револьвер хорош?

– Еще бы!

– Я даю шесть луидоров.

Через пять минут Краснокожий прятал на груди под блузой полученные им шесть луидоров, а оружейник и человек, у которого в кармане лежал купленный револьвер, вышли в темный переулок Кутанше.

Черный и красный шары играют в карамболь

На следующий день, в четверг, неподалеку от Сен-Мало, возле мыса Деколле, где скалы высоки, а вода глубока, случилось трагическое происшествие.

Длинный скалистый мыс в форме копья соединяется там с землей узким перешейком, выдается далеко в море и внезапно обрывается отвесной скалой. Такие картины часто встречаются в морской архитектуре. Для того чтобы попасть с берега на оконечность этого мыса, нужно взобраться на отвесный склон, что довольно трудно.

На площадке, венчавшей вершину утеса, около четырех часов дня стоял человек в военном плаще. Он был, по-видимому, вооружен; об этом свидетельствовали складки его плаща. Площадка, где он находился, была довольно широкой, усеянной большими бесформенными камнями, между которыми оставались узкие проходы. На ней росла невысокая трава, а со стороны моря площадка заканчивалась отвесным обрывом. Обрыв имел футов шестьдесят в вышину и казался срезанным под линейку. Его левый край, разрушенный морем и ветрами, напоминал лестницу с образовавшимися в граните естественными ступеньками, очень неудобными, приспособленными лишь для шагов великана или прыжков клоуна. Эта лестница тянулась до самого моря, исчезая в волнах. Сломать себе шею не представляло труда, но все же, при большой ловкости, можно было пробраться по лестнице в лодку, подведенную к самому подножию утеса.

Дул свежий ветер. Человек стоял, укутавшись в плащ и широко расставив ноги. Левой рукой он поддерживал свой правый локоть и, прищурившись, смотрел в подзорную трубу. Казалось, он был совершенно поглощен своим занятием. Приблизившись к самому краю обрыва, он застыл, впившись глазами в горизонт. Это был час прилива. Волны с шумом ударялись о подножие утеса.

Человек смотрел на видневшееся в море судно, с которым творилось что-то странное.

Этот трехмачтовый корабль, всего какой-то час назад покинув Сен-Мало, остановился у мыса Банкетье. Судно не бросило якоря, быть может, потому что дно в том месте не позволяло этого, и ограничилось тем, что легло в дрейф.

Человек, судя по форменной одежде, береговой сторож, следил за всем, что происходило на корабле, и, казалось, мысленно отмечал каждое его движение. На судне были приспущены все паруса. Теперь оно почти не двигалось, так как течение несло его со скоростью не большей, чем полмили в час.

В открытом море и на вершине утеса было еще совершенно светло, но берег уже тонул в сумерках.

Берегового сторожа настолько поглотило зрелище, происходящее в открытом море, что он не подумал о том, чтобы взглянуть на утес и вообще обернуться назад и поглядеть по сторонам. Он стоял почти спиной к неудобной лестнице, соединявшей площадку с подножием скалы. Сторож не замечал того, что там кто-то притаился. А между тем на одном из уступов этой лестницы спрятался какой-то человек, пробравшийся сюда, очевидно, до прихода караульного. Время от времени из-за камней показывалась голова следившего за наблюдателем. На голове человека была надета высокая американская шляпа, это был тот самый господин в костюме квакера, который десять дней назад беседовал на пустынном берегу с капитаном Зуэла.

Внезапно внимание сторожа удвоилось. Он протер рукавом стекло своей подзорной трубы и опять впился взглядом в трехмачтовое судно.

От корабля отделилась черная точка.

Похожая на ползущего по морю муравья, она оказалась шлюпкой. Лодка, очевидно, хотела пристать к берегу. Несколько матросов, сидевших в ней, гребли изо всех сил.

Медленно двигаясь, она приближалась к утесу Деколле.

Внимание берегового сторожа напряглось до предела. Он не упускал ни одного движения шлюпки и теперь стоял уже на самом краю обрыва.

В это время высокая фигура квакера выросла за его спиной. Сторож его не замечал. Квакер постоял немного, опустив руки с судорожно сжатыми кулаками, и взглядом целящегося охотника впился в спину караульного.

Их разделяло расстояние в четыре шага. Ступив вперед, он остановился, потом сделал еще один шаг. Шагая, этот человек, словно статуя, не делал ни одного лишнего движения. Ноги бесшумно скользили по траве. Третий шаг – и опять остановка. Теперь он стоял почти вплотную за сторожем, который продолжал, не шевелясь, смотреть в трубу. Человек медленно поднял сжатые руки и внезапно изо всех сил толкнул караульного кулаками в плечи. Удар был рассчитан безошибочно. Сторож, не успев даже вскрикнуть, полетел вниз головой в пучину. В воздухе мелькнули его подошвы, раздался всплеск, и тотчас же вода сомкнулась над ним.

Два-три больших круга медленно расплылись по поверхности моря. Подзорная труба, вылетевшая из рук караульного, лежала на траве.

Квакер подошел к краю обрыва, заглянул в воду, постоял так несколько минут, затем выпрямился и запел сквозь зубы:

Умер, умер полицейский,

Жизни он лишился.

Потом снова наклонился. Ничто не всплывало, только на том месте, где нырнул береговой сторож, появилось какое-то темное пятно, быстро расплывавшееся. Возможно, падая, он раскроил себе череп о подводный камень. Пена казалась окрашенной кровью. Рассматривая это красноватое пятно, квакер продолжал напевать:

За четверть часа до кончины

Он еще…

Тут он умолк.

За его спиной раздался тихий голос:

– Вот вы где, Рантен. Здравствуйте! Вы только что убили человека?

Квакер, повернувшись, увидел невысокого мужчину с револьвером в руке, стоявшего между двумя огромными камнями на расстоянии пятнадцати шагов от него.

Он ответил:

– Как видите. Привет, господин Клюбен!

Маленький человек вздрогнул:

– Вы меня узнали?

– Так же, как и вы меня, – ответил Рантен.

Со стороны моря раздался шум весел. Это приближалась лодка, которую так пристально рассматривал караульный.

Клюбен произнес вполголоса, как бы про себя:

– Это было сделано чисто.

– Чем могу вам служить? – спросил Рантен.

– О, ничем особенным! Я не видел вас десять лет. Вы за это время многое успели. Как поживаете?

– Прекрасно, – ответил Рантен. – А вы?

Он сделал шаг по направлению к Клюбену.

В это время послышалось сухое щелканье. Клюбен взвел курок револьвера.

– Рантен, между нами пятнадцать шагов. Револьвер бьет прекрасно. Оставайтесь на месте, – сказал он.

– Ах, вот оно что! Чего вы хотите от меня?

– Я хочу поговорить с вами.

Рантен не шевелился. Клюбен продолжал:

– Вы только что убили берегового сторожа.

Рантен, приподняв шляпу, ответил:

– Это я уже имел честь слышать от вас.

– В менее точных выражениях. Раньше я сказал: человека. Теперь говорю – берегового сторожа. Это караульный номер шестьсот девятнадцать. Он был отцом семейства. У него есть жена и пятеро детей.

– Возможно, – сказал Рантен.

Они помолчали недолго.

– Береговые сторожа – ребята отборные, почти все – старые моряки, – промолвил Клюбен.

– Насколько я заметил, – произнес Рантен, – они всегда оставляют после себя жену и пятерых детей.

Клюбен продолжал:

– Угадайте, сколько мне стоил этот револьвер?

– Славная игрушка, – ответил Рантен.

– Во сколько вы ее оцените?

– Довольно дорого.

– Я заплатил за него сто сорок четыре франка.

– Вы, должно быть, купили его в оружейной лавке на улице Кутанше? – спросил Рантен.

– Он не вскрикнул, – продолжал Клюбен. – От неожиданности перехватывает дыхание в горле.

– Клюбен, ночью будет ветрено.

– Я единственный, кто знает тайну.

– Вы все еще останавливаетесь в гостинице на берегу?

– Да, там недурно.

– Я вспоминаю, что ел там как-то отличную кислую капусту.

– Вы, должно быть, силач, Рантен? Какие у вас плечи! Не хотел бы я ввязаться в потасовку с вами. Когда я родился, у меня был такой жалкий вид, что родители сомневались, удастся ли им меня вырастить.

– К счастью, им это удалось.

– Да, я всегда останавливаюсь в береговой гостинице.

– А знаете, Клюбен, почему я вас узнал? Потому что вы меня узнали. Я сразу решил: это должен быть только Клюбен – и никто другой.

Он опять шагнул вперед.

– Оставайтесь на месте, Рантен.

Мужчина отступил, пробормотав:

– Такие игрушки превратят любого в ребенка.

Клюбен продолжал:

– Слушайте. Справа от нас, в трехстах шагах, стоит другой береговой сторож, номер шестьсот восемнадцать. Он жив. Слева находится таможенный пост. Там есть семь вооруженных человек, которые могут очутиться здесь через пять минут. Утес будет оцеплен, путь отрезан. Скрыться некуда. У подножия скалы в воде находится труп.

Рантен покосился на револьвер.

– Вы говорите, Рантен, что эта игрушка хороша. Возможно, она заряжена только порохом. Но это ничего не значит. Достаточно выстрелить один раз, чтобы стража прибежала сюда. А у меня здесь целых шесть зарядов.

Плеск весел раздавался уже совсем явственно. Лодка подплывала к берегу.

Высокий человек в замешательстве смотрел на маленького. Клюбен говорил все более спокойным и тихим голосом:

– Рантен, люди, находящиеся в лодке, узнав о вашем поступке, немедленно помогут вас арестовать. Вы должны заплатить капитану Зуэле десять тысяч франков. Между прочим, вы бы поступили умнее, если б имели дело не с ним, а с контрабандистами, которые останавливаются в Пленмонте. Но я понимаю, в чем дело. Во-первых, они могли бы отвезти вас только в Англию; а во-вторых, вам не стоило рисковать, показываясь на Гернзее, где вас знают. Итак, вы дали Зуэле пять тысяч франков задатка. Если я выстрелю, вас арестуют. Зуэла возьмет ваш задаток себе и уедет. Вот и все. Вы хорошо загримировались, Рантен. Эта шляпа, странный костюм и гетры меняют вас совершенно. Вы только забыли надеть очки. А то, что отпустили бакенбарды, – очень хорошо.

Рантен улыбнулся, но его улыбка была похожа на гримасу. Клюбен продолжал:

– Рантен, в одном из карманов ваших двойных американских штанов лежат часы. Оставьте их при себе.

– Благодарю вас, господин Клюбен.

– В другом кармане у вас маленькая железная коробочка, которая открывается и закрывается при помощи пружины. Выньте ее из кармана и бросьте мне.

– Это грабеж!

– Можете кричать и звать на помощь.

Клюбен смотрел на Рантена в упор.

– Постойте, господин Клюбен… – Рантен, сделав шаг, протянул руку вперед. Голос его звучал заискивающе.

– Не двигайтесь с места, Рантен.

– Господин Клюбен, договоримся. Я предлагаю вам половину.

Клюбен скрестил руки, выставив дуло револьвера вперед.

– Рантен, за кого вы меня принимаете? Я честный человек, – сказал он и после паузы добавил: – Мне принадлежит все.

Рантен проворчал сквозь зубы:

– Вот это крупный мошенник…

Глаза Клюбена заблестели, а голос стал четким и отрывистым. Он воскликнул:

– Вы ошибаетесь, Рантен. Вы занимались грабежом, а моя цель – восстановление справедливости. Послушайте, Рантен. Десять лет назад вы бежали ночью с Гернзея, захватив из общей кассы ваши пятьдесят тысяч франков и забыв оставить в ней остальные пятьдесят тысяч, принадлежавшие другому. Эти пятьдесят тысяч, украденные вами у почтенного и достойного господина Летьерри, составляют на сегодняшний день, учитывая сложные проценты за десять лет, восемьдесят тысяч шестьсот шестьдесят шесть франков шестьдесят шесть сантимов. Вчера вы были у менялы. Я могу назвать вам его имя. Это Ребуше, живущий на улице Святого Винсента. Вы дали ему семьдесят шесть тысяч франков французскими банковыми билетами, а он выдал вам три английских билета по тысяче фунтов стерлингов и мелочь. Вы положили банкноты в железную табакерку, лежащую теперь в вашем левом кармане. Три тысячи фунтов стерлингов равняются семидесяти пяти тысячам франков. Я заявляю вам от имени господина Летьерри, что эта сумма меня удовлетворит. Завтра я возвращаюсь на Гернзей и вручу их ему. Рантен, трехмачтовое судно, остановившееся в море, – это «Тамолипас». Ночью вы погрузили на него ваши вещи вместе с багажом матросов. Вы хотите покинуть Францию. У вас на это есть причины. Лодка послана за вами. Вы ее ждете. Она подплывает. Она уже совсем близко. От меня зависит дать вам уехать или заставить остаться. Довольно слов! Бросьте мне железную табакерку!

Рантен вытащил из кармана маленькую коробочку и швырнул ее Клюбену. Это была железная табакерка. Она покатилась к самым ногам Клюбена.

Клюбен наклонился, не нагибая головы, и поднял табакерку, не сводя с Рантена глаз и револьверного дула.

Потом он крикнул:

– Повернитесь ко мне спиной!

Рантен повернулся.

Клюбен взял револьвер под мышку и нажал пружинку коробочки. Табакерка открылась.

В ней оказалось четыре банковых билета – три по тысяче фунтов и один в десять фунтов стерлингов.

Он сложил тысячефунтовые бумажки, вложил их обратно в табакерку, закрыл ее и положил в карман.

Затем поднял с земли камень, обернул вокруг него десятифунтовую бумажку и сказал:

– Можете повернуться.

Рантен повернулся.

Клюбен заговорил опять:

– Я сказал вам, что сумма в три тысячи фунтов меня удовлетворит. Возвращаю вам десять фунтов.

И он бросил Рантену камень с деньгами.

Рантен ударом сапога откинул камень вместе с кредиткой в море.

– Как хотите, – промолвил Клюбен, – очевидно, вы богаты. В таком случае, я спокоен.

Шум весел, усилившийся во время этого диалога, прекратился. Лодка остановилась у подножия скалы.

– Ваш экипаж подан. Можете отправляться, Рантен.

Рантен подошел к лестнице и начал спускаться по ней.

Клюбен осторожно приблизился к обрыву и, вытянув шею, стал смотреть, как он сходит вниз.

Лодка стояла у самого нижнего уступа, как раз в том месте, где упал в воду береговой сторож.

Глядя, как карабкается Рантен, Клюбен проворчал:

– Бедный номер шестьсот девятнадцать. Он думал, что, кроме него, здесь никого нет. Рантен считал, что их двое, и лишь я знал, что мы здесь втроем.

На траве у своих ног Клюбен заметил подзорную трубу, которую выронил караульный. Он поднял ее.

Плеск весел возобновился. Рантен прыгнул в суденышко, и оно отчалило.

Когда Рантен уселся в лодку и скала начала понемногу удаляться, он вскочил, лицо его исказилось; грозя кулаком, мужчина воскликнул:

– Ах, черт проклятый, негодяй!

Через несколько секунд Клюбен, стоя на вершине утеса и вглядываясь через подзорную трубу в удалявшуюся лодку, ясно расслышал среди шума волн произнесенные громким голосом слова:

– Клюбен, вы честный человек, но я все же напишу Летьерри об этом деле. А вот в лодке есть один гернзейский матрос из экипажа «Тамолипаса», который в следующий раз приедет сюда вместе с капитаном Зуэлой и сможет засвидетельствовать, что я вам вручил для передачи господину Летьерри сумму в три тысячи фунтов стерлингов.

Это был голос Рантена.

Клюбен всегда доводил все до конца. Он стоял неподвижно, как стоял до того береговой охранник, и не спускал подзорной трубы с лодки ни на одно мгновение. Он видел, как взлетали весла, как судно то исчезало, то вновь появилось в волнах, как оно приблизилось к ожидавшему его кораблю, и, наконец, разглядел высокую фигуру Рантена на борту «Тамолипаса».

Когда лодка была подвешена на место, «Тамолипас» стал отчаливать. Ветер вздул поднятые паруса. Клюбен через подзорную трубу продолжал следить за удаляющимся силуэтом. Через полчаса в том месте, где море сливается с горизонтом, виднелась лишь черная точка.

Полезные сведения для людей, ожидающих или опасающихся писем из-за моря

В этот вечер Клюбен тоже пришел поздно.

Одной из причин его запоздалого возвращения было то, что перед тем, как вернуться, он ходил к порту Динан, на берегу которого тоже стояли кабаки. В одной из таких таверен, где его никто не знал в лицо, он купил бутылку водки и тщательно спрятал ее в огромном кармане своей куртки. Потом поднялся на борт Дюранды, отплывавшей наутро, и осмотрел, все ли в порядке.

Когда Клюбен пришел в свой трактир, в нижней зале не было никого, за исключением капитана дальнего плавания Жертре-Габуро, пившего пиво и покуривавшего трубку.

Между глотком и затяжкой он поздоровался с Клюбеном.

– Добрый вечер, капитан Клюбен.

– Добрый вечер, капитан Жертре.

– «Тамолипас»-то ушел.

– Разве? – ответил Клюбен. – А я и не заметил.

Капитан Жертре, сплюнув, сказал:

– Удрал Зуэла.

– Когда же это произошло?

– Да вот сегодня вечером.

– Куда он направился?

– Ко всем чертям.

– Несомненно; однако все же, куда именно?

– В Арекипу.

– А я и не знал, – проговорил Клюбен и добавил: – Я иду спать.

Он зажег свечу, направился к двери, затем, вернувшись, сказал:

– Вы когда-нибудь были в Арекипе?

– Да, несколько лет назад.

– А какие остановки встречаются по пути?

– Останавливаться можно везде. Но «Танолипас» не будет делать остановок.

Жертре-Габуро, выколотив пепел из трубки на тарелку, продолжал:

– Вы помните шхуну «Троянский конь» и трехмачтовый корабль «Трантемузин», отправившиеся в Кардиф? Я не советовал им выходить из-за погоды. Ну и вид у них был, когда они вернулись! Шхуна, груженная скипидаром, набрала воды во время бури, а затем пришлось вместе с водой выкачать насосами весь груз. А у трехмачтовика пострадали верхние части: все мачты были поломаны. Вот что значит не слушать опытных людей.

Клюбен, поставив подсвечник на стол, начал вытаскивать и вкладывать булавки, оказавшиеся за отворотом его куртки. Потом спросил:

– Капитан Жертре, вы, кажется, сказали, что «Тамолипас» нигде не будет останавливаться?

– Не будет. Он идет прямо в Чили.

– В таком случае он, вероятно, не сможет передавать никаких сведений во время пути?

– Почему же, капитан Клюбен? Во-первых, он сможет передавать депеши через все встречные суда, идущие в Европу.

– Ну?

– Вы огибаете мыс Монмут…

– Дальше.

– Потом мыс Валентен, потом мыс Исидор…

– И что же?

– А затем мыс Святой Анны.

– Правильно. Но при чем тут морские почтовые ящики?

– А вот, видите ли, там с обеих сторон высокие горы, на которых обитают лишь пингвины и буревестники. Нигде не происходит столько крушений и несчастий, как в этом месте. Адский край! Так вот там есть так называемый Голодный мыс. Вы подъезжаете к нему и вдруг замечаете на камнях надпись, сделанную красными буквами: «Почтовое отделение».

– Что это значит, капитан Жертре?

– Это значит, капитан Клюбен, что как только вы обогнете мыс Святой Анны, то увидите каменный столб в шесть футов вышиной. На этом столбе подвешен за веревку бочонок. Это и есть почтовый ящик. Англичане прибили к столбу надпись: «Почтовое отделение». Они ведь повсюду суют свой нос… Но это океанская почта: она не состоит под ведомством почтенного английского короля. Этот почтовый ящик принадлежит всем странам. Надпись по-английски «Почтовое отделение» столь неожиданна, что производит такое же впечатление, как если бы дьявол вдруг предложил вам чашку чая. Обмен почтой происходит следующим образом: все проходящие мимо суда опускают в бочонок депеши и забирают из него почту, адресованную туда, куда они направляются. Бочонок прикован снизу к столбу железной цепью, закрывается крышкой, но без замка. А кругом снег, дождь, буря. «Тамолипас» будет там проходить. Вы увидите, что таким способом можно переписываться с друзьями. Письма прекрасно доходят.

– Это очень интересно, – задумчиво пробормотал Клюбен.

Капитан Жертре-Габуро взялся за свою кружку.

– Вот, предположим, этот мошенник Зуэла вздумает написать мне, когда будет проходить через Магелланов пролив, и месяца через четыре я получу его плутовские каракули. Да, капитан Клюбен, вы, значит, завтра отплываете?

Клюбен задумался так глубоко, что капитану Жертре пришлось повторить свой вопрос. Клюбен, очнувшись, сказал:

– Да, да, конечно, капитан Жертре. Это ведь мой обычный день. Завтра утром я должен выйти в море.

– Я бы на вашем месте не выходил. Капитан Клюбен, собаки сегодня пахнут мокрой псиной, морские птицы вот уже в продолжение двух ночей летают вокруг маяка. Плохие приметы. У меня ведь свой барометр. Сейчас вторая лунная фаза, когда особенно сыро. Я видел сегодня клевер на поле – стебли его совсем выпрямились. Дождевые черви выползли, мухи кусаются, пчелы не отлетают далеко от ульев, воробьи чирикают без умолку. Звон самых дальних колоколов доносится явственно. Я слышал сегодня звон колокольни Сен-Люнер. И солнце нынче садилось в тумане. Завтра будет очень туманно. Я не советую вам выходить в море. Всегда боюсь тумана больше, чем сильного ветра. Туман – это предатель.

Книга шестая

Пьяный рулевой и трезвый капитан

Дуврские скалы

В пяти милях к югу от Гернзея, в открытом море, против мыса Пленмонт, между Ламаншскими островами и Сен-Мало, тянутся скалистые рифы, имеющие название Дуврские. Это опасное место.

Ближайшим французским пунктом является мыс Бреган. Дуврские скалы расположены немного ближе к Нормандским островам, чем к французскому берегу. Расстояние от рифов до Джерсея приблизительно равно длине джерсейского острова по диагонали – четырем милям.

Эти скалы пустынны. На них живут лишь морские птицы. Море вокруг них очень глубокое. К таким уединенным утесам всегда стремятся подводные морские обитатели, которые ищут уединения и спасаются от людского глаза. Здесь таится настоящий подводный лабиринт: пещеры, углубления, ворота, целая сеть переходов и коридоров. В них копошатся морские чудовища, пожирающие друг друга. Крабы поглощают мелкую рыбешку, а затем сами попадают в пасть более сильных. В темноте, скрытая от человеческого глаза, бьет ключом жизнь необычайных существ. В волнах проносятся очертания пастей, щупальцев, плавников, чешуи, разинутых челюстей, клещей, клешней; они дрожат, шевелятся, растут, изменяют форму и расплываются в темной глубине. Страшные чудища снуют взад и вперед, творя свою неутомимую работу. Это царство гидр, страшилищ, муравейник морского населения.

Лет сорок назад две скалы необычной формы издалека предупреждали мореплавателей о приближении к Дуврским рифам. Это были два вертикальных острия изогнутой формы, почти соприкасавшиеся верхушками. Казалось, из воды торчат бивни затонувшего слона. Но то были бивни величиной с башню под стать слону размером с гору. Между этими двумя естественными башнями невидимого города оставался лишь узкий проход, в котором кипели гребни волн. Он был всего в несколько футов длиной и походил на извилистый переулок между двумя стенами, носившими название двух Дувров – Большого и Малого. Большой имел около шестидесяти, Малый – около сорока футов в вышину. Морской прибой настолько подточил основание этих утесов, что во время шквала 26 октября 1859 года один из них рухнул. Остался лишь меньший, стертый и полуразвалившийся.

Одна из самых примечательных скал носит название «Человек». Она сохранилась до сих пор. В конце прошлого столетия рыбаки, занесенные сюда во время урагана, нашли на вершине этого утеса труп, а рядом с ним кучу пустых раковин. Какой-то человек, потерпевший кораблекрушение, был выброшен на скалу, жил здесь некоторое время, питаясь моллюсками, и, наконец, умер. Отсюда и пошло название утеса.

Это место напоминает унылую водную пустыню. Здесь царят одновременно вечный шум и вечная тишина. Человек сюда не добрался. Все происходящее тут для него – неизвестно и бесполезно. Скалы одиноко возвышаются над морем, а вокруг, насколько хватает глаз, волнуется водная пустошь.

Найденная водка

В пятницу утром, на следующий день после ухода «Тамолипаса», Дюранда взяла курс на Гернзей.

Она вышла из Сен-Мало в девять часов.

Погода стояла ясная, тумана не было. Старый капитан Жертре-Габуро, казалось, ошибся.

Приключения последних дней на сей раз отвлекли Клюбена от хлопот, связанных с погрузкой парохода. Весь груз состоял лишь из небольшого количества товара для лавок в порту Сен-Пьер да трех ящиков для гернзейской больницы; в одном лежало желтое мыло, в другом – свечи, а в третьем – французская кожа для подошв. Кроме того, от прежнего груза в трюме остались мешок колотого сахара и три ящика чая, которые не пропустила французская таможня. Скота на сей раз Клюбен тоже погрузил мало: на борту было лишь несколько быков. Их привязали довольно небрежно.

На пароходе плыли шесть пассажиров: гернзеец, два скототорговца, «турист», как уже говорили в то время, парижанин, человек среднего достатка, разъезжавший, очевидно, по торговым делам, и американец-миссионер.

Не считая капитана Клюбена, экипаж Дюранды состоял из семи человек: рулевого, плотника, кочегара, повара, при надобности становившегося боцманом, двух матросов и одного юнги. Один из матросов в то же время исполнял функции механика. Это был бравый и смышленый негр из голландской колонии, бежавший с сахарных плантаций. Его звали Имбранкам. Он прекрасно знал машину и умел управлять ею. В первое время черная физиономия матроса весьма способствовала созданию той дурной репутации, которой пользовалась Дюранда.

Рулевого, уроженца Джерсея, бывшего, однако, сыном родителей-эмигрантов, звали Тангруй. Он имел довольно знатное происхождение и принадлежал к старинному роду Тангровиллей. Но на Нормандских островах потеря богатства означает одновременно и потерю знатности. Даже имя разорившегося дворянина начинают произносить по-другому. Так случилось и с рулевым Дюранды. Тангровилль превратился в Тангруя.

Тангруй сохранил одну из дворянских привычек: он любил выпить. Для рулевого это большой недостаток. Но Клюбен настаивал на том, чтобы он оставался на пароходе и взял на себя перед Летьерри ответственность за него.

Тангруй никогда не покидал борта парохода; здесь он и ночевал.

Накануне отплытия, когда Клюбен пришел поздно вечером, чтобы осмотреть судно, Тангруй лежал на своей койке и спал.

Ночью он проснулся. Такая уж была у него еженощная привычка. Каждый пьяница, находящийся в подчинении, всегда имеет свой потайной уголок. У Тангруя такое место располагалось за баком с пресной водой. Там его никто не мог заметить, и он был уверен, что никто, кроме него, никогда туда не проникнет. Капитан Клюбен, никогда не пивший, был в этом отношении очень строг. Здесь рулевой прятал от глаз капитана небольшой запас рома и джина и каждую ночь отправлялся сюда как на любовное свидание. Надзор был строг, запас алкоголя скромен, и ночные оргии Тангруя ограничивались обычно двумя-тремя поспешными глотками. Иногда же его запасы и вовсе иссякали.

Но в эту ночь Тангруй неожиданно обнаружил в своем хранилище целую бутылку водки. Радость его, конечно, была велика, но удивление – еще больше. С неба она свалилась, что ли? Он никак не мог припомнить, когда и как принес ее на судно. Однако немедленно выпил всю водку, сделав это отчасти из осторожности: как бы ее не обнаружили и не отобрали. Пустую бутылку он бросил в море.

Когда он встал на следующее утро к рулю, его здорово покачивало. Но все же он правил почти как обычно.

Клюбен, как нам известно, накануне вернулся ночевать в гостиницу.

Под рубашкой он постоянно носил дорожный кожаный пояс, который не снимал даже ночью. В этом поясе капитан хранил около двадцати золотых гиней. На внутренней стороне его несмывающимися литографскими чернилами было написано имя «Клюбен».

Поднявшись на следующее утро, он, перед тем как отправляться в путь, вложил в свой пояс железную табакерку, в которой лежало семьдесят пять тысяч франков, и надел его, как обычно, на голое тело под рубашкой.

Прерванная беседа

Дюранда вышла в море. Пассажиры, разместив свои вещи под лавками, начали осматривать пароход, как это делают всегда и везде все морские путешественники. Двое из них – турист и парижанин – никогда не видели парохода и при первых оборотах колеса принялись любоваться вздымаемой им пеной. Потом они начали восхищаться дымом, валившим из трубы, затем принялись тщательно осматривать палубу, борта, каждый крюк, каждый болт, казавшиеся им драгоценностями, позолоченными ржавчиной. Они обошли вокруг маленькой пушки, стоявшей на палубе. Турист заметил, что она сидит на цепи, словно собака, а парижанин прибавил, что она завернута в просмоленный парус как бы для того, чтобы не простудиться. Когда пароход отплыл немного от берега, пассажиры начали рассматривать удаляющуюся землю, и один из них изрек ту общеизвестную истину, что вид с моря обманчив и на расстоянии одной мили все прибрежные города кажутся одинаковыми.

Сен-Мало все уменьшался и, наконец, совсем исчез. Пароход оставлял за собой длинный пенящийся след, терявшийся вдалеке.

Никогда Дюранда не шла так хорошо, как в этот день. Она вела себя прекрасно.

Часам к одиннадцати пароход достиг Минкье. Ветер дул с северо-запада, судно взяло курс на запад, почти не используя пар и подняв паруса. Погода все еще стояла ясная, но рыбачьи лодки возвращались к берегу, и постепенно море совершенно очистилось от судов.

Дюранда шла не совсем обычным путем, однако экипажу не было до этого никакого дела: все доверяли капитану. Но пароход несколько уклонялся в сторону; возможно, это была вина рулевого. Казалось, Дюранда скорее держит курс на Джерсей, чем на Гернзей.

В начале двенадцатого капитан проверил курс и отдал распоряжение, выровнявшись, идти на Гернзей. Это вызвало некоторую потерю во времени. При коротком дне подобные вещи имеют большое значение. Февральское солнце светило вовсю.

Тангруй нетвердо стоял на ногах, и руки его неуверенно двигались. Вследствие этого он часто поворачивал руль, что замедляло ход судна. Ветер почти совершенно улегся.

Пассажир-гернзеец, державший подзорную трубу, часто поднимал ее и вглядывался в горизонт, на западной стороне которого виднелось маленькое облачко тумана. Оно напоминало клочок пыльной ваты.

Капитан Клюбен, как всегда, был серьезен, но казался особенно внимательным. На борту Дюранды царил покой и даже веселье. Пассажиры болтали между собой. Если закрыть глаза во время плаванья, по типу разговоров на корабле всегда можно определить, в каком состоянии находится море. Непринужденная болтовня свидетельствует о том, что море спокойно.

Вот, например, беседа, происходившая на пароходе, которая могла вестись только при морском затишье:

– Посмотрите, сударь, какая прелестная мушка – красная с зеленым.

– Море ее утомило, и она присела отдохнуть.

– О, мухи не скоро устают!

– Это потому, что в них почти нет веса – их носит ветер.

– Да, я слышал, что кто-то взвесил унцию мух, а затем пересчитал их. Насекомых оказалось шесть тысяч двести шестьдесят восемь.

Гернзеец с подзорной трубой подсел к скототорговцам, и между ними начался такой разговор:

– Обракские быки тяжеловесны, коротконоги, шерсть у них чаще всего рыжая. Они очень медлительны из-за того, что у них такие короткие ноги.

– Да, в этом отношении салерские быки лучше.

– Ах, сударь, я видел однажды двух замечательных быков. У одного из них были короткие ноги, сильная грудь, мощный круп и бедра, такие же мускулы; кожа легко оттягивалась. У второго, к сожалению, наблюдались все признаки ожирения: грузное туловище, толстая шея, слишком тонкие ноги, отвислый зад. Он был пестрый.

– Это смешанная порода.

– Да, с примесью суффолькской крови.

– Поверите ли, сударь, на юге устраивают конкурсы ослов.

– Ослов?

– Честное слово! И самых безобразных признают самыми лучшими.

– Точно так же, как с мулами. Чем отвратительнее мул на вид, тем он считается лучше.

– Да, да. Большой живот, толстые ноги.

– Самым лучшим признают мула, напоминающего бочонок на четырех ногах.

– Красота животных это не то, что красота человека.

– И особенно женщин.

– Правильно!

– Ах, люблю, когда женщина красива!

– А я люблю, чтобы она была хорошо одета.

– Да, знаете, чисто, аккуратно, тщательно.

– И во всем новом. Молодая девушка должна иметь всегда такой вид, как будто она только вышла из рук ювелира.

– Да, так вот мы говорили о быках. Я видел, как тех двух продавали на рынке в Туаре.

– А, как же, знаю этот рынок.

Турист и парижанин беседовали с миссионером. Их разговор тоже свидетельствовал о том, что море спокойно.

– Грузоподъемность флота цивилизованных государств такова, – говорил турист: – французский флот – семьсот шестнадцать тысяч тонн, германский – миллион, американский – пять миллионов, английский – пять с половиной миллиона. Прибавьте еще маленькие страны. В общем, вокруг земного шара плавает сто сорок пять тысяч судов, общей грузоподъемностью в двенадцать миллионов девятьсот четыре тысячи тонн.

Американец перебил его:

– Сударь, Соединенные Штаты обладают флотом вместимостью в пять с половиной миллионов тонн.

– Возможно, – ответил турист. – Вы американец?

– Да, сударь.

– В таком случае, вы, очевидно, правы.

Они замолчали. Миссионер раздумывал о том, удобно ли сейчас предложить собеседникам по экземпляру Библии.

– Сударь, – снова заговорил турист, – правильно ли то, что в Америке так любят давать прозвища, что придумывают их для всех мало-мальски знаменитых людей? Верно ли то, будто известного миссурийского банкира Томаса Бентона зовут у вас старым слитком?

– Совершенно верно, а Захария Тейлора – старым Захаркой.

– А генерала Гаррисона – старым типом, не правда ли? А генерала Джексона – цикорием?

– Правильно.

Видневшееся вдалеке облачко тумана стало расти. Казалось, оно упало на воду из-за того, что нет ветра, и ползет по ней. Море выглядело совершенно гладким. Было около полудня: солнце светило вовсю, но не грело.

– Мне кажется, – заметил турист, – погода изменится.

– Возможно, будет дождь, – сказал парижанин.

– Или туман, – возразил американец.

В двенадцать, согласно обычаю, прозвонил колокол к обеду. Некоторые из пассажиров развязали свои припасы и принялись есть тут же, на палубе. Клюбен не обедал.

За едой разговоры продолжались.

Гернзеец подсел к американцу. Американец спросил:

– Вы хорошо знаете это море?

– Еще бы, я ведь здешний.

– Я тоже, – отозвался один из торговцев скотом.

Гернзеец поклонился в его сторону и продолжал:

– Теперь-то мы уже в открытом море, но если бы туман захватил нас раньше, у Менкье, в этом не было бы ничего приятного.

– А что такое Менкье? – спросил турист.

– О, это весьма коварные подводные камни.

– А мы уже их миновали?

– Да, мы их обогнули с юго-востока. Теперь они позади.

Разговор завязался между скототорговцем, оказавшимся родом из Сен-Мало, и гернзейцем. Они стали перечислять утесы, попадающиеся на пути от Сен-Мало к островам.

– Я вижу, – сказал гернзеец, – вы, береговые жители, так же любите плавать в этих местах, как мы – островитяне.

– О да, – ответил уроженец Сен-Мало, – но разница между нами в том, что вы называете свое отношение к морю любовью, а мы – привычкой.

– Да, вы все – хорошие моряки.

– Я – торговец скотом.

– Как звали известного моряка из Сен-Мало?

– Сюркуф?

– Нет, иначе…

– Дюге-Труен?

Парижанин вмешался в разговор:

– Дюге-Труен? Это тот, который был взят в плен англичанами? О, он был храбрым и в то же время любезнейшим человеком. Одна молодая англичанка влюбилась в него и помогла ему бежать.

В этот момент раздался громовой голос:

– Ты пьян!

Глава, в которой вскрываются все качества капитана Клюбена

Все обернулись.

Это был голос капитана, обращавшегося к рулевому.

Клюбен никогда не называл никого на «ты». И если капитан так набросился на Тангруя, значит, либо был страшно рассержен, либо хотел казаться рассерженным. Стоя на капитанском мостике, он пристально смотрел на рулевого. Он несколько раз повторил сквозь зубы: «Пропойца!»

Бедняга рулевой опустил голову. Туман рос. Теперь он охватывал уже половину горизонта, быстро растекаясь. Туман иногда напоминает масло. Ветер медленно и бесшумно разносил его, постепенно окутывая морскую поверхность. Туман двигался с северо-запада, прямо навстречу пароходу. Он походил на стену. У подножия этой стены обрывалась поверхность воды.

Сейчас туман находился уже на расстоянии полумили от парохода. Если бы ветер переменился, можно было еще избежать его, но для этого ветру нужно было перемениться немедля. Расстояние уменьшалось с каждым мгновеньем. Дюранда и туман двигались навстречу друг другу.

Клюбен скомандовал прибавить пару и повернуть на восток. Туман продолжал надвигаться, но немного медленнее. Пароход все еще освещало солнце.

На эти маневры, между тем, уходило время. В феврале ночь наступает рано.

Гернзеец, вглядывавшийся в туман, обратился к спутникам:

– Проклятый туман!

– Как он портит море, – отозвался один из торговцев.

Второй добавил:

– Какая неприятность!

Гернзеец подошел к Клюбену:

– Капитан Клюбен, я боюсь, туман помешает нам добраться.

Клюбен ответил:

– Я хотел остаться в Сен-Мало, но мне посоветовали ехать.

– Кто?

– Старые моряки.

– Ну что ж, – возразил гернзеец, – может быть, оно и правильно. Кто знает, не будет ли завтра бури. В это время года всегда нужно ждать самого худшего.

Через несколько минут Дюранда врезалась в туман.

Те, кто стоял на носу, сразу исчезли из глаз застывших на корме. Пароход оказался перерезанным на две части влажной серой перегородкой, затем все судно погрузилось в пелену. Солнце стало напоминать скрытую облаками луну. Все почувствовали холод. Пассажиры закутались в плащи, матросы надели теплые куртки. Море было по-прежнему спокойным и гладким. Оно казалось зловещим, все выглядело немощным и бледным, и лишь клубы черного дыма врезались в молочную пелену, окутавшую Дюранду.

Держать курс на восток было уже бесполезно. Капитан повернул на Гернзей и велел усилить ход.

Пассажир-гернзеец, бродя по судну, услыхал разговор негра Имбранкама с кочегаром. Он начал прислушиваться. Негр говорил:

– Утром, при солнечной погоде, мы шли медленно; а теперь, несмотря на туман, мчимся изо всех сил.

Гернзеец подошел к Клюбену и спросил:

– Капитан Клюбен, это ничего, что мы идем так быстро?

– У нас нет другого выхода, сударь. Я должен наверстать время, потерянное из-за этого пьяницы-рулевого.

– Вы правы, капитан Клюбен.

Клюбен добавил:

– Я спешу добраться до берега. Довольно и тумана, а тут еще надвигается ночь.

Гернзеец, приблизившись к торговцам, сказал:

– У нас прекрасный капитан.

Дюранда прошла мимо рыбачьего судна, из осторожности бросившего якорь. Находившиеся на судне рыбаки заметили, что Дюранда несется с большой скоростью и движется неправильным курсом. Она слишком уклонялась на запад. Пароход, летящий на всех парах среди тумана, поразил их.

К двум часам туман настолько сгустился, что капитан вынужден был покинуть свое место и подойти к рулевому. Белая тьма окружала Дюранду, ни море, ни небо не проглядывались.

Ветра не было. Бидон со скипидаром, подвешенный под капитанским мостиком, даже не колыхался. Пассажиры притихли.

Парижанин начал насвистывать сквозь зубы песенку Беранже.

Один из торговцев обратился к нему:

– Вы едете из Парижа?

– Да, сударь. – Он продолжал свистеть.

– Что там слышно?

– Все по-прежнему. Вкривь и вкось.

– Значит, на суше происходит то же, что и на море?

– Да, мы вот и на море попали в переделку.

– И можем угодить в большую беду?

Парижанин воскликнул:

– В какую беду? Что вы называете бедой? Вот, например, пожар в Одеоне – беда. Сколько людей он разорил! А справедливо ли это? Я не знаю, сударь, как вы, но мне такое вовсе не нравится.

– Мне тоже, – ответил торговец.

– Все, что творится на белом свете, производит впечатление испортившегося механизма. Я думаю, Господь Бог здесь ни при чем.

Торговец почесал затылок, как бы силясь понять его слова. Парижанин продолжал:

– Господь Бог отсутствует. Нужно было бы издать приказ о том, чтобы он занялся своими делами. Он залег отдыхать и не интересуется нами. Нет, право, сударь, все идет из рук вон плохо, и это потому, что Бог устроил себе каникулы, а делами заправляют его ангелы, кретины с воробьиными крылышками.

Капитан Клюбен, незаметно приблизившийся к ним, положил руку на плечо парижанина и сказал:

– Тсс… сударь, будьте осторожны в выражениях. Мы находимся в море.

Все промолчали.

Через несколько минут гернзеец, слыхавший весь разговор, прошептал на ухо торговцу:

– Какой набожный человек!

Дождя не было, но все промокли насквозь. Никто не знал точно, куда движется пароход, и всем было не по себе. Казалось, судно погрузилось в царство печали. Туман всегда создает тишину: он усыпляет волну и заглушает ветер. В этой тишине шум парохода представлялся беспокойным и жалобным.

Навстречу не попадалось ни одного корабля. Если даже где-нибудь со стороны Гернзея или Сен-Мало, вне полосы тумана, и были в море какие-нибудь суда, они не могли видеть Дюранду, и черная полоса ее дыма должна была им казаться лишь странной кометой в белесом небе.

Внезапно Клюбен закричал:

– Негодяй! Ты не так правишь! Ты нас погубишь. Убирайся в черту, пьяница!

И он сам взялся за руль.

Смущенный рулевой спрятался в рубке.

– Теперь мы спасены, – сказал гернзеец.

Пароход продолжал мчаться. К трем часам туман стал медленно подниматься и показалось море.

– Ох, мне это не нравится, – сказал гернзеец.

И в самом деле, туман может рассеяться лишь от солнца или от ветра. Если он рассеивается от солнца – хорошо. Но для солнца было уже слишком поздно. В феврале оно в три часа дня чересчур слабое. А ветер, разыгрывающийся в это время дня, опасен. Он зачастую предвещает бурю.

Однако если ветерок и был, то очень маленький.

Клюбен управлял пароходом, не отходя от руля, и слова, которые он бормотал, доносились до пассажиров:

– Нельзя терять ни минуты. Из-за этого пьяницы мы опоздали.

Его лицо было непроницаемым.

Море уже не выглядело таким спокойным. Кое-где на нем появились барашки. На поверхности воды там и сям дрожали пятна света. Такие пятна тревожат моряков: они указывают на прорывы, сделанные в пелене тумана ветром. Туман поднялся для того, чтобы затем сгуститься еще больше. Пароход попал теперь в самую его гущу. Временами круг разрывался, сверкал клочок неба, и затем завеса смыкалась снова.

Гернзеец, снова взяв подзорную трубу, обратился к Клюбену:

– Капитан Клюбен, мы идем на утес Гануа.

– Вы ошибаетесь, – холодно ответил Клюбен.

– Я уверен в этом!

– Это невозможно.

– Я только что видел скалу на горизонте.

– Нет. Здесь открытое море.

Клюбен продолжал вести судно в том же направлении. Гернзеец схватил трубу. Через мгновение он закричал:

– Капитан, поверните руль!

– Почему?

– Я четко вижу высокую скалу совсем близко. Это Гануа.

– Вы приняли густой туман за скалу.

– Это Гануа! Поверните руль во имя Неба!

Клюбен его не послушал.

Клюбен поражает всех

Раздался треск. Треск ломающейся обшивки корабля среди открытого моря – это самый ужасный звук в мире. Дюранда тут же остановилась.

Некоторые пассажиры от толчка упали на палубу.

Гернзеец поднял в отчаянии руки:

– Это Гануа. Я ведь говорил!

Громкие крики огласили пароход:

– Мы погибли!

Голос Клюбена, сухой и спокойный, заглушил все остальные:

– Никто не погиб! Молчать!

Из топки показалась черная обнаженная фигура Имбранкама. Он спокойно доложил:

– Капитан, в топке вода. Машина сейчас остановится.

Наступила страшная минута. Казалось, Дюранда нарочно бросилась на утес. Выступ скалы врезался в судно как гвоздь. Пробоина была величиной в квадратную сажень, обшивка сорвана, нос разбит. Вода широким потоком вливалась в трюм. Это была гибель. Удар оказался настолько силен, что даже на корме показались трещины. Вокруг судна ничего не было видно, кроме тумана, который становился все гуще и теперь был почти черным. Наступала ночь.

Дюранда носом погружалась в воду. Она напоминала лошадь, брюхо которой распорото ударом бычьих рогов. Она была мертва.

Тангруй протрезвел. Во время крушения хмель вышибается из головы. Он спустился в трюм, затем поднялся и сказал:

– Капитан, вода прибывает. Через десять минут она наполнит весь трюм.

Пассажиры метались по палубе, заламывая руки, перевешивались через борт, бросались в топку – словом, делали все те бесполезные движения, которые свойственны людям, объятым ужасом. Турист лишился чувств.

Клюбен поднял руку, и все умолкли. Он спросил у негра:

– Сколько времени еще может работать машина?

– Минут пять-десять.

Потом обратился к гернзейцу:

– Я стоял у руля. Вы рассматривали утес. Вы говорите, это Гануа. На какой именно камень мы наткнулись?

– На Мовский. Во время проблеска света я четко разглядел Мовский камень.

– Следовательно, – сказал Клюбен, – мы находимся между Большим и Малым Гануа, на расстоянии одной мили от берега.

Экипаж и пассажиры слушали, дрожа от ожидания и страха, не спуская глаз с капитана.

Облегчить судно было невозможно и бесполезно. Для этого требовалось поднять люки, таким образом открыв новые входы для притока воды. Бросать якорь также бесполезно: судно и так пригвождено к скале. Да и глубина здесь слишком велика. Можно было бы воспользоваться машиной, которая еще работала, дать обратный ход и оторваться от утеса. Но это мгновенная гибель. Камень, врезавшийся в отверстие, затыкал его и сдерживал приток воды. Ведь если вытащить кинжал из груди раненого, несчастный немедленно умирает. Сняться с утеса означало тотчас же пойти ко дну.

Быки в трюме, затопляемом водой, начали реветь. Клюбен скомандовал:

– Спускайте шлюпку!

Имбранкам и Тангруй начали поспешно отвязывать канаты. Остальные не двигались с места.

– Все за работу! – закричал Клюбен.

На сей раз его послушались. Клюбен продолжал командовать. Наконец шлюпка была спущена. В эту минуту машина перестала работать. Дым уже не валил. Вода залила топку.

Пассажиры, скользя по веревочной лестнице, скорее падали в шлюпку, чем спускались в нее. Имбранкам поднял бесчувственного туриста, отнес его в лодку и снова поднялся на пароход.

Матросы последовали за пассажирами. Юнга споткнулся и упал. Они продолжали двигаться к борту, топча его ногами. Имбранкам загородил им дорогу.

– Пропустите сначала мальчика, – сказал он.

Растолкав крепкими черными руками матросов, он поднял юнгу и передал его гернзейцу, стоявшему в шлюпке. После этого обратился к матросам:

– Проходите!

Клюбен тем временем пошел в свою каюту, собрал документы, инструменты, взял компас и вернулся на палубу. Он подал документы негру, компас протянул Тангрую и сказал им:

– Опускайтесь в шлюпку.

После того как они спустились, шлюпка наполнилась настолько, что борта ее почти погружались в воду.

– Отчаливайте! – закричал Клюбен.

Из баркаса кто-то крикнул:

– А вы, капитан?

– Я остаюсь.

У тех, кто терпит крушение, нет времени рассуждать или сентиментальничать. Но все же люди, сидевшие в шлюпке и чувствовавшие себя в относительной безопасности, оказались великодушны. Все в один голос закричали:

– Капитан, вы должны плыть с нами!

– Я остаюсь.

Гернзеец, хорошо знавший местность, крикнул:

– Послушайте, капитан. Мы находимся возле Гануа. Отсюда не больше мили до Пленмонта, но там нет причала для лодок. Поэтому нам придется плыть в Рокен, а это в двух милях отсюда. Сейчас туман, надвигается шторм. Шлюпка доберется до Рокена не раньше чем через два часа. Мы, конечно, хотим успеть вернуться сюда за вами. Но если погода разыграется, то не сможем этого сделать. Остаться вам здесь равносильно гибели. Поедем с нами.

– Шлюпка переполнена, вы правы, – вмешался парижанин. – Возможно даже, лишний человек ее погубит. Но нас здесь тринадцать, а это несчастливое число. Лучше перегрузить лодку, чем плыть в таком составе. Прыгайте, капитан!

Тангруй заявил:

– Это моя вина, а не ваша. Если вы останетесь, это будет несправедливо.

– Я остаюсь, – ответил Клюбен. – Ночью буря потопит судно. Я его не покину. Когда корабль гибнет, капитан должал умереть вместе с ним. Про меня скажут: он выполнил свой долг до конца. Тангруй, я вас прощаю. – Скрестив руки, Клюбен воскликнул: – Слушать мою команду! Отчаливай! На весла!

Шлюпка тронулась. Негр взялся за руль. Все, у кого были не заняты руки, протянули их к капитану, воскликнув:

– Да здравствует капитан Клюбен!

– Какой прекрасный человек, – сказал американец.

– Ах, сударь, – ответил гернзеец, – это самый честный человек в мире!

Тангруй плакал.

– Если бы у меня хватило сил, – шептал он вполголоса, – я бы остался вместо него.

Шлюпка погрузилась в туман и скрылась из глаз.

Шум вёсел отдалился и начал затихать.

Клюбен остался один.

Освещенная бездна

Оказавшись в одиночестве на утесе среди тумана, посреди бесконечного моря, покинутый людьми, которые будут считать его мертвым, оставшись наедине с волнами и надвигающейся ночью, Клюбен испытал глубокую радость.

Он достиг своего. Мечта осуществилась. Теперь он предъявит к оплате векселя, хранившиеся у него так долго.

Быть покинутым для Клюбена означало свободу. Он находился на утесах Гануа, на расстоянии одной мили от берега; у него было семьдесят пять тысяч франков. Никогда еще кораблекрушение не проводилось с таким искусством. Клюбен все предусмотрел заранее. Он с молодости лелеял одну мечту: поставить свою честность на рулетку жизни, прослыть добродетельным человеком, дождаться счастливого случая, угадать момент, не упустить его, одним махом приобрести богатство и одурачить всех. Он задумал сразу достигнуть того, чего другие достигают в несколько приемов; к тому же они рискуют попасть на виселицу, он же хотел играть наверняка. Встреча с Рантеном с самого начала показалась ему лучом света во тьме. Он тут же построил весь свой план. Схватить Рантена за горло; содрать с него все, что возможно; исчезнуть так, чтобы считаться мертвым; для этого – потопить Дюранду. Крушение было ему необходимо. Исчезая, он хотел оставить за собой свою честную репутацию, которая сопровождала его всю жизнь. Клюбен, стоящий на обломках судна, напоминал торжествующего демона.

Всю жизнь он ждал этой минуты.

Все его существо кричало: «Наконец-то!». Страшное сияние озарило мрачное лицо Клюбена. Свет блеснул в его глазах. Мошенник, таившийся в этом человеке, торжествовал. Клюбен вгляделся в окружающую его тьму и разразился низким, зловещим хохотом.

Он свободен! Он богат!

Его тайна больше не существовала. Он разрешил задачу всей своей жизни.

У него было еще достаточно времени. Начался прилив, удерживавший Дюранду на поверхности и даже приподнимавший ее. Судно крепко сидело на скале, и нечего было опасаться, что оно пойдет ко дну. К тому же следовало дать шлюпке отплыть как можно дальше, а быть может, затонуть. Клюбен надеялся на это.

Стоя на палубе разбитой Дюранды со скрещенными руками, Клюбен наслаждался темнотой и одиночеством. В течение тридцати лет лицемерие тяжелым камнем лежало на этом человеке. Будучи порочным, он всю жизнь изображал олицетворенную честность. Он ненавидел добродетель, но всегда носил ее личину. В глубине души Клюбен был преступником; за внешностью честного человека таилось сердце бандита. Он являлся пленником честности, был заключен в железную клетку добродетели. Крылья ангела, прикрепленные к его спине, давили его своей тяжестью. Уважение, которое окружало Клюбена, угнетало его. Трудно казаться честным, постоянно балансировать, думать одно и говорить другое. Ему приходилось всю жизнь притворяться, просчитывать каждое движение, улыбаться, когда хотелось оскалить зубы. Добродетель была для него тягостной ношей. Он провел всю жизнь, сдерживая желание укусить руку, зажимавшую его рот. Но вместо этого он ее целовал.

Клюбен был глубоко убежден, что судьба обидела его. Почему ему не досталось богатство? Он хотел бы получить от родителей в наследство сто тысяч фунтов ежегодной ренты. Почему он их не получил? Ведь это была не его вина. Судьба отказала ему во всех радостях жизни, заставив работать, лгать, обманывать, изворачиваться. За что она приговорила его к этой пытке – вечно льстить, заискивать, заставлять людей любить и уважать себя, день и ночь носить на лице маску? Лицемерие – тяжелая ноша. Человек всегда ненавидит тех, кому вынужден лгать.

Час наконец пробил. Клюбен мстил. Кому? Всем людям, всему миру.

Летьерри не сделал ему никакого зла. Тем хуже: он мстил за это Летьерри.

Он мстил всем тем, перед кем ему приходилось сдерживаться. Он жаждал возмездия. Всякого, кто думал о нем хорошо, Клюбен считал своим врагом, потому что до сих пор он находился в плену этих людей.

Клюбен получил свободу. Он достиг освобождения. Для людей теперь он был недосягаем. То, что они сочтут его смертью, явится для него началом жизни. Настоящий Клюбен вышел из оболочки ложного Клюбена. Одним ударом он получил все – смёл Рантена со своего пути, разорил Летьерри, надругался над человеческой справедливостью, обманул общественное мнение и поставил самого себя вне досягаемости людей, окружавших его прежде.

О Боге он не думал. Его считали набожным. Ну что ж! Лицемерный человек всегда ходит окольными путями; лицемерие – самый окольный путь.

Оставшись один, Клюбен дал волю всем темным силам, таившимся в нем. Раскрыв душу, он стал наслаждаться, начал вдыхать аромат преступления полной грудью. Печать порока появилась на его лице. В эту минуту взгляд Рантена по сравнению с выражением глаз Клюбена мог бы показаться невинным взором новорожденного младенца. Отсвет адского пламени заиграл на его лице.

Так простоял он довольно долго, в глубокой задумчивости, перебирая в памяти подробности своей честной жизни, как змея рассматривает скинутую с себя старую кожу. Весь мир верил в его честность, и даже он сам. Клюбен снова расхохотался.

Люди будут считать его погибшим, а он богат! Они будут думать, будто он умер, а он спасен! Какую ловкую игру сыграл он с человеческой глупостью. И в число всех этих дураков попал Рантен. Клюбен вспоминал о нем с чувством безграничного презрения. Это было презрение тигра к кунице. Он, Клюбен, достиг того, к чему Рантен стремился безрезультатно. Рантен, пораженный, отступил, а он торжествовал победу. Он заставил Рантена искупить преступление для того, чтобы совершить его самому.

Клюбен не имел твердых планов на будущее. В железной коробочке, спрятанной в его кожаном поясе, лежало три банковых билета. Этого было достаточно. Он сменит имя. Есть страны, где шестьдесят тысяч франков равняются шестистам тысячам. Ничто не может помешать ему отправиться в один из таких тихих уголков и жить там мирно на деньги, отнятые у этого вора Рантена. Можно начать спекулировать, войти в крупное дело, стать настоящим миллионером. Вот, например, в Коста-Рико можно заняться разведением кофе на плантациях и накапливать золото бочками. Там будет видно.

Обо всем этом предстоит подумать. Самое трудное уже сделано. Устранить Рантена, исчезнуть вместе с Дюрандой – все было нелегко. И это позади. Остальное уже просто. Нет больше непреодолимых препятствий. Бояться нечего, случиться ничего не может. Он доплывет до берега, ночью доберется до Пленмонта, взойдет на скалу, направится к таинственному дому, смело влезет в него, используя веревку, спрятанную для этой цели за камнем. Затем найдет там свой дорожный мешок, переоденется в сухую одежду и будет ждать момента, когда один из испанских контрабандистов, Бласкито, явится в Пленмонт и перевезет его за несколько гиней – не в Торбей, как он говорил Бласко, чтобы замести следы, а в Бильбао. Оттуда он проберется в Вера-Круц или в Нью-Орлеан.

Настало время прыгнуть в море: шлюпка была уже далеко, плыть в течение часа для Клюбена не представляло сложности. От берега его отделяла лишь одна миля – он ведь находился на утесах Гануа.

В этот момент молния прорезала тучи и ярким светом осветила грозные Дуврские скалы.

Страшная неожиданность

Клюбен в ужасе отшатнулся.

Зловещий утес виднелся совершенно отчетливо. Ошибиться было невозможно. Обе Дуврские скалы возвышались совсем близко от судна, а между ними, в узком проходе, шумел прибой. Это была ловушка океана. Туман, как верный сообщник, прятал их от взоров Клюбена.

Клюбен ошибся. Пассажир-гернзеец, принявший утесы за Гануа, заставил Клюбена решиться на то, чтобы бросить пароход на скалу. Дюранда, наскочившая на подводный камень, была всего в нескольких саженях от Дувров.

На расстоянии двухсот сажен виднелся огромный гранитный массив. На его отвесных склонах там и сям проглядывались выбоины и углубления, по которым, пожалуй, можно взобраться на вершину. Там, судя по форме гребня, очевидно, должна была находиться площадка.

Это был утес «Человек». Он возвышался над остроконечными вершинами Дувров. Его площадка со срезанными краями, довольно правильной формы, была мрачной и походила на гробницу. Волны бесконечной чередой подкатывались к ее огромному черному пьедесталу. Казалось, там, высоко, царят неведомые призраки моря и тьмы.

Кругом все словно застыло. Ветер был слаб, волны вяло копошились у подножия утесов. Чудилось, что в этой немой пучине можно увидеть таинственную жизнь подводных глубин.

Клюбен много раз издали разглядывал Дуврские скалы. Он их узнал. Сомнений не осталось.

Эта ошибка кошмарна. Дувр вместо Гануа! Вместо одной мили – пять. Пять миль! Проплыть их невозможно. Дуврские скалы для одинокого человека, потерпевшего кораблекрушение, – олицетворение смерти. Добраться до берега не способен никто.

Клюбен содрогнулся. Собственноручно он обрек себя на гибель. Единственным пристанищем для него может быть только утес «Человек». Возможно, ночью разыграется буря. Перегруженная шлюпка с Дюранды затонет. Весть о кораблекрушении не достигнет земли. Никто даже не будет знать, что Клюбен остался один на Дуврских скалах. От голодной и холодной смерти нет спасения. Семьдесят пять тысяч франков не заменят ему куска хлеба. Он сплел сети и сам запутался в них, сам вызвал катастрофу. Выхода нет. Победа превратилась в поражение. Вместо освобождения – смертельный плен. Вместо счастливого будущего – агония. Короткий, как вспышка молнии, миг разрушил все его замыслы. То, что он принял за истинный рай, оказалось адом.

Тем временем ветер усилился. Разорванный туман бесформенными клочьями потянулся к горизонту. Перед глазами Клюбена возникло море.

Быки, которых заливала вода, ревели все громче.

Надвигалась ночь; приближалась буря.

Дюранда, подмываемая прибоем, раскачивалась из стороны в сторону, постепенно поворачиваясь к скале бортом. Близилась минута, когда она должна была сорваться с острого края утеса и пойти ко дну.

Было не так темно, как в момент крушения. Несмотря на приближение вечера, тьма немного рассеялась. Туман унес с собой часть темноты. Западная сторона неба казалась совсем светлой, остальная тонула в сумерках. Бледный отсвет ложился на поверхность воды. Дюранда стояла наклонно, опустив нос в море. Клюбен взобрался на корму, возвышавшуюся над водой, и стал всматриваться в горизонт.

Положение было безнадежным, но он не отчаивался. Он знал, что во время тумана суда ложатся в дрейф или бросают якорь, и надеялся, что теперь, когда туман рассеялся, какой-нибудь корабль, продолжающий свой путь, может показаться на горизонте.

И Клюбен действительно заметил парус. Какое-то судно шло с востока на запад.

Вскоре очертания корабля стали яснее. На нем была всего одна мачта.

Через полчаса оно подошло довольно близко к Дуврским скалам. Клюбен решил, что он спасен.

В подобные минуты всякий человек, кто бы он ни был, думает только о жизни.

Судно казалось странным. Кто знает? Быть может, это корабль контрабандистов, идущий в Пленмонт. Возможно, на судне сам Бласкито. Если это так, то спасена не только жизнь, но и богатство. В таком случае встреча с ним здесь, возле Дувров, лишь ускорит развязку, избавит Клюбена от ожидания в пустом доме, завершит его дело в открытом море и явится поистине счастливой случайностью. Все это с быстротой молнии пронеслось в его мозгу.

Поразительно, с какой легкостью мошенники верят в собственную удачу.

Ему нужно было сделать лишь одно. Дюранда, пригвожденная к утесу, сливалась с ним своими очертаниями и в сгустившихся сумерках была незаметна для проходившего судна.

Но фигуру, стоящую во весь рост на вершине «Человека», вырисовывающуюся на фоне серого неба и делающую знаки, без сомнения, заметят. Для спасения потерпевшего будет спущена шлюпка.

«Человек» находился на расстоянии каких-нибудь двухсот сажен. Доплыть до утеса было просто, взобраться на него – легко. Нельзя терять ни минуты.

Так как нос Дюранды врезался в рифы, Клюбен должен был прыгнуть в воду с кормы. Он опустил лот, желая убедиться, что глубина в этом месте достаточная. Микроскопические раковины, приставшие к лоту, были целы, значит, вода здесь глубока и спокойна.

Он разделся и бросил одежду на палубу. Там, на паруснике, для него найдется другая. Клюбен оставил на себе лишь кожаный пояс. Раздевшись, ощупал его, подтянул покрепче, убедился, что табакерка на месте, внимательно вгляделся в волны, изучая направление, по которому следовало плыть, чтобы скорее добраться до утеса, затем прыгнул в воду вниз головой.

Он падал с большой высоты, поэтому сразу нырнул глубоко.

Достигнув дна, прикоснулся к нему, нащупал лежавшие на дне камни и взмахнул руками, собираясь выплыть на поверхность.

В это мгновение Клюбен почувствовал, что кто-то схватил его за ногу.

Книга седьмая

Нельзя обращаться к книге с вопросами

Жемчужина в пучине

Через несколько минут после отрывистой беседы с господином Ландуа Жиллиат оказался уже в Сен-Сампсоне.

Он чувствовал чрезвычайное волнение. Что случилось?

Весь Сен-Сампсон был охвачен переполохом. Все стояли у входов в свои дома. Женщины кричали, какие-то люди, жестикулируя, рассказывали о чем-то, и вокруг них собирались группы. Повсюду раздавались возгласы: «Какое несчастье!» Некоторые улыбались.

Жиллиат не стал никого ни о чем расспрашивать. Это не входило в его привычку. К тому же он был слишком взволнован, чтобы обращаться к посторонним. Молодой человек не хотел вслушиваться в обрывки рассказов, предпочитая узнать все сразу. Поэтому направился прямо к дому Летьерри.

Жиллиата так переполняла тревога, что он смог даже войти в дом без малейшего страха.

Входная дверь, ведущая в залу нижнего этажа, была распахнута настежь. На пороге столпились мужчины и женщины. Жиллиат вошел вместе с другими.

Войдя, он столкнулся с Ландуа, который тихо сказал ему:

– Теперь вы уже, конечно, знаете, в чем дело?

– Нет.

– Я не хотел кричать об этом на улице, чтобы не походить на каркающую ворону.

– Да что произошло?

– Дюранда погибла.

Зала была наполнена людьми. Все говорили тихо, как в комнате, где находится тяжелобольной.

Соседи, прохожие, зеваки с некоторым страхом теснились к двери. В глубине залы сидела заплаканная Дерюшетта, а возле нее стоял Летьерри.

Он прислонился к стене. Его матросская шапочка была надвинута на глаза, прядь седых волос свисала на щеку. Летьерри молчал. Руки старика не шевелились, грудь, казалось, не дышала. Он походил на истукана, прислоненного к стене.

Глядя на него, казалось, что жизнь в этом человеке угасла. Дюранда погибла, и ему незачем больше жить. Его душа парила в море и теперь утонула в волнах. Зачем после этого жить? Вставать по утрам, ложиться по вечерам, не дожидаться каждый раз Дюранды, не видеть, как она уходит и возвращается. Существование становились бесцельным. Есть, пить, а дальше что? Все труды этого человека были увенчаны одним творением, все его помыслы – прогрессом. Творение погибло, прогресс уничтожен. Можно прожить еще несколько пустых лет, но для чего? Жизнь бесцельна. В таком возрасте нельзя начинать сначала; к тому же Летьерри был разорен. Бедный старик.

Дерюшетта, плача, сидела на стуле и сжимала в своих руках его руку. Ее пальцы сплелись на его судорожно стиснутом кулаке. Оба были удручены, но по-разному. Сложенные руки говорят о надежде; сжатый кулак – свидетельство отчаяния.

Кулак Летьерри безвольно покоился в руках Дерюшетты. Старик походил на человека, пораженного молнией.

В толпе шептались и обсуждали все произошедшее. Вот что было известно: Дюранда разбилась возле Дуврских скал, во время тумана, перед заходом солнца. За исключением капитана, который не хотел покинуть судна, все спаслись на шлюпке. Юго-западный ветер, сменивший туман, опрокинул шлюпку недалеко от Гернзея. Проходившее мимо судно «Кашмир» подобрало людей и доставило их в порт Сен-Пьер. Во всем был виновен Тангруй, которого посадили в тюрьму. Капитан Клюбен выказал во время крушения необычайное великодушие.

Моряки, находившиеся в толпе, произносили название Дуврских скал со страхом.

– Беда тому, кто попал в эту западню, – говорили они.

На столе лежали компас и связки документов – вещи, переданные Клюбеном негру и Тангрую в момент расставания; поразительное доказательство мужества этого человека, спасавшего бумаги в тот момент, когда он сам себя обрекал на гибель, – пустяк, который говорил о величии и самопожертвовании.

Все восхищались Клюбеном, но в то же время надеялись на то, что ему удалось спастись. Через несколько часов вслед за «Кашмиром» прибыло еще одно судно, которое принесло последние известия. Оно провело сутки в тех же водах, что и Дюранда, стояло на месте при тумане и лавировало во время бури. Капитан судна теперь находился тут же, в комнате.

В тот момент, когда Жиллиат вошел в дом, этот капитан рассказывал господину Летьерри об увиденном. Его рассказ походил на подробный отчет. Утром, когда туман рассеялся и ветер переменился, капитан внезапно услышал мычание. Этот звук пастбища среди волн поразил его; он направился в ту сторону и увидел Дюранду на Дуврских скалах. Погода настолько утихла, что он смог приблизиться. Капитан закричал в рупор, но единственным ответом ему был лишь рев быков из трюма. Мужчина утверждал, что на борту Дюранды никого не оказалось. Пароход держался на воде прекрасно, и на нем можно было провести ночь. Клюбен, к тому же, не относился к числу тех, кто преждевременно приходит в отчаяние. Сомнений в том, что он спасся, не было. Несколько лодок и баркасов, идущих из Гранвилля в Сен-Мало, запоздали из-за тумана и точно должны были вечером проходить неподалеку от Дувров. Очевидно, кто-то из них спас капитана Клюбена. Нужно помнить, что, когда шлюпка покидала разбитый пароход, она была переполнена и лишний человек мог бы пустить ее ко дну. Это и заставило Клюбена остаться на борту парохода; но поскольку его долг был выполнен и поблизости оказалось спасение, Клюбен не мог им не воспользоваться. Можно быть героем, но не безумцем. Сознательная гибель была бы тем более нелепа, ведь Клюбен безупречен. И виновен во всем не он, а Тангруй. Все это выглядело убедительно, капитан точно прав, поэтому все с минуты на минуту ожидали появления Клюбена. Все надеялись на встречу с ним и готовились встретить его достойным образом. После рассказа капитана становились несомненными две вещи: Клюбен спасен, а Дюранда погибла.

С гибелью Дюранды приходилось примириться: катастрофа была непоправима. Капитан проходившего мимо судна присутствовал при последней стадии крушения. Утес не отпускал Дюранду всю ночь и даже оберегал ее от бури, как бы желая удержать судно на своей груди; но в тот момент, когда капитан проходившего парусника убедился, что на борту парохода нет никого, и начал удаляться, раздался последний сильнейший порыв ветра, огромный вал обрушился на Дюранду, сорвал ее с рифа и бросил, как щепку, в проход между Дуврскими скалами. Раздался страшный треск, Дюранда, подхваченная валом на большую высоту, застряла между утесами и снова оказалась пригвожденной, на этот раз еще крепче. Она так и повисла на камнях, открытая ветру и прибою.

По словам матросов парусника, Дюранда была уже на три четверти разрушена. Она бы, несомненно, давно пошла ко дну, если бы риф не удерживал ее. Капитан рассматривал пароход в подзорную трубу. Как опытный моряк, он подробно рассказывал о том, в каком состоянии находились различные части судна. Пароход весь расшатался, теперь вода разнесет его до основания, и через несколько дней от Дюранды ничего не останется.

Однако поразительно то, что машина почти не пострадала. Капитан готов был биться об заклад – «механика» получила лишь незначительные повреждения. Парусные мачты были сломаны, а дымовая труба оставалась невредимой. Железная ограда капитанского мостика погнулась, все остальные части пострадали, но лопасти колес сохранены. Капитан судна был уверен, что машина, в общем, цела. Кочегар Имбранкам, находившийся тут же, разделял такое убеждение. Этот негр, более умный и развитый, чем многие белые, обожал свой корабль. Протягивая к безмолвному Летьерри черные руки, он говорил:

– Хозяин, машина жива!

Все были уверены в спасении Клюбена, как и в том, что корпус Дюранды погиб, поэтому машина стала предметом всеобщего разговора. О ней говорили как о живом существе, ею восхищались.

– Вот что значит прочная работа! – воскликнул французский матрос.

– Здорово! – вскричал гернзейский рыбак.

Капитан судна заметил:

– Какова должна быть ее выносливость, если она отделалась только двумя-тремя царапинами.

Постепенно машина завладела вниманием всех. Присутствующие разделились на ее друзей и врагов. Лишь один владелец парусника, надеявшийся заполучить теперь клиентуру Летьерри, испытывал радость от того, что Дуврские скалы расправились с ненавистным пароходом. Шепот перешел в гул. Теперь уже все говорили почти громко. Но все же голоса продолжали звучать сдержанно из-за того, что сам Летьерри хранил упорное молчание.

В конце концов собравшиеся пришли к общему выводу: самое главное – машина. Восстановить все судно легко, но машину – невозможно. Для этого не хватит денег, и не найти мастеров, которые могли бы такое сделать. Мастер, построивший машину, давно умер. Она стоила сорок тысяч франков. Никто не рискнет вложить свои деньги в это сомнительное дело; к тому же оказалось, что пароход может потерпеть крушение, как всякое иное судно. Гибель Дюранды сразу свела на нет весь ее былой успех. Однако прискорбно было сознавать, что в настоящую минуту машина находится еще в хорошем состоянии, а через пять-шесть дней она будет, как и весь остальной пароход, превращена в обломки. Пока еще не произошло полное крушение. Но гибель машины станет невозместимой. Спасти машину – значит предотвратить разорение.

Легко сказать: спасти машину. Но кто пойдет на это? Возможно ли подобное? Задумать и сделать – вещи разные. Задумать легко – выполнить трудно. А спасти машину, застрявшую меж Дуврскими скалами, это было все равно что наяву осуществить сон. Отправить туда судно с экипажем невозможно; об этом нечего и думать. Сейчас именно то время года, когда бури особенно часты. При первом же шквале якорные цепи перетерлись бы о подводные рифы, и судно разбилось бы о скалу. Это могло бы лишь вызвать новое крушение. На площадке утеса «Человек», где когда-то спасся после кораблекрушения легендарный моряк, умерший там от голода, едва могло хватить места для одного.

Следовательно, для спасения машины нужно было, чтобы один храбрец отправился на Дуврские скалы, оказался в полном одиночестве в пустыне моря, на расстоянии пяти миль от берега, провел целые недели среди ожидаемых и неожиданных опасностей, постоянной тревоги. И при этом у него не было бы никакой надежды на помощь в случае несчастья, ни одного предшественника, за исключением выброшенного волнами на утес моряка, этот храбрец не имел бы товарищей, кроме того мертвеца. Да и как взяться за спасение машины! Для этого нужно быть не только матросом, но и механиком. И среди стольких опасностей! Человек, который решился бы на это, был бы не только героем. Он был бы безумцем. Ибо тогда, когда кто-то вступает в неравную борьбу со стихией, храбрость превращается в безумие. И наконец, разве не безумие рисковать своей жизнью из-за нескольких кусков старого железа? Нет, никто не отправится на Дуврские скалы. С машиной нужно распрощаться. Спаситель не явится. Такого человека не найти нигде.

Таков был смысл всех разговоров, звучавших в толпе.

Старый моряк, капитан шхуны, вслух высказал общую мысль:

– Нет! Конечно! В мире нет человека, который мог бы спасти машину и доставить ее сюда.

– Раз уж я не отправляюсь туда, – прибавил Имбранкам, – значит, это невозможно.

Капитан, махнув рукой, безнадежно проговорил:

– А если бы такой человек нашелся…

Дерюшетта, вскинув голову, произнесла:

– То я вышла бы за него замуж!

Все тут же умолкли.

Из толпы выступил очень бледный человек и спросил:

– Вы тогда вышли бы за него замуж, мисс Дерюшетта?

Это был Жиллиат.

Взгляды присутствующих обратились в его сторону. Господин Летьерри выпрямился. В глазах его появился странный свет.

Он сорвал с головы свою матросскую шапочку, бросил ее на пол и торжественно сказал, глядя вперед, но не замечая никого:

– Дерюшетта выйдет за него замуж. Клянусь в этом перед Господом Богом!

Всеобщее удивление на западном берегу

В ту ночь луна взошла в десять часов. Но, несмотря на то что было светло, море оставалось спокойным и в воздухе не витал малейший ветерок, ни один гернзейский рыбак вдоль всего побережья не вышел на ловлю. Дело в том, что в полдень прокричали петухи. Если же петух поет в неурочный час, улова все равно не будет.

И все же, возвращаясь в сумерки домой, один из местных рыбаков увидел удивительную вещь. С берега в этом месте были видны обычно два буйка, указывающие на мели. Теперь же он заметил между ними третий. Откуда он взялся? Кто его поставил? Какую мель он обозначает? Но буек сам ответил на эти вопросы: он зашевелился, и рыбак увидел, что это мачта. Его изумление удвоилось. Появление нового буйка было загадочным; появление мачты – и подавно. Рыбная ловля оказалась невозможной. Кто же и зачем выехал в море в тот час, когда все возвращались по домам?

Через десять минут мачта медленно приблизилась. Лодка была незнакома рыбаку. Он услыхал шум весел и ясно разобрал, что их всего одна пара. Очевидно, в лодке сидел только один человек. Дул северный ветер. Человек, по-видимому, направлялся к мысу Фонтенелль, чтобы там поднять парус и стать под ветер. Тогда он мог рассчитывать обогнуть мыс Апкресс и Кревельский утес. Что же все это означало?

Мачта скрылась из виду, и рыбак отправился домой.

В эту ночь на западном берегу Гернзея случайные наблюдатели видели в разное время и в разных местах удивительные вещи.

На расстоянии полумили от того места, где проходил рыбак, один из местных жителей, который, погоняя лошадей по пустынной дороге, вез собранные на берегу водоросли, увидел, как в открытом море, между Северным и Песчаным утесами, – обычно моряки их избегали – кто-то натягивал парус. Крестьянин не обратил на это внимания, потому что все его мысли занимала лишь собственная телега, но не лодки.

Прошло примерно полчаса с тех пор, как он заметил парус. Штукатур, возвращавшийся с работы в город и обходивший болото Пеле, увидел прямо перед собой барку, смело плывущую среди утесов. Море освещала луна, и ни одно судно не могло бы укрыться от глаз человека, стоящего на берегу. Но ни одной лодки на нем больше не было.

Немного позже человек, собиравший лангустов, расположившись на песчаной отмели между Порт-Суафом и Порт-Анфером, не мог взять в толк, куда плывет эта одинокая барка. Нужно было быть отчаянным моряком и очень спешить для того, чтобы рискнуть пуститься в такое плавание.

Когда пробило восемь часов, трактирщик в Кателе с изумлением увидел парус неподалеку от Бю-дю-Жарден. Там же, на уединенном берегу, двое влюбленных, прощаясь после свидания, никак не могли расстаться. Девушка говорила возлюбленному: «Я ухожу не потому, что не хочу оставаться с тобой, но я должна идти – работа не ждет». Их прощальный поцелуй был прерван появлением большой лодки, проплывшей совсем близко от них и направлявшейся в сторону Месселе.

В девять часов вечера господин Пейр-де-Норжио, живущий в Пипэ, рассматривал дыру, проломанную в заборе его палисадника жуликами. Несмотря на то что он был очень раздосадован, все же заметил лодку, поспешно огибавшую в столь поздний час мыс Кров. На следующий день после бури, когда море было еще не вполне надежным, такое путешествие оказалось небезопасным. Плыть в это время неосмотрительно, даже если моряк прекрасно знает местность.

В половине девятого рыбак в Экеррье, волочивший свои сети, остановился, чтобы хорошенько рассмотреть плывущий по морю предмет, оказавшийся лодкой, что проходила между утесами, один из которых назывался «Ветреный». Лодка подвергалась большой опасности: возле этих скал ветры очень коварны и часто опрокидывают рыбачьи суденышка. Отсюда и пошло название утеса.

Во время восхода луны, при полном приливе, когда вода в маленьком проливе Ли-Гу поднялась высоко, одинокий сторож на острове Ли-Гу был очень перепуган; внезапно какая-то длинная черная тень загородила от него луну. Этот высокий, узкий силуэт походил на человека, закутанного в саван. Тень медленно скользила на фоне белых скал. Сторожу показалось, что он узнает Черную даму.

У гернзейцев существует поверье: на различных утесах побережья живут четыре призрака – Белая дама, Серая дама, Красная дама и Черная дама. В лунные ночи они покидают свои скалы и встречаются в условленном месте.

Собственно говоря, тень эта напоминала парус. Камни, громоздившиеся у подножия скалы, по которой она двигалась, могли скрыть очертания лодки и сделать их невидимыми. Но сторожу не могло прийти в голову, чтобы судно осмелилось появиться в такой час между Ли-Гу и угрюмыми утесами. Да и с какой целью? И он решил, что это Черная дама.

Когда луна взошла над колокольней Сен-Пьер-дю-Буа, сержант замка Ровен, убиравший подъемный мост, заметил в просвете между скалами парусное судно, двигавшееся с севера на юг.

Около одиннадцати часов группа контрабандистов, быть может, те самые, на которых рассчитывал Клюбен, высадилась в бухте Ламуа. Взобравшись на высокую площадку, расположенную рядом, и зорко осматриваясь по сторонам, они были поражены, заметив парус, быстро двигавшийся вблизи темных очертаний мыса Пленмонт. Луна светила ярко. Контрабандисты поспешно свернули свой парус, опасаясь, что это может быть сторожевое судно, совершающее объезд. Но парусник миновал утесы Гануа, с северо-запада обогнул утес Блондель и вскоре исчез в открытом море, слившись с горизонтом.

«Какие черти его носят?» – подумали контрабандисты.

В тот же вечер, после захода солнца кто-то постучался в дверь Бю-де-ля-Рю. Это был молодой парень в коричневом платье и желтых чулках. По одежде в нем легко было узнать церковного причетника. Двери и ставни дома оказались наглухо закрытыми. Старуха с фонарем в руке, собиравшая на берегу раковины, окликнула юношу, и между ними произошел такой разговор:

– Что тебе здесь надо, парень?

– Мне нужен хозяин дома.

– Его нет.

– Где же он?

– Не знаю.

– А завтра он будет?

– Не знаю.

– Он что, уехал?

– Не знаю.

– Дело в том, видишь ли, что новый пастор, господин Эбенезер Кодре, хочет его навестить.

– Не знаю.

– Пастор послал меня выяснить, будет ли хозяин Бю-де-ля-Рю дома завтра утром.

– Не знаю.

Не искушайте Библию

В продолжение ближайших двадцати четырех часов Летьерри не ел, не пил, не спал, изредка целовал Дерюшетту в лоб, справлялся о том, нет ли известий о Клюбене, подписал заявление, что он не имеет ни к кому никаких претензий и просит освободить Тангруя.

Весь следующий день он провел стоя, облокотившись на конторку, за которой обычно занимался делами Дюранды, кротко отвечая, когда кто-нибудь к нему обращался. Любопытство, в конце концов, улеглось, и дом опустел. В той поспешности, с которой люди спешат выразить свое соболезнование, всегда есть значительная доля желания все разведать. Дверь дома закрылась; Летьерри и Дерюшетта остались наедине. Блеск, появившийся было в глазах Летьерри, исчез; его взгляд опять стал таким же тусклым, как в начале катастрофы.

Обеспокоенная Дерюшетта, посоветовавшись с Грацией и Любовью, не говоря ни слова, положила подле него чулок, который он вязал в ту минуту, когда было получено страшное известие.

Летьерри, горько усмехнувшись, сказал:

– Вы считаете меня дурачком. – Помолчав, он добавил: – Эти чудачества хороши тогда, когда человек счастлив.

Дерюшетта, убрав чулок, воспользовалась случаем, чтобы незаметно спрятать компас и судовые документы, в которые Летьерри заглядывал слишком часто.

После обеда дверь распахнулась и вошли два человека, с ног до головы одетые в черное, старый и молодой.

О молодом уже шла однажды речь в этом повествовании.

Оба они были серьезны, но серьезность их различалась: у старика она казалась внешней, у молодого – глубокой. Судя по одежде, оба являлись служителями церкви. Старший из них был прежним пастором Сен-Сампсона – Жакменом Геродом.

Летьерри настолько погрузился в собственные мысли, что, когда они вошли в комнату, лишь слегка пошевелил бровями. Жакмен Герод приблизился к нему, поздоровался, напомнил в скромных, но исполненных достоинства выражениях о своем новом назначении и сказал, что он хочет представить наиболее почтенным гражданам Сен-Сампсона, а господину Летьерри в особенности, своего преемника по приходу, нового пастора Эбенезера Кодре, который будет теперь духовным отцом господина Летьерри.

Дерюшетта встала. Молодой пастор поклонился.

Летьерри посмотрел на него и проворчал сквозь зубы: «Плохой моряк».

Грация подала стулья. Гости уселись у стола.

Жакмен Герод начал говорить. Он слышал о произошедшей катастрофе, о том, что Дюранда потерпела крушение. Он явился для того, чтобы произнести слова утешения и совета. Крушение является одновременно и горем и счастьем. Нужно заглянуть в свою душу. Не возгордился ли человек собственными успехами? Ведь удача нередко кружит голову. Не нужно озлобляться в горе. Пути Господни неисповедимы. Господин Летьерри разорен; но богатство – большая опасность. Богатый окружен мнимыми друзьями. Бедность их отдаляет. Человек остается один и может заняться совершенствованием своей души. Дюранда давала тысячу фунтов стерлингов дохода в год. Для мудрого это слишком много. Следует избегать искушений, презирать золото, нужно встречать разорение и одиночество с благодарностью. Одиночество приносит благотворные плоды, Господь одаряет одинокого своими милостями. Никому не известны замыслы провидения. Кто знает, быть может, гибель Дюранды еще будет возмещена. Вот, например, он сам, Жакмен Герод, вложил свой капитал в одно хорошее предприятие в Шеффильде; если бы господин Летьерри пожелал вложить в это же дело остаток своих средств, он мог бы с успехом поправить собственное положение. Речь идет о поставке оружия русскому царю, который занят сейчас подавлением мятежа в Польше. Можно заработать на этом деле втрое.

Слово «царь» заставило Летьерри поднять голову. Он перебил Герода:

– Мне не нужно царей.

– Господин Летьерри, цари – помазанники Божьи. В Священном Писании сказано: кесарю – кесарево. Царь – это кесарь.

Летьерри, снова погрузившись в задумчивость, пробормотал:

– Я не знаю, кто такой кесарь.

Жакмен Герод опять начал убеждать его. Он не настаивал на шеффильдском деле. Но признавать царя – значит быть республиканцем. Пастор готов примириться с тем, что можно быть республиканцем. В таком случае господин Летьерри должен обратиться в какое-нибудь республиканское государство. Поместить свои деньги где-нибудь в Соединенных Штатах еще выгоднее, чем в Англии. Если он хочет увеличить оставшееся у него состояние – есть возможность стать акционером крупных рабовладельческих плантаций в Техасе, на которых работает двадцать тысяч негров.

– Я против рабства, – ответил Летьерри.

– Рабство, – возразил Герод, – узаконено Господом Богом. В Писании сказано: хозяин, наказывающий раба своего, не понесет за это наказания, ибо раб – это его достояние.

Грация и Любовь, стоя на пороге, с благоговением прислушивались к словам пастора.

Он продолжал:

– Если господин Летьерри настолько разорен, что не может принять участия в каком-либо крупном русском или американском деле, то почему бы ему не занять какую-то государственную должность? Вот на Джерсее есть вакантная должность члена областного совета. Она требует лишь присутствия на публичных собраниях, участия в дебатах на суде и при исполнении судебных приговоров.

Летьерри пристально посмотрел на Герода.

– Я не любитель смертной казни, – сказал он.

До сих пор Герод говорил монотонно, не повышая голоса. Теперь его интонация приобрела строгость:

– Господин Летьерри, смертная казнь благословлена Небом. Сам Бог вложил меч в руку человека. В Писании сказано: око за око, зуб за зуб.

Молодой пастор Кодре незаметно придвинул свой стул ближе к стулу Жакмена Герода и сказал ему тихо, так что остальные не слышали:

– Все, что говорит этот человек, внушено ему.

– Каким образом? Кем внушено? – так же тихо спросил Герод.

– Его совестью, – шепотом ответил Кодре.

Жакмен Герод поспешно вытащил из кармана толстую книгу с застежками, положил ее на стол и громко сказал:

– Вот истинная совесть.

Это была Библия.

Но тут же Герод заговорил более мягким тоном. Он глубоко сочувствует господину Летьерри и хочет быть ему полезным. Его правом и обязанностью являлось дать господину Летьерри совет; однако господин Летьерри, конечно, волен в собственных поступках.

Летьерри, охваченный своими думами, больше не слушал его. Дерюшетта, сидевшая рядом с дядей, тоже задумалась, она не поднимала глаз и своей молчаливостью лишь усугубляла создавшееся неловкое положение. Некий свидетель всегда стесняет говорящего. Но Жакмен Герод, казалось, этого не чувствовал.

Летьерри молчал, и Герод дал волю своему красноречию. Внезапно Летьерри ударил кулаком по столу:

– Черт возьми, – вскричал он, – во всем виноват я!

– Что вы хотите сказать? – спросил Жакмен Герод.

– Я говорю, что во всем виноват я!

– Вы? Почему?

– Потому что я заставлял Дюранду возвращаться по пятницам.

Жакмен Герод прошептал на ухо Кодре:

– Он весьма суеверен. – Затем произнес громко, поучительным тоном: – Господин Летьерри, верить в несчастные дни – предрассудок. Нельзя же верить сказкам. Пятница такой же день, как и все остальные. Часто он оказывался счастливым.

Сказав это, Герод поднялся. Вслед за ним встал и Кодре.

Грация и Любовь, заметив, что они собираются уходить, широко распахнули дверь. Летьерри ничего не видел и не слышал. Жакмен Герод тихо сказал молодому пастору:

– Он нас даже не приветствует. Это уже не от огорчения, а просто от невежливости. Можно подумать, будто он ненормальный.

Герод взял со стола Библию и сжал ее обеими руками, как сжимают птицу, когда боятся, что она может улететь. Все присутствующие посмотрели на него выжидательно. Служанки склонили головы.

Голос Герода зазвучал торжественно:

– Господин Летьерри, мы не покинем ваш дом, пока не прочтем страницу из Библии. Книги освещают наш жизненный путь. Любая из них, раскрытая наудачу, зачастую может дать полезный совет. Библия же в подобном случае всегда дает откровение. Она особенно добра к тем, кто испытал горе: строки Священного Писания неизменно являются бальзамом для их ран. В присутствии таких людей нужно раскрывать Библию, не выбирая страниц, и с верой в Господа прочитывать то место, на которое падает взгляд. Господь делает выбор за человека, он знает, что ему нужно. Невидимый перст Божий указывает нам, что именно нужно прочесть. Какая бы это страница ни оказалась, она сумеет просветить наши умы. Мы так и сделаем. Так нам велено свыше. Господин Летьерри, вас постигло горе, но эта книга несет вам утешение.

Пастор Жакмен Герод отстегнул застежки переплета, разъединил ногтем две страницы наугад, положил руку на раскрытую книгу, поднял глаза, затем опустил их и начал читать громким голосом.

Вот что он прочел:

«Однажды Исаак пошел по дороге к колодцу, называющемуся колодцем всевидящего и всезнающего.

И Ревекка, увидав Исаака, сказала: “Кто этот человек, который идет мне навстречу?”.

И тогда Исаак ввел ее в свою палатку и взял ее себе в жены, и любовь его к ней была велика».

Эбенезер и Дерюшетта переглянулись.

Часть вторая

Подвиг Жиллиата

Книга первая

Подводный камень

Место, куда трудно добраться и откуда еще трудней возвратиться

Лодка, которую заметили вечером в разных местах вдоль западного побережья Гернзея, была, как нетрудно догадаться, баркой Жиллиата. Он избрал путь через утесы: это был самый опасный, но зато прямой курс. Единственное, чего он хотел, – добраться как можно скорей. Разбитое судно не ждет, море спешит закончить свое дело; один час опоздания может сделать все непоправимым. Жиллиат мчался на помощь гибнущей машине.

Покидая Гернзей, он старался никому не попадаться на глаза. Жиллиат уехал тайком, скрываясь от всех. Он пытался проехать так, чтобы его не могли заметить со стороны Сен-Сампсона и порта Сен-Пьер, плывя вдоль самой пустынной части берега. Ему пришлось грести против ветра, однако Жиллиат опускал и вынимал весла плавно, без толчков, и таким образом продвигался в темноте быстро, но бесшумно. Казалось, он замышляет недоброе.

Когда Жиллиат очертя голову бросился в такое почти неосуществимое путешествие, связанное с риском для жизни и почти не имевшее надежды на успех, он все же боялся соперничества.

На рассвете тот, кто очутился бы поблизости, мог разглядеть на поверхности моря, среди водной пустыни, два предмета, расстояние между которыми быстро уменьшалось. Одним из этих предметов, почти незаметным среди высоких валов, была парусная барка; в ней сидел человек; это был Жиллиат. Второй предмет, неподвижный, огромный, черный, представлял собой необычную картину. Два высоких столба поддерживали в воздухе в горизонтальном положении какую-то перекладину, повисшую между ними в виде моста. Издали эта перекладина казалась бесформенной, и невозможно было определить, что это такое. Она напоминала огромные ворота с двумя стропилами. Зачем могли понадобиться ворота среди открытого моря? Казалось, их могла создать здесь причудливая фантазия титана, который привык соразмерять свои постройки с необъятной бездной. Громадный силуэт этого сооружения вырисовывался на светлом фоне неба.

Утренняя заря ширилась на востоке. Светлеющее небо подчеркивало черноту моря. С другой стороны луна медленно погружалась в волны.

Черными столбами были Дуврские скалы; темная масса, повисшая между ними, – Дюранда. Рифы, заманившие свою добычу, выглядели жутко. Иногда кажется, что неодушевленные предметы смотрят на человека вызывающе и хвастливо. Можно было подумать, будто утесы ждут свою жертву и зовут ее на бой.

Трудно себе представить что-то более надменное и вызывающее, чем это сочетание: побежденное судно и торжествующая бездна. Утесы, с которых стекала вода, напоминали двоих воинов, обливающихся потом. Ветер был слаб, на поверхности моря, покрытого зыбью, плавно колыхались узоры из пены, в воздухе разносился тихий рокот, похожий на жужжание пчел. И лишь две Дуврские скалы гордо вздымались над бесконечной гладью словно огромные черные колонны. Их до половины покрывал бархатный налет водорослей, гладкие вершины утесов блестели, как бы закованные в латы. Казалось, они готовы снова вступить в бой. Под водой угадывались их широкие основания. Трагической мощью веяло от них.

Море обычно скрывает свои деяния. Непроглядная пучина охотно хранит его тайны. Следы катастрофы редко всплывают наружу. Обломки крушения идут на дно; бездна поглощает их, а коварная волна, совершив убийство, прячет следы и вновь улыбается. Вода бурлит и ревет, а через минуту уже покрыта невинными барашками.

Но здесь была иная картина. Дуврские скалы с триумфом вздымали над волнами мертвую Дюранду. Они напоминали гигантские руки, высунувшиеся из пучины и показывающие бурям труп судна. Они походили на преступника, хвалящегося своим злодеянием.

Ранний час усиливал внушительность картины. Утренняя заря, во время которой встречаются убегающий сон и зарождающаяся мысль, полна таинственного величия. На светлеющем горизонте вырисовывалась гигантская буква Н – утесы с зажатой между ними Дюрандой.

Жиллиат был одет в свой рыбачий костюм: шерстяную рубашку, шерстяные чулки, башмаки, подбитые гвоздями, вязаную куртку, штаны из просмоленного холста и красную шерстяную шапочку, какие носили тогда все моряки.

Узнав Дуврские скалы, он направился к ним.

Дюранда не была затонувшим кораблем. Наоборот, она представляла собой судно, взлетевшее на воздух. Спасение парохода казалось делом совершенно необычайным.

Когда Жиллиат подъехал к утесам, день уже вступил в свои права. Море не волновалось. Лишь вокруг скал заметно было легкое движение, которое никогда не прекращается в проливах. Между двумя частями суши вода пенится неустанно.

Прежде чем подойти к утесам, Жиллиат несколько раз измерил глубину. Выгружаться ему нужно было недолго. Он привык отлучаться с острова, и все необходимое всегда было наготове у него в лодке. Запасы молодого человека состояли из мешка сухарей, мешка ржаной муки, корзинки сушеной рыбы и копченой говядины, большой жестянки с пресной водой, норвежского расписного сундучка, в котором лежало несколько шерстяных рубах, куртка и гетры из просмоленного холста, а также баранья шкура, которую он накидывал ночью поверх куртки. Все это да еще кусок свежего хлеба Жиллиат бросил наспех в лодку, покидая Бю-де-ля-Рю. Второпях он захватил из инструментов только свой кузнечный молот, два топора – большой и маленький, пилу и веревку с узлами и крюком. Умея пользоваться такой лестницей, можно взбираться на самые непокоримые утесы; ловкие моряки везде сумеют пустить ее в ход. Стóит посмотреть, какие невероятные подъемы одолевают с помощью такой веревки рыбаки на острове Серк.

Сети, удочки и прочие принадлежности рыбной ловли тоже лежали на дне лодки. Он захватил их машинально, по привычке, ибо отправлялся на жестокую борьбу со стихией и рыболовные снасти были ему здесь ни к чему.

Жиллиат подплыл к утесам во время отлива. Это сыграло ему на руку.

Схлынувшая вода обнажила у подножия одной из скал несколько плоских и наклонных углублений, как бы приспособленных для того, чтобы по ним можно было взбираться. Эти углубления, то широкие, то узкие, были разбросаны по склону утеса до самой Дюранды, сжатой между рифами как в тисках.

Уступы оказались удобны для того, чтобы высадиться и выгрузить вещи. Но следовало торопиться, потому что они обнажились совсем ненадолго. Во время прилива эти ступени будут затоплены.

Жиллиат подвел свою барку к камням, отчасти плоским, отчасти покатым, и остановил ее. Влажный скользкий слой водорослей покрывал каменные уступы, поэтому взобраться на них было очень трудно. Жиллиат разулся, встал на камни босыми ногами и причалил лодку к одному из выступов скалы. Потом поднялся, карабкаясь по камням, по склону утеса, и, очутившись под остовом Дюранды, стал осматривать его. Дюранда была пригвождена к утесам на высоте двадцати футов от воды. Для того чтобы поднять ее на такую высоту, понадобился невероятно мощный вал.

Оказалось, что на утесах висит лишь половина Дюранды. Судно было вырвано ураганом из воды. Ветер рвал его кверху, напор воды удерживал, и пароход, схваченный двумя лапами бури, переломился, словно дощечка. Кормовая часть, с машиной и колесами, выхваченная из пены и брошенная свирепым ураганом в просвет между Дуврскими скалами, повисла. Порыв ветра случайно был направлен так удачно, что как клин вогнал эту часть парохода в пространство между утесами. Нос парохода, рухнувший в море, исчез в глубине. Трюм опустился на дно, и вместе с ним утонули быки. Большой обломок корпуса удержался в воздухе и будто лохмотья висел слева на нескольких досках. Достаточно было пары ударов топора, чтобы отсечь его.

Кругом, на выступах утесов, валялись обломки, доски, клочья парусов, обрывки цепей.

Жиллиат внимательно рассматривал Дюранду. Киль парохода находился прямо над его головой.

На горизонте спокойно расстилалась водная пустыня, и солнце величественно поднималось над мрачной синевой.

Время от времени с обломков судна стекала капля воды и падала в море.

Полное разрушение

Дуврские скалы различались и по форме, и по величине.

Малый Дувр, выгнутый и остроконечный, был во всю вышину изрезан каменной породой кирпичного цвета, проходившей через гранит. В ней образовались красноватые трещины, по которым можно было бы взобраться вверх. Одну из них, повыше корпуса Дюранды, настолько сильно размыла вода, что она походила на нишу, в каких обычно ставят статуи. Очертания Малого Дувра округлые и напоминают точильный камень. Вершина его похожа на изогнутый рог.

Большой Дувр гладко отполирован, он стоит совершенно отвесно и кажется выточенным из черной слоновой кости. На нем нет ни одного углубления, ни единой трещины. Склоны выглядят настолько негостеприимно, что даже преступник не мог бы воспользоваться ими для того, чтобы укрыться, а птица – чтобы свить гнездо. На вершине его, как и на утесе «Человек», была площадка. Только она неприступна.

На Малый Дувр можно взобраться, но там не удержишься; на Большом Дувре было где поместиться, но туда невозможно попасть.

Осмотрев все это беглым взглядом, Жиллиат вернулся в лодку, выгрузил из нее все свои припасы, связал их в большой узел, обернул его брезентом, затянул веревкой и засунул в расщелину скалы на такой высоте, куда не могла достать вода; затем, карабкаясь руками и ногами по склону Малого Дувра, стараясь использовать малейший выступ, он добрался до Дюранды, повисшей в воздухе, и запрыгнул на палубу.

Внутренность корабля была в ужасном состоянии. Буря яростно поработала над судном. Казалось, на пароходе хозяйничала шайка разбойников. Крушение напоминает нашествие пиратов. Тучи, гром, дождь, ветер, волны и рифы – коварные злоумышленники.

Все носило следы нападения злых сил моря. Измятые железные части говорили о страшной силе гулявшего здесь ветра. Палуба напоминала изломанную клетку, из которой вырвался буйно помешанный.

Ни один зверь не терзает так свою добычу, как море. Вода расправляет когти, ветер кусает жертву железными челюстями, волны ее пожирают. Море одновременно разрывает добычу на части и раздавливает ее. У него такой же удар, как у льва.

Дюранда походила на человека, перерезанного пополам: из ее распоротого брюха вываливались обнаженные внутренности. Свешивающиеся канаты колыхались в воздухе, цепи со звоном раскачивались. Все мускулы и нервы судна обнажились. То, что не превратилось в щепы, было изуродовано; листы металлической обшивки отстали и болтались в воздухе, утыканные гвоздями. Во всем судне не осталось живого места: все было разрушено с какой-то бесцельной яростью. Возле большой дыры, образовавшейся в килевой части, ветер нагромоздил кучу досок, планок, обломков железа, и казалось, при малейшем толчке все это рухнет в море. От сильной и славной когда-то Дюранды осталась лишь задняя часть корпуса с машинным отделением. Но и ее покрывали трещины, сквозь которые проглядывалась темная внутренность судна. Снизу до этих жалких обломков долетали брызги пены.

Невредима, но как спасти?

Жиллиат не ожидал, что найдет только половину судна. В рассказе капитана, проходившего мимо парохода, таком подробном, не было и намека на то, что Дюранда переломилась посредине. Очевидно, это произошло в тот момент, когда капитан, отплывая, услыхал «дьявольский треск». Он, должно быть, удалился до того, как на судно обрушился последний ужасный порыв ветра, и то, что капитан принял за большой вал, было смерчем. Когда он затем подплыл, чтобы осмотреть остатки парохода, перед его взором предстала лишь одна корма Дюранды; огромную трещину, отделившую нос от кормы, скрывало ущелье.

В остальном же капитан сказал правду. Судно было разбито, но машина цела.

Такие случайности происходят и при кораблекрушениях, и при пожарах. Логика бедствий непостижима.

Сломанные мачты рухнули, а труба даже не погнулась; толстая железная обшивка сохранила механизм целым и невредимым. Доски расползлись, но сквозь щели было видно, что колеса в прекрасном состоянии. Не хватало нескольких лопастей.

Кроме машины, уцелел также большой задний шкиль с цепью. Он был укреплен толстыми бревнами и мог еще служить, если бы только при вращении не проломилась палуба. А она расползлась по всем швам. Лишь та часть, которая застряла между Дуврскими скалами, была крепка и казалась надежной.

То, что машина уцелела, выглядело насмешкой и придавало всей катастрофе оттенок иронии. Мрачная злоба судьбы порой способна на такие издевательства. Машина уцелела, но в то же время была обречена на гибель. Море подкарауливало ее, чтобы постепенно растерзать. Игра кошки с мышью.

Машина пережидала агонию и должна была мало-помалу превратиться в обломки. Она стала игрушкой пенистых валов, обреченная на постепенное разрушение, таяние, если можно так выразиться. Что же оставалось делать? Безумием казалась мысль о том, что этот тяжелый и в то же время хрупкий механизм, из-за своей грузности осужденный на неподвижность, подверженный губительной стихии среди водной пустыни, пригвожденный ветром и волнами к утесу, может быть спасен от медленной смерти.

Дюранда стала пленницей Дуврских скал.

Как ее освободить? Как извлечь оттуда?

Бегство из плена – трудная задача для человека. Но как устроить побег машине?

Стойло для коня

Жиллиат достаточно хорошо знал скалы, чтобы отнестись с опаской к Дуврам. Прежде всего, он позаботился о том, чтобы найти стоянку для своей барки в безопасном месте.

Двойной ряд рифов, тянувшихся под водой позади Дуврских скал, там и сям сходился с камнями, отходившими от других утесов, и между ними образовались тихие заводи и тупики. Нижние части рифов покрывали водоросли, верхние – лишайник. Линия водорослей на камнях указывала высоту прилива. На верхушках тех из них, которые во время прилива не скрывались под водой, белый и желтый лишайник казался серебром и золотом. Поверхность утесов была во многих местах покрыта раковинами – сухой плесенью на граните.

Кое-где, в щелях, которые ветер и волны наполнили мелким песком, пробивался чертополох.

Вершины подводных камней, показывающихся на поверхности во время отлива, образовали у подножия утеса «Человек» подобие бухты, со всех сторон защищенной утесами. Здесь можно было причалить. Жиллиат осмотрел эту бухту. Она имела форму подковы, открытой лишь с востока, а восточный ветер в тех краях наименее опасен. Вода в бухте была почти совершенно неподвижна; это место казалось удобным, да, кроме того, Жиллиату не из чего было выбирать.

Для того чтобы воспользоваться часами отлива, нужно торопиться.

По-прежнему стояла прекрасная погода. Свирепое море пребывало в хорошем расположении духа.

Жиллиат слез с утеса, обулся, соскочил в барку, отвязал ее и оттолкнулся от скалы. Подойдя к утесу «Человек», он осмотрел вход в бухту. Легкая рябь на поверхности воды, незаметная для всякого, кроме моряка, указывала на подводное течение. С минуту Жиллиат внимательно изучал вход в бухту, затем отъехал немного, чтобы взять направление, и, наконец, одним взмахом весел очутился в бухте. Измерив глубину, он убедился, что стоянка прекрасна. Здесь барка была отлично защищена от всякой непогоды. В самых опасных местах можно найти такие мирные уголки. Бухточки, встречающиеся среди грозных утесов, своим гостеприимством напоминают бедуинов: они так же честны, и на них можно положиться.

Жиллиат подвел барку как можно ближе к утесу, но так, чтобы она не могла неожиданно разбиться об него, и спустил оба якоря. Затем он, скрестив руки, задумался.

Барка была пристроена; с этим покончено. Но оставалось разрешить другой вопрос: где расположиться ему самому.

Жиллиату предоставлялись две возможности: жить в самой барке – там было довольно удобно – или на площадке вершины утеса «Человек» – взобраться туда нетрудно. С обоих этих мест во время отлива можно было, перескакивая с камня на камень, почти не замочив ног, достигнуть ущелья между Дуврами, где находилась Дюранда. Но отлив продолжается недолго, а следовательно, все остальное время Жиллиат будет отделен или от стоянки, или от Дюранды расстоянием в двести сажен. Плыть среди рифов трудно, при малейшей непогоде – вовсе невозможно. Таким образом, от барки и утеса «Человек» нужно отказаться. На соседних скалах поместиться негде. Их вершины два раза в день покрывались водой. До самых высоких долетали брызги пены. В этом вынужденном купании нет ничего приятного.

Оставался лишь разбитый пароход. Можно ли устроиться там? Жиллиат надеялся на это.

Убежище для путника

Через полчаса Жиллиат, вернувшись на разрушенное судно, спускался с мостков на палубу, с палубы – в уцелевшую часть трюма, внимательно изучая все то, что раньше осмотрел лишь бегло.

С помощью шпиля он поднял на палубу Дюранды сверток вещей, выгруженных из барки. Шпиль работал хорошо, блок был в исправности. Жиллиат принялся выбирать из уцелевших на судне вещей все, что могло ему пригодиться. Среди обломков он нашел долото, очевидно, выпавшее из ящика с плотничьими инструментами, и пополнил им свой запас орудий. У него был с собой складной карманный нож. Жиллиат работал на пароходе весь день, раскапывая, приколачивая, расчищая.

К вечеру он уже знал следующее.

Все судно содрогалось от ветра. Обломки дрожали при каждом шаге Жиллиата. Прочной и устойчивой была только часть корпуса, зажатая между утесами, в которой и находилась машина. Бимсы[15] ее крепко упирались в гранит.

Поселиться на Дюранде было бы неосмотрительно. Это означало нагрузить ее лишней тяжестью, а ему нужно подумать о том, как ее облегчить. Располагаться на Дюранде нельзя ни в коем случае.

Обломки судна требовали самого внимательного ухода. Они напоминали тяжелобольного. Даже ветер обращался с ними грубо и неосторожно. То обстоятельство, что на обломках корабля предстояло проделать ряд работ, само по себе плохо. Все эти работы, несомненно, окончательно расшатают судно, а быть может, оно окажется не в силах вынести их. Кроме того, если бы ночью, когда он будет спать, с пароходом что-нибудь случилось, Жиллиат, находясь на нем, затонул бы вместе с обломками. Спасение в таком случае невозможно: все погибло бы. Для того чтобы в нужную минуту прийти на помощь судну, необходимо находиться вне его.

Нужно быть не на судне, но вблизи него; такова задача Жиллиата.

Трудности все возрастали. Где найти пристанище при таких условиях? Жиллиат начал размышлять.

Оставались только Дуврские скалы. Но поселиться на них трудно. На верхней площадке Большого Дувра виден какой-то странный нарост. Высокие утесы, как Дувр или «Человек», часто имеют срезанные вершины. Нарост на Дувре был, очевидно, обломком рухнувшего когда-то пика. Быть может, там есть какое-нибудь углубление, где можно поместиться. Лучшего Жиллиат и не желал бы.

Но как добраться до площадки? Как взобраться по гладкой отвесной поверхности, отполированной, покрытой скользкими стеблями и казавшейся намыленной? От палубы Дюранды до площадки не меньше тридцати футов.

Жиллиат достал из ящика для хранения инструментов веревку с узлами, обмотал ее вокруг пояса и стал взбираться на Малый Дувр. Чем выше он поднимался, тем труднее ему становилось продвигаться вперед. Наконец он с трудом достиг вершины. Очутившись наверху, выпрямился. Там едва хватало места для ступней его ног. Поселиться здесь невозможно. Отшельник мог бы на этом успокоиться, но Жиллиат был требовательнее и хотел большего.

Малый Дувр как бы кланялся Большому, и, казалось, он его приветствует; внизу расстояние между утесами равнялось двадцати футам; наверху оно было не больше восьми.

Стоя на вершине Малого Дувра, Жиллиат ясно видел каменную нишу на площадке Большого Дувра. Площадка эта находилась над его головой, между ним и ею лежала пропасть, а прямо под его ногами начинался отвесный склон Малого Дувра.

Жиллиат снял веревку с пояса, рассчитал на глаз расстояние и бросил крюк на площадку. Царапнув по камням, крюк сорвался. Узловатая веревка свесилась от ног Жиллиата по склону Малого Дувра. Жиллиат забросил ее еще раз, стараясь попасть в ту часть гранита, которая была покрыта трещинами и щелями. Он швырнул ее так ловко, что крюк засел в расщелине. Жиллиат потянул веревку, камень обломился, и веревочная лестница опять повисла в воздухе.

Жиллиат бросил крюк в третий раз. На этот раз крюк удержался. Жиллиат потянул веревку – она не поддалась. Крюк засел крепко. Жиллиату не было видно, где он зацепился. Теперь предстояло доверить свою жизнь этой неведомой опоре. Жиллиат не колебался. Он торопился. Приходилось выбирать кратчайший путь.

Кроме того, спуститься на палубу Дюранды и поискать иного пристанища не представлялось возможным. На скользком склоне легко сорваться, поэтому падение почти неизбежно. Можно влезть, но спуститься нельзя.

Движения Жиллиата, как всех хороших матросов, были точны. Он не терял сил даром и делал все с точным расчетом. Поэтому, обладая средней силой, умел совершать необычайные вещи; его бицепсы не отличались от тех, что имеет всякий нормальный мужчина, но Жиллиат мог похвалиться необычайно здоровым сердцем. Он обладал физической силой и душевной энергией.

Перед ним стояла трудная задача: повиснув на веревке, преодолеть расстояние между двумя Дуврами.

Жиллиат еще раз попробовал потянуть веревку: крюк держался крепко.

Жиллиат обернул левую руку платком, схватился правой за бечеву, накрыл ее левой рукой, затем, вытянув одну ногу вперед, второй изо всех сил оттолкнулся от утеса, стараясь не дать веревке закрутиться и намереваясь одним прыжком перескочить с вершины Малого Дувра на Большой.

Прыжок был силен, но, несмотря на предосторожности, бечева закрутилась; Жиллиат ударился плечом об утес и отскочил от него как мяч. Руки Жиллиата задели камень: платок разорвался, и кожа на ладонях содралась, но кости не повредились.

Жиллиат был оглушен и повис в воздухе, однако все же он настолько сохранил присутствие духа, что не выпускал веревки из рук. Несколько мгновений он никак не мог обхватить бечеву ногами; наконец ему удалось это. Тогда, цепко держась за веревку руками и ногами, он посмотрел вниз. Жиллиат не опасался, что веревка окажется слишком короткой: она уже не раз служила ему при более высоких подъемах. И действительно, нижний конец бечевы достигал палубы Дюранды. Убедившись, что он сможет по ней спуститься на пароход, Жиллиат начал взбираться вверх. Через несколько минут он достиг площадки.

Здесь, кроме пичуг, никогда не было ни одного живого существа. Площадку покрывали птичьи гнезда. Она имела форму несколько неправильной трапеции, завершая собой колоссальную гранитную призму – Большой Дуврский утес. В центре площадки дожди выбили углубление, похожее на миску.

Предположения Жиллиата оправдались. В одном из углов площадки были навалены каменные глыбы – остатки многолетних разрушений. Между ними сохранились проходы, достаточно широкие для того, чтобы мог проползти зверь, случайно заброшенный на эту вершину. Местами камни были навалены друг на друга; в них не было ни гротов, ни пещер, а лишь дыры, как в огромной губке. Жиллиат мог поместиться в одном из таких углублений. Дно его было выстлано травой и мхом. Жиллиат лежал бы там, как в футляре.

Вход в это отверстие имел вышину в два фута. В глубине оно суживалось. Иногда бывают каменные гробы точно такой формы. Камни защищали его с юго-западной стороны, проливной дождь не мог проникнуть туда. Отверстие было доступно лишь северному ветру.

Жиллиат остался доволен.

Два трудных вопроса были разрешены: для лодки найдена бухта, для него самого – ночлег. Главное удобство его пристанища заключалось в том, что ему легко было сообщаться с Дюрандой.

Крюк веревочной лестницы, попавший в расщелину утеса, держался крепко. Жиллиат укрепил его еще надежнее, привалив сверху большим камнем.

Затем он тотчас же занялся устройством правильного сообщения с Дюрандой. Он устроился хорошо; Большой Дувр был его домом, Дюранда – корабельной верфью. Уходить и приходить, спускаться и подниматься можно легко. Он быстро соскользнул по веревке на палубу.

Погода стояла прекрасная, все шло хорошо. Жиллиат был доволен. Вдруг он почувствовал, что проголодался.

Развязав корзину с провизией, достал ножик, отрезал кусок копченого мяса, хлеба, затем налил себе пресной воды, словом – поужинал прекрасно.

Хороший ужин после успешной работы – большое удовольствие. Полный желудок дополняет радость удовлетворенной совести.

Когда Жиллиат окончил ужин, еще не стемнело. Он воспользовался этим, чтобы облегчить, насколько возможно, судно от обломков. Уже раньше, днем, он начал разбирать их. Теперь принялся откладывать в безопасное место, возле машины, все то, что могло ему пригодиться: дерево, железо, веревки, парусину. Все ненужное он выбрасывал в море.

Груз из его собственной барки, поднятый на палубу, что ни говори, представлял собой значительную тяжесть. Стоя на палубе, Жиллиат мог достать рукой до отверстия в стене Малого Дувра. На утесах часто встречаются такие естественные шкафы, правда, незакрывающиеся. Жиллиат решил устроить там кладовую. На дно углубления он поставил два ящика – один с инструментами, другой с одеждой, затем два мешка – с мукой и сухарями, а спереди – быть может, слишком близко к краю, но другого места уже не было – корзину с провизией. Из ящика с одеждой предварительно достал свою овчину, плащ с капюшоном и просмоленные гетры.

Для того чтобы веревка с узлами не раскачивалась при ветре, Жиллиат привязал ее нижний конец к одной из перекладин Дюранды. Изогнутая перекладина держала веревку крепко, как сжатый кулак. Оставалось подумать о верхней части бечевы. Нижний ее конец был теперь в безопасности, но наверху, в том месте, где веревка касалась острого края площадки, она могла постепенно перетереться. Жиллиат стал рыться в отложенном им хламе, выбрал куски парусины, нашел среди обрывков каната несколько пучков пакли и набил всем этим карманы. Моряк сразу догадался бы, что он, стараясь предохранить веревку от трения, собирается обмотать ее в том месте, где она соприкасалась с утесом.

Запасшись всем необходимым, Жиллиат натянул на себя просмоленные гетры, надел плащ поверх куртки, поднял капюшон, накинул баранью шкуру и, взявшись за веревку, прочно прикрепленную к вершине Большого Дувра, начал взбираться на мрачную морскую башню.

Несмотря на то что ладони его были ободраны, он легко вскарабкался на площадку. Вершину еще освещали последние лучи солнца. На море была уже ночь. Жиллиат воспользовался светом заката для того, чтобы обмотать веревку. Он наложил на бечеву, в том месте, где она касалась камня, толстую повязку из парусины, обматывая каждый слой ткани паклей. Подобные наколенники делают актрисы, когда им приходится в последнем акте трагедии ползать на коленях и корчиться в агонии.

Наложив повязку, Жиллиат выпрямился. Уже в течение нескольких минут в воздухе раздавался странный звук. Он напоминал хлопанье крыльев гигантской летучей мыши. Жиллиат поднял глаза. Над его головой, на фоне сумрачного неба, быстро кружилось большое черное кольцо. На старых картинах такие круги изображают над головами святых. Но там они золотые на темном фоне. А это кольцо было черным на светлом фоне. Оно производило странное впечатление: казалось, ночь возлагает венец на Большой Дувр.

Круг то приближался к Жиллиату, то отдалялся, то суживался, то расширялся. Это были чайки, бакланы, рыболовы, птицы-фрегаты, целая стая испуганных морских пичуг. Очевидно, Большой Дувр являлся их гостиницей, куда они прилетали на ночлег. Жиллиат занял комнату в этой гостинице. Незваный постоялец тревожил их.

Они никогда не видели здесь человека. Птицы довольно долго с беспокойством кружились над скалой, как бы ожидая, что Жиллиат удалится. Он задумчиво следил за ними взглядом.

Наконец пичуги перестали кружиться, круг внезапно превратился в спираль, и вся стая направилась к вершине утеса «Человек».

Они опустились на него и, казалось, стали держать совет. Жиллиат улегся в своем логове, подложил под голову камень вместо подушки и долго еще слышал, как беспокойно кричали птицы.

Наконец они умолкли. Наступила тишина. Птицы заснули на своей вершине, Жиллиат – на своей.

Месть пернатых

Жиллиат спал довольно хорошо. Ему мешал лишь холод, несколько раз заставлявший его просыпаться. Он лег ногами вглубь отверстия, а головой – ко входу, забыв очистить свою постель от камешков, которые впивались в его тело, что не могло способствовать крепости сна. Время от времени Жиллиат открывал глаза.

Несколько раз до него доносились глухие раскаты: это волны во время прилива обрушивались в просвет между скалами. Все окружающее было настолько необычно, что казалось призрачным. Жиллиат думал, будто он грезит; ночью все кажется невероятным. Он твердил себе: это сон.

Засыпая, видел себя в Бю-де-ля-Рю, в Сен-Сампсоне, возле дома Летьерри; он слышал пение Дерюшетты, словом – возвращался к действительности. Когда он спал, ему казалось, что он живет и бодрствует; когда просыпался – думал, будто спит.

Среди ночи в небесах раздался какой-то гул. Жиллиат услышал его сквозь сон; очевидно, поднимался ветер. Один раз, проснувшись от холода, он широко раскрыл глаза и увидал тяжелые тучи над головой; луна, казалось, убегала от непогоды, и большая звезда гналась за ней.

Жиллиат еще не вполне проснулся, поэтому видения, носившиеся в его мозгу, слились с суровой картиной ночи.

На рассвете он крепко заснул, несмотря на холод. Его разбудили первые лучи солнца: он лежал головой к востоку. Жиллиат зевнул, потянулся и вылез из своей дыры. Сон его был так крепок, что в первую минуту мужчина не мог понять, что с ним происходит. Но понемногу он пришел в себя и наконец воскликнул: «Пора завтракать!»

Стояла тихая погода, было холодно, однако на небе – ни облачка: ночной ветер очистил горизонт, и восход солнца выглядел ослепительно. Начинался второй прекрасный день. Жиллиат почувствовал радость. Он снял плащ и гетры, завернул их в овчину, положив ее мехом внутрь, перевязал узел и засунул его глубоко в дыру на случай, если начнется дождь. Потом привел в порядок постель, очистив ее от камней. Сделав это, спустился по веревке на палубу Дюранды и направился к нише, куда поставил свою корзину с провизией.

Корзина исчезла. Ночью разыгрался сильный ветер, корзина стояла на самом краю, и ее, очевидно, сдуло в море. Стихия отказывалась сдаться без боя. Ветер, унесший корзину, вероятно, силен в своей злобе. Это уже настоящее объявление войны. Жиллиат так и понял. Находясь в открытом море, в полном одиночестве, трудно не видеть в ветре и скалах живых существ.

Теперь у Жиллиата оставались сухари, ржаная мука и, на худой конец, моллюски, которыми питался тот, кто умер от голода на утесе «Человек». О рыбной ловле не приходилось и думать. Рыба избегает подводных камней и прибоя; рыболовные снасти в этих местах бесполезны: закинутые сети лишь рвутся об острые рифы.

Жиллиат позавтракал несколькими раковинами, с трудом отделив их от утеса. Он чуть не сломал при этом свой нож. Во время скудного завтрака услышал странный шум над морем. Оглянулся.

Стая чаек с криком, шумом и хлопаньем крыльев опустилась на один из соседних утесов. Птицы все устремились в одно место, терзая клювами и когтями какой-то предмет.

Это была корзинка Жиллиата, занесенная порывом ветра на один из выступов скалы. Пернатые разлетелись в разные стороны, унося в клювах куски добычи. Жиллиат разглядел свое копченое мясо и треску.

Птицы тоже объявили ему войну. Они мстили ему. Жиллиат лишил их пристанища; они лишали его пищи.

Как можно пользоваться рифом

Прошла неделя.

Стоял сезон дождей, но, к великой радости Жиллиата, погода была сухая.

Собственно говоря, все, что он затеял, превышало человеческие силы. Успех казался до того невероятным, что далее попытка превращалась в безумие.

Препятствия и опасности возникают во время работы. Лишь задумав дело, человек начинает видеть, насколько трудным будет конец. Всякое начало непросто. Но вслед за первым шагом трудности ранят нас, как острые шипы.

Жиллиат сразу же столкнулся с препятствиями. Для того чтобы спасти от гибели то, что уже на три четверти погибло, для того чтобы успешно проделать этот подвиг в таких условиях и в такое время года, нужно очень много рабочей силы. Жиллиат был один. Следовало иметь в своем распоряжении все необходимые инструменты и механические приспособления. У Жиллиата была лишь пила, топор, долото и молоток. Требовалась мастерская и хорошее помещение для жилья. У Жиллиата не было даже крыши над головой; нужен был достаточный запас продовольствия – у Жиллиата не осталось даже хлеба.

Тот, кто мог бы наблюдать за Жиллиатом в течение этой недели, когда он копошился среди утесов, не понял бы, что он собирается делать. Казалось, он забыл о Дюранде и о Дуврах. Целые дни он проводил на нижних камнях, заливаемых во время прибоя, спасая застрявшие вокруг утесов обломки. Он пользовался часами отлива для того, чтобы тщательно обыскать все щели и найти в них остатки кораблекрушения. Жиллиат собирал все куски парусины, обрывки веревок, обломки железа, доски, реи, балки, цепи.

В то же время он изучал каждую извилину рифа. Ни одна из них, к великому разочарованию Жиллиата, не была пригодна для жилья. Он мерз по ночам в своей дыре на вершине Большого Дувра и очень хотел бы найти что-то более подходящее для ночлега. Два места, правда, оказались довольно удобны; хотя естественная каменная мостовая была в них косой и неровной, все же тут можно было стоять и даже ходить. Эти извилины были открыты ветрам и дождю, но самый сильный прилив сюда не достигал. Они находились рядом с Малым Дувром, и с утеса туда можно было пройти в любое время. Жиллиат решил в одной из них устроить склад, в другой – кузницу. Используя все обрывки веревок, он связал обломки деревянных частей и клочья парусов в тюки. По мере того как прилив поднимался, Жиллиат перекатил по воде все эти тюки в свой склад.

Он трудился с поразительной выдержкой и терпением. Все ему удавалось. Ничто не может устоять перед настойчивостью муравья.

К концу недели Жиллиат в образцовом порядке уложил в своем складе все то, что разбросала буря, Дюранда была очищена от всего лишнего груза. Все, что можно, Жиллиат разобрал. На разбитом судне оставалась только машина.

Часть носовой перегородки, оставшаяся там в тот момент, когда нос рухнул в море, не обременяла чересчур зависший между скалами остов. Она не висела и не оттягивала Дюранду вниз, так как всей тяжестью упиралась в выступ утеса. Она была широка и объемиста, ее трудно было переправить на склад, и, кроме того, она заняла бы там слишком много места.

Этот кусок перегородки напоминал плот. Жиллиат оставил его на месте.

Погрузившись в такую работу, он не переставал искать куклу, украшавшую нос Дюранды, но поиски его не увенчались успехом. Волны поглотили ее навсегда. Для того чтобы отыскать куклу, Жиллиат охотно отдал бы обе руки, если бы они не были ему так нужны.

Снаружи, у входа в склад, лежали две кучи обломков; одна состояла из железных, годных для ковки, другая – из деревянных, подходящих для топлива.

Жиллиат принимался за работу на рассвете. За исключением тех часов, когда спал, он не отдыхал ни минуты. Морские птицы, кружась над ним, следили за его работой.

Кузница

Покончив со складом, Жиллиат принялся за устройство кузницы.

Вторая извилина рифа, найденная им, представляла собой нечто вроде довольно глубокой траншеи. Сначала он думал поселиться там, но беспрерывный сквозняк заставил его отказаться от этой мысли. Однако именно сквозняк натолкнул Жиллиата на идею устроить в этой траншее кузницу. Раз она не могла быть его жильем, он решил превратить ее в свою мастерскую. Взять на службу само препятствие – важный шаг на пути к победе. Ветер был врагом Жиллиата, а Жиллиат задумал сделать его своим слугой.

О некоторых людях говорят: способен на все, не годен ни на что – это можно сказать об углублениях в скалах. Они кажутся удобными, но толку от них никакого. Вот, например, впадина, которая, казалось бы, может служить прекрасным бассейном для воды: но вода из нее уходит через трещину; другая напоминает комнату, но в ней нет потолка; в третьей – чудесное ложе из мха, но там слишком сыро; в четвертой – стоит удобное кресло, но оно из камня.

Кузница, которую Жиллиат хотел оборудовать, была уже наполовину устроена природой. Но для того чтобы до конца довести дело, начатое ею, требовалось преодолеть много препятствий. Несколько камней представляли собой подобие горна, однако тяга в нем была слишком велика, а регулировать ее оказалось невозможно. Ураган не соразмерял своих сил с потребностями человека.

Кроме ветра, пещеру пронизывала и вода. Прилив не достигал сюда, но по дну извилины беспрерывно журчали ручейки. Брызги пены, постоянно долетающие до вершины утеса, с течением времени наполнили морской водой естественный бассейн, находящийся на вершине. Когда этот резервуар переполнялся, вода, смешиваясь с дождевой, стекала по склону утеса небольшим водопадом. Иногда проносящаяся туча переполняла и без того неистощимый резервуар. Вода в нем была хоть и чистая, но солоноватая и неприятная на вкус. Капли водопада красиво сверкали на стеблях водорослей, похожих на распущенные волосы.

Жиллиат надеялся применить эту стекающую воду для того, чтобы использовать порывы ветра. Сложив из досок подобие воронки и два желоба для стока, устроив под нижним концом желобов широкий бак, Жиллиат – а как мы уже говорили, он знал немного и кузнечное дело, и механику – ухитрился заменить кузнечные меха, которых у него не было, подобием поддувала.

Из ржаной муки он сделал клей. Кроме того, у него была пакля. С помощью клея, пакли и кусков дерева Жиллиат заделал все трещины в скале, не тронув лишь одно небольшое отверстие для притока воздуха, в которое вставил фитильную трубку от сигнальной пушки, найденную им на Дюранде. Эта трубка была направлена горизонтально на большую каменную плиту, где Жиллиат устроил очаг. В случае необходимости трубку можно было затыкать куском трута.

Покончив со всем, Жиллиат свалил на плиту уголь и щепки, с помощью кремня высек огонь из скалы, подпалил клочок пакли и поджег им сложенное на плите топливо. Затем испробовал свое поддувало. Оно действовало превосходно. Жиллиат ощутил гордость циклопа, властителя воздуха, воды и огня.

Он был властителем воздуха – заставил ветер дышать через сделанное им легкое, устроил в граните дыхательный орган и превратил порыв ветра в кузнечный мех; Жиллиат был властителем воды: из водопада он сделал водопровод; он был и властителем огня: в глубине затопленной скалы развел пламя.

Над кузницей виднелись широкие трещины, через которые дым, покрывая копотью камни, мог свободно уноситься к небу. Утесы, знакомые лишь с пеной, впервые увидели сажу.

Жиллиат выбрал для наковальни гладкий валун, подходивший по размерам и форме. Но этот камень был не особенно надежен – он мог треснуть.

Жиллиат жалел о том, что не привез с собой собственной наковальни. Он не ожидал, что буря разломила Дюранду надвое, и надеялся найти все необходимые инструменты в носовой части судна. Но именно она затонула.

Оба углубления, выбранные Жиллиатом, располагались поблизости друг от друга. Склад и кузница были рядом.

Каждый вечер, окончив работу, Жиллиат съедал несколько сухарей, размоченных в воде, пару моллюсков или морских орехов – единственное, что ему удавалось найти возле рифа, и, дрожа, от холода, взбирался по веревочной лестнице в свое логово на вершине Большого Дувра.

Книга вторая

Труд

Чем располагает человек, лишенный всего

Жиллиат немедленно пустил свою кузницу в ход. У него не хватало инструментов, и он принялся за их изготовление.

Топливом служили обломки, двигателем – вода, кузнечными мехами – ветер, наковальней – камень, уменьем – инстинкт, могуществом – воля.

Жиллиат ревностно взялся за тяжелый труд.

Погода благоприятствовала ему, дождей не было, несмотря на равноденствие, которое обычно сопровождается ими. Незаметно наступил март; дни стали длиннее. Небо было синим, море спокойным, солнце ярким. Ничто не предвещало бури. Водная гладь сверкала под лучами солнца. Но ласки часто предвещают измену. Нельзя верить спокойному морю, как нельзя доверять улыбке женщины.

Ветер был слаб; устроенное Жиллиатом поддувало работало прекрасно. Более сильный ветер принес бы скорее вред, чем пользу.

У Жиллиата была пила, он сделал себе напильник. Пила требовалась для дерева, напильник – для металла. Затем Жиллиат изготовил два предмета, для кузнеца равноценные рукам: щипцы и клещи. Они заменяют кулак и пальцы. Набор инструментов представляет собой целый организм. У Жиллиата появлялись союзники: он делал для себя оружие. Из куска листового железа смастерил навес над очагом.

Одной из главных забот Жиллиата была починка блоков. Он привел их в порядок, затем выровнял обломанные края бревен. Мы уже говорили, что он собрал среди обломков все уцелевшие рамы и решетки и разложил их по сортам материала, по форме и величине: дубовые – в одном месте, сосновые – в другом, там – выгнутые, здесь – прямые. Эти запасы могли оказаться необходимыми в качестве точки опоры для рычага.

Тому, кто хочет изготовить блок, требуются бревна и балки; но этого мало – нужны канаты. Жиллиат надергал нитей из кусков парусины, свил из них бечевку и с ее помощью скрепил концы канатов. Но эти узлы были ненадежны – они могли быстро перегнить. Хорошо бы их осмолить, однако Жиллиату пришлось лишь обмазать узлы клеем – дегтя у него не было.

Покончив с канатами, он принялся за цепи.

Ему удалось выковать на камне, заменявшем наковальню, грубые, но крепкие кольца. С помощью этих колец он соединил обрывки найденных цепей, получив необходимую длину.

Проделывать кузнечные работы одному, без помощника, очень трудно. Но все же он их закончил. Правда, ему пришлось ковать не особенно большие куски железа. Жиллиат мог придерживать их одной рукой с помощью щипцов, держа в другой молоток.

Он разрéзал на куски круглые железные полосы, оставшиеся от перил капитанского мостика, и выковал концы этих кусков, сделав с одной стороны острие, с другой – широкую плоскую головку. Получились огромные гвозди, длиною около фута. Такие гвозди, используемые при постройке мостов, могли быть применены и для того, чтобы вбивать их в расщелины скал.

Зачем он сделал все это? Скоро узнаете.

Ему приходилось несколько раз оттачивать свой топор и пилу. Для этого он изготовил отдельный точильный камень. Для подъема тяжестей ему пришлось воспользоваться шпилем Дюранды. Крюк на цепи сломался – Жиллиат выковал новый.

С помощью клещей, щипцов и долота он сделал попытку разобрать колеса парохода. Это ему удалось. Колеса были особые – разборные. Их защищали деревянные кожухи. Жиллиат разобрал кожухи на доски и соорудил из них два ящика. В эти ящики он сложил все части колес, предварительно их перенумеровав. Ему пригодился кусок мела, найденный на пароходе в том месте, где помещалась разрушенная каморка Тангруя.

Ящики он поместил на самом крепком месте палубы Дюранды.

Закончив предварительные работы, Жиллиат столкнулся лицом к лицу с самой большой трудностью. Перед ним встал вопрос о машине.

Колеса можно было разобрать. Но машина не разбиралась.

К тому же Жиллиат плохо знал ее устройство. Он мог мимовольно нанести механизму какой-нибудь непоправимый ущерб. Помимо этого, для того чтобы попытаться развинтить машину на части, даже если бы Жиллиат и решился на такую неосторожность, требовались совсем другие инструменты, какие он был не в состоянии сделать в своей кузнице-пещере, с ветром вместо поддувала и камнем вместо наковальни. Попытавшись разобрать машину, Жиллиат рисковал бы ее уничтожить.

Казалось, теперь он столкнулся с невозможным.

Как быть?

Как Шекспир может встретиться с Эсхилом

У Жиллиата был свой план.

С тех пор как простой каменщик из Сальбриса в XVI веке, когда наука стояла еще на низкой ступени развития, гораздо раньше, чем Амонтон[16] Лагир[17] и Куломб[18] открыли законы трения, один, без руководителей и советов, с помощью своего малолетнего сына, используя самые несложные инструменты, спустил на блоке огромные часы с колокольни Шарите-на-Луаре, разрешив таким образом пять или шесть проблем статики и динамики, перепутанных между собой; с тех пор как он, проделав этот сложный и необычайный опыт, сумел, не повредив ни единого винтика, не поломав ни одного колесика, спустить тяжелый, массивный остов курантов, «величиной с будку ночного сторожа», со второго этажа колокольни на первый, остов, сделанный из железа и меди, вместе с колесами, цилиндром, барабанами, циферблатом, маятником, цепями, гирями, из которых каждая весила около 16 пудов, колоколами и украшениями; с тех пор как человек, имя которого неизвестно, совершил это чудо, не происходило ничего подобного тому, что собирался сделать Жиллиат.

Жиллиат хотел проделать еще более трудную, другими словами, более блестящую операцию.

По хрупкости, сложности и весу машина Дюранды не уступала часам колокольни Шарите-на-Луаре.

У каменщика был помощник – его сын. У Жиллиата не было никого.

Вокруг колокольни толпились люди, пришедшие из окрестных селений, готовые в случае надобности броситься каменщику на помощь и поощрявшие его возгласами одобрения; вокруг Жиллиата гудел ветер, и окружали его толпы волн.

С робостью невежды может сравниться лишь его смелость. Когда невежда решается действовать, внутреннее чутье руководит им. Это чутье – интуитивное понимание истины, и в примитивном уме оно часто глубже, чем в уме просвещенном.

Незнание толкает человека на попытку. Незнание – это мечта, а любознательная мечта – сила. Знание часто обескураживает человека. Если бы Васко да Гама знал, что его ждет, он отступил бы перед мысом Бурь. Если бы Христофор Колумб знал космографию, он не открыл бы Америку. Ученый, взобравшийся на Монблан, был вторым, первым достиг вершины простой пастух.

Впрочем, все это исключения, которые не умаляют значительности науки. Невежда может случайно набрести на истину, но лишь ученый приходит к ней безошибочным путем.

Барка Жиллиата продолжала стоять на якоре в бухте у подножия утеса «Человек». Море там по-прежнему оставалось спокойным. Жиллиат, как мы говорили, позаботился о том, чтобы ему легко было сообщаться с лодкой. Спустившись в барку, он тщательно измерил ее в разных направлениях. Затем возвратился на Дюранду и так же дотошно обмерил основание машины. Теперь, после того как он разобрал колеса, оно было на 14 вершков ýже шпангоута барки. Следовательно, машина могла поместиться в лодке.

Но как перенести ее туда?

Шедевр Жиллиата приходит на помощь шедевру Летьерри

Если бы какой-нибудь рыбак, отважившийся на безумный поступок, осмелился в такое время года выехать на ловлю в этой местности, он был бы вознагражден за свою смелость невиданным зрелищем.

Он увидел бы четыре толстых бревна, перекинутые от одного Дувра к другому, крепко втиснутые в утесы. Со стороны Малого Дувра концы их упирались в выступы камней; концы, обращенные к Большому Дувру, были вколочены в склон утеса сильными ударами молота, причем тот, кто их забивал, должен был стоять, очевидно, на самих бревнах. Эти бревна были немного длиннее расстояния между утесами; поэтому они держались очень крепко и, кроме того, висели несколько наклонно. Они подходили к Большому Дувру под острым углом, а к Малому – под тупым. Наклон их, хотя и незначительный, разнился, что являлось недостатком. Но если бы не этот недостаток, они представляли бы собой прекрасный настил для моста. Бревна были снабжены двухколесными блоками с одной стороны и простыми блоками – с другой. Все это сооружение, по-видимому, Жиллиат подготовил для предполагаемой трудной работы. Бревна были крепки, блоки – надежны. С бревен свисали канаты, издали напоминая нитки, и остов Дюранды, находившийся под этим воздушным сооружением, казался висящим на них.

На самом деле она еще на них не повисла. Перпендикулярно, под бревнами на палубе Дюранды было восемь отверстий (четыре справа и четыре слева от машины) и еще восемь под машиной, в нижней части остова. Канаты, спускаясь вертикально с четырех блоков, расположенных у одного конца висячего помоста, были пропущены через отверстия в палубе, затем через отверстия в нижней части судна с правой стороны проходили под килем и под машиной, потом через отверстия слева и опять через палубу, после чего поднимались вверх и были надеты на блоки, прикрепленные к другим концам бревен. Здесь они все сходились в один узел, оканчивающийся канатом. Таким образом, всем сооружением можно было управлять одной рукой. Конец каната проходил в отверстие, снабженное крюком. Все это вместе представляло собой примитивный тормоз. Все четыре блока действовали одновременно, и при этом сохранялось полное равновесие. Хитрое сооружение напоминало некоторыми качествами и современный ворот Уэстона, и древний полиспаст Витрувия[19]. Жиллиат додумался до всего этого сам: он не мог знать ни Витрувия, который уже давно умер, ни Уэстона, которого тогда еще не было и в помине. Длина канатов различалась, и тем самым устранялось неудобство от неодинакового наклона бревен. Канатам не стоило доверять, они могли лопнуть. Цепи были бы надежнее, однако они плохо вращались на блоках.

Во всем сооружении было много недостатков, но, сделанное руками одного человека, оно поражало.

Мы вынуждены сильно сократить описание, опустить множество подробностей, которые были бы понятны мастерам этого дела, но лишь затуманили бы картину для всех остальных.

Верхушка дымовой трубы проходила между двумя бревнами, находившимися посредине.

Жиллиат, сам того не подозревая, через три века повторил сооруженный каменщиком из Сальбриса механизм первобытный и несовершенный, представляющий ряд опасностей для того, кто решился бы прибегнуть к его помощи.

Однако самые крупные недостатки не могут помешать механизму выполнить свое назначение. Кое-как машина работает. Обелиск на площади Святого Петра в Риме был воздвигнут вопреки всем законам статики. Карету царя Петра сделали так, что, казалось, она должна опрокидываться при каждом движении; однако, она держалась на колесах. А какой вид имела машина Марли[20]! Все в ней было вкривь и вкось, и все-таки она доставляла воду во дворец Людовика XIV.

Как бы там ни было, но Жиллиат верил в успех настолько, что отправился к своей барке и ввинтил в ее борта две пары железных колец на таких же расстояниях, на каких были расположены на Дюранде кольца, к которым прикреплялись четыре цепи от дымовой трубы. Очевидно, он обдумал сложный план. Обстоятельства, казалось, были против него. Он, насколько мог, решил принять все предосторожности. Жиллиат делал вещи, представлявшиеся совершенно излишними – знак величайшей предусмотрительности. Его поведение, как мы уже говорили, показалось бы загадочным всякому наблюдателю, даже знатоку.

Свидетель его работ, например, увидев, как он, рискуя сломать себе шею, вбил в расщелины у подножия утесов, у самого входа в пролив между ними, восемь или десять огромных, выкованных им гвоздей, – точно не понял бы, зачем они нужны, и с удивлением подумал бы о том, к чему Жиллиат расточает бесплодные усилия.

Потом Жиллиат измерил часть носовой перегородки, повисшей, как уже говорилось, на обломках судна, затем обмотал ее веревками, обрубил до сих пор поддерживавшие ее доски, вытащил из ущелья и, воспользовавшись отливом, расположил горизонтально у подножия утесов, привязав веревками к гвоздям, вбитым в расщелины Малого Дувра; здесь наблюдатель понял бы еще меньше и подумал бы, что, если Жиллиату требовалось освободить проход между утесами от этого обломка, достаточно было бросить носовую перегородку в море и предоставить волнам унести ее.

Но у Жиллиата, очевидно, были свои соображения.

Чтобы вбить гвозди в утесы, он воспользовался всеми щелями. Если щели были недостаточно широки, вбивал в них сначала деревянные клинья, а затем уже гвозди. Подобные приготовления Жиллиат проделал и на другом конце ущелья, с восточной стороны: используя деревянные клинья, он расширил отверстия в скалах, как бы подготавливая их к тому, чтобы в нужный момент забить железные гвозди. Он сделал это, по-видимому, на всякий случай, потому что гвоздей туда забивать не стал. Понятно, что Жиллиат был строго ограничен количеством материалов и пускал их в ход лишь в случае крайней необходимости. Это увеличивало трудности.

Как только Жиллиат заканчивал одну работу, надвигалась другая. Он без колебаний брался за всякое новое дело, смело совершая гигантские шаги.

За работой

Внешность человека, проделывавшего все это, была страшна.

Трудясь непосильно, Жиллиат быстро терял силы. А восстанавливались они с трудом. Он исхудал от лишений и усталости. Борода и волосы отросли. У него оставалась лишь одна рубашка, но и она уже превращалась в лохмотья. Ноги его были босы: один башмак унес прибой, второй – ветер. От каменной наковальни Жиллиата отлетали осколки, оставлявшие болезненные раны на руках. Это были скорее неглубокие царапины, но ветер и соленая морская вода растравляли их.

Жиллиат испытывал голод, жажду и страдал от холода.

Его жестянка для пресной воды опустела. Ржаная мука отчасти была съедена, отчасти ушла на клей. У него оставалось лишь немного сухарей. Он грыз их сухими, не имея воды для размачивания.

С каждым днем силы его угасали. Утес высасывал из него жизнь.

Напиться, поесть, выспаться – все превращалось в сложную задачу.

Жиллиат ел тогда, когда ему удавалось поймать краба или другое морское животное; пил, когда замечал, что птица бьется крыльями об утес: он взбирался к тому месту и находил в углублении несколько капель пресной воды. Он пил после птиц, иногда вместе с ними – чайки привыкли к нему и не улетали при его приближении. Даже в минуты самого острого голода Жиллиат не причинял им зла. Он, если читатель помнит, питал слабость к птицам. Пернатые, в свою очередь, не боялись Жиллиата, несмотря на его спутанные волосы и всклокоченную бороду. Изменившийся облик Жиллиата успокаивал их: они перестали считать его человеком и принимали за зверя.

Птицы и Жиллиат были теперь добрыми друзьями. Они помогали друг другу. Пока у него была мука, он бросал им кусочки лепешек, которые готовил, а они, в свою очередь, указывали ему местá, где находилась пресная вода.

Он ел моллюсков сырыми, а крабов жарил. У него не было никакой посуды, и он готовил их прямо на раскаленных камнях, как дикарь.

Равноденствие все же дало себя знать: пошел дождь. Не проливной, а мелкий, пронизывающий, ливший холодными, тонкими, острыми струйками. Жиллиат промок до костей. Этот дождь принес лишь сырость и не дал воды для питья. Он был скуп на помощь и расточителен на мученье – злобная выходка неба. В течение целой недели, днем и ночью, Жиллиат дрожал под дождем.

По ночам, забившись в свою дыру, забывался от усталости. Его кусали морские комары; он просыпался, покрытый волдырями.

У него был лихорадочный жар, и это его подбадривало; лихорадка – помощь в работе, которая убивает. Движимый инстинктом, он жевал лишайник и сосал тощие побеги дикой травы, пробивавшейся сквозь щели в утесах. Впрочем, он почти не обращал внимания на свои муки. У него не хватало времени на то, чтобы отвлечься от работы и заняться собой. Машина Дюранды чувствовала себя хорошо – ему этого было достаточно.

Во время работы Жиллиату приходилось поминутно бросаться в воду, затем вновь вылезать на камни. Он переходил с суши в море и обратно, как мы переходим из одной комнаты дома в другую.

Его одежда не высыхала. Она была пропитана и дождевой, и морской водой. Жиллиат жил в сырости. К этому можно привыкнуть. Ирландские бедняки, старики, женщины, молодые девушки всю зиму проводят под открытым небом, под снегом и дождем, прижавшись друг к другу на лондонских улицах; они живут и умирают в мокрой одежде.

Быть промокшим и испытывать жажду! Жиллиат страдал от этой муки. Случалось, он сосал влажный рукав своей куртки.

Огонь, который он разводил, не согревал его. Огонь под открытым небом приносит мало пользы: человек отогревается с одной стороны, но продолжает мерзнуть с другой.

Жиллиат был весь в поту и дрожал от холода.

При всем том, он не чувствовал усталости, вернее, не соглашался признать ее. А отказ души признать слабость тела – это огромная сила.

Жиллиат видел, что работа подвигается вперед, – остальное его не интересовало. Он не сознавал того, что находится в ужасном положении. Цель, к которой стремился, все время была перед ним. Он переносил страдания, но в мозгу его жила лишь одна мысль: «Вперед!». Подвиг кружил ему голову. Желание опьяняет. А опьянение души называется героизмом.

Жиллиат напоминал океанского Иова, но это был Иов-сражающийся, Иов-победитель и, если такое прозвание не слишком громко для бедного матроса, который занимается ловлей морских раков и крабов, – Иов-Прометей.

Жиллиат подводит барку

Спасение машины, затеянное Жиллиатом, было, как мы уже говорили, настоящим побегом, а терпение людей, задумавших побег, известно. Известна также их изобретательность. Изобретательность доходит до чуда, терпение – до агонии. Некоторые узники, как, например, Томас в Мон-Сен-Мишеле, ухитрились спрятать половину стены в тюфяке. В Тюлле в 1820 году одному заключенному во время прогулки удалось срезать где-то кусок свинца (неизвестно, каким ножом), растопить этот свинец (непонятно, на каком огне), вылить этот свинец в форму, слепленную из хлебного мякиша, сделать ключ и отпереть им замок, устройства которого он не знал, а видел лишь его скважину. Жиллиат не уступал в изобретательности таким беглецам. А за ним наблюдал беспощадный тюремщик – море.

Дождь был мучителен и неприятен, однако Жиллиату удалось извлечь из него пользу. Он пополнил свои запасы пресной воды; впрочем, жажда его была настолько велика, что, стоило жестянке наполниться, он опорожнял ее.

Наконец, в один прекрасный день, тридцатого апреля или первого мая, все было готово.

Основание машины покоилось на восьми канатах – четыре с одной стороны, четыре – с другой. Шестнадцать отверстий, через которые он пропустил канаты, были соединены, как на палубе, так и в нижней части остова, прорезами, сделанными пилой. Деревянную обшивку Жиллиат распилил пилой, бревна обрубил топором, железные детали опилил напильником, медные обработал долотом. Ту часть днища, на которой покоилась машина, Жиллиат вырубил квадратом, чтобы спустить ее вместе с механизмом как опору. Все это огромное ложе держалось лишь на одной цепи, которая легко должна была поддаться напильнику. Приготовления закончены. Теперь нужно поспешить.

Момент был удобный – начался отлив.

Жиллиату удалось вытащить ось колес, торчащие концы которой могли стать препятствием при спуске. Он ухитрился поместить этот тяжелый предмет вертикально возле самой машины.

Пора было заканчивать. Мы говорили уже, что Жиллиат не был утомлен, потому что не допускал этого. Но все его оборудование выбилось из сил. Кузница отказывалась служить. Каменная наковальня треснула, поддувало работало уже плохо. Проток, устроенный им для воды, засорился осадком соли, и это затрудняло выход воды.

Жиллиат пробрался в бухту, расположенную под утесом «Человек», произвел осмотр барки, убедился, что все в порядке, осмотрел четыре кольца, ввинченные в борта справа и слева, поднял якорь, сел на весла и повел лодку к Дуврам.

В проливе между обоими скалами можно было поместить ее. Ширина и глубина для этого здесь достаточны. Жиллиат с первого дня установил, что барку удастся подвести под остов Дюранды.

Однако это было не так легко; требовалось рассчитать направление с ювелирной точностью. Дело осложнялось еще тем, что Жиллиату для его целей необходимо было ввести барку в пролив кормовой частью, рулем вперед. А мачту и такелаж оставить за линией остова Дюранды, у входа в пролив.

Все это делало задачу трудной даже для Жиллиата. Здесь нельзя было, как при входе в бухту утеса «Человек», ограничиться одним поворотом руля. Приходилось одновременно толкать, тащить, грести и измерять глубину. Прошло четверть часа, прежде чем Жиллиату это удалось.

Через пятнадцать или двадцать минут барка была установлена под остовом Дюранды. Жиллиат бросил оба якоря, и она стала неподвижно. Более крепкий якорь он выкинул с той стороны, с которой мог подняться сильный ветер, – западной. С помощью шпиля Жиллиат спустил в лодку ящики с разобранными колесами. Эти ящики составили балласт барки.

Покончив с ними, Жиллиат привязал к крюку кабестанной цепи регуляторы, которые должны были служить тормозами. Теперь недостатки его барки превращались в достоинства. Она была беспалубная, и поэтому груз можно было поместить на дне, в самой глубине судна; мачта в барке находилась спереди, слишком близко к носу, – для груза оставалось достаточно места. К тому же мачта не могла зацепиться за обломки Дюранды и помешать выходу лодки из пролива. Барка имела форму деревянного башмака, что придавало ей особенную устойчивость.

Внезапно Жиллиат заметил – начался прилив. Он стал изучать, с какой стороны дует ветер.

Опасность

Ветер был невелик, но дул он с запада. Во время равноденствия западный ветер коварен.

Возле Дуврских скал прилив бывает разным, в зависимости от ветра. Волны устремляются в пролив то с восточной, то с западной стороны. Прилив с востока спокоен; с запада он приходит бушуя. Случается это потому, что восточный ветер дует с материка, а западный достигает утесов, пронесшись над Атлантическим океаном. Даже самый слабый ветерок, прилетевший с западной стороны, несет морякам беспокойство. Он катит перед собой огромные валы и обрушивает в узкий проход чрезмерное количество воды.

Вода, устремляющаяся в одно место неравномерной массой, всегда опасна. Вода похожа на толпу: когда количество, желающее войти куда-нибудь, превышает то, которое может поместиться, в толпе происходит давка, а вода в подобный момент начинает бурлить. При западном ветре, хотя бы самом слабом, возле Дуврских скал два раза в день волнуется море. Прилив растет, волны набегают одна на другую, утес сопротивляется, пролив узкий, и валы с ревом начинают биться о стенки утесов. Поэтому при западном ветре Дуврские скалы представляют собой исключительное зрелище: море спокойно, а вокруг утесов ревет буря. Это не имеет ничего общего с настоящим штормом – это лишь игра волн, однако она ужасна. Северный и южный ветры дуют сбоку и почти не вызывают волнения в проливе. Необходимо напомнить, что восточный вход в пролив обращен к утесу «Человек»; западный же выходит в открытое море.

Жиллиат, барка и остов Дюранды находились как раз со стороны страшного западного входа.

Катастрофа казалась неизбежной. Для того чтобы она произошла, достаточно самого слабого западного ветра, а он был налицо.

Через несколько часов прибой должен со всей силой обрушиться в узкий проход между утесами. Первые волны уже начинали бурлить. Это был лишь авангард – за его спиной расстилался океан. Море казалось спокойным и не предвещало ничего ужасного. Но инерция его настолько велика, что волна, оттолкнувшаяся от берегов Америки, прокатившись две тысячи миль, ударяется о берег Европы. Натыкаясь в пути на риф, утесы, отбрасываемая камнями, гонимая ветром в узкий проход, взбешенная препятствием, волна неистово обрушивается и сметает все на своем пути. Казалось неизбежным, что, встретив обломки Дюранды и барку, волны разобьют их в щепы.

Против напора морских валов требуется защита. У Жиллиата она была.

Нужно помешать прибою обрушиться сразу со всей силой, сдержать его, однако в то же время не помешать уровню воды подниматься, загородить ему вход, но не наглухо, предупредить стремительный натиск волн, представлявший собой большую опасность, заменить бурный прибой постепенным приливом, укротить бешенство валов, заменить их злость кротостью. Следует вместо препятствия, которое их раздражало, предоставить такое, что смягчало бы их гнев.

С ловкостью, которая бывает могущественней силы, Жиллиат проделал маневр, достойный серны в горах или обезьяны в лесу. Перепрыгивая с камня на камень, ныряя в воду и выплывая на поверхность, с веревкой в зубах и молотком в руке он отвязал носовую перегородку Дюранды, привязанную им к подножию Малого Дувра, сделал петли и с помощью них прикрепил перегородку к большим гвоздям, вбитым в расщелины утеса. Затем повернул перегородку как ставень. Волна подхватила ее, и она, как бы сделав поворот руля, прислонилась другой стороной к Большому Дувру. Жиллиат крепко прибил перегородку большими гвоздями, используя заранее приготовленные отверстия, скрепил эту запруду для крепости цепью, и меньше чем через час прибою была поставлена преграда, а вход в ущелье между утесами оказался закрытым, словно дверью.

Это крепкое сооружение, тяжелая загородка из бревен и досок, в горизонтальном положении представлявшая собой плот, а в вертикальном – стену, была воздвигнута Жиллиатом волевым усилием, с ловкостью канатного плясуна. Все это он проделал, можно сказать, под самым носом у моря, прежде чем оно успело что-либо заметить.

Это был случай, подобный тому, когда Жан Барт[21], избежав кораблекрушения, обратился к морю, сказав знаменитую фразу: «Попался, англичанин!» Известно, что Жан Барт, желая оскорбить море, называл его «англичанином».

Загородив проход, Жиллиат занялся баркой. Он размотал якорные веревки для того, чтобы лодка могла подниматься вместе с приливом. Все происходящее не захватило Жиллиата врасплох: он это предвидел. Человек, знакомый с морем, догадался бы о том, увидев, что он заранее прикрепил к корме барки два блока, через которые продел веревки, соединенные с кольцами обоих якорей.

Прибой усиливался; прилив поднялся уже наполовину. Приближался момент, когда удары волн должны были стать разрушительными. Проделка Жиллиата удалась. Волны с силой налетали на перегородку, ударялись об нее, откатывались и проходили под ней. По ту сторону заграждения был прибой, но здесь – спокойный прилив. Море удалось победить.

Скорее неожиданность, чем развязка

Наступил решающий момент.

Предстояло спустить машину в барку.

Жиллиат простоял несколько минут в раздумье, поддерживая правой рукой левый локоть и положив левую руку на лоб.

Затем он взобрался на остов Дюранды, одна часть которого – машина – должна была отделиться, а другая – обломки корпуса – остаться в воздухе.

Жиллиат перерезал стропы, которыми крепились к бортам цепи от дымоходной трубы. Стропы были веревочные, и он смог проделать это с помощью ножа.

Освобожденные цепи повисли вдоль трубы.

С обломков парохода Жиллиат перебрался на свое сооружение из бревен, постучал ногой по балкам, осмотрел блоки, подергал канаты, убедился, что они не особенно промокли и все в порядке, ничто не забыто, затем опять соскочил на палубу и стал возле шкиля, на той части остова, который должен был остаться в воздухе. Тут и был боевой пост Жиллиата.

Бодрый, взволнованный, но решительный, он еще раз окинул взглядом все сооружение, затем, схватив напильник, стал перепиливать цепь, на которой держалась машина. Скрежет напильника слился с шумом прибоя. Цепь шкиля, тянувшаяся к талям, была как раз под рукой Жиллиата.

Внезапно раздался треск. Наполовину перепиленная цепь порвалась. Все дрогнуло. Жиллиат еле успел подскочить к рычагу.

Перепиленная цепь стала биться об утес. Все восемь канатов натянулись, подпиленный помост, на котором стояла машина, отделился от судна, чрево Дюранды раскрылось, и под килевой частью обломков показалась машина, висящая на канатах.

Если бы Жиллиат не успел вовремя ухватиться за рукоятку блока, все погибло бы. Но рука его не дрогнула; машина стала медленно спускаться вниз.

Когда брат Жана Барта, Питер Барт, силач и пьяница, бедный рыбак, обращавшийся на «ты» к великому адмиралу Франции, спас от гибели галеру «Ланжерон», когда он для того, чтобы извлечь из бушующих волн эту тяжелую массу, связал огромный скатанный парус морскими водорослями, рассчитав, что они, разрываясь постепенно, дадут ветру возможность надуть парус, его расчет был так же верен, как расчет Жиллиата, полагавшегося на постепенный разрыв цепей, и так же увенчался успехом.

Блок, схваченный Жиллиатом, работал превосходно. Жиллиат, держась за рукоятку шкиля, имел в руках пульс всего механизма.

Выдумка Жиллиата оказалась блестящей. Получилось необычайное соединение всех сил. В то время как машина, отделившись от остова судна, опускалась к барке, лодка, движимая приливом, поднималась навстречу машине. Обломки крушения и спасительное судно, как бы помогая один другому, сближались с каждым мгновеньем, избавляя друг друга от половины работы.

Укрощенный прилив, поднимаясь в проходе между утесами, нес барку навстречу Дюранде. Море было не просто побеждено, оно оказалось порабощенным. Оно составляло часть механизма.

Волны поднимали барку без толчков, мягко, осторожно, как если бы она была сделана из фарфора.

Жиллиат соразмерял работу моря с работой своего механизма. Застыв у шкиля словно статуя, он не упускал из виду все неожиданности, заставляя темп спуска машины соответствовать темпу подъема воды.

Вода поднималась равномерно, без толчков; так же равномерно действовали блоки. Это было дружное сотрудничество всех сил природы. С одной стороны действовали законы тяготения, с другой – прилив. Казалось, чтобы помочь Жиллиату, объединились закон притяжения небесных светил – причина прилива, тянувшего к себе барку, и закон притяжения земного шара, притягивающего машину. Они действовали без колебаний, без остановки и, подчинившись Жиллиату, стали его активными союзниками. Машина и барка с каждой минутой приближались друг к другу. Расстояние между ними незаметно таяло. Приближение свершалось в тишине. Похоже было на то, что присутствие человека наводит ужас на неодушевленные предметы. Стихии был отдан приказ, и она его выполняла.

Почти одновременно прилив перестал подниматься, а канаты разматываться. Блоки бесшумно остановились. Машина, как бы направленная чьей-то рукой, очутилась в барке. Она стояла на дне лодки прямо, неподвижно, грузно. Ее железная подставка всеми четырьмя углами упиралась в дно.

Дело было сделано.

Жиллиат смотрел, потрясенный. Бедняга не был избалован счастьем. Ощущение неслыханной радости переполнило его. Ноги подкосились; цель была достигнута, и теперь он, не дрожавший перед опасностями, впервые ощутил дрожь.

Он глядел на барку, стоящую под обломками, и на машину в ней. Жиллиат не верил своим глазам. Можно было подумать, он сам не может понять, как ему удалось совершить все это. Собственноручно он создал чудо и теперь изумленно созерцал его.

Но оцепенение продолжалось недолго.

Жиллиат очнулся, схватил пилу и перепилил канаты. Прилив был настолько высок, что от барки его отделяло расстояние в каких-нибудь десять футов. Он спрыгнул в лодку, взял кусок пакли, свил четыре бечевки, продел их в кольца, ввинченные в борта, и привязал к бортам барки четыре цепи, отходящие от дымовой трубы, еще час назад привязанные к бортам Дюранды.

Покончив с этим, Жиллиат занялся верхней частью машины. Квадратный кусок палубы, непосредственно примыкавший к машине, был спущен в барку вместе с ней. Жиллиат, обрубив его, выбросил доски и обломки за борт. Требовалось облегчить барку от всего лишнего.

Впрочем, лодка, как это можно было предвидеть, прекрасно выдержала тяжесть машины. Она погрузилась в воду не особенно глубоко. Машина Дюранды, хотя и была тяжела, все же оказалась легче камней и пушки, привезенных когда-то Жиллиатом с острова Герм.

Все было окончено. Оставалось только отправиться в путь.

Вслед за успехом – неудача

Однако это был не конец.

Дело, казалось, ясное: нужно открыть вход в пролив, загороженный висячим плотом, и вывести барку в открытое море. Каждая минута дорога. Ветер был слабым, море – спокойным: тихий вечер предвещал прекрасную ночь. Приближался отлив: момент – самый удобный. Можно было покинуть Дуврские скалы во время отлива и подойти к Гернзею в часы прилива. А к рассвету лодка доплывет до Сен-Сампсона.

Но на пути возникло неожиданное препятствие. В предусмотрительности Жиллиата оказалась прореха.

Машина была свободна, однако труба оказалась в плену.

Прилив, приблизивший барку к висящим в воздухе обломкам, уменьшил опасность спуска и облегчил спасение машины; но, благодаря тому, что расстояние уменьшилось, верхушка трубы застряла в квадратном отверстии, прорубленном в кузове Дюранды. Труба оказалась в клетке.

Услуга, оказанная морем, бесследно исчезла. Казалось, море, безропотно подчинившееся человеку, затаило злобную мысль.

Правда, беда, причиненная приливом, была поправима: ее должен исправить отлив.

Труба, имевшая три сажени в вышину, входила в остов Дюранды на восемь футов. Уровень воды при полном отливе понизится на двенадцать футов; таким образом, во время отлива между верхушкой трубы и Дюрандой образуется расстояние в четыре фута, вполне достаточное для того, чтобы беспрепятственно пройти.

Но сколько времени уйдет на освобождение? Шесть часов.

Через шесть часов будет почти полночь. Как можно решиться в такой час начать плавание по этим опасным местам, как пройти среди рифов, которые столь коварны даже днем, как рискнуть в глубокой тьме лавировать среди подводных ловушек, таящихся на каждом шагу?

Поневоле приходилось ожидать до утра. Потеря шести часов влекла за собой потерю еще двенадцати. Нечего было и думать о том, чтобы открыть вход в пролив. Загородка была необходима на время следующего прилива.

Жиллиат был вынужден отдыхать.

За все время, проведенное им на Дуврских скалах, ему ни разу не доводилось сидеть сложа руки.

Этот вынужденный отдых огорчал и раздражал Жиллиата, и ему казалось, что он кругом виноват. Жиллиат думал: «Что сказала бы обо мне Дерюшетта, если бы видела, как я сижу и бездельничаю?»

Впрочем, ему было вовсе не вредно пополнить силы.

Барка теперь в его распоряжении, и он решил провести в ней ночь. Жиллиат взобрался на Большой Дувр, чтобы взять свою овчину, спустился, поужинал несколькими раковинами и морскими орехами, выпил последнюю каплю пресной воды из жестянки, завернулся в овчину, лег, как сторожевая собака, подле машины, надвинул капюшон на глаза и заснул.

Он спал крепко. Так спят люди, завершившие трудное дело.

Предостережения моря

Посреди ночи он внезапно проснулся и открыл глаза.

Дуврские скалы над его головой были ярко освещены. На черных каменных массивах лежали отблески какого-то огня.

Откуда шел этот свет? От воды.

Море выглядело необычайно. Казалось, вся его поверхность охвачена пожаром. Повсюду, куда только хватало глаз, волны пылали. То не было красное пламя, оно нисколько не походило на живое полыхание, вырывающееся из горнов или кратеров вулканов. Ни жáра, ни треска, ни пурпурового цвета; синеватые полосы на волнах напоминали складки савана; бледный, мертвенный свет дрожал на поверхности воды: это был не пожар, а лишь призрак пожара.

Блуждающий огонь, свет, озаряющий по ночам гробницы, пламя, являющееся во сне. Как будто воспламенившаяся тьма. Ночь, беспредельная, мутная ночь, походила на топливо для этого холодного огня. То был странный свет, сотканный из темноты. Тень казалась неотъемлемой частью призрачного пламени.

Ламаншские моряки хорошо знают эти фосфорические явления, таящие опасности для мореплавателя.

При таком свете предметы утрачивают свои реальные очертания. Игра света делает их прозрачными. Утесы начинают казаться лишь контурами, канаты от якорей похожи на железные полосы, раскаленные добела. Рыбачьи сети словно сплетены из огненных нитей. Половина весла как будто сделана из черного дерева, другая, находящаяся под водой, – из серебра. Капли воды, падающие с весел, освещают морскую поверхность звездами. Плывущая лодка оставляет на поверхности моря огненный след наподобие кометы. Промокшие матросы кажутся таинственными светящимися существами. Погрузив руку в воду, вы извлекаете ее, покрытую жидким пламенем; но огонь этот мертв и не жжет. Рука превращается в горящую головешку. Все предметы, погруженные в море, горят. Пена мечет искры. Рыбы становятся огненными языками и молниями, извивающимися в бледной глубине.

Этот странный свет проник сквозь смеженные ресницы Жиллиата и разбудил его.

Он проснулся как раз вовремя.

Отлив закончился, и начинался новый прилив. Труба, высвободившаяся во время сна Жиллиата, вскоре опять должна была попасть в капкан, висящий над ней.

Она медленно поднималась. Между трубой и остовом парохода оставалось не больше фута.

Уровень воды увеличивается на один фут приблизительно за полчаса. Жиллиат, желавший воспользоваться тем, что труба освободилась, имел в распоряжении 30 минут.

Он вскочил. Хотя и очень торопился, все же не мог не остановиться на несколько мгновений, любуясь фосфорическим блеском воды.

Жиллиат прекрасно знал море. Несмотря на то что оно было коварно и часто обходилось с ним жестоко, море все же являлось его другом. Жиллиат умел угадывать все тайные мысли загадочного великана. Погруженный в одиночество, задумчивый и наблюдательный, он научился предсказывать погоду.

Отвязав канат, Жиллиат освободил барку. Он ухватился за багор и, отталкиваясь от утесов, отвел ее от остова Дюранды к самому выходу из пролива. Не прошло и десяти минут, как лодка находилась вне поля внешнего корпуса парохода. Теперь можно не опасаться, что труба окажется вновь заключенной в ловушку. Прилив был уже не страшен.

Однако Жиллиат, очевидно, пока не собирался в путь.

Он еще несколько минут рассматривал светящееся море, затем поднял якоря. Но не сложил их в барку, а вновь поставил прочно, правда, ближе к выходу из пролива.

До сих пор Жиллиат обходился своими двумя якорями и не прибегал к помощи маленького якоря Дюранды, найденного им среди обломков. Но на всякий случай он положил его на дно барки вместе с приготовленными канатом и блоком, причем на канате сделал ряд узлов. Теперь Жиллиат бросил и этот третий якорь, прикрепив его добавочным канатом, один конец которого продел через якорное кольцо, а другой – крепко привязал к носу лодки. Таким образом, якоря были теперь расположены в виде гусиной лапы и держали барку гораздо крепче. Это указывало на то, что предусмотрительность Жиллиата удвоилась. Моряк усмотрел бы в таких приготовлениях опасение перед надвигающимся ветром, что может застать судно врасплох.

Свечение моря, за которым Жиллиат постоянно наблюдал, беспокоило его, но в то же время приносило ему пользу. Не будь этого света, он продолжал бы спать и оказался бы пленником опасной ночи. Фосфорический блеск разбудил его и теперь помогал ему в работе.

Свет беспокоил Жиллиата, однако он указал ему на опасность и освещал все кругом. Благодаря ему лодка, на которой находилась машина, освободилась, и Жиллиат мог в любую минуту поднять на ней паруса.

Но, казалось, он все меньше и меньше думал об отъезде. Покончив с баркой, отправился в свой склад, разыскал там крепкую цепь, привязал ее к гвоздям, вбитым в Дуврские скалы, и прикрепил этой цепью загородку из балок и досок, уже и так укрепленную прежде толстой цепью. Он не только не собирался открыть выход, но, наоборот, закрывал его покрепче.

Море продолжало светиться, однако блеск понемногу ослабевал. Начинался рассвет.

Вдруг Жиллиат насторожился.

Имеющий уши да услышит

Ему показалось, что издалека доносится какой-то слабый, неясный звук.

Морская пучина порой глухо ворчит. Он прислушался. Шум повторился. Жиллиат с сомнением покачал головой: очевидно, он знал, что означают эти звуки.

Через несколько минут Жиллиат был уже между скалами, на другом конце пролива, открытом до сих пор, и вбивал в склоны, находящиеся напротив утеса «Человек», такие же большие гвозди, какие он вбил раньше в гранит с противоположной стороны пролива.

Расщелины были заранее подготовлены, в них торчали деревянные клинья, преимущественно дубовые. Здесь было очень много трещин в камнях, и Жиллиату удалось вбить гораздо больше гвоздей, чем по ту сторону ущелья.

Внезапно свечение моря совершенно прекратилось; его как бы сдул ветер. Оно сменилось сумерками, которые рассеивались с каждой минутой.

Покончив с гвоздями, Жиллиат принялся таскать бревна, канаты, цепи и, ни на минуту не покладая рук, не отрываясь от работы, начал сооружать решетчатую запруду со стороны утеса «Человек» с помощью бревен, связанных веревками и положенных горизонтально. Такие запруды теперь уже признаны наукой и носят название волнорезов.

В это время взошло яркое солнце. Небо было чистым, море гладким.

Жиллиат работал торопливо. Он казался совершенно спокойным, но в его поспешности сквозила тревога.

Перепрыгивая с камня на камень, Жиллиат передвигался от запруды к своему складу и от склада – к запруде. Он возвращался, таща каждый раз то бревно, то доску. Запасы, сделанные на всякий случай, пригодились. Жиллиат предвидел возникшую случайность.

Толстая полоса из железа служила ему рычагом для поднимания бревен.

Работа шла быстро. Сооружение не воздвигалось, а вырастало. Тот, кто никогда не видел, как строятся понтонные мосты, не имеет понятия о подобной быстроте.

Восточный вход в пролив ýже, чем западный. В нем всего пять или шесть футов в ширину. Это облегчало работу Жиллиата. Нужно было загородить узкий вход; поэтому запруда могла быть несложной и в то же время крепкой. Горизонтальных бревен хватало; незачем было ставить их накрест.

Укрепив нижние перекладины, Жиллиат забрался на них и прислушался.

Шум становился сильнее.

Жиллиат продолжал постройку. Он подпер сооружение кран-балками Дюранды, привязал их канатами, пропущенными через блоки, и связал все это цепями.

Сооружение представляло собой огромный плетень, в котором вместо кольев были бревна, а вместо прутьев – цепи. Жиллиат не построил все, а сплел.

Он укрепил канаты и добавил гвоздей в местах, казавшихся ему ненадежными. Среди обломков было много железа, и он смог изготовить большой запас гвоздей.

Не прекращая работы, он грыз сухарь. Жиллиата мучила жажда, но у него не осталось ни капли пресной воды. Накануне за ужином он осушил свою жестянку до дна.

Приколотив еще несколько досок, Жиллиат взобрался на запруду и снова прислушался.

Шум вдали прекратился. Кругом царила тишина.

Море было спокойным и кротким; в этот момент оно оправдывало все те ласковые прозвища, которыми любят награждать его люди, когда они им довольны: «зеркало», «озеро», «масляное», «ласковое», «барашек». Глубина синего неба гармонировала с зеленой глубью моря. Огромные сапфир и изумруд любовались друг другом. Они были безукоризненно чисты: ни единого облачка наверху, ни одного клочка пены внизу. Над всем этим великолепием сверкало апрельское солнце. Погода стояла восхитительная.

Далеко на горизонте виднелась черная вереница птиц. Они быстро летели по направлению к земле. Их полет казался бегством.

Жиллиат снова принялся достраивать волнорез.

Он постарался сделать его как можно выше, насколько позволяли изогнутые склоны утесов.

Около полудня ему показалось, что солнце греет сильнее, чем следовало бы. Полдень – переломная точка дня; стоя на верхнем бревне своего нового сооружения, Жиллиат начал вглядываться в даль.

Море было чрезмерно спокойным: оно казалось застывшим. Нигде не видно ни единого паруса. Небо все еще ясное, но теперь оно уже не синее, а белое. Эта белизна казалась странной. С западной стороны на горизонте появилось пятно. Оно не двигалось с места, но быстро росло. Волны мягко набегали на риф.

Жиллиат вовремя построил запруду.

Надвигалась буря.

Бездна решилась вступить в открытый бой.

Книга третья

Борьба

Крайность сходится с крайностью, противоположность с противоположностью

Бури в конце равноденствия ужасны.

Есть на море страшная сила – бушующие ветры.

Во все времена года в дни новолуний и полнолуний внезапно, когда этого ожидаешь меньше всего, океаном овладевает странное спокойствие. Вечное движение затихает; море дремлет; оно становится гладким, как будто собираясь отдохнуть; оно кажется усталым. Морские флаги, от тряпиц, водруженных на рыбачьих лодках, до военных вымпелов, бессильно повисают вдоль мачт. Адмиральские, королевские и имперские знамена засыпают.

И вдруг они начинают слегка шевелиться. Если в такие минуты на небе есть облака, следует особенно внимательно вглядываться в них: если солнце садится, нужно обращать внимание на цвет заката; если это происходит в лунную ночь, то необходимо всмотреться в сияние луны.

В такие минуты капитан судна, в распоряжении которого имеется водяной барометр, внимательно изучает жидкость в трубке и, если видит осадок, напоминающий сахар, принимает предосторожности против южного ветра, а если жидкость наполняется кристаллами, похожими на листья папоротника или иглы сосны, – против северного. Бедный невежественный ирландский или бретонский рыбак спешит вытащить свою лодку на берег.

А между тем море и небо продолжают оставаться спокойными. Наступает сияющее утро, заря улыбается. Древние прорицатели испытали бы священный трепет, встретившись с подобным коварством. «Кто осмелится назвать солнце лживым!»

Неведомая мгла скрывает от человека то, что должно произойти. Маска, в которую рядится бездна, страшна. Есть выражение: змея притаилась под камнем. О подобных минутах на море нужно было бы говорить: буря притаилась под спокойствием.

Так может пройти несколько часов, даже несколько дней. Моряки не отрывают подзорных труб от глаз. На суровых лицах старых морских волков написаны гнев и ожидание.

Внезапно раздается глухой шум. Кажется, в воздухе рокочут какие-то голоса.

Не видно ничего. Кругом все продолжает дремать.

Шум нарастает, близится, ширится. Беседа переходит в спор.

За горизонтом таится кто-то страшный. Это ветер.

Это полчище титанов, которых мы называем ветрами.

Страшное исчадие тьмы.

Невидимые хищные птицы бездны. Они быстро несутся вперед.

Ветры водной пустыни

Откуда они несутся? Из неведомого. Для них нужен невероятный размах. Их огромные крылья могут развернуться над бесконечной пустыней. Им нужны громадные синие пространства Атлантического и Тихого океанов. Они покрывают их тенью. Они носятся стаями.

Капитан Педж однажды видел в открытом море семь смерчей одновременно. Свирепо летают они над водной поверхностью, предвещая несчастья. Они неутомимо вздымают, бросают и пенят волны. Их силы неизмеримы, их намерения загадочны. Они носятся над черной взволнованной бездной, и каждый, почувствовавший их приближение, сознает, что столкнулся с непреодолимой силой. Кажется, человеческая хитрость тревожит их, и они ополчаются против нее.

Ум человека непобедим, но стихия неприступна. Можно ли бороться с ней? Ветры налетают дружной стеной, а спасаются врассыпную. Плохо тому, кто встретится с ними. Их приемы неожиданны и разнообразны. Они умеют нападать и отступать, они неуловимы. Как справиться с ними? Нос корабля «Арго» был вырезан из священного Додонского дуба[22] – они издевались над ним. Христофор Колумб, видя приближение ветров, обращался к ним с первыми стихами Евангелия от Иоанна, Сюркуф[23] оскорблял их, Нэпир[24] стрелял по ним из пушек. Но они оставались властителями хаоса.

Они делают хаос неумолимым. Рев ветров ужаснее львиного рева. Сколько трупов похоронено в бездне! Ветры безжалостно вздымают водные громады. Их вой слышен постоянно, они же не внемлют ничему. Они совершают преступления. Они вздымают белую пену и мечут ее, но неизвестно, против кого направлен их гнев. Сколько свирепой жестокости в кораблекрушениях! Какой смелый вызов провидению! Иногда кажется, будто ветры задумали свергнуть бога. Ветры – тираны неизведанных пространств.

Пространство находится в их власти. То, что происходит в морских просторах, не поддается описанию. Воздух шумит, словно лес, в нем слышится конский топот, хотя ничего не видно. В полдень внезапно вокруг сгущается глубокая ночь – налетел вихрь. В полночь неожиданно вспыхивает яркий день – зажглось северное сияние. Вихри бешено пляшут в воздухе. Тяжелая туча рвется посредине, и клочки ее падают в море. Пурпурные облака вспыхивают ярким светом, слышится рокот, а затем тучи темнеют: облако, опустошенное промелькнувшей молнией, похоже на погасший уголь. Тучи, готовые пролиться дождем, расползаются в тумане; тут – горн, из которого струится дождь, там – волна, изрыгающая пламя. Море вспыхивает вдалеке белым светом; столбы пара принимают причудливые формы. Странные линии прорезывают тучи, пары крутятся колонной, волны пляшут, как опьяненные наяды; насколько хватает глаз, видно огромное разрыхленное море, которое беспрерывно движется, но не сдвигается с места. Все покрыто мертвенной бледностью, и крики отчаяния носятся над бездной.

В глубинах тьмы дрожат снопы теней. Иногда судороги охватывают все вокруг. Гул становится ревом, волны превращаются в валы. Заглушенный рокот несется с горизонта, небосклон прорезывают странные линии, доносятся звуки, похожие на чихание гидр. В воздухе веет то теплом, то холодом. Море трепещет, как бы ожидая чего-то ужасного. Беспокойство. Тоска. Вóды объяты ужасом. Внезапно налетает ураган, похожий на зверя, собирающегося выпить весь океан. Поверхность его вспухает, вздымается, тянется к невидимым устам. Это смерч. Вверху образуется сталактит, внизу – сталагмит, два конуса, соприкасающиеся вершинами, сохраняют равновесие. Это похоже на поцелуй двух гор: гора из пены вздымается кверху, опрокинутая гора облаков спускается вниз – страшное объятие волн и тьмы. Смерч, подобно ужасному библейскому столбу, темен днем и пылает ночью. Гром умолкает в страхе при виде торнадо.

Морская буря имеет свою гамму, страшное «crescendo»: туча, шквал, вихрь, гроза, буря, шторм, смерч – семь струн лиры океана, семь нот бездны. Небо – гладкая равнина, море – выпуклость. Но вот налетела буря, и все сливается в общем хаосе.

Таковы опасности моря.

Ветры мчатся, летят, машут крыльями, утихают, поднимаются снова, ревут, свистят, хохочут, неистово роют разъяренную волну. Великая гармония слышится в этом реве. Он охватывает все небо. Ветры ударяют в тучи, как в барабан, поют в необъятном просторе голосами рожков, труб, гобоев и фанфар. Их веселье ужасно. Их буйная радость соткана из тьмы. Среди водной пустыни объявляют они поход на корабли. Днем и ночью, во все времена года, в тропиках и на полюсе, победно трубя в свой рог, они ведут при помощи туч и волн борьбу против судов, толкая их на крушения. Они царят над водой и забавляются, заставляя волны – своих собак – лаять на утесы. Они сгоняют и разгоняют облака и месят, будто тысячью рук, безбрежную поверхность моря.

Воду нельзя сжать – она ускользает; гонимая с одного места, она устремляется на другое: так становится волной. Волна – олицетворение ее свободы.

Жиллиат должен выбирать

Весь легион таинственных сил был по одну сторону.

По другую находился Жиллиат.

Буря хорошо выбрала время для нападения.

Случай всегда бывает ловок.

Пока барка стояла в бухте возле утеса «Человек», пока машина крепко держалась в корпусе судна, Жиллиат был неуязвим. Барка пребывала в безопасности, машина – в верных руках: Дуврские скалы, державшие ее в тисках, обрекали механизм на медленную смерть, но охраняли от катастроф. Во всяком случае, у Жиллиата был выход. Внезапная гибель машины не влекла за собой конец Жиллиата. У него оставалась барка для того, чтобы спастись.

Но выждать, пока лодка выйдет из безопасной бухты, дать ей войти в пролив между Дуврами, где она тоже окажется в когтях подводных рифов, позволить Жиллиату спасти машину, спустить и установить ее в барке, не мешать всему нечеловеческому труду, проделанному им, – в этом была ловушка. Бездна проявила злое коварство.

Теперь машина, барка и Жиллиат составляли одно неразрывное целое, заключенное в узкий пролив между утесами. Всего одного удара хватило бы для того, чтобы суденышко разбилось о риф, машина пошла ко дну, а Жиллиат захлебнулся. Все это могло случиться моментально, все могло быть раздавлено одним движением.

Положение Жиллиата казалось ужасным.

Сфинкс моря, дремлющий в пучине, поставил перед ним неразрешимый вопрос.

Плыть или оставаться?

Плыть было безумием, оставаться – страшно.

Битва

Жиллиат взобрался на Большой Дувр.

Оттуда он видел все море.

Запад был необычен. Там возвышалась стена. Огромная стена из туч, полностью охватившая горизонт, медленно ползла к зениту. Это была прямая, вертикальная стена, без трещин, прорывов, словно построенная с помощью точных измерений. Казалось, она сделана из гранита.

Бледное солнце, тонущее во мгле, освещало это апокалипсическое сооружение. Небо, сперва превратившееся из синего в белое, теперь стало серым и походило на огромную аспидную доску. Тусклое, свинцовое море представляло собой вторую такую же доску. Ни ветра, ни шума, ни волн. Море было пустынно, нигде ни единого судна. Птицы спрятались. В беспредельном просторе чувствовалось дыхание готовящегося предательства.

Мрак постепенно сгущался.

Гора испарений, движущаяся к Дуврским скалам, была соткана из туч, что предвещали смертельный бой. Казалось, эти тучи имеют грозные глаза. Их приближение внушало ужас.

Жиллиат, пристально глядя в небо, пробормотал:

– Я хочу пить, ты меня напоишь!

Он простоял несколько минут неподвижно, не сводя глаз с тучи. Можно было подумать, что он старался оценить силу надвигающейся бури.

Капюшон лежал в кармане его куртки, Жиллиат вытащил его и надел на голову. Из дыры, в которой он так долго жил, извлек свой запас одежды и надел на себя все, как рыцарь, облачающийся в латы перед турниром. Мы говорили уже, что у него не было обуви, но его босые ноги загрубели от острых камней.

Облачившись во все доспехи, он сверху осмотрел сделанный им волнорез, быстро спустился по веревке с площадки Большого Дувра на нижние выступы рифа и отправился в свой склад. Через несколько минут Жиллиат уже трудился. Огромная немая туча услыхала удары молота. Что он делал? С помощью остатков гвоздей, канатов и бревен соорудил в проливе с восточной стороны вторую запруду на расстоянии десяти-двенадцати шагов от первой.

Вокруг по-прежнему царила глубокая тишина. Побеги травы, пробивавшиеся кое-где в трещинах утесов, не шевелились.

Внезапно солнце исчезло. Жиллиат поднял голову.

Ползущая туча добралась до солнца. День сразу потух и сменился бледными, мутными сумерками.

Грозная стена изменилась. Теперь она не была уже цельной. На ней образовались складки, и вся она разделилась на этажи. Тьма становилась все гуще. Вдруг раздался раскат грома.

Жиллиат вздрогнул. Грубая реальность среди окружающей призрачности была страшна. Казалось, в жилище великана передвинули какой-то тяжелый предмет.

Удар грома не сопровождался молнией. Грохот прозвучал среди тьмы. Потом снова наступила тишина, как будто тьма готовилась к чему-то. Вслед за тем небо стали освещать одна за другой медленные бесформенные молнии. Они были немы. Гром не гремел. При каждой вспышке все вокруг освещалось. Стена из туч превратилась теперь в таинственную пещеру. В ней были ниши и арки, и в них проглядывались странные силуэты. Чудовищные головы, вытягивающиеся шеи, слоны, несущие на себе огромные башни.

Прямой, круглый и черный столб тумана, увенчанный столбом белого пара, напоминал трубу громадного затонувшего парохода, извергающую дым. Облака были покрыты складками, словно чудовищные знамена. В центре туч вырисовывалось густое черное пятно. Электрические искры не задевали его, и оно напоминало отвратительный зародыш в страшном чреве бури!

Внезапно Жиллиат почувствовал дуновение ветра. Три-четыре капли дождя упали на камни рядом с ним. Затем ярко вспыхнула молния. Поднялся ветер.

Терпение стихии истощилось: первый удар грома взволновал море, второй – расколол облачную стену сверху донизу. Хлынул дождь. Образовавшаяся трещина походила на разинутую пасть. Буря начала неистовствовать.

Это была страшная минута.

Ливень, ураган, молнии, валы, вздымающиеся до туч, пена, раскаты грома, судороги, крики, свист, рев – все смешалось. Казалось, свирепствуют чудовища, сорвавшиеся с цепи.

Ветер бушевал, дождь не падал, а обрушивался лавиной.

Состояние человека, подобно Жиллиату зажатого с нагруженной лодкой, в ущелье между утесами посреди открытого моря, было ужасно. Опасности прибоя, над которыми ему удалось одержать победу, казались ничтожными в сравнении с угрозами бури. Вот в каком положении он оказался.

Окруженный бушующей бездной, Жиллиат в последнюю минуту, перед лицом грозившей гибели, проявил глубокое знание стратегии. Он нашел для себя точку опоры в лагере неприятеля. Он сделал риф союзником, пригласив Дуврский утес, своего недавнего врага, быть секундантом в неравном поединке, в который вступил. Жиллиат подчинил его себе, устроив из могилы крепость. Здесь он укрепился. Осада цитадели была ужасна, но зато ее стены надежны. Его пригвоздило спиной к рифу, а лицом к урагану. Он забаррикадировал вход, через который врывались волны. Больше ему ничего не оставалось делать. Океан – это тот же деспот, и его так же можно образумить баррикадами.

Лодка была хорошо защищена с трех сторон. Стоя в самом проливе на трех якорях, она имела охрану: с севера – Малый Дувр, с юга – Большой – страшные стены, созданные для того, чтобы порождать кораблекрушения, а не спасать от них. С западной стороны барку защищал крепкий заслон, укрепленный большими гвоздями, стеной, выдержавшей прибой во время прилива, настоящими крепостными воротами, составной частью которых являлись сами утесы. Тут тоже нечего было бояться. Незащищенной оставалась только восточная сторона.

На востоке стоял лишь волнорез. Этого было недостаточно. Таких запруд нужно, по крайней мере, две. Жиллиат успел построить лишь одну. Теперь, во время бури, он продолжал возводить вторую.

Ветер, к счастью, дул с северо-запада. Море иногда совершает промахи. Этот ветер не особенно опасен на Дуврских скалах. Он дул на утесы сбоку, не попадая ни в один из входов в пролив. Вместо того чтобы гнать волны в ущелье, ветер обрушивался на стены. Буря плохо вела атаку.

Но направление ветра меняется быстро, и с минуты на минуту можно было ждать перемен. Если восточный ветер поднимется прежде, чем возникнет вторая запруда, гибель неизбежна. Все, что находится в ущелье между утесами, будет сметено.

Гроза усиливалась. Удары следовали один за другим. В этом мощь бури, но в этом же и ее слабость. Чрезмерная ярость стихии позволяет человеческому уму бороться с ней. Подобная ярость ужасна. Буря не знает ни отдыха, ни перерыва, она не успевает перевести дух. Ее силы неистощимы, в порывах ветра слышится дыхание бесконечных легких.

Объединившиеся стихии вели нападение на Дуврские скалы. В воздухе слышался гул бесчисленных голосов. Что это за крики? Иногда казалось, будто в воздухе звучат слова чьей-то грозной команды. Потом раздавались звуки труб, топот и величественный рев, который моряки называют «зовом океана».

Жиллиат, казалось, не обращал на все это внимания. Он был весь поглощен работой. Вторая запруда начинала возвышаться над водой. На каждый раскат грома Жиллиат отвечал ударом молота. Среди общего хаоса гулко разносился этот звук. Голова его была непокрыта – порыв ветра сорвал с него капюшон.

Страшная жажда мучила его. Вероятно, у Жиллиата была лихорадка. Возле него, в углублениях склонов, образовались лужицы дождевой воды. Время от времени он черпал воду ладонью и пил. Потом, не глядя даже на бушующую грозу, снова принимался за работу.

В любую минуту все могло рухнуть. Он прекрасно знал, что ждет его, если не удастся окончить запруду в срок. Зачем же терять время на то, чтобы заглядывать в приближающееся лицо смерти?

Вокруг все сотрясалось и кипело. Порой казалось, что молния спускается по лестнице. В некоторых местах утесов электрические вспышки повторялись особенно часто – там, очевидно, находились залежи железняка. Начался град – некоторые градины были величиной с кулак. Жиллиату пришлось вытряхнуть свою куртку, потому что карманы наполнялись ими.

Ветер дул теперь с запада и осаждал плотину, прибитую к Дуврским скалам. На эту запруду Жиллиат мог положиться, имея на то все основания. Сделанная из остова Дюранды, она прекрасно выдерживала напор волн. Она была упругой, а это залог крепости. Вычисления Стивенсона доказывают, что, поскольку вода сама упруга, деревянная преграда известной формы является для нее более непреодолимой, чем каменный мол. Запруда Жиллиата вполне соответствовала этим условиям. К тому же он поставил ее так удачно, что волны, ударявшиеся о стену, уподоблялись молотку, вколачивающему гвозди в утесы глубже и крепче. Для того чтобы разрушить ее, нужно было бы свалить Дуврские скалы. Она представляла собой такое непреодолимое препятствие для волн, что до барки долетали лишь брызги пены. С западной стороны буря вынуждена была ограничиться лишь плевками. Жиллиат не обращал на это внимания, прекрасно сознавая все бессилие ее злобы.

Хлопья пены, летевшие отовсюду, походили на клочья шерсти. Постройка второй запруды с восточной стороны продвигалась вперед. Еще несколько узлов из канатов и цепей – и это сооружение сможет, в свою очередь, вступить в борьбу.

Внезапно вспыхнул яркий свет, дождь ослабел, облака рассеялись, ветер стал прерывистым, огромное отверстие образовалось в тучах в самом зените, молнии прекратились. Можно было подумать, что наступил конец. Но это было лишь начало.

Ветер круто изменил направление: из юго-западного превратился в северо-восточный.

Буря грозила возобновиться с новой силой, со свежими ветрами. Южный ветер приносит больше воды, северный – больше молний.

Теперь нападение шло с востока и обрушивалось на самую слабую сторону укреплений.

На этот раз Жиллиат оторвался от работы и вгляделся в даль.

Он взобрался на выступ утеса, помещавшийся как раз над второй запрудой, почти законченной. Если первый заслон будет снесен, то вслед за ним рухнет второй, еще не укрепленный, и тогда Жиллиат погиб. Место, где он стоял, было опасным: в случае катастрофы его разобьет об утес прежде, чем он успеет взглянуть на барку и машину. Весь труд Жиллиата погрузится в бездну – вот что ожидало его. Он знал это и даже, быть может, этого желал.

Если всем его надеждам суждено погибнуть, то он хотел умереть первым. «Умереть первым!» – так именно и думал Жиллиат, потому что машина была для него живым существом. Он отвел левой рукой волосы, упавшие на глаза и смоченные дождем. Сжимая молот в руке, откинулся назад, приняв угрожающую позу, и застыл в ожидании.

Долго ждать не пришлось.

Сигналом был раскат грома, бледное зияющее отверстие в зените сомкнулось, дождь возобновился, стало темно, и лишь молния освещала все вокруг. Начинался новый приступ.

Частые молнии осветили огромный вал, поднявшийся на востоке за утесом «Человек». Вал казался сделанным из стекла. Зеленоватый, без пены, он тянулся во всю ширину моря и подбирался к волнорезам. Приближаясь, вздувался, напоминая уже огромный цилиндр, катящийся по морю. Гром продолжал глухо рокотать.

Достигнув утеса «Человек», вал разделился надвое, затем опять сомкнулся. Теперь он представлял собой водяную гору, острием направленную перпендикулярно к волнорезу. Волна, бегущая перед ним, имела форму бревна.

Этот таран ударился в волнорез. Удар был ужасен. Все скрылось под пеной… В течение нескольких минут ничего не было видно, кроме бешеного кипения пены, развевавшейся в воздухе словно громадный саван, ничего не было слышно, кроме оглушительного рева разбушевавшейся стихии, творившей под прикрытием этого гула свое разрушительное дело.

Наконец пена улеглась. Жиллиат удержался на ногах.

Запруда оправдала его надежды. Ни одна цепь не лопнула, ни один гвоздь не сорвался со скалы. У волнорезов оказалось два прекрасных достоинства: они были гибкими, как изгородь, и крепкими, будто стена. Вал раздробился на струи.

Брызги пены, скользя по склонам утесов, исчезали под баркой.

Человек, надевший намордник на океан, не отдыхал.

К счастью, ветер на некоторое время опять изменил направление. Волны стали вновь налетать на боковые склоны утесов. Жиллиат воспользовался этой передышкой для того, чтобы укрепить второй волнорез.

На это ушел весь день. Мощные волны с какой-то зловещей торжественностью продолжали обрушиваться на фланги утесов. Запасы воды и огня, скрытые в тучах, казались неистощимыми. Порывы ветра напоминали конвульсии дракона.

Ночь подкралась незаметно, потому что весь день царила темнота, впрочем, это нельзя было назвать темнотой. Во время бурь свет беспрерывно чередуется с тьмой. Весь мир то вспыхивает, то гаснет. Видения возникают и снова тонут в непроглядном мраке.

Позади туч виднелась пурпурная фосфорическая зона, похожая на огромный пылающий лоскут. Полосы дождя светились.

Этот свет помогал Жиллиату работать. Однажды он обернулся и крикнул молнии:

– Подержи-ка подсвечник!

Ему удалось сделать второй волнорез еще выше первого. Он был почти готов. Когда Жиллиат привязывал последний канат, ветер пахнул ему прямо в лицо. Жиллиат поднял голову: ветер переменился; теперь он снова дул с северо-востока. Атака с востока возобновилась. Жиллиат взглянул на море. Запруде предстояло новое испытание: к ней катился очередной вал.

За этим валом следовал второй, затем третий… пять или шесть огромных волн катились друг за другом, и, наконец, позади набегала самая страшная!

Этот последний вал, в котором, казалось, были собраны воедино все силы бури, напоминал живое существо. В водной громаде чудились очертания гигантских жабр и плавников. Чудовище бросилось на волнорез и разбилось, потеряв свою страшную форму. Казалось, гидра разбита о неприступные камни и бревна. Чудилось, будто волны, издыхая, кусаются и ранят. Утесы содрогнулись. Раздался животный рев. Пена напоминала слюну Левиафана[25].

Наконец пена схлынула. Новое нападение прошло не так благополучно. Длинное, большое бревно было вырвано из первого волнореза, переброшено через второй и упало на выступ утеса, как раз в том месте, где несколько минут раньше стоял Жиллиат. К счастью, он перебрался за другой выступ. Его могло убить на месте.

Во время падения бревно застряло одним концом в трещине, и это спасло Жиллиата от удара рикошетом. Упавшая балка, как мы узнаем дальше, оказалась полезной.

Между выступом скалы и склоном было углубление, похожее на зарубку, сделанную топором. Пролетев по воздуху, бревно попало одним концом в это углубление и застряло там, расширив его.

Жиллиату пришла в голову мысль налечь всей своей тяжестью на противоположный свободный конец балки. Бревно, крепко держась в трещине, торчало из нее как протянутая рука. Эта рука тянулась параллельно склону утеса, и свободный конец отстоял от стены не больше чем на восемнадцать-двадцать дюймов. Такого расстояния было достаточно, чтобы хорошенько налечь на бревно.

Жиллиат уперся ногами, коленями и кулаками в утес и налег плечами на этот огромный рычаг. Бревно было длинным, что увеличивало силу давления. Камень уже расшатался, но все же Жиллиату пришлось напрягать все силы четыре раза подряд. Пот, смешавшись с дождем, струился с его волос. Четвертое усилие оказалось успешным. Раздался грохот, трещина раскрылась словно огромный зев, и тяжелая глыба свалилась в проход с ужасным шумом, казавшимся отголоском громовых раскатов. Падая, глыба не разбилась. Бревно-рычаг полетело вслед за камнем, и Жиллиат еле удержал равновесие.

В этом месте прохода было неглубоко, дно усеивали валуны. Камень, свороченный Жиллиатом, рухнул, подняв вокруг пену, и лег между двумя утесами, загородив проход и как бы связав скалы в одно целое. Основанием и вершиной он касался утесов. Вершина его, оказавшаяся рыхлой, рассыпалась, ударившись о скалу. Образовался тупик, который сохранился и поныне. Вода за этим каменным барьером почти всегда спокойна.

Это была загородка еще более надежная, чем западная запруда, сделанная из обломков Дюранды.

Она появилась очень вовремя. Море продолжало неистовствовать. Волны обрушивались на препятствия. Первый волнорез начинал поддаваться. Даже одна трещина в запруде – большая опасность. Увеличение дыры неизбежно, и нет средств помешать этому. Первый же вал смыл бы человека, взобравшегося на заграждение.

Вспыхнувшая молния дала Жиллиату возможность увидеть волнорезы, вывороченные бревна, обрывки канатов и цепей, развеваемых ветром, а также пробоины в центре запруды. Второй волнорез пока оставался цел.

Камень, сваленный Жиллиатом в проход, позади обоих заграждений оказался крепче их, но обладал большим недостатком: он был слишком низок. Валы не могли сокрушить его, однако могли через него перекатиться.

О том, чтобы сделать эту глыбу выше, нечего было и думать. Для этого нужны большие камни, но как отколоть их от скал, как их тащить, как поднимать и чем укреплять? К запруде можно добавить несколько бревен, но нельзя увеличить каменную глыбу. Жиллиат не был циклопом.

Низкий каменный барьер беспокоил его.

И этот недостаток скоро дал о себе знать. Волны ни на мгновение не оставляли в покое волнорезы, словно задавшись целью уничтожить их во что бы то ни стало.

Внезапно бревно, отскочившее от первой запруды, перескочило через второй волнорез, затем каменный барьер и упало в проход, где вода, подхватив его, стала швырять от утеса к утесу. Жиллиат потерял балку из виду. Возможно, она повредит его лодку. Но, к счастью, вода в проливе, защищенном со всех сторон, почти не волновалась. Волн здесь практически не было, и удары не могли быть особенно сильны. Да, впрочем, если бревно и способно наделать каких-либо бед, Жиллиату некогда заниматься этим. Опасности приближались со всех сторон, буря обрушивала свою злобу на самые уязвимые места.

Наступила минута, когда вспышки молний прекратились, волны слились, и в глубокой тьме раздался глухой удар.

Вслед за ударом послышался треск.

Жиллиат подался вперед. Первый волнорез был снесен. Концы бревен торчали из воды. Море подхватило этот заслон и при помощи него старалось разрушить второй.

Жиллиат испытал чувство, подобное тому, какое охватывает полководца, видящего, что его авангард обращен в бегство.

Вторая запруда стойко выносила удары. Ее он сделал крепкой. Но сорванный волнорез был тяжел, волны с силой швыряли его вперед, затем относили, чтобы снова бросить, и теперь все его достоинства как стойкой запруды обернулись губительными качествами разрушительного снаряда. Из щита волнорез превратился в дубину. Он был весь расшатан, отовсюду торчали концы бревен, и заслон казался ощетинившимся и оскалившим зубы. Ужасное, губительное оружие очутилось в лапах бури.

Удары следовали один за другим с трагической равномерностью. Жиллиат, стоя за созданной им баррикадой, прислушивался к толчкам смерти, стучавшейся в дверь.

Он с горечью думал о том, что если бы труба Дюранды не застряла так неожиданно среди обломков, то в эту минуту, а может быть, еще утром, он оказался бы на Гернзее, в порту, барка была бы в безопасности, а машина – спасена.

Наконец случилось самое страшное: запруда рухнула. Изломанные, перемешанные бревна обоих волнорезов, подхваченные валом, с размаху обрушились на каменный барьер и остановились. Волны, налетавшие на эту бесформенную деревянную груду, разбивались, превращаясь в брызги. Побежденная преграда даже в агонии вела себя геройски. Море сломило ее, но она все еще сражалась с волнами. Опрокинутый волнорез до сих пор был страшен.

Каменный барьер, через который разрушенная запруда перескочить не могла, удерживал ее стоймя на себе. В этом месте пролив был очень узким. Волны нагромоздили бревна одно на другое и создали из кучи обломков новое непреодолимое препятствие. Порою обломки бревен отлетали от груды. Один из них пронесся над самой головой Жиллиата.

Некоторые из особенно высоких валов, время от времени продолжавших налетать, перекатывались через всю эту груду и обрушивались в проход. В такие моменты вода в проливе закипала. Эти бурные объятия волн с утесами были страшны.

Как помешать бурлящей воде добраться до самой барки? Валам требовалось всего несколько минут для того, чтобы расчистить буре доступ в защищенный до сих пор пролив, разбить барку и потопить машину.

Жиллиат лихорадочно обдумывал, что делать.

Но он не отчаивался. Его душа была отважна.

Теперь ветер яростно разгуливал между стенами ущелья.

Внезапно в нем, позади Жиллиата, раздался продолжительный треск, показавшийся ему более страшным, чем все то, что он слышал до сих пор.

Треск доносился с той стороны, где стояла барка. Там происходило что-то ужасное. Жиллиат бросился туда.

Он не мог видеть, что там случилось, находясь у восточного края пролива, потому что ущелье образовывало посредине поворот. У поворота Жиллиат остановился и стал ждать вспышки молнии.

Молния блеснула, и он увидел, что произошло.

Одновременно на ущелье обрушился вал с востока и порыв ветра с запада. Надвигалось несчастье.

Жиллиат не заметил никаких повреждений барки. Она была хорошо укреплена и стойко выносила натиск. Но остов Дюранды оказался в опасности.

Обломки судна представляли собой довольно большую плоскость, открытую ветрам. Остов находился в воздухе. Отверстие, прорезанное Жиллиатом для спуска машины, ослабило и без того расшатанную скорлупу. Килевая балка была надломлена. Остов являл собой скелет с перешибленным спинным хребтом.

Порыв ветра устремился на висящий корпус, и этого оказалось достаточно. Настилка палубы прогнулась, как переплет полураскрытой книги. Это и был тот страшный треск, который донесся до ушей Жиллиата.

Приблизившись, он убедился, что несчастье непоправимо. Квадратное отверстие, прорезанное им, помогло ветру сделать свое дело. Остатки Дюранды раскололись надвое. Задняя часть, обращенная к барке, продолжала крепко держаться между утесами. Но передняя, обращенная к Жиллиату, беспомощно повисла в воздухе. Свежий надлом был похож на скобу: передняя часть остова раскачивалась, как на шарнирах, и ветер шатал ее со страшным шумом.

К счастью, барка уже не стояла под обломками Дюранды.

Но вторая половина, державшаяся пока крепко между Дуврами, расшатывалась с каждой минутой сильнее. До катастрофы было недалеко. Повисшая часть могла с помощью ветра повлечь за собой остальную, висящую слишком близко от лодки, и в случае обвала все – и барка, и машина – могло пойти ко дну.

Жиллиат прекрасно видел это. Катастрофа надвигалась. Как ее предотвратить?

Жиллиат принадлежал к числу тех людей, которые умеют извлекать помощь из самой опасности. Он размышлял несколько секунд, затем бросился в свой склад и схватил топор.

Молот потрудился на славу. Теперь настала очередь для топора. Жиллиат взобрался на остов судна. Попав на ту часть палубы, которая еще крепко держалась, находясь над пропастью, в пролете между Дуврами, он принялся обрубать повисшую часть обломков.

Жиллиат хотел отделить надломленную часть, освободив крепкую половину от лишнего груза, бросить волнам то, что собирался подарить им ветер, заткнуть буре глотку новой добычей. Это было трудно и опасно. Повисшая половина, раскачиваемая ветром, держалась лишь на немногих планках. Трещины увеличивались при каждом новом порыве ветра. Топор должен был лишь помочь работе стихий. Это, конечно, облегчало работу, но в то же время составляло главную угрозу. Под ногами Жиллиата все могло обрушиться вмиг.

Буря дошла до высшей точки. До сих пор она была ужасной, теперь стала чудовищной. Море корчилось в судорогах, и, казалось, возносится до небес. Тучи исполняли роль властелинов: море делало все то, что они ему приказывали, они изливали безумие на волны, а сами сохраняли мрачный блеск. Внизу творилось безумие, вверху бушевал гнев. Небо дышало злостью, вздымая пену. Ветер царил над всем. Ураган – это гений. Но и он сам был опьянен ужасом. Он превратился в вихрь, и ночь казалась ослепленной сумасшествием.

Лишь ловкость может бороться со стихиями. В ловкости таился залог торжества Жиллиата. Он хотел заставить надломленную часть рухнуть сразу. Для этого ослаблял понемногу связки, не перерубая их до конца, оставляя повсюду по одной доске, поддерживавшей тяжесть. Наконец остановился с занесенным топором. Дело было сделано. Повисший кусок отделился.

Отрубленная половина рухнула в проход между обоими Дуврами. Жиллиат удержался на оставшейся части и стоял, глядя вниз. Она упала в воду торчком, задела склоны утесов и остановилась в ущелье, не опускаясь на дно. Там эта половина в двенадцать футов вышиной образовала новую преграду для волн. Она стала еще одной запрудой. Подобно каменному барьеру, воздвигнутому немного дальше, заслон пропускал по бокам лишь немного пены.

Это была пятая баррикада, созданная Жиллиатом для защиты от бури в Дуврском проливе.

Он радовался тому, что скалы помешали отрубленной части опуститься на дно. Она была достаточно высока: волны могли проходить под ней, потеряв всю силу. Имея проход внизу, волна не сможет перескочить через барьер. В этом отчасти и состоит секрет плавучих волнорезов.

Теперь барке и машине не угрожала никакая опасность. Вода уже не могла бурлить вокруг них. Вход с запада был под надежной защитой. Наконец и восточная сторона ограждена так же хорошо. Море и ветер оказались теперь бессильны.

Жиллиат превратил катастрофу в торжество. В конце концов он победил.

Зачерпнув ладонью дождевой воды из углубления в скале, он выпил ее и крикнул:

– Ну что, чья взяла?!

Спустившись в барку, принялся осматривать ее при свете молний. Судно порядком потрепало, и оно начало расшатываться. Впрочем, при беглом осмотре Жиллиат не обнаружил никаких повреждений. Но он знал, что лодка должна была вынести несколько сильных ударов. Как только волнение в проливе улеглось, корпус выпрямился сам. Якоря прекрасно держали барку. Машина, укрепленная четырьмя цепями, не шелохнулась.

В ту минуту, когда Жиллиат окончил осматривать лодку, что-то белое промелькнуло перед его глазами и скрылось во тьме. То была чайка.

Во время бури это самый лучший признак. Птицы появляются лишь тогда, когда гроза начинает утихать.

Другим хорошим предвестником стало учащение грома.

Отчаянные усилия утомляют грозу. Каждый моряк знает, что последний ее приступ ужасен, но краток.

Дождь внезапно прекратился. Тучи растерянно заметались по небу. Гроза переломилась. Огромный механизм облаков расшатался. Полоса светлого неба сверкнула среди туч. Жиллиат был поражен: день, оказывается, в разгаре.

Буря длилась около двадцати часов.

Ветер умчал остатки грозы. Темная громада сдвинулась к горизонту. Обрывки туч в беспорядке клубились, издалека доносился заглушенный гул, упало несколько последних капель дождя, и, наконец, вся зловещая шайка теней, громов и ужасов скрылась из глаз.

Небо сразу стало синим.

Жиллиат почувствовал усталость. Сон набросился на него словно хищная птица. Жиллиат свалился в барку, не выбирая даже местечка поудобнее, и заснул. Он пролежал, вытянувшись неподвижно, несколько часов. Его тело сливалось с грудой обломков и бревен, среди которых он спал.

Книга четвертая

Двойные препятствия

Голод преследует не только человека

Проснувшись, Жиллиат почувствовал голод.

Буря успокаивалась. Но все же в открытом море волнение оставалось еще настолько большим, что о немедленном отъезде нечего было и думать. К тому же день клонился к вечеру. Чтобы с сильно перегруженной баркой добраться до Гернзея раньше полуночи, нужно было выехать утром.

Несмотря на острый голод, Жиллиат прежде всего разделся – это было единственное средство согреться.

Во время бури его одежда промокла, но, так как дождь смыл морскую воду, высушить ее теперь не представляло труда.

Жиллиат остался в одних штанах, засучив их до колен. Он разложил на выступах скал рубашку, куртку, плащ, гетры, овчину и придавил их сверху камнями.

Затем вспомнил, что нужно поесть.

Взяв нож, который он все время старался держать наточенным, Жиллиат отделил от утеса несколько раковин. Их можно было есть сырыми. Но после тяжелого, изнурительного труда эта пища показалась ему скудной. Сухарей у него больше не было. Пресной воды теперь он имел более чем достаточно. Жиллиат мог, скорее, жаловаться на ее избыток, чем дефицит.

Он решил воспользоваться отливом для того, чтобы среди обнажившихся камней поискать лангустов. Вода спала, и это сулило успешную ловлю.

Но он не принял во внимание того, что был лишен возможности что-либо изжарить. Если бы Жиллиат удосужился пройти в свой склад, то убедился бы, что он затоплен дождем. Щепки и уголь унесла вода, а пакля и трут, с помощью которых он добывал огонь, промокли насквозь. Не представлялось ни малейшей возможности развести огонь.

К тому же кузница была совершенно разрушена, и вся лаборатория превращена в обломки. С помощью уцелевших инструментов Жиллиат мог еще с трудом работать как плотник, но не как кузнец. Однако в эту минуту он не думал о своей мастерской.

Голодный желудок поглотил все его внимание, и он принялся раздумывать над тем, как бы раздобыть еще немного пищи. Он отправился не вглубь ущелья, а к рифам, выходившим в открытое море. Как раз со стороны этих камней десять недель назад подошла к утесам Дюранда.

Для ловли, которую затеял Жиллиат, это место было более удачным, чем внутренняя часть пролива. Крабы имеют обыкновение при отливе выползать на поверхность и греться на солнце. Эти неуклюжие существа любят юг и тепло. Их появление из воды при ярком свете представляет собой странное и неприятное зрелище. Глядя на них, когда они криво, тяжело и неуклюже переползают с одного выступа камня на другой, убеждаешься воочию, что и океан является убежищем мерзких животных.

Жиллиат питался ими уже в течение двух месяцев.

Однако в этот день морские раки и лангусты скрывались. Буря загнала их в норы, и они еще не решались выползти оттуда. Жиллиат пробирался вперед с ножом в руке и время от времени отделял от камня раковину, поедая ее на ходу.

Он находился недалеко от того места, где погиб господин Клюбен.

Жиллиат уже решил было, что ему придется удовольствоваться раковинами и морскими орехами, как вдруг у его ног раздался плеск. Большой краб, испуганный приближением человека, поспешно соскользнул в море. Но здесь было неглубоко, поэтому Жиллиат прекрасно его видел. Молодой человек пустился за ним вдогонку. Краб торопливо удирал и внезапно скрылся из виду. Очевидно, он юркнул в какую-нибудь трещину в подводном камне. Жиллиат, уцепившись рукой за выступ, склонился, чтобы заглянуть туда. Там действительно была извилина, в которую мог уползти краб. Это оказалась не просто трещина, а нечто вроде арки. Вода в расщелине была неглубокой, виднелось дно, покрытое круглыми камнями. Они обросли водорослями, указывавшими на то, что вода здесь никогда не высыхает, и напоминали детские головы с зелеными волосами.

Жиллиат взял нож в зубы, оторвался от выступа и прыгнул в воду. Она доходила ему до плеч. Жиллиат пролез под аркой, очутившись в длинном коридоре. Над головой его смыкался каменный свод. Камни были гладкими и скользкими. Краба он не видел. Света в коридоре было мало, поэтому Жиллиат с трудом различал окружающие предметы. Он сделал шагов пятнадцать вперед. Коридор оборвался, стало светлее, и глаза Жиллиата начали лучше различать все вокруг.

Внезапно он заметил горизонтальную трещину в граните. Возможно, краб был там. Жиллиат засунул туда руку, как можно глубже, и принялся ощупывать темную трещину.

Вдруг он почувствовал, что кто-то схватил его за руку.

В этот момент он испытал неописуемый ужас.

Что-то тонкое, плоское, холодное, скользкое и живое обвилось в темноте вокруг его обнаженной руки. Оно тянулось до самой груди. Меньше чем за секунду его рука оказалась обвитой до самого плеча. Конец спирали зашевелился под мышкой Жиллиата.

Он отшатнулся, но, словно пригвожденный, не мог сдвинуться с места. Свободной левой рукой схватил свой нож, зажатый зубами, и изо всех сил уперся этой рукой в скалу, делая отчаянные попытки освободить правую руку. Но державший ее ремень, лишь слегка пошевелившись, сжался еще сильнее. Он был гибок, как кожа, тверд, как сталь, холоден, как ночь.

Второй ремень, узкий и заостренный, показался из расщелины. Он напоминал язык, высунувшийся из пасти. Ремень лизнул обнаженный торс Жиллиата и, внезапно вытянувшись и став тоньше, обвился вокруг его корпуса.

В ту же секунду страшная боль пронзила все тело Жиллиата. Он почувствовал, как что-то круглое, ужасное, впивается в его кожу. Ему показалось, что бесчисленные губы присосались к его телу, намереваясь выпить из него кровь.

Третий ремень появился из трещины, ощупал Жиллиата, хлестнул его бока, как веревкой, и замер неподвижно. Сильный страх делает человека немым. Жиллиат не крикнул ни разу. Было настолько светло, что он ясно различал страшные узы, сковавшие его. Четвертый ремень стремительно обвился вокруг его живота.

Невозможно было ни перерезать, ни оторвать эти страшные языки, присосавшиеся к телу Жиллиата. В каждой точке, где они соприкасались с кожей, он испытывал странную острую боль. У него было такое ощущение, как будто его пожирает одновременно тысяча маленьких ртов.

Из дыры показался пятый ремень. Обвившись поверх других, он впился в грудь Жиллиата. Все его тело было сжато как в тисках; он еле мог дышать.

Эти ремни, узкие на концах, расширялись, словно клинки сабель, по мере приближения к рукоятке. Все пять сходились к одному центру. Они двигались и ползали по телу Жиллиата. Он чувствовал, как маленькие, странные рты перемещались по его коже.

Внезапно круглый, скользкий и плоский предмет показался из трещины. Это был центр: все пять ремней исходили от него, будто лучи от звезды; с противоположной стороны ужасного диска виднелось еще три таких же ремня, скрывавшихся в темной расщелине. В середине круглого кома слизи были два глаза.

Глаза уставились на Жиллиата. Жиллиат понял, что это спрут.

Чудовище

Для того чтобы понять, что собой представляет спрут, нужно его видеть.

Древние гидры ничто в сравнении со спрутом.

Среди всех чудовищ мира осьминог, если можно так выразиться, – самое совершенное.

Кит огромен – спрут мал; гиппопотам покрыт броней – спрут гол; тигр ревет – спрут нем; носорог защищен рогом – у спрута его нет; у скорпиона есть жало – спрут его лишен; морской рак имеет клешни – у спрута нет клешней; у обезьяны есть хвост – спрут бесхвостый; у акулы смертоносные плавники – у спрута нет плавников; у вампира есть острые крылья – спрут их не имеет; у дикобраза есть иглы – у спрута их нет; у рыбы-меч есть меч – у спрута его нет; рыба-скат имеет электричество – спрут его не имеет; у жабы есть яд – у спрута нет яда; у льва есть когти – у спрута нет когтей; у коршуна есть клюв – у спрута нет клюва; у крокодила есть пасть – у спрута нет зубов.

У осьминога нет ни мускулов, ни костей, ни брони, ни рогов, ни жала, ни клешней, ни цепкого хвоста, ни плавников, ни игл, ни электрического тока, ни яда, ни когтей, ни клюва, ни зубов. Но он вооружен более грозным оружием, чем все чудовища мира.

Что же такое спрут? Это кровососная банка.

В воде полощется что-то серое, толщиной не более человеческой руки, а длиной не больше пол-локтя, похожее на тряпку или, точнее, на закрытый зонтик без ручки. Этот лоскут медленно приближается к вам. Внезапно он раскрывается, и восемь лучей раскидываются вокруг головы, в которой посажены два глаза. Эти лучи живут, колышутся. Все существо напоминает колесо. В развернутом виде оно имеет четыре-пять футов в диаметре. Оно ужасно. И вдруг бросается на вас.

Осьминог вцепляется в человека, покрывает свою добычу и впивается в нее длинными щупальцами. Снизу он желтоватого цвета, сверху – серого. Чудовище кажется обитателем воды, сделанным из пепла. Формой оно напоминает паука, окраской – хамелеона. Разъярившись, становится фиолетовым. Но самое ужасное в нем то, что оно мягкое. Его щупальца опутывают, его прикосновение парализует. Оно похоже на гангрену. Это болезнь, воплотившаяся в живой образ.

Его невозможно оторвать. Оно цепко держит свою добычу. Чем же впивается в нее? Пустотой. Его восемь щупальцев, широкие у основания, к концу заостряются. Каждое из них покрыто двойным рядом пустых воронок, больших у центра, меньших в концу. В каждом ряду двадцать пять таких волдырей. Следовательно, на каждой конечности спрута их пятьдесят, а у всего чудовища – четыреста. Воронки представляет собой кровососные банки.

Весь этот аппарат подвижен и подчинен чудовищу. Воронки выдвигаются и прячутся. Они повинуются малейшему желанию животного. Самые чувствительные органы других существ не могут сравниться с подобной клавиатурой. Чувствительность такого дракона поистине поразительна.

Двигаясь, спрут остается как бы в футляре. Он плавает, крепко сжав все свои складки. Его большие глаза бесцветны, и в воде их трудно различить.

Спрут, высматривающий добычу, сжимается, становится маленьким и незаметным. Он сливается с волной, и его никак нельзя принять за живое существо. Но внезапно он раскрывается.

Слизь, обладающая волей, клей, пропитанный ненавистью, – что может быть ужаснее?

У спрута нет ни костей, ни крови, ни мяса. Он пуст внутри. Он состоит из одной лишь оболочки. Все восемь щупальцев можно вывернуть наизнанку, как пальцы перчатки. Лишь в центре чудовище имеет одно отверстие. Что это такое? Прямая кишка? Рот? И то и другое одновременно.

Это отверстие выполняет все функции организма. Животное всегда остается холодным.

Тигр может растерзать вас. Но спрут вас высасывает – это отвратительно. Вы чувствуете, как он опутывает вас, вы не можете освободиться и ощущаете, как содержимое вашего тела медленно переходит в тело чудовища.

Быть съеденным живьем – ужасно. Но в тысячу раз ужаснее быть выпитым живьем.

Другая форма борьбы в пучине

Таково было существо, во власти которого уже в течение нескольких мгновений находился Жиллиат.

Оно оказалось обитателем грота, страшилищем здешних мест, темным демоном вод.

Когда Жиллиат, преследуя краба, заметил трещину и подумал, что краб мог там укрыться, спрут, сидя внутри, подкарауливал добычу. Представьте себе, как ужасно это выжидание.

Ни одна птица не осмелилась бы нести яйца, ни один птенец не решился бы вылупиться, ни один цветок не мог бы расцвести, ни одна мать не могла бы питать свое дитя молоком, ни одно сердце не осмелилось бы любить, ни один ум не дерзал бы творить, если бы живая природа помнила о мрачных страшилищах, притаившихся в бездне.

Жиллиат просунул в дыру руку, и спрут ухватился за нее. Человек попал в положение мухи. Спрут был пауком.

Жиллиат находился по пояс в воде, его ноги нетвердо стояли на скользких камнях, правая рука была крепко обмотана щупальцами спрута, и почти все тело исчезало под складками переплетенных ремней страшной повязки.

Из восьми конечностей спрута три цеплялись за утес, пять обвивали Жиллиата. Таким образом, вцепившись одной стороной в камень, другой – в человека, чудовище приковывало Жиллиата к утесу. Двести пятьдесят кровососных банок впились в свою жертву.

Мы уже говорили, что вырваться из лап спрута невозможно. При попытках человека освободиться, чудовище лишь крепче стягивает свои путы. Животное соразмеряет собственные силы с силами добычи.

Единственной надеждой Жиллиата на спасение был его нож.

Свободной оставалась у него лишь левая рука. Но он владел ею прекрасно. Про него можно было сказать, что у него было две правых руки.

Он держал раскрытый нож.

Щупалец спрута не перерезать. Его кожа неуязвима, она скользит под сталью. Да если бы это и было возможно, вместе со щупальцами человек тогда перерéзал бы свои собственные мускулы.

Осьминог страшен, но и его можно победить. Рыбаки с Нормандских островов знают, как это сделать. Его нужно поразить в голову. Жиллиат тоже знал об этом.

Он никогда не видел такого громадного спрута. Другой на его месте растерялся бы окончательно.

У спрута, как у быка, есть секунда, когда его легче сразить. Бык должен для этого склонить шею, спрут – вытянуть голову вперед. Если пропустить такое мгновенье – все погибло.

Это продолжалось всего несколько минут. Но Жиллиату, ощущавшему на своем теле двести пятьдесят кровососных банок, они показались вечностью.

Спрут коварен. Он обхватывает добычу и затем старается выждать как можно дольше для того, чтобы силы покинули ее.

Жиллиат держал нож открытым. Животное сосало его кровь все сильнее.

Внезапно оно отделило от гранита шестой ремень и протянуло к Жиллиату, намереваясь обхватить его левую руку. В ту же минуту оно вытянуло голову. Через секунду рот спрута должен был впиться в грудь Жиллиата, обе руки были в плену, и смерть казалась неизбежной.

Но Жиллиат не терял бдительности. Спрут и человек подстерегали друг друга.

Он уклонился от шестого ремня, и в тот момент, когда чудовище собиралось впиться ему в грудь, вооруженная рука упала на голову монстра.

Человек и спрут содрогнулись. Жиллиат погрузил нож в слизь и, быстро повернув его кругообразным движением, отделил голову от туловища, как вырывают больной зуб.

Все было кончено. Животное рухнуло.

Оно походило на кучу тряпья. Волевой центр был уничтожен, и все четыреста кровососных банок сразу отделились от человека и гранита. Чудовище погрузилось в пучину.

Задыхаясь от борьбы, Жиллиат смотрел на две бесформенные кучи слизи, лежавшие у его ног. Голова покоилась с одной стороны, все остальное – с другой. Мы говорим – остальное, потому что это уже не было похоже на туловище.

Опасаясь последних конвульсий монстра, Жиллиат на всякий случай отступил на несколько шагов.

Но осьминог был мертв.

Жиллиат сложил свой нож.

Ничто не может укрыться и пропáсть

Жиллиат убил спрута вовремя. Он почти задохнулся; его правая рука и туловище посинели. На теле вздулось больше двухсот волдырей; из некоторых сочилась кровь. Морская вода является прекрасным лекарством от укусов спрута. Жиллиат погрузился в нее, растирая волдыри руками. Опухоль стала спадать.

Купаясь, Жиллиат незаметно приблизился к углублению, которое приметил раньше, до того, как засунул руку в трещину, где оказался спрут.

Это углубление было сухим, его покрывали камни, нанесенные прибоем. Поэтому дно приподнялось выше обычного уровня. Грот казался достаточно большим: человек мог, согнувшись, пройти внутрь. Зеленоватый свет, проникавший из подземных пещер, слабо озарял его.

Продолжая растирать больное тело, Жиллиат случайно заглянул внутрь.

Он содрогнулся.

Ему показалось, что в глубине дыры он в полутьме видит смеющееся человеческое лицо.

Жиллиата охватило желание рассмотреть ближе то, что его испугало. Нагнув голову, он вошел в пещеру и направился в глубину.

Там действительно лежала смеющаяся человеческая голова.

Но это была не голова, а лишь череп. Вглядевшись, Жиллиат рассмотрел не только его, но и целый человеческий скелет.

Смелый человек в подобных случаях стремится узнать, что здесь произошло. Жиллиат стал осматриваться. Он увидел массу крабов, лежавших неподвижно. Это зрелище напоминало мертвый муравейник. Крабы не шевелились. Да и не крабы это были, а лишь пустая скорлупа.

Вначале Жиллиат ступал по ней, не замечая ее. В глубине пещеры скорлупа покрывала дно густым слоем. Под ним находился человеческий скелет.

Когда-то в нем билось сердце. Плесень затянула глазные впадины. В отверстиях ноздрей накопилась слизь. В пещере не было ни водорослей, ни побегов травы: свежий ветерок не проникал сюда.

Зубы скелета были оскалены. Оскал мертвой головы – самая ужасная пародия на смех.

Жиллиат оказался в кладовой спрута. Жуткое зрелище, вскрывавшее безобразие законов природы. Крабы сожрали человека, спрут сожрал крабов.

На скелете не было никаких остатков одежды. Очевидно, осьминог захватил его голым. Продолжая рассматривать скелет, Жиллиат очищал его от скорлупы. Кто был этот человек? Скелет был искусно освобожден от тканей. Казалось, его препарировал ученый-анатом. Нигде не осталось ни клочка мяса: все кости – на месте. Если бы Жиллиат знал анатомию, он отметил бы это.

Труп был как бы погребен под скорлупой. Жиллиат его откопал.

Вдруг он поспешно наклонился.

Какая-то полоса обхватывала поясницу.

Это был кожаный пояс, туго затянутый вокруг талии мертвого человека.

Кожа заплесневела, а пряжка покрылась ржавчиной.

Жиллиат потянул пояс к себе. Позвонки удерживали его, и ему пришлось переломить хребет для того, чтобы высвободить ремень. Пояс оказался цел. Мелкие раковины пристали к нему.

Жиллиат ощупал пояс: внутри находился какой-то квадратный предмет. Расстегнуть пряжку было невозможно. Жиллиат надрезал кожу своим ножом.

В поясе покоилась маленькая железная коробочка и горсть золотых монет. Жиллиат пересчитал их – двадцать гиней.

Железная коробочка оказалась старой матросской табакеркой, открывающейся с помощью пружины. Табакерка была плотно закрыта. Пружина испортилась и не действовала.

Нож опять пришел на помощь Жиллиату. Крышка отскочила.

Коробочка открылась.

Маленькие, сложенные вчетверо листки бумаги покрывали дно табакерки. Они отсырели, но не размокли. Коробочка была герметически закрыта. Жиллиат развернул их.

Он увидел три банковых билета по тысяче фунтов каждый. Другими словами, в коробочке оказалось семьдесят пять тысяч франков.

Жиллиат сложил их, спрятал назад, всыпал туда золотые монеты и закрыл табакерку как можно плотнее.

Затем принялся рассматривать пояс.

Кожа, когда-то лакированная с наружной стороны, с внутренней казалась шероховатой. На этой стороне жирными чернилами были выведены буквы. Жиллиат, вглядевшись в них, прочитал: «Клюбен».

В разнице между шестью дюймами и двумя футами кроется смерть

Жиллиат вложил коробочку в пояс и положил пояс в карман своих штанов.

Затем он оставил скелет, крабов и мертвого спрута.

Пока Жиллиат сражался с осьминогом и возился со скелетом, прилив поднялся настолько, что вход в коридор оказался затопленным. Выбраться теперь можно было только вплавь. Для Жиллиата это не составило никакого труда.

Читателю теперь нетрудно разгадать ту драму, которая произошла в этом месте десять недель назад. Одно чудовище пало жертвой другого. Спрут сожрал Клюбена.

Жиллиат стал возвращаться, пробираясь по камням, разыскивая по дороге раковины и морские орехи. Теперь он не хотел крабов. Ему казалось, что они должны пахнуть человеческим мясом.

Впрочем, его уже мало тревожил вопрос о еде. Ничто больше его не удерживало. Сильные бури всегда сопровождаются спокойной погодой, которая продолжается несколько дней. Море больше не грозило никакими опасностями. Жиллиат решил отплыть утром. Нужно было еще сохранить на ночь перегородку, закрывавшую вход в пролив; Жиллиат рассчитывал снять ее утром, вывести барку из ущелья и взять курс на Сен-Сампсон. Дул легкий ветерок с юго-востока. Это был именно тот ветер, в котором он нуждался.

Наступило новолуние, начало мая. Дни были длинны.

Когда Жиллиат, немного утолив голод, вернулся в ущелье, где стояла барка, солнце уже зашло и на море опустились сумерки. Молодой месяц светил слабо. Был полный прилив. Труба машины, заливаемая во время бури пеной, покрылась соляным осадком, блестевшим при свете луны.

Это напомнило Жиллиату, что дождь и буря заполнили барку водой, и, если он хочет наутро отправляться в путь, ему необходимо вычерпать ее из лодки.

Отправляясь на охоту за крабами, он убедился, что воды в барке набралось на шесть дюймов. С помощью черпака ее легко было удалить.

Приблизившись к барке, Жиллиат задрожал от ужаса: в ней было воды не меньше чем на два фута.

Открытие ошеломило Жиллиата. Судно дало течь.

Во время отсутствия Жиллиата оно медленно наполнялось водой. При том грузе, который в нем находился, достаточно было двадцати дюймов воды для того, чтобы положение стало опасным. А если воды будет больше, барка неминуемо погибнет. Если бы Жиллиат явился на час позже, он, вероятно, увидел бы лишь верхушку трубы и мачту, торчащие из воды.

Нельзя было терять ни минуты. Нужно найти течь, заткнуть ее, а затем удалить воду из барки или, по крайней мере, уменьшить ее количество. Насосы Дюранды погибли во время крушения. Жиллиату пришлось довольствоваться своим черпаком.

Прежде всего необходимо отыскать дыру.

Жиллиат принялся за дело тотчас, даже не одевшись, хотя он дрожал от холода. Теперь ему было не до того.

Барка продолжала наполняться. К счастью, ветра не было. Малейшее волнение погубило бы все.

Луна скрылась.

Жиллиат, сидя на корточках, долго искал пробоину. Наконец он ее обнаружил.

Во время бури барка несколько раз сильно ударялась об утесы. Один из выступов Малого Дувра нанес ей рану.

К несчастью, трещина была именно там, где пересекались две нижние дуги обшивки. Неудивительно поэтому, что во время беглого осмотра барки после грозы Жиллиат ее не заметил. Пробоина была широкой, но зато она находилась довольно высоко в борту. В тот момент, когда утес пробил дыру, вода в ущелье бурлила достаточно сильно, она проникла в трещину, лодка под давлением новой тяжести опустилась на несколько дюймов, и поэтому теперь, когда море успокоилось, пробоина продолжала оставаться под водой. Именно это и увеличило опасность. Вместо шести дюймов воды в судне набралось целых двадцать. Но, заткнув трещину, можно было вычерпать воду из лодки. Облегченная барка поднимется выше, трещина окажется над водой, и тогда хоть и с трудом, но ее можно будет починить. В распоряжении Жиллиата, как мы уже говорили, оставались плотничьи инструменты.

Однако сколько неожиданностей еще поджидало его! Сколько опасностей! Сколько неудобств! Жиллиат слушал журчание воды. При сотрясении все должно было погибнуть. Какое несчастье! Быть может, уже поздно и ему не удастся ничего сделать.

Жиллиат горько упрекал себя. Он обязан был заметить пробоину раньше. Шесть дюймов воды в лодке должны были привлечь его внимание. Как глупо с его стороны вообразить, будто барку могли наполнить водой пена и дождь. Он упрекал себя в том, что спал, ел, укорял себя за усталость, даже за то, что была буря, и за то, что теперь темно. Во всем он винил только себя.

Но все эти упреки делал на ходу, не прекращая работать.

Он обнаружил течь. Теперь нужно было заткнуть ее. В данный момент не оставалось другого выхода. Под водой нельзя столярничать.

Благоприятным обстоятельством являлось то, что дыра приходилась как раз между двумя цепями, придерживавшими трубу с одной стороны. Можно было к этим цепям привязать паклю.

Вода прибывала. Ее уровень превышал два фута.

Она была Жиллиату выше колен.

Из глубины ввысь

В распоряжении Жиллиата находился большой просмоленный брезент с кольцами по углам.

Он взял этот брезент, привязал два его конца к цепям с той стороны, где была пробоина, и спустил брезент за борт. Ткань растянулась как скатерть между баркой и Малым Дувром и стала погружаться в воду. Вода затянула ее под барку, так что она закрыла дыру. Чем сильнее нажимала вода, тем плотнее прилегал брезент к борту лодки. Он отделил течь от волн. Ни одна капля воды не проникала больше в судно.

Течь была замаскирована, но не заделана. Однако это все же стало передышкой.

Жиллиат взял черпак и принялся выливать воду. Следовало облегчить лодку. Работа согрела его немного, но он валился с ног от усталости.

Жиллиат понял, что у него не хватит сил вычерпать воду до конца. Он почти ничего не ел и был изнурен.

Он следил за тем, насколько понижается уровень воды. Но работа шла медленно. Вода все еще доходила ему до колен.

К тому же приток ее прекратился лишь на время. Беда была отсрочена, но не устранена. Брезент под давлением волн выдулся в трюме пузырем. Он походил на просунутый в щель кулак. Крепкая, просмоленная парусина не пропускала воды. Но она могла не выдержать натиска, и тогда барке не избежать нового затопления.

Следовало засунуть тампон в пробоину изнутри. У Жиллиата в складе нашлись бы еще тряпки и пакля, но в темноте он не мог заняться поисками. У него была лишь одежда, которую он разложил сушиться на выступах Малого Дувра.

Он собрал ее и снес в барку. Затем свернул свой просмоленный плащ и, стоя на коленях, стал засовывать его в течь, выталкивая наружу вздувшийся брезент. Потом забил туда же овчину, рубашку и куртку.

Наконец, он снял единственное, что оставалось на нем – штаны – и тоже засунул их в щель. Новая втулка казалась достаточной.

Но трудно было предположить, что она продержится всю ночь. Обнаженный Жиллиат дрожал от холода. Он принялся опять вычерпывать воду, однако утомленные руки с трудом поднимали полный черпак.

Внезапно в его голове пронеслась мысль: быть может, где-нибудь поблизости покажется парус. Рыбак, проплывающий мимо Дуврских скал, мог бы оказать ему помощь. Наступил момент, когда ему требовалась помощь людей. Нужен был человек и фонарь, и тогда все было бы спасено. Вдвоем они быстро вычерпали бы воду. Барка поднялась бы, пробоина бы обнажилась, и он немедленно заменил бы затычку куском обшивки – временный пластырь постоянным. Иначе приходилось дожидаться рассвета, ждать целую ночь.

Жиллиата охватила лихорадка. Если бы вдали показался парус, Жиллиат мог бы подать ему сигнал с вершины Большого Дувра. Погода тихая, ветра нет, море спокойное, легко заметить человека, подающего знаки с вершины утеса. Капитан любого судна, хозяин барки, никто не может пройти ночью мимо Дуврских скал, не осмотрев их в подзорную трубу; этого требует предосторожность.

Жиллиат надеялся, что его заметят.

Он взобрался на обломки Дюранды, ухватился за веревку и полез на вершину Большого Дувра.

На горизонте не было ни одного паруса. Море выглядело пустынно.

Помощи ждать неоткуда.

В первый раз за все время Жиллиат почувствовал себя обезоруженным.

Темная судьба настигла его. Он был обречен на гибель в пучине вместе с баркой, с машиной и со своим мужеством. У него не осталось больше сил для борьбы.

Он победил одиночество, голод, жажду, холод, лихорадку, труд и сон. Все силы ополчились против него. После лишений – стихия; после прилива – буря; после шторма – спрут; после чудовища – призрак смерти.

Мрачная ирония конца! Из глубины подводных камней, откуда Жиллиат надеялся выйти с победой, мертвый Клюбен смотрел на него и смеялся.

Череп имел право на смех. Жиллиат чувствовал свою гибель. Ему казалось, будто он так же мертв, как и Клобен.

Он нашел средства против всех препятствий, встретившихся ему на пути. Но эта последняя ловушка сразила его. Как бороться с водой, медленно проникающей в барку и упорно тянущей ко дну плоды всех его нечеловеческих усилий?

Жиллиату казалось, что тело его окончательно изнемогает от холода, усталости, бессилия, тьмы, мольбы о спасении. Глаза его закрылись.

И неизвестность имеет уши

Прошло несколько часов.

Поднялось сверкающее солнце.

Его первые лучи осветили покоящееся на вершине Большого Дувра неподвижное тело. Это был Жиллиат.

Он лежал на утесе.

Окоченевшие члены не шевелились. Смеженные веки были бледны. Трудно поверить, что это не труп.

Солнце как будто разглядывало его.

Если этот нагой человек и не умер, он был настолько слаб, что малейший ветер, казалось, мог его убить.

А ветерок, между тем, начал дуть теплым, весенним дыханием мая.

Солнце поднималось по ярко-синему небу. Его лучи становились все менее косыми. Они начали сильно пригревать Жиллиата.

Он не шевелился. Если и дышал, то настолько слабо, что, лишь приставив зеркало к его губам, можно было что-то заметить.

Солнце пригревало Жиллиата все сильнее. Ветер стал совсем теплым.

Тело продолжало оставаться неподвижным. Но кожа казалась уже не такой бледной.

Солнце, приближаясь к зениту, теперь бросало на Жиллиата почти отвесные лучи. Яркий свет лился с небес. К нему присоединилось дыхание согретого моря. Утес начал накаляться, согревая человека.

Глубокий вздох приподнял грудь Жиллиата.

Он был жив.

Солнце продолжало расточать свои ласки, жгучие и палящие. Южный, летний ветер обвевал Жиллиата. Он пошевелился.

Море было изумительно спокойным. Оно напоминало кормилицу, убаюкивающую ребенка. Казалось, море укачивает риф в колыбели.

Морские птицы, знавшие Жиллиата, с беспокойством летали вокруг него. Это было не то дикое беспокойство, что охватило их в первый день. Нежная, братская тревога сквозила в их полете. Они испускали легкие крики, как бы окликая его. Одна из чаек приблизилась к нему и словно заговорила с ним. Но он не слышал. Она опустилась на его плечо и прикоснулась клювом к губам.

Жиллиат открыл глаза.

Удовлетворенные птицы улетели.

Жиллиат встал, потянулся, как разбуженный лев, подбежал к краю площадки и заглянул вниз, в пролив между Дуврами.

Барка была невредима. Затычка, очевидно, удержалась на месте. Море, по-видимому, обошлось с лодкой осторожно.

Все было спасено.

Жиллиат уже не чувствовал усталости. Силы его восстановились. Сон вернул ему бодрость.

Он вычерпал воду, поднял пробоину над уровнем воды, оделся, поел, напился. Он испытывал глубокую радость.

Течь, осмотренная при свете дня, оказалась еще больше, чем предполагал Жиллиат. Это была основательная дыра. На то, чтобы законопатить ее, Жиллиат потратил весь день.

На рассвете следующего утра, сняв перегородку и открыв выход из пролива, одетый в лохмотья, спасшие барку от течи, опоясанный поясом Клюбена, в котором лежало семьдесят пять тысяч франков, стоя в исправленной барке рядом со спасенной машиной, при попутном ветре и спокойном море, Жиллиат отплыл от Дуврских скал.

Он взял курс на Гернзей.

Удаляясь от рифа, запел вполголоса песенку «Бонни-Денди».

Часть третья

Дерюшетта

Книга первая

Ночь и луна

Портовый колокол

Ныне Сен-Сампсон представляет собой почти настоящий город, но сорок лет назад это была еще деревня.

С наступлением весны, когда зимние посиделки кончались, люди не засиживались допоздна и чуть стемнеет отходили ко сну. В Сен-Сампсоне сохранился старый добрый обычай рано задувать свечи. Жители вставали и ложились вместе с солнцем. Старые нормандские деревни в этом отношении похожи на курятники.

Заметим мимоходом, что за исключением нескольких богачей, все население Сен-Сампсона состоит из каменщиков и плотников. В порту производится починка судов. Целыми днями там обтесывают камни и бревна, стучат кирками и топорами. Вечером утомленные рабочие засыпают как убитые. Тяжелая работа влечет за собой крепкий сон.

Как-то вечером, в начале мая, господин Летьерри, поглядев на луну и прислушавшись к шагам Дерюшетты, которая прогуливалась в саду, дыша ночной прохладой, вошел в свою комнату, окном выходившую в сторону гавани, и собрался лечь спать. Грация и Любовь уже спали. Весь дом, за исключением Дерюшетты, заснул спокойным сном. Город тоже спал. Двери и ставни были закрыты, на улице – ни одного прохожего. Кое-где на чердаках мелькали одинокие огоньки, указывающие на то, что в некоторых домах слуги еще не уснули. На старой колокольне церкви Сен-Сампсона пробило девять часов.

Популярность господина Летьерри основывалась на его удаче. Как только везение покинуло этого господина, все отвернулись от него. Можно подумать, несчастье заразительно, неудачники – прокаженные, – с такой быстротой они попадают в карантин. Молодые люди начали избегать Дерюшетту: дом старика был теперь настолько изолирован, что Летьерри и Дерюшетта не слыхали даже великой новости, взволновавшей весь Сен-Сампсон, – приходский пастор, Эбенезер Кодре, разбогател. Его дядя, декан Сен-Асафа, умер в Лондоне. Почтовое судно «Кашмир», которое пришло сегодня утром из Англии и привезло такую новость, покачивалось теперь на рейде в порту Сен-Пьер. Завтра в полдень «Кашмир» собирался уйти обратно в Англию. Пастор должен был отплыть на нем, чтобы явиться в Лондон для вскрытия завещания и прочих формальностей, связанных с получением крупного наследства. Весь день в Сен-Сампсоне только и говорили об этом. Все разговоры вращались вокруг молодого пастора и покойного дяди, богатства Кодре, его отъезда и возможного возвращения. Лишь один дом – «Смельчаки» – оставался безмолвным.

Летьерри, не раздеваясь, упал на койку. С тех пор как произошла катастрофа, койка была его единственным убежищем. Все узники проводят бóльшую часть своего времени лежа, а Летьерри – узник горя. Он ложился; это была передышка, отдых от назойливых мыслей. Спал ли он? Нет. Бодрствовал? Тоже нет. В течение двух с половиной месяцев – а со времени крушения прошло два с половиной месяца – Летьерри жил как лунатик. Он все еще не пришел в себя. Он был в том неопределенном состоянии, какое часто приходится испытывать людям, перенесшим сильное горе. Его размышления не представляли собой четкие мысли, сон не являлся для него отдыхом. Днем Летьерри нельзя было назвать бодрствующим, ночью – спящим. Он то стоял, то лежал – вот и все.

Когда Летьерри лежал на койке, он забывался и называл это сном; неясные видения проносились перед ним, обрывки мыслей копошились в мозгу. Он начинал видеть странные вещи: то император Наполеон диктовал ему свои мемуары, то несколько Дерюшетт появлялось перед ним, то он видел странных птиц на деревьях, то улицы на его глазах превращались в змей. Эти кошмары отвлекали его от отчаяния. Так проводил он ночи, а днем погружался в свои думы.

Иногда Летьерри просиживал целые дни у окна своей комнаты, которое, как известно, выходило в сторону гавани. Он сидел, облокотившись, сжав голову кулаками, не замечая всего окружающего и уставившись на кольцо, к которому привязывали Дюранду, ввинченное в стену дома на расстоянии нескольких шагов от окна. Он наблюдал, как кольцо покрывается ржавчиной.

Машинально Летьерри продолжал жить. Самые сильные люди, утратившие свою заветную мечту, доходят до такого состояния. Их жизнь опустошена. Жизнь – это дорога, цель – путеводная звезда. Звезда гаснет, и они останавливаются. Цель утрачена, значит, сила умирает.

Все мысли Летьерри, если это отупение можно было назвать мыслями, погрузились в какую-то темную пропасть. Иногда у него вырывались слова, наподобие таких: «Теперь мне остается только попросить там, наверху, билет на выход».

Одним из противоречий цельного, воспитанного морем характера Летьерри было то, что он не умел молиться. Когда он бывал счастлив, то верил в существование Бога, он как бы ощущал его плотью; Летьерри говорил с ним, дружески хлопая его по плечу. Но в минуты несчастья Бог для него исчезал.

Единственной радостью Летьерри в его теперешнем состоянии являлась улыбка Дерюшетты. Весь остальной мир был беспросветно мрачен. Но с некоторых пор, вернее, с тех пор, как погибла Дюранда, улыбка появлялась на лице Дерюшетты все реже и реже. На ее личико лег отпечаток заботы. Ее обаяние очаровательной птички поблекло. По утрам, когда при восходе солнца раздавался пушечный выстрел, она уже больше не приседала в веселом реверансе, говоря: «Бум! Здравствуйте, солнышко, милости просим!» Временами она становилась серьезной, что так не красило ее. Она делала над собой усилия для того, чтобы смеяться и развлекать господина Летьерри, но ее радость тускнела с каждым днем и покрывалась пылью, как крыло бабочки, которую проткнули булавкой.

Ко всему прочему, то ли из-за того, что горе дяди отозвалось на ней, то ли по каким-то другим причинам, она вдруг стала очень набожной. При пасторе Жакмене Героде Дерюшетта посещала церковь не больше четырех раз в год. Теперь же она превратилась в усердную прихожанку, не пропуская ни одной службы по четвергам и воскресеньям. Многие с удовлетворением отмечали эту перемену, находя, что для девушки, подвергающейся стольким искушениям со стороны мужчин, не может быть ничего лучше, как обратиться к Господу. Когда девушка религиозна, родные могут быть, по крайней мере, спокойны относительно ее нравственности.

По вечерам, если стояла хорошая погода, Дерюшетта прогуливалась час-другой в своем саду, она бывала здесь всегда одна и в состоянии почти такой же задумчивости, как Летьерри. Девушка ложилась спать позже всех, что, однако, не мешало Грации и Любови постоянно подглядывать за ней. Прислуга не может обойтись без этого: подглядывание скрашивает тяжелый труд.

Летьерри, находясь в полусознательном состоянии, не замечал таких маленьких перемен в привычках Дерюшетты. Да он по натуре своей и не годился в няньки. Он даже не обратил внимания на то, с каким рвением Дерюшетта стала посещать церковь. Иначе, при том предубеждении, с которым старик относился к церкви и священникам, он был бы недоволен этим.

Но и его моральное состояние мало-помалу изменялось. Печаль – облако с изменчивыми очертаниями. Это не значит, что он перестал страдать, но острота первых переживаний прошла, и понемногу Летьерри, не становясь менее печальным, стал менее безвольным. Теперь он был подвижнее, начал подавать признаки медленного возвращения к действительности.

Сидя однажды в зале нижнего этажа, он услышал разговор, хотя и не прислушивался к нему. Грация радостно сообщала Дерюшетте, что господин Летьерри сорвал бандероль с журнала. Это полуоживление было хорошим признаком. Несчастья оглушают, потом человек понемногу начинает приходить в себя. Вначале такое пробуждение бывает очень болезненным. Человек с новой силой ощущает горечь утраты, вспоминает все подробности потрясения. В подобном состоянии находился теперь Летьерри. Его переживания стали острее.

Внезапное потрясение, пережитое им, окончательно вернуло его к действительности.

Вот что произошло.

Однажды днем, числа 15–20 апреля, у двери дома раздался стук почтальона. Любовь открыла дверь. Ей подали письмо.

Послание прибыло из-за моря и адресовалось господину Летьерри. На нем стоял штемпель «Лиссабон». Любовь отнесла письмо хозяину, тот сидел, запершись в своей комнате. Он взял его и машинально положил на стол, даже не взглянув на конверт.

Около недели запакованное письмо провалялось на столе. Но в одно прекрасное утро Любовь сказала Летьерри:

– Сударь, можно стереть пыль с этого письма?

Летьерри очнулся.

– Ах да, – проговорил он и распечатал послание.

Вот его содержание:

В открытом море, 10 марта

Господину Летьерри, в Сен-Сампсон

Вы рады будете услышать обо мне. Я плыву на «Тамолипасе» и никогда больше не вернусь в ваши края. Среди экипажа находится матрос Тостевен с Гернзея, который вернется и сможет подтвердить вам все то, что я пишу. Я пользуюсь встречей с кораблем «Кортес», чтобы отправить на нем это письмо. Можете удивляться. Я честный человек. Такой же честный, как господин Клюбен. Думаю, вы уже знаете о происшедшем. Считаю все же полезным повторить. Дело в следующем: я вернул вам ваши деньги. Я взял у вас несколько необычным способом пятьдесят тысяч франков. Прежде чем покинуть Сен-Мало, я вручил вашему поверенному, господину Клюбену, три банковых билета в тысячу фунтов стерлингов каждый. Это составляет семьдесят пять тысяч франков. Надеюсь, вы согласитесь, что проценты достаточны. Господин Клюбен горячо защищал ваши интересы и охотно взялся передать вам деньги. Он взялся за это с таким рвением, что я решил вас предупредить.

Второй ваш поверенный

Рантен

P. S. Господин Клюбен был вооружен револьвером, и это помешало мне получить с него расписку.

Прикоснитесь к адской машине, к заряженной лейденской банке, и тогда вы испытаете то, что почувствовал Летьерри, прочитав письмо.

В этом конверте, на этом сложенном вчетверо листке бумаги, который он вначале почти не заметил, заключалось взрывчатое вещество. Он узнал почерк, подпись, но что касается самого факта, то в первую минуту ничего не понял. Потрясение сразу привело его мозг в нормальное состояние.

Семьдесят пять тысяч франков, врученные Рантеном Клюбену, являлись загадкой, однако в то же время сыграли благотворную роль в этом потрясении, заставив мозг Летьерри трудиться. Делать предположения – полезная работа для ума. Разум просыпается и зовет на помощь логику.

Общественное мнение о Клюбене, столько лет пользовавшемся репутацией безукоризненной честности, с некоторых пор поколебалось.

В Сен-Мало было произведено судебное расследование с целью выяснить, что произошло с береговым сторожем номер 619. Но власти, как это часто бывает, впали в ошибку. Они остановились на предположении, что Зуэла уговорил сторожа бежать и увез его на «Тамолипасе» в Чили. Эта ошибка повлекла за собой ряд других. Производившие расследование были настолько близоруки, что даже не заметили Рантена. Однако попутно выяснилось много непонятных подробностей, еще более запутавших дело. К загадке присоединилось имя Клюбена. Обратили внимание на совпадение, а быть может, даже на связь между уходом «Тамолипаса» и гибелью Дюранды. В кабачке, где Клюбен надеялся появиться неузнанным, его узнали; хозяин кабачка показал, что Клюбен купил у него бутылку водки. Для кого? Оружейник с улицы Сен-Винсента заявил, что Клюбен приобрел револьвер. Зачем? Хозяин трактира в Сен-Мало, давая показания, сказал: Клюбен куда-то отлучался по вечерам; капитан Жертре Габуро заявил: Клюбен хотел выйти в море во что бы то ни стало, несмотря на то что он предупреждал его о тумане. Члены экипажа Дюранды в один голос твердили: погрузка парохода была произведена так небрежно, что, казалось, капитан готовился к крушению. Пассажир-гернзеец сказал: Клюбен в последнюю минуту поверил, что судно налетело на утес Гануа; жители Тортеваля рассказывали: несколькими днями раньше Клюбен был в Пленмонте, напротив утеса Гануа. Когда он шел туда, то нес дорожный мешок, возвращался же с пустыми руками. Разорители гнезд тоже поведали о своем приключении. Исчезновение Клюбена становилось ясным, если в их рассказе заменить привидения контрабандистами.

Наконец дом в Пленмонте также давал показания; нашлись смельчаки, которые забрались туда и обнаружили там… что? Ни более ни менее, как дорожный мешок Клюбена. Тортевальская таможня конфисковала этот мешок и вскрыла его. В нем лежала провизия, подзорная труба, хронометр и белье с метками Клюбена.

Все это обсуждалось в Сен-Мало и по всему острову, и в конце концов люди убедились в том, что здесь замышлялось какое-то темное дело. Сопоставляли все эти обстоятельства. Нельзя было не обратить внимания на то, что капитан пренебрег предостережениями относительно погоды, на то, что он купил водку, на то, что рулевой опьянел, на то, что Клюбен сам стал к рулю, на неловкий поворот руля. Его героическое решение остаться на пароходе теперь выглядело как хитрость. Оставалось предположить, что Клюбен ошибся скалой. Если это так, то его решение разбиться об утес Гануа становилось понятным: от этого места легко было добраться до берега вплавь, засесть в «нечистом» доме и ждать возможности бежать. Дорожный мешок указывал на правдоподобность такого предположения. Но какое отношение все это имело к исчезновению берегового сторожа, оставалось непонятным. Все смутно сознавали: определенная связь здесь должна быть – но не больше. Выяснилось лишь то, что со сторожем номер 619 произошла какая-то драма. Возможно, Клюбен сам не играл в ней роли, однако в таком случае он должен был стоять за кулисами. Но самое главное оставалось непонятным: какую цель он мог преследовать? И зачем ему понадобился револьвер?

Зачем он разбил судно? Человек, не имея на то серьезных оснований, не бросает в тумане корабль на подводный риф, не готовится плыть к берегу и затем бежать в дальние страны. Каковы же причины, толкнувшие на это Клюбена?

В этом оставался огромный пробел. И вот теперь письмо Рантена заполняло его. Письмо вскрывало тайные цели Клюбена: украсть семьдесят пять тысяч франков. Рантен дал разгадку. Он свалился с неба с фонарем в руке. Его послание пролило последний луч света на темное дело. Оно объясняло все и даже называло свидетеля – матроса Тостевена. Помимо того, письмо давало объяснение покупки револьвера. Выяснилось, что Рантен был прекрасно осведомлен обо всем. Его послание давало возможность понять самую суть дела.

Не оставалось больше никаких обстоятельств, смягчающих вину Клюбена. Он предвидел крушение: доказательством служил мешок, найденный в «нечистом» доме. Если Клюбен был невиновен, разве не мог он в последнюю минуту, жертвуя собой и оставаясь на пароходе, вручить кому-нибудь из сидевших в шлюпке семьдесят пять тысяч франков для передачи господину Летьерри? Это слишком очевидно. Теперь всем стало ясно, что представлял собой Клюбен. Но он, очевидно, стал жертвой собственной ошибки и погиб на Дуврских скалах.

Такие размышления и соображения в течение нескольких дней занимали мысли Летьерри. Письмо Рантена оказало ему услугу, вернув способность думать. Сначала он был ошеломлен, затем мозг его начал бешено работать. Сделав над собой огромное усилие, Летьерри принялся собирать сведения. С этой целью он даже заговорил с людьми. Через восемь дней старик совершенно пришел в себя. Он вышел из состояния оцепенения, стал снова связно рассуждать и почти выздоровел.

Если господин Летьерри в глубине души еще рассчитывал поправить свои дела с помощью денег, когда-то похищенных у него Рантеном, то письмо отнимало у него и эту последнюю надежду.

К потере Дюранды прибавилась новая утрата – семидесяти пяти тысяч франков. Известие об этих деньгах пришло как бы для того, чтобы дать ему глубже почувствовать, что он потерял. Письмо подтверждало – он разорен окончательно.

Летьерри, как мы уже говорили, пришел в себя, но теперь страдал еще сильнее. После двухмесячного перерыва он принялся заниматься хозяйством, думать о том, какого ремонта требует дом. Мелкие заботы жалят человека тысячами игл, и это бывает иногда болезненнее, чем глубокое отчаяние. Переживать несчастье по мелочам, отвоевывать у свершившегося факта шаг за шагом почву, которую он выбил у вас из-под ног, – ужасно. Глыбу горя можно вынести, но пыль его страшна. Большое несчастье оглушает, а мелочи превращаются в пытку.

В тот майский вечер, о котором уже шла речь, Летьерри, покинув Дерюшетту, гуляющую по саду при лунном свете, отправился в свою комнату в более тяжелом душевном состоянии, чем обычно.

Все эти неприятные скучные мелочи, сопровождающие разорение, все третьестепенные заботы, вначале кажущиеся нелепыми, а потом вырастающие в грозные вопросы, копошились в его голове. Неприятности росли и множились. Что делать? Как быть? На какие жертвы нужно будет обречь Дерюшетту? Кого уволить – Любовь или Грацию? Может, продать дом? Не придется ли покинуть остров? Стать ничем там, где ты был недавно всем, – поистине невыносимо.

Все эти мысли терзали Летьерри. Про себя он рыдал. Никогда еще так горько не переживал своего банкротства. Затем его волнение сменилось тяжелым забытьем, и он задремал.

Около двух часов Летьерри пролежал со смеженными веками, не переставая сквозь сон лихорадочно думать. Утомительная работа мысли часто не прекращается, когда мы спим. Ночью, должно быть, в полночь или немного позже, сон покинул его. Он проснулся, открыл глаза, взглянул в окно, расположенное напротив его койки, и увидел нечто невероятное.

Перед окном торчал какой-то предмет странной формы. Это была пароходная труба.

Летьерри порывисто приподнялся на тюфяке. Койка закачалась, как на корабле во время бури. Летьерри впился глазами в окно. В него заглядывало привидение. Гавань залита лунным светом, а перед самым домом покачивался прямой, черный, круглый силуэт.

Это был дымоход от паровой машины.

Летьерри соскочил с койки, бросился к окну, распахнул раму, перевесился через подоконник и узнал его.

На старом месте возвышалась дымовая труба Дюранды.

Четырьмя цепями она была прикреплена к бортам лодки, в которой виднелась какая-то черная масса странных очертаний.

Летьерри, отвернувшись от окна, бессильно сел на койку. Затем он опять повернулся: видение не исчезало.

Через мгновенье он уже был на набережной, с фонарем в руках.

К старому кольцу причала Дюранды была привязана барка, нагруженная каким-то громоздким черным предметом, увенчанным торчавшей трубой. Нос барки упирался в набережную. В ней никого не было. Но эту лодку, непохожую на остальные, знал весь Гернзей. Это – барка Жиллиата.

Летьерри, прыгнув в нее, бросился к черному предмету, лежавшему возле мачты. Он обнаружил машину.

Механизм парохода находился тут весь, в целости, исправности, на квадратной чугунной подставке; топка не была повреждена; колесный вал прикреплен тут же; насос на месте; словом, все в порядке.

Летьерри изучал машину при свете луны и фонаря. Он оглядел весь механизм, увидел два ящика, лежавшие сбоку, осмотрел колесный вал, затем заглянул в топку: она была пуста. После этого старик ощупал всю машину, засунул в нее голову, стал перед ней на колени, поставил фонарь внутрь. Свет фонаря осветил внутренность топки, и казалось, в ней разведен огонь.

Тогда Летьерри расхохотался и, не сводя глаз с машины, протягивая к ней руки, закричал:

– На помощь!

В нескольких шагах от него на набережной висел портовый колокол. Летьерри подбежал к нему, схватил веревку и стал неистово ее раскачивать.

Колокольный звон продолжается

Жиллиат благополучно добрался до берега, но так как барка была перегружена, он продвигался медленно и подошел к Сен-Сампсону уже около десяти часов ночи.

Жиллиат правильно рассчитал время. Прилив начался, луна светила ярко; войти в гавань было легко.

Гавань спала. На рейде покачивалось несколько судов, фонари были потушены. В глубине виднелись лодки, вытащенные на берег для починки. Их огромные корпуса с потрепанными мачтами напоминали мертвых жуков, перевернутых на спину, с поднятыми кверху лапами.

Жиллиат осмотрел порт и набережную. Света не было нигде, темнота царила и в доме Летьерри. Ни одного прохожего. Только возле дома пастора мелькнула какая-то тень, но нельзя было разобрать, вошел или вышел оттуда человек. Собственно говоря, трудно даже сказать, был ли это человек, потому что ночь скрадывает очертания предметов, а луна делает их расплывчатыми. К тому же это было довольно далеко. Дом пастора находился по ту сторону порта.

Бесшумно подплыв к дому Летьерри, Жиллиат привязал лодку к старому кольцу Дюранды под окном старика. Затем он соскочил на берег.

Жиллиат обошел вокруг дома, прошел по переулку, не взглянув даже на тропинку, которая вела в Бю-де-ля-Рю, и через несколько минут остановился около ниши в стене, летом наглухо зараставшей зеленью. В этой нише он столько раз сидел в летние дни, скрытый ветками шиповника, наблюдая через ограду, которую не смел перешагнуть, сад, прилегавший к дому, и два окна одной из комнат. Найдя все то же углубление в стене, тот же камень и темный уголок, Жиллиат, как животное, вернувшееся в свою нору, проскользнул туда и притаился. Он сел на камень и, не шевелясь, стал смотреть на сад, дорожки, группы деревьев, цветочные клумбы и два окна второго этажа. Луна ярко освещала перед ним это видение. Как ужасно, что человек должен дышать! Жиллиат прилагал все усилия для того, чтобы не делать этого.

Ему причудилось, будто перед ним раскрылся призрачный рай. Он боялся, что все это исчезнет. Жиллиату казалось невероятным, что он видит все наяву. А если это и так, видение, как бы то ни было, неизбежно должно рассеяться. Достаточно подуть, и все изчезнет – думал Жиллиат.

Совсем близко от него, за оградой сада, стояла скамья, выкрашенная в зеленый цвет. О ней мы уже упоминали.

Жиллиат смотрел на окна. При мысли о том, что в этой комнате кто-то спит, он ощутил волнение: ему хотелось не быть там, где он находился; но тут же он почувствовал, что лучше умереть, чем уйти отсюда. Жиллиат подумал о дыхании, вздымающем спящую грудь. Она, это светлое видение, лучезарный образ, постоянно живший в его воображении, – она была там. В его голову пришла мысль о недосягаемом счастье, которое было так близко от него, о том, что она спит и, возможно, видит сладкие сны. Он думал о желанном, далеком, неуловимом создании, которое лежит с закрытыми глазами, положив руку на пылающий лоб; о том, какие сны может видеть это чистое существо, о грезах своей грезы.

Он не смел помышлять ни о чем ином, но все же думал, думал уже не с той почтительностью, что раньше, о женских прелестях ангела, воплотившегося в человеческий образ. Ночь придает дерзость стыдливым глазам. Жиллиат опасался своих мыслей, боялся оскорбить чистый образ, хранящийся в его душе, но воображение, помимо воли, рисовало ему незримые картины. С содроганием, испытывая сладкую боль, представлял он себе юбку, брошенную на стул, накидку, лежащую на ковре, расстегнутый пояс, косынку. Ему чудился корсет, шнуровка которого тянется по полу, чулки, подвязки. Звезды ярко горели в его душе.

Звезды любви блестят в сердце бедняка так же ослепительно, как в сердце миллионера. Всякий человек подвержен страстям, и они тем глубже, чем более дикой и первобытной является его душа. Дикарь всегда бывает мечтателем.

Восторг переполнил душу Жиллиата через край. Смотреть на ее окна – это слишком много для него.

И вдруг он увидел ее саму.

Из тени ветвей, уже покрытых весенним пухом, медленно появилась освещенная фигура, платье, божественное лицо, сияющее так же ярко, как луна.

Жиллат почувствовал, что силы покидают его. Это была Дерюшетта.

Она приблизилась к ограде, остановилась, потом отошла на несколько шагов обратно вглубь сада, но раздумала, вернулась и села на скамью. Луна светила сквозь ветви деревьев, небольшие облака плыли по небу, закрывая бледные звезды, море шепталось вполголоса с ночными тенями, город спал, на горизонте виднелась легкая дымка. Вся природа была охвачена грустью. Дерюшетта нахмурила лоб, глядя вперед напряженным, отсутствующим взглядом. Она сидела в профиль к Жиллиату, голова ее была почти непокрыта: сбившийся чепчик не прикрывал вьющиеся на затылке волосы. Дерюшетта машинально наматывала на палец ленту от чепчика. Руки ее казались мраморными, платье при лунном свете выглядело ослепительно белым. Верхушки деревьев слегка колыхались, как бы очарованные ее присутствием. Из-под подола платья виднелись носки ее туфелек. Ресницы Дерюшетты были сжаты, словно старались удержать непрошеную слезу или тайную мысль. Казалось, руки девушки ищут, на что опереться, и это придавало всей ее фигуре оттенок воздушности, летучести. Она напоминала видение, отблеск лунного света. Платье падало вокруг ее ног красивыми складками, прелестное личико было невинным и задумчивым. Она находилась так близко, что у Жиллиата замирало сердце. Он слышал ее дыхание.

В глубине сада раздавалось пение соловья. Порывы ветерка среди ветвей оживляли ночную тишину. Дерюшетта казалась сотканной из лучей и аромата. Таинственное очарование ночи окружало девушку, и она была ее воплощением. Она была цветущей душою окружавшей ее ночи.

Очарование Дерюшетты ошеломило Жиллиата. Он чувствовал невероятное волнение. Его состояние нельзя описать словами. Каждое переживание ново, слова же избиты. Поэтому невозможно передать то, что ощущал Жиллиат. Восторг может действовать на человека подавляюще. Видеть Дерюшетту, ее платье, чепчик, ленту, которую она наматывает на палец, – можно ли объяснить, что это значит? Быть рядом с ней – возможно ли это? Слышать, как она дышит. Да разве она дышит? Значит, цветы дышат. Жиллиат содрогнулся. Он был самым жалким и опьяненным человеком. Он не знал, что ему делать. Наслаждение убивало его. Как! Неужели это она? Неужели это он? Его мысли, неясные и спутанные, тянулись к Дерюшетте, как мысли нищего к драгоценному камню. Он смотрел на ее затылок, ее волосы. Он не смел подумать о том, что все это теперь принадлежит ему, что скоро, быть может, завтра он будет иметь право снять этот чепчик, развязать эти ленты. Так далеко его мечты не заходили. Прикоснуться мысленно – это все равно что дотронуться рукой. Любовь была для Жиллиата, как мед для медведя, далекой и нежной мечтой. Он не знал, что с ним происходит. Соловей продолжал петь. Жиллиату казалось, будто он умирает.

Встать, перескочить через ограду, подойти, сказать: «Это я», заговорить с Дерюшеттой – такие мысли даже не приходили ему в голову. Если бы она позвала его, он бы убежал. Похоже, в его мозгу промелькнуло лишь такое: Дерюшетта здесь, ему больше ничего не нужно, теперь для него начинается вечность.

Внезапный шорох заставил обоих очнуться: ее – от мечтательности, его – от экстаза.

По саду кто-то шел. Деревья скрывали фигуру человека. Походка была мужская.

Дерюшетта подняла глаза.

Звук шагов приблизился, затем стих. Идущий остановился. Он был совсем близко. Тропинка, что вела от скамьи, терялась в кустах. Там, в нескольких шагах от нее, стоял человек. Кусты были расположены так, что не скрывали от Дерюшетты мужчину, застывшего в чаще зелени, но Жиллиат его не видел. Он наблюдал лишь за тенью на дорожке. Жиллиат взглянул на Дерюшетту.

Она была бледна. На ее раскрытых устах замер крик изумления. Девушка приподнялась, но снова упала на скамью. Казалось, она хочет убежать и в то же время остаться на месте. В ее изумлении отражался одновременно и страх и восторг. Ее губы улыбались, а на глаза навернулись слезы. Дерюшетта совершенно преобразилась, словно увидела перед собой неземное существо. В ее взгляде ощущалось присутствие ангела, представшего перед ней.

Тень, которую видел Жиллиат, заговорила. Из чащи раздался нежный, похожий на женский, голос, но он принадлежал мужчине. Вот что услыхал Жиллиат:

– Мадемуазель, я вижу вас по воскресеньям и четвергам. Мне сказали, что раньше вы так часто не посещали церковь. Простите, что передаю вам эти слова. Я никогда не говорил с вами: это был мой долг. Сейчас я обращаюсь к вам, ибо теперь это тоже мой долг. Я должен поговорить с вами. «Кашмир» отплывает завтра. Поэтому я и пришел сюда. Вы гуляете по вечерам в саду. Мне не подобало бы знать ваши привычки, если бы мои намерения не были честны. Мадемуазель, вы бедны; с сегодняшнего утра я богат. Хотите ли вы быть моей женой?

Дерюшетта молитвенно сложила руки и безмолвно, не спуская глаз смотрела на говорившего, трепеща с головы до ног.

Мужчина продолжал:

– Я вас люблю. Господь создал человеческое сердце не для того, чтобы оно молчало. Бог обещает вечное блаженство людям, прошедшим свой жизненный путь вдвоем. Во всем мире есть только одна женщина, которая может быть моей женой. Это вы. Я думаю о вас, как о молитве. Моя вера – Господь, моя надежда – вы. Мысль о вас окрыляет меня. Вы моя жизнь, вы мое небо.

– Сударь, – прошептала Дерюшетта, – что вы говорите?

Голос зазвучал вновь:

– Вы моя мечта. Господь не запрещает человеку мечтать. Вы лучезарное сияние, ослепляющее меня. Я люблю вас страстно. Я уверен, что вы олицетворение святой невинности. Я знаю, все уже спят, но я не мог выбрать другой минуты. Помните ли вы то место из Библии, которое нам прочли? Я постоянно думаю о нем и часто его перечитываю. Пастор Герод сказал мне: «Вам нужна богатая жена». Я ответил ему: «Нет, моя жена будет бедна». Мадемуазель, я не приближаюсь к вам, я исчезну безропотно, если вы не пожелаете, чтобы моя тень коснулась ваших ног. У вас в руках моя судьба. Вы приблизитесь ко мне сами, если захотите. Я люблю вас и жду. В вас заключено мое благословение.

– Сударь, – пролепетала Дерюшетта, – я не знала, что меня заметили в церкви по четвергам и воскресеньям.

Голос продолжал:

– Люди бессильны против велений свыше. Любовь – это закон. Брак – земля обетованная. Вы воплощенная красота. Я преклоняюсь перед вами.

Дерюшетта ответила:

– Я не думала, что поступаю плохо, посещая церковь, как все набожные люди.

– Бог создал цветы, зарю, весну, – продолжал мужчина, – и велел им любить. Как вы прекрасны среди этой таинственной ночной темноты. Этот сад создан вами, и в аромате цветов таится ваше дыхание. Встреча двух душ неподвластна им. Помимо вашей воли мы оба очутились здесь. Все, что я сделал, – это ощутил любовь к вам. Несколько раз я наблюдал за вами. Я не имел на это права, но что мне оставалось? Глядя на вас, я испытывал блаженство. Соединить вашу душу со своей – это рай на земле, и я мечтаю о нем. Согласны ли вы? До тех пор, пока был беден, я молчал. Завтра уезжаю. Если вы мне откажете, я не вернусь сюда. Хотите ли вы сопровождать меня? Я люблю вас и жду вашего ответа. Я поговорю с вашим дядей, как только он сможет меня принять, но раньше обращаюсь к вам. Просить руки Ревекки нужно у самой Ревекки. Даже если вы меня не любите…

Дерюшетта, опустив голову, прошептала:

– О! Я обожаю его.

Девушка произнесла это так тихо, что ее слышал только Жиллиат.

Она продолжала сидеть с опущенной головой, как бы стараясь укрыть в тени свои мысли.

Наступило молчание. Листва не шевелилась. Это был тот величественный момент, когда вещи засыпают вместе с людьми и кажется, будто ночь прислушивается к биению сердца природы. Лишь тихий плеск моря нарушал столь великую гармонию тишины.

Затем вновь раздался голос:

– Мадемуазель!

Дерюшетта вздрогнула.

Голос продолжал:

– Я жду.

– Чего?

– Вашего ответа.

– Господь слышал мой ответ, – сказала Дерюшетта.

Голос мужчины стал звонче и в то же время мягче. Из чащи кустов донеслись такие слова:

– Ты моя невеста. Встань и иди сюда. Пусть небо и звезды будут свидетелями слияния наших душ и нашего первого поцелуя.

Дерюшетта поднялась, на несколько мгновений она застыла, смотря вперед и встретившись взглядом с другими глазами, глядевшими на нее из кустов. Затем, с поднятой головой, с опущенными руками, она медленным шагом, словно ступая по шаткому мостику, подошла к кустам и исчезла в их чаще.

Время бежит как струя песка в песочных часах, но в нашей жизни бывают минуты, когда мы не замечаем этого бега. Сколько длилось это мгновение для влюбленных, которые слились, не зная о свидетеле, и для свидетеля, не видевшего их, но знавшего об их присутствии? Однако внезапно до них донесся далекий шум и голос, кричавший: «На помощь!». Вслед затем раздался звон колокола. Влюбленные, опьяненные счастьем, ничего не слышали.

Колокол продолжал звонить. Тот, кто вздумал бы искать Жиллиата в нише стены, уже не нашел бы его там.

Книга вторая

Жестокость вместо благодарности

Радость и тоска

Господин Летьерри неистово звонил в колокол. Внезапно он застыл. Из-за угла набережной показался человек. Это был Жиллиат.

Летьерри подбежал к нему, вернее, бросился на него, сжал обеими руками его руку и несколько мгновений молча смотрел ему в глаза. Такое молчание наступает в те моменты, когда переживания слишком остры и не могут найти себе выхода…

Потом, не переставая тормошить и тянуть Жиллиата за собой, сжимать его руки, он втащил молодого человека в нижнюю залу своего дома, распахнув дверь ударом ноги. Летьерри упал на стул, стоявший возле стола, который освещала луна, бросавшая бледный отсвет на лицо Жиллиата. Старик закричал, и в голосе его слышались одновременно смех и рыдания:

– Ах, сын мой! Ах, ночной музыкант! Жиллиат! Я знал, что это ты! Твоя лодка! Расскажи мне! Ты был там? Сто лет назад тебя сожгли бы за это. Ты совершил волшебство! Все винтики на месте! Я уже все осмотрел, все ощупал, все узнал. Я догадываюсь, что лопасти колес спрятаны в те два ящика. Ты наконец пришел! Я только что искал тебя, был возле твоего дома. Я стал звонить в колокол. Я тебя искал. Я кричал: «Где он, черт побери, я его задушу!» Это невероятно. Бестия этакая, он сумел возвратиться с Дуврских скал! Ты вернул мне жизнь! Дьявол тебя возьми! Ты ангел! Да, да, да, это моя машина! Никто ведь не поверит. Они посмотрят на нее и скажут, что это неправда. И все на месте! Все на месте! До последнего винтика, до последней заклепочки. Труба даже не сдвинулась с места. Просто поверить трудно, что все уцелело. Нужно лишь смазать маслом. Но как тебе удалось это проделать? Подумать только, что Дюранда опять начнет ходить по морю! И колесный вал развинчен. По всем правилам. Да это ведь ювелирная работа! Поклянись мне, что я не сошел с ума. – Он вскочил и переведя дух продолжил: – Поклянись! Боже мой! Я не верю своим глазам, дай-ка ущипну себя. Мне больно, значит, я не сплю. Ты мое дитя, ты мой дорогой мальчик, ты сам Господь Бог. Ах, сын мой! Отправиться на поиски моей машины! В открытое море! На эти утесы! Я видел в жизни много удивительного, но ничего подобного не встречал! Я видел парижан, которые способны на все. Но клянусь, это им было бы не под силу. Это трудней, чем взять Бастилию. Я видел в пампасах земледельцев, у которых вместо сохи изогнутый сук не больше фута длиной, а вместо бороны – пучок терновника, перевязанный ремнем, и с такими орудиями они ухитряются собирать хлебные зерна величиной с орех. Но все это ерунда в сравнении с тем, что сделал ты. Ты совершил настоящее чудо! Ах, бестия! Обними меня! Ты осчастливил весь остров. То-то будет теперь разговоров в Сен-Сампсоне! Я сейчас же займусь постройкой судна. Поразительно, черт возьми, все совершенно цело! Вы слышите, он был на Дуврских скалах! На Дуврских скалах! И совершенно один. Дувры! Что может быть хуже? Да! Ты знаешь, тебе говорили? Доказано, что Клюбен погубил Дюранду, чтобы стянуть деньги, которые он мне вез. Он напоил Тангруя. Длинная история, потом я расскажу тебе об этом негодяе. А я, дурак, верил Клюбену! Но он, мошенник, там и погиб, ему, очевидно, не удалось выбраться. Бог его наказал. Ну вот, Жиллиат, теперь мы живо примемся за дело, и Дюранда будет готова. Мы сделаем ее на двадцать футов длиннее, чем раньше, нынче так строят. Я куплю дерево в Данциге и в Бремене. Теперь, когда у меня есть машина, мне поверят, дадут кредит, мне снова будут доверять!

Летьерри остановился, поднял глаза и, глядя на потолок так, будто видел сквозь него небо, пробормотал: «А все-таки там кто-то есть».

Затем он приставил палец правой руки к переносице, что было свидетельством напряженной работы мысли в его мозгу, и продолжал:

– Но все-таки, для того, чтобы поставить дело на широкую ногу, мне не мешало бы иметь немного наличных денег. Ах, если бы у меня были мои банковые билеты, те семьдесят пять тысяч франков, которые мошенник Рантен мне вернул, а мошенник Клюбен у меня украл!

Жиллиат молча вынул из кармана какую-то вещь и положил ее на стол перед Летьерри. Это был кожаный пояс. Он открыл его и вывернул наизнанку. При свете луны на поясе можно было прочесть надпись: «Клюбен». Затем вытащил из пояса коробочку, а из коробочки три сложенные бумажки. Развернув, протянул их господину Летьерри.

Старик смотрел на билеты. Было светло, и он ясно различил цифру – 1000 и слово – «тысяча». Летьерри схватил все три билета, разложил их рядом на столе, посмотрел на них, взглянул на Жиллиата, несколько мгновений просидел неподвижно, а затем точно взорвался:

– Как! И это! Ты волшебник! Мои билеты! Все три! По тысяче фунтов! Семьдесят пять тысяч франков! Ты, должно быть, спускался в ад! Это пояс Клюбена! Черт возьми! Я прочел на поясе его проклятое имя. Жиллиат спас сначала машину, потом деньги! Вот о чем стоит написать в газетах! Да, я куплю теперь дерево самого лучшего качества! Я догадываюсь, ты нашел его труп. Клюбен издох где-нибудь. Мы купим сосну в Данциге, дуб – в Бремене, мы сделаем прекрасную обшивку: изнутри – дубовую, а снаружи – сосновую. Раньше строили корабли хуже, и они выдерживали дольше; это потому, что лес успевали хорошенько выдержать. А может быть, мы сделаем обшивку из вяза. Дерево быстро гниет, ведь оно то находится в воде, то высыхает; а вяз пропитывается водой и всегда остается сырым. Какую славную Дюранду мы теперь выстроим! Никто не будет мной командовать! Я не нуждаюсь в кредите! У меня есть свои денежки. Ну что вы скажете про Жиллиата! Я валялся на земле, раздавленный, мертвый, а он снова поставил меня на все четыре лапы. А я даже не подумал о нем! Мне даже в голову не могло прийти такое! Все вернулось ко мне! Ах ты, бедняга! Да, между прочим, знаешь – ты женишься на Дерюшетте!

Жиллиат прислонился к стене, как человек, у которого кружится голова, и тихо, но отчетливо проговорил:

– Нет.

Летьерри подскочил:

– Как нет?!

Жиллиат ответил:

– Я ее не люблю.

Летьерри подбежал к окну, распахнул его, захлопнул снова, вернулся к столу, взял банковые билеты, сложил их, спрятал в железную коробочку, взъерошил волосы, схватил пояс Клюбена, швырнул его с силой о стену и проговорил:

– Тут что-то не так! – Засунув руки в карманы, он продолжал: – Ты не любишь Дерюшетту? Значит, что же, ты ради меня играл по ночам на волынке?

Жиллиат, продолжавший стоять, прислонившись к стене, побледнел будто мертвец. Чем сильнее он бледнел, тем больше багровело лицо Летьерри.

– Видали вы подобного дурака?! Он не любит Дерюшетту! Так заставь себя полюбить ее, потому что она не выйдет замуж ни за кого другого! Что за сказки ты мне рассказываешь? Неужели ты думаешь, что я тебе поверю? Если ты болен, иди к доктору, но не городи чепухи. Не может быть, чтобы ты уже успел поссориться с ней и рассердиться на нее. Вот уж верно, что все влюбленные – дураки! Если у тебя есть какие-то причины, скажи. Ничего не случается беспричинно. Да, впрочем, у меня вата в ушах, может, я не расслышал, повтори-ка то, что ты сказал.

Жиллиат ответил:

– Я сказал – нет.

– Ты сказал – нет! Он еще повторяет! С тобой просто что-то случилось, это ясно. Ты сказал – нет! Более чудовищной нелепости и придумать нельзя! Таких болванов обливают холодной водой. Ты не любишь Дерюшетту? Значит, ты проделал все это из любви к старику? Значит, ради прекрасных глаз Папы Римского ты полез на Дуврские скалы, умирал от холода, голода и от жажды, питался водорослями, проводил ночи среди тумана, дождя и ветра и принес мне мою машину, как приносят даме сердца чижика, которого она нечаянно выпустила из клетки? Да еще буря, которая продолжалась три дня! Ты думаешь, я не знаю, на каком я свете? Хочешь, чтобы я поверил, будто ты из любви ко мне рубил, пилил, ворочал, тащил, волочил, плотничал, буравил, словом, один совершил больше чудес, чем все святые на небесах! Идиот! Мне в свое время достаточно надоела твоя волынка, ты постоянно играл одну и ту же песенку, животное! Ах, ты не любишь Дерюшетту! Я не знаю, что с тобой стряслось. Я прекрасно помню, как это было. Я сидел вот здесь в углу, Дерюшетта сказала: «Я выйду за него замуж». И она выйдет за тебя замуж! Ты ее не любишь? В таком случае, один из нас сошел с ума. Посмотрите на него: он молчит. Пойми же, нельзя проделать все, что сделал ты, и потом заявить: «Я не люблю Дерюшетту». Нельзя же оказывать людям услуги для того, чтобы потом приводить их в бешенство. Ладно, если ты на ней не женишься, она уйдет в монастырь Святой Екатерины. А кроме того, ты нужен мне, понимаешь? Ты будешь капитаном Дюранды! Неужели воображаешь, что я возьму и отпущу тебя на все четыре стороны? Как бы не так, дорогой мой! Я тебя держу и не желаю ничего слушать. Можно ли найти такого моряка, как ты? Ты именно тот человек, которого я искал всю свою жизнь. Да говори же!

Портовый колокол, между тем, разбудил всех. Любовь и Грация поднялись с постелей и вошли в залу, испуганные и безмолвные. Грация держала в руке подсвечник. Соседи – горожане, крестьяне и моряки поспешно сбежались к набережной, изумленно разглядывая трубу Дюранды, возвышавшуюся над баркой. Некоторые, услыхав голос господина Летьерри, раздававшийся в доме, начали осторожно подходить к приоткрытой двери. Первой в дверь просунулась голова господина Ландуа, который вечно оказывался там, где происходило что-нибудь интересное.

Когда люди испытывают большую радость, им всегда приятно иметь свидетелей. Толпа является для них точкой опоры, они делятся с ней своей радостью и вновь переживают ее. Господин Летьерри вдруг заметил людей, окружающих его. Он обрадовался тому, что аудитория столь велика.

– А, добро пожаловать! Хорошо, что пришли. Сейчас услышите большие новости. Вот человек, который был там и вернул мне все. Здравствуйте, господин Ландуа. Представьте себе, я просыпаюсь и вижу перед самым окном пароходную трубу! Все цело, до последнего винтика! Вот везде вешают портрет Наполеона; мне кажется, это будет почище Аустерлицкого сражения. Вы вскочили с постелей, добрые люди. Пока вы спали, Дюранда вернулась! Пока надевали ночные колпаки и задували свечи, человек совершал геройские поступки. Кругом полно лентяев и трусов, люди лечатся от ревматизма, но, к счастью, есть и такие, которые готовы на любое безумство. Они отправляются куда угодно и способны проделать все что угодно. Хозяин Бю-де-ля-Рю вернулся с Дуврских скал. Он вытащил Дюранду из морской пучины и выудил деньги из кармана Клюбена, а это было еще труднее. Да как же ты сделал такое? Ведь против тебя были все силы моря и ветров! Пожалуй, правда, что ты колдун. Люди, говорящие об этом, не так уж глупы. Дюранда вернулась! Как ни злилась буря, она осталась ни с чем. Друзья мои, заявляю вам: кораблекрушения больше не существует. Я осматривал механизм. Он целый, как новенький. Все в исправности. Можно подумать, он только что вышел из мастерской. Вы знаете ту трубу, через которую вода попадает в паровой котел, проходит внутри другой трубы, откуда вытекает использованная вода. Это сделано для того, чтобы не улетучивалось тепло. Так вот, обе трубы целы. Все в целости! И колеса тоже! Ты женишься на ней!

– На ком? На машине? – спросил Ландуа.

– Нет, на Дерюшетте. Да, и на машине! На обеих! Он будет моим зятем вдвойне. Он будет капитаном. Добрый день, капитан Жиллиат! Вот увидите, какой станет наша Дюранда! Мы будем делать большие дела, наладим перевозки товаров и пассажиров, быков и баранов. Сен-Сампсон скоро догонит Лондон! А вот кому мы обязаны всем этим! Говорю вам, подобное неслыханно. В субботу об этом будет напечатано в газетах. Жиллиат-Хитрец действительно хитер! Что это за луидоры?

Летьерри только сейчас заметил, что в коробочке, кроме банковых билетов, лежало золото. Он взял ее, высыпал золото в пригоршню и положил его на стол.

– Это для бедных. Господин Ландуа, передайте эти деньги от моего имени общине Сен-Сампсона. Вы знаете о письме Рантена? Да, я вам его показывал. Так вот, я получил эти деньги. На них могу теперь купить сосну и дуб и произвести постройку. Вот погодите! Да, вы помните, какая погода стояла в течение трех дней? Какой был ветер и ливень! Казалось, небо стреляет из пушек. Жиллиат провел те дни на Дуврских скалах. И это не помешало ему вытащить оттуда Дюранду, как я извлекаю часы из кармана! Благодаря ему я опять человек. «Чертова лодка» старого Летьерри снова начнет ходить по морю! Меня всегда привлекала эта выдумка – ореховая скорлупа с парой колес и дымоходной трубой. Я давно твердил себе, что сделаю такую штуку. Мысль пришла мне в голову в Париже, когда я сидел в кафе на углу улицы Дофен и прочел об этом в газете. Да знаете ли вы, что Жиллиат был бы в состоянии сунуть машину в карман и разгуливать с ней! Да, он создан из железа и кованой стали, из алмаза, он прекрасный моряк, кузнец, словом – замечательный парень! Вот это – настоящий человек! Мы все – мелюзга по сравнению с ним. Вы все и я в том числе – морские волки, а он – морской лев. Ура, Жиллиат! Не знаю, как он смог проделать все это, но ясно, что он сам дьявол. Ну как же мне после такого не выдать за него Дерюшетту!

Дерюшетта уже в течение нескольких минут находилась в комнате. Она не произнесла ни одного слова, не двинулась с места. Девушка появилась словно тень. Незамеченная никем, опустилась на стул позади господина Летьерри, возбужденного, радостного, размахивающего руками и кричащего во весь голос.

Вслед за ней возникла еще одна безмолвная тень. Человек, одетый в черное, с белым галстуком, со шляпой в руке, остановился у двери. Народу в комнате теперь было много, и горело уже несколько свечей. Свет озарял человека, одетого в черное, сбоку. Его молодой и чистый профиль вырисовывался на темном фоне стены будто камея; он облокотился на косяк двери и поддерживал голову левой рукой. Его поза была изящной, и бросалось в глаза, насколько высок его лоб и насколько мала рука. В углу сжатых губ мужчины появилась горькая складка. Он слушал Летьерри с глубоким вниманием.

Люди, узнав приходского пастора Энебезера Кодре, расступились, чтобы дать ему дорогу. Однако он застыл на пороге. Его фигура выражала нерешительность, но взгляд был тверд. Несколько раз его глаза встречались с глазами Дерюшетты.

Жиллиат нарочно или случайно держался в тени, так что видна была лишь его фигура, выражавшая смущение.

Летьерри не видел пастора, но заметил Дерюшетту. Он подошел к ней, крепко обнял ее и поцеловал в лоб. Затем протянул руку, указывая на темный угол, где стоял Жиллиат.

– Дерюшетта, – сказал он, – ты опять богата, и вот твой муж!

Дерюшетта, подняв голову, растерянно посмотрела в темноту.

Летьерри продолжал:

– Мы сыграем свадьбу сейчас же, завтра, если можно. Здесь ведь формальности не так важны, пастор делает все что ему угодно, можно обвенчаться раньше, чем успеешь крикнуть «караул». Это не то что во Франции, где надо делать оглашение, давать объявления и так далее. Ты сможешь похвастаться, что твой муж – храбрый человек, настоящий моряк! Я знал это еще в первый день, когда увидел, как он возвращается с острова Герм с пушкой в лодке. Теперь он вернулся с Дуврских скал и привез оттуда счастье тебе, мне и всей стране; когда-нибудь об этом человеке будут говорить повсюду! Ты сказала, что выйдешь за него замуж, и ты сдержишь слово. У вас появятся дети, я стану дедушкой, и ты будешь женой настоящего парня – он работает, приносит пользу, предприимчив, с ним не сравнятся сто других, он спасает чужое богатство, он добр, честен. По крайней мере, ты не выйдешь, как другие богатые привередницы, за офицера или за пастора, то есть за убийцу или лгуна. Почему ты торчишь в углу, Жиллиат? Тебя совсем не видно. Грация, Любовь! Побольше света! Осветите-ка моего зятя! Обручаю вас, дети мои! Вот твой муж, мой зять, Жиллиат из Бю-де-ля-Рю, славный малый, прекрасный матрос! Никто другой не будет ни твоим мужем, ни моим зятем, клянусь в этом перед Господом Богом. А! Вы здесь, господин кюре, вы обвенчаете этих молодых людей!

Летьерри только сейчас заметил пастора Кодре.

Грация и Любовь исполнили приказание хозяина. Два подсвечника, поставленные на стол, осветили Жиллиата с головы до ног.

– Смотрите, какой красавец! – закричал Летьерри.

Жиллиат выглядел ужасно.

Он был в тех же лохмотьях, в которых покинул утром Дуврские скалы, оборванный, грязный, обросший бородой, со спутанными волосами, с воспаленными, красными глазами, исцарапанным лицом, окровавленными руками. Ноги его были босы. На волосатых руках виднелись волдыри.

Летьерри был в восторге.

– Вот он каков, мой зять! Какую битву с морем он выдержал. Он весь в лохмотьях. Какие плечи! Какие лапы! Ах, какой ты красавец!

Грация подбежала к Дерюшетте, чтобы поддержать ее. Девушка потеряла сознание.

Кожаный сундук

С самого рассвета весь Сен-Сампсон был на ногах. Возбуждение перекинулось и в порт Сен-Пьер. Слух о том, что Дюранда воскресла, разнесся по всему острову. На побережье толпились люди, пришедшие взглянуть на спасенную машину. Всем хотелось рассмотреть ее получше или хотя бы пощупать. Однако Летьерри, еще раз торжествующе осмотрев механизм при свете дня, поставил возле барки двух матросов и запретил им подпускать любопытных. Но глазевшим было достаточно и одного вида торчавшей трубы. Толпа восхищалась Жиллиатом и не переставала говорить о нем. К его имени стали все чаще прибавлять прозвище Хитрец. Но восхищенные речи нередко оканчивались такими словами: «Не совсем приятно знать, что на острове есть люди, способные на подобные вещи».

С улицы было видно, что господин Летьерри сидит за столом у окна и пишет, поглядывая то на бумагу, то на машину. Он так погрузился в это занятие, что лишь однажды оторвался, позвал Любовь и спросил у нее, как себя чувствует Дерюшетта. Любовь ответила, что Дерюшетта встала и вышла из дому. Летьерри сказал:

– Она хорошо сделала, что пошла подышать свежим воздухом. Ночью ей стало дурно от духоты. В комнату набилось слишком много народу. И кроме того – радость, неожиданность, а окна-то были закрыты. Да, у нее будет хороший муж!

И Летьерри снова принялся писать. Он уже запечатал два письма, адресованные владельцам крупных судостроительних верфей в Бремене. Теперь он вкладывал в конверт третье письмо.

Стук колес на набережной заставил его поднять голову. Выглянув в окно, Летьерри увидел, что по тропинке, ведущей от Бю-де-ля-Рю, катилась тележка, которую толкал мальчик. На тележке лежал сундук, обтянутый желтой кожей и обитый медными гвоздями.

Господин Летьерри остановил мальчугана.

– Ты куда, мальчик?

Тот, остановившись, ответил:

– На «Кашмир».

– Зачем?

– Отвезти этот сундук.

– Отлично, ты отнесешь и мои письма.

Летьерри открыл ящик стола, достал оттуда обрывок бечевки, перевязал накрест три письма, которые он только что написал, и бросил связку мальчику. Тот поймал ее на лету.

– Скажи капитану «Кашмира», что это мои письма и чтобы он о них позаботился. Я посылаю их в Германию, в Бремен, через Лондон.

– Я не увижу капитана, господин Летьерри.

– Почему?

– «Кашмира» нет в гавани.

– Вот как?

– Он на рейде…

– Да, верно, он ведь не входил в гавань.

– Я смогу только поговорить с лоцманом, который приплывет в шлюпке.

– Ну вот и отдай ему мои письма.

– Хорошо, господин Летьерри.

– В котором часу уходит «Кашмир»?

– В двенадцать.

– Сегодня в двенадцать будет прилив. Это им помешает.

– Зато у них попутный ветер.

– Мальчик, – сказал Летьерри, указывая на пароходную трубу, – видишь ты эту штуку? Она плюет и на прилив и на ветер.

Мальчуган засунул письма в карман, взялся за поручни тележки и продолжил свой путь. Летьерри закричал:

– Грация! Любовь!

Грация, приоткрыв дверь, спросила:

– Что прикажете, сударь?

– Иди сюда и подожди.

Летьерри, взяв листок бумаги, начал писать. Если бы Грация, стоявшая за его спиной, была любопытнее и, вытянув шею в то время как он писал, заглянула бы через его плечо, она могла бы прочесть такие строки:

«Я написал в Бремен относительно леса. Целый день уйдет у меня на переговоры с плотниками. Постройка пойдет быстро, отправляйся к декану и получи разрешение на венчание. Я хочу сыграть свадьбу как можно скорее, лучше всего – сейчас же. Я занят Дюрандой, а ты займись Дерюшеттой».

Он поставил число и подписал послание – «Летьерри».

Затем, не вкладывая записки в конверт, сложил ее вчетверо и, протянув Грации, сказал:

– Отнеси-ка Жиллиату.

– В Бю-де-ля-Рю?

– В Бю-де-ля-Рю.

Книга третья

Отплытие «Кашмира»

Гавань и церковь

В Сен-Сампсоне было полно народу, зато порт Сен-Пьер опустел. Интересная новость распространяется с быстротой молнии, особенно в маленьких городах. Весь Гернзей считал своим долгом отправиться под окна господина Летьерри и взглянуть на трубу Дюранды. Остальные события сразу померкли. Не говорили уже больше ни о смерти декана из Сен-Асафа, ни о пасторе Эбенезере Кодре и его неожиданном богатстве, ни об отъезде священника на «Кашмире».

Машина Дюранды, возвратившаяся с Дуврских скал, занимала всех. Никто этому не верил.

Даже крушение парохода стало неожиданностью, а уж спасение судна выглядело как настоящее чудо. Каждый хотел взглянуть на это собственными глазами. Все остальные заботы отошли на задний план.

Длинные вереницы обывателей, мужчин, женщин, целых семейств, матерей с детьми и детей с куклами потянулись по дороге от порта Сен-Пьер к дому Летьерри. Многие лавки Сен-Пьера закрылись; в торговых рядах царило затишье, все были заняты только Дюрандой. Ни один торговец не успел в этот день что-либо продать, если не считать ювелира, сбывшего золотое обручальное колечко «странному человеку, который очень спешил и спросил его, где живет декан».

Те лавки, что не закрылись, стали местом обсуждения всех подробностей этого необычайного спасения. Можно было подумать, будто наступил праздник. Посещение соседнего города кем-либо из членов королевского дома не могло бы настолько обезлюдить порт Сен-Пьер. Волнение, вызванное таким ничтожеством, как Жиллиат, заставляло сдержанных высокопоставленных особ недоуменно пожимать плечами.

Церковь в порту Сен-Пьер с тремя куполами стоит на самом берегу моря, в нескольких шагах от входа на пристань. Она приветствует приезжающих и благословляет уходящих в море, представляя собой заглавную букву длинной строки – набережной Сен-Пьера.

Это приходская церковь для жителей города, и в то же время она возглавляет церкви всего острова. Пастором в ней является декан, обладающий широкими полномочиями.

Гавань Сен-Пьера в настоящее время – прекрасный, большой порт, однако еще десять лет назад она во многом уступала гавани в Сен-Сампсоне. Это были две огромные полукруглые стены, отходившие от берега с обеих сторон пристани и почти сходившиеся в море. На оконечности одной из них стоял маленький белый маяк.

Вход в гавань был довольно узким, и в стенах еще сохранились массивные железные кольца от цепи, которой он закрывался в средние века. Гавань напоминала приоткрытые клешни омара. Та часть моря, которую они охватывали, почти всегда была спокойна, но при восточном ветре у входа в гавань начиналось сильное волнение, вода бурлила, и благоразумнее было в нее не входить. Так и сделал в тот день «Кашмир». Он бросил якорь на рейде.

При восточном ветре команды судов охотно шли на это, тем более они избавлялись от платы за стоянку в гавани. В таких случаях городские лодочники, смелые опытные моряки, подъезжали на лодках к пристани или просто к берегу, брали пассажиров и багаж и перевозили на отходящие корабли. Какой бы ни была погода, они всегда благополучно совершали эти переправы. Восточный боковой ветер в порту Сен-Пьер очень хорош для судов, идущих в Англию.

Когда корабль отчаливал от гавани, посадка производилась там; если же он стоял на рейде, к якорной стоянке добирались с ближайшего места на побережье. Вдоль всего берега расположились маленькие пристани, где всегда можно было найти свободных лодочников.

Одна из таких маленьких пристаней находилась совсем близко от города, но обычно была пустынна. Это объяснялось тем, что ее окружали высокие утесы, на которых стояла крепость Святого Георгия.

К пристани вело несколько тропинок. Самый близкий путь лежал через тропку, идущую вдоль берега. По ней было не больше пяти минут ходьбы до города и церкви, а неудобство заключалось в том, что ее дважды в сутки – утром и вечером – заливало водой. Остальные тропинки, более или менее крутые, были проложены по склонам утесов.

Пристань эта даже днем находилась в полутьме: каменные глыбы нависали со всех сторон. Густой кустарник, покрывавший скалы, создавал мягкий полумрак в этом укромном уголке. В тихую погоду он был очарователен, во время ненастья – мрачен и угрюм. Ветви кустарника постоянно покрывала морская пена. Весной уголок наполнялся цветами, гнездами, ароматами, птицами, бабочками и пчелами.

Теперь, после постройки порта, таких диких мест больше нет; они сменились строгими, прямыми линиями, вокруг появились каменные здания, мостовые и скверы. Человеческий вкус по-своему расправился с живописным беспорядком прибрежных скал.

Отчаяние

Было около десяти часов утра. Оживление в Сен-Сампсоне все увеличивалось. Жители, охваченные любопытством, устремились к северной части острова, и маленькая пристань находившаяся на юге, была еще пустыннее, чем обычно.

Однако у пристани покачивалась на волнах одинокая лодка, в которой сидел лодочник. На дне ее лежал дорожный мешок. Лодочник, казалось, ждал кого-то.

«Кашмир» стоял на рейде. Якорь судна был спущен – оно отправлялось в путь лишь в полдень. И сейчас еще не видно было никаких приготовлений.

Если бы прохожий, случайно оказавшийся на одной из скалистых тропинок, прислушался, то разобрал бы приглушенный звук голосов неподалеку от маленькой пристани, а если бы перевесился через выступ скалы, то разглядел бы в тени кустарника, в месте, недоступном для взгляда лодочника, две фигуры – мужчину и женщину. Это были Эбенезер и Дерюшетта.

Темные уголки на скалистом берегу, которые так часто прельщают купальщиц, далеко не всегда настолько уединенны, как принято считать. Легко подглядеть и подслушать то, что там происходит. Тот, кто ищет одиночества в таких местах, может не заметить человека, идущего за ним следом под прикрытием густой растительности, может не увидеть глаз, следящих за ним из-за извилистых поворотов тропинки. Скалы и деревья, скрывающие тайную встречу, столь же охотно скрывают непрошеного свидетеля.

Дерюшетта и Эбенезер стояли, глядя друг другу в глаза и держась за руки. Дерюшетта говорила, Кодре молчал. Застывшая на ее ресницах слеза дрожала, но не падала.

Горе и страсть отражались на задумчивом лице Эбенезера. И в то же время оно выражало покорность. На этот лик, безмятежный доселе, теперь легла мрачная тень. До сих пор Кодре размышлял лишь о догматах церкви, сейчас он задумался о своей судьбе. Такие размышления для священника вредны. Они подтачивают веру.

Ничего не может быть тяжелее, чем покориться неизвестности. Человек находится во власти событий. Жизнь – беспрерывная цепь происшествий, которым подчинены люди. Мы никогда не знаем, что случится с нами через минуту. Катастрофы и радости приходят и уходят неожиданно. Их пути и законы лежат вне человеческой воли. Добродетель не сопровождается счастьем, порок не влечет за собой гибели; у совести одна логика, у судьбы – другая. Нельзя ничего предвидеть. Мы живем от удара до удара. У совести прямая логика, а жизнь – это вихрь. Он то сгущает над головой человека черные тучи, то разгоняет их и обнажает синее небо. Судьба не знает закона постепенности. Иногда колесо ее вертится так быстро, что человек лишь с трудом успевает отличить одно событие от другого и теряет грань между вчерашним и сегодняшним днем.

Эбенезер верил в Бога, но он умел рассуждать. Он был священником, однако теперь его охватила страсть. Религии, требующие от духовенства безбрачия, поступают правильно с точки зрения цели, к которой они стремятся. Ничего не может быть опаснее для служителя церкви, чем любовь к женщине. Тяжелые мысли роились в голове Эбенезера.

Он слишком часто смотрел на Дерюшетту.

Они обожали друг друга.

В глазах Эбенезера светилось немое обожание и отчаяние.

Дерюшетта говорила:

– Вы не должны ехать. У меня нет сил. Видит бог, я думала, что смогу распрощаться с вами, но не могу. Это сильнее меня. Зачем вы пришли вчера? Вы не должны были приходить, если собрались уезжать. Я никогда не говорила с вами. Я любила вас, но сама этого не знала. Только в первый день, когда пастор Герод прочел историю Ревекки и наши глаза встретились, я почувствовала, что мои щеки вспыхнули, и подумала: «О, как, должно быть, покраснела Ревекка!» И все-таки, если бы два дня назад кто-нибудь спросил меня, люблю ли я пастора, я бы расхохоталась. О, любовь ужасна, она коварна. Я была слишком неосторожна. Я ходила в церковь, смотрела на вас, думала, что все приходят туда для этого.

Я не упрекаю вас, вы не сделали ничего для того, чтобы я вас полюбила. Вы только смотрели на меня, вы ведь не виноваты в том, что взгляд ваш падает на людей, вот в такой момент любовь и вспыхнула во мне. Я сама не заметила этого.

Когда вы брали в руки Библию, от нее начинал исходить свет; когда другие делали это – она оставалась просто книгой. Вы несколько раз взглянули на меня. Вы говорили об архангелах – и сами казались архангелом. Все сказанное вами запечатлевалось в моей душе. Я не знаю, верила ли в Бога до того, как увидела вас. Вы научили меня молиться. Я говорила Любови: «Одевай меня скорее, я опоздаю в церковь!» И бежала туда. Вот что значит полюбить! А я этого не знала. Говорила сама себе: «Какой, однако, я стала набожной». Вы раскрыли мне, что я ходила в церковь не потому, что стала верить в Бога. Я ходила туда ради вас – теперь знаю. Как вы прекрасны, какое наслаждение слушать ваши речи! Когда вы воздевали руки к небу, мне казалось, что в ваших белых руках мое сердце. Я сходила с ума, не зная об этом. Но теперь я могу сказать вам, в чем была ваша вина. Вам не следовало вчера приходить в сад, не следовало говорить со мной. Если бы вы ничего не сказали мне, я ничего бы не знала. Расставшись с вами, я, возможно, грустила бы, но теперь я умру. Теперь, когда узнала, что люблю вас, вы не можете уехать. О чем вы думаете? Да вы не слушаете меня!

Эбенезер ответил:

– Вы ведь слышали все, что было сказано вчера.

– Увы!

– Так что же могу я сделать?

Они на мгновение умолкли. Затем Эбенезер снова заговорил:

– Мне остается лишь одно – уехать.

– А мне – умереть. О, если бы на свете не было моря, а одно лишь небо. Тогда все устроилось бы, мы унеслись бы вместе. Зачем, зачем вы говорили вчера со мной? Не уезжайте! Что теперь со мной станется? Я умру. Вы будете уже далеко в море, когда я отправлюсь на кладбище. Мое сердце разбито. О, как я несчастна! А ведь мой дядя так добр!

В первый раз, говоря о Летьерри, Дерюшетта сказала «мой дядя». До сих пор она всегда называла его отцом.

Эбенезер сделал шаг к пристани и подал лодочнику знак. Послышался лязг железного крюка, к которому крепилась лодка, и шаги человека, расхаживающего по ней.

– Нет, нет! – закричала девушка.

Эбенезер приблизился к ней.

– Так нужно, Дерюшетта.

– Нет, ни за что! Из-за машины! Да разве это возможно! Неужели вы не видели, как ужасен был вчера этот человек? Не покидайте меня! Вы такой умный, вы найдете выход. Не может быть, чтобы вы велели мне прийти сегодня сюда, если собрались уезжать. Я ничего вам не сделала. Вам не за что сердиться на меня. Вы хотите уехать в этой лодке? Нет! Нет! Вы бросите меня! Нельзя открыть двери рая лишь для того, чтобы снова захлопнуть их. Вы должны остаться! И потом, теперь ведь еще рано. О! Я люблю тебя!

Она бросилась к нему, обвила его шею руками и сплела пальцы, словно удерживая Эбенезера и одновременно обращаясь к небесам с горячей молитвой.

Он осторожно освободился от этих нежных уз, как ни сжимала руки Дерюшетта. Она опустилась на камень, покрытый плющом, машинально подняв до локтя рукав платья и обнажив точеную руку. Глаза ее вспыхнули странным, затуманенным блеском. Лодка приближалась.

Эбенезер ласково приподнял голову Дерюшетты; девушка казалась вдовой, юноша – старцем. Он с благоговением прикоснулся к ее волосам; несколько мгновений смотрел на нее, затем поцеловал в лоб и сказал дрожащим, идущим из глубины души голосом, в котором отразилась вся его тоска:

– Прощай.

Дерюшетта разрыдалась.

В эту минуту они услышали спокойный, ровный голос:

– Почему вы не женитесь?

Эбенезер обернулся. Дерюшетта подняла глаза.

Перед ними стоял Жиллиат.

Он вышел из-за поворота боковой тропинки.

Жиллиат выглядел совсем иначе, чем накануне. Он причесался, побрился, обул башмаки; на нем была белая рубашка с отложным воротником и новая матросская одежда. На мизинце блестело золотое кольцо. Он казался спокойным, но был очень бледен.

Страдающая маска из бронзы – вот что представляло собой его лицо.

Они, пораженные, смотрели на него. Несмотря на то что он был неузнаваем, Дерюшетта узнала его сразу. Слова, произнесенные им, были так далеки от мыслей, поглощавших Эбенезера и Дерюшетту в ту минуту, что не дошли до их сознания.

Жиллиат продолжал:

– Зачем вам расставаться? Венчайтесь. Вы уедете вместе.

Дерюшетта вздрогнула. Судорога прошла по всему ее телу.

Жиллиат сказал:

– Мисс Дерюшетте двадцать один год. Она сама отвечает за свои поступки. Дядя больше ей не опекун. Если вы любите друг друга…

Дерюшетта робко перебила его:

– Как вы здесь очутились?

– Венчайтесь, – произнес в ответ Жиллиат.

Дерюшетта начинала понимать, о чем он говорит. Она пролепетала:

– Мой бедный дядя…

– Он не даст вам разрешения на брак, – сказал Жиллиат, – но если вы уже будете мужем и женой, то вынужден будет согласиться. К тому же вы уедете. Когда вернетесь, он простит. – И Жиллиат с горечью добавил: – Кроме того, он думает сейчас только о постройке парохода. Это займет его во время вашего отсутствия. У него есть утешение – Дюранда.

– Я бы не хотела, – проговорила Дерюшетта голосом, в котором уже слышалась радость, – причинять кому-либо огорчения.

– Они продлятся недолго, – сказал Жиллиат.

Эбенезер и Дерюшетта были ошеломлены. Понемногу они начинали приходить в себя. Мало-помалу до них доходил смысл слов Жиллиата. Какое-то смутное чувство омрачало их радость, но им было не до этого. Когда человека спасают, он не сопротивляется. Когда его ведут в рай, он становится безвольным.

Весь вид Дерюшетты, беспомощно опиравшейся на руку Эбенезера, как бы выражал желание согласиться с предложением Жиллиата. Загадочное появление этого человека и его вмешательство, сперва поразившие Дерюшетту и вызвавшие неясное ощущение беспокойства, сейчас стали делом второстепенным. Он говорил: венчайтесь. Это было понятно. Жиллиат как бы брал на себя ответственность за их поступок, и смущенная Дерюшетта понимала, что по многим причинам он имеет на это право. То, что он говорил о господине Летьерри, было верно. Эбенезер задумчиво прошептал:

– Дядя ведь не отец.

Кодре чувствовал, что перед ним открывается счастливая возможность, но в то же время в его бедном влюбленном сердце шевелились угрызения совести.

Голос Жиллиата стал резким и суровым, он говорил прерывисто, казалось, все его существо охвачено лихорадкой:

– Нельзя терять ни минуты. «Кашмир» отходит через два часа. Вы можете успеть, но нужно торопиться. Идем.

Эбенезер пристально смотрел на него. Внезапно он закричал:

– Я узнал вас! Вы спасли мне жизнь!

Жиллиат ответил:

– Не думаю.

– Там, возле рифа.

– Я даже не знаю этой местности.

– Это было в день моего приезда.

– Мы теряем время, – сказал Жиллиат.

– И если я не ошибаюсь, вы тот человек, который вчера вечером…

– Возможно.

– Как вас звать?

Жиллиат закричал:

– Лодочник, подождите нас! Мы вернемся. Мисс, вы спрашивали меня, каким образом я очутился здесь? Очень просто: я шел за вами. Вам двадцать один год. В этих краях, где взрослые люди свободны и сами отвечают за себя, можно обвенчаться за четверть часа. Пойдем по этой тропинке вдоль берега. Мы успеем пройти, прилив начнется лишь в полдень. Но только нельзя терять ни минуты. Идите за мной!

Дерюшетта и Эбенезер переглянулись. Они стояли рядом, не шевелясь, и казались пьяными. На краю пропасти, называемой счастьем, человека часто охватывают сомнения. Влюбленные все еще не понимали, что с ними происходит.

– Его зовут Жиллиат, – шепнула Дерюшетта Эбенезеру.

Жиллиат властно промолвил:

– Чего вы ждете? Я сказал вам, чтобы вы шли за мной.

– Куда? – спросил Эбенезер.

– Туда!

И Жиллиат указал рукой в сторону церкви. Они пошли за ним.

Жиллиат шел впереди твердым шагом. А они ступали как-то неуверенно. Когда подходили к маленькому домику, стоявшему рядом с колокольней, на чистых, прекрасных лицах Эбенезера и Дерюшетты уже играло нечто, похожее на улыбку. Близость церкви несла им свет. Жиллиату она сулила тьму. Казалось, злой дух ведет две души в рай.

Эбенезер и Дерюшетта не отдавали себе отчета в том, что с ними происходило. Вмешательство этого человека было соломинкой, за которую ухватились тонущие. Они шли за Жиллиатом с покорностью отчаяния, заставляющей следовать за первым встречным. Тот, кто готов умереть, не размышляет над своими поступками. Дерюшетта наивно и доверчиво следовала туда, куда ее вели.

Эбенезер глубоко задумался. Дерюшетта была совершеннолетней. Формальности брака в англиканских странах весьма просты, особенно в этих уголках, где деканы приходов пользуются неограниченной властью. Тем не менее, согласится ли декан обвенчать их, не зная даже, дал ли дядя Дерюшетты согласие на брак? Кодре сомневался в этом. Однако стоило попытаться. Во всяком случае, это было хоть маленькой отсрочкой расставания.

Но кто же этот человек? Если он действительно тот, кого вчера господин Летьерри называл своим зятем, то что означали все его действия? Он, препятствие к их счастью, вдруг превращается в провидение. Эбенезер мучился вопросами, однако все же покорно исполнял приказания, как человек, чувствующий, что спасение только в этом.

Тропинка была неровной, скользкой, местами труднопроходимой. Эбенезер, погруженный в свои мысли, не замечал луж и камней. Время от времени Жиллиат оборачивался и говорил ему:

– Осторожно, здесь камни. Подайте ей руку.

Предусмотрительность самоотверженности

Когда они вошли в церковь, пробило половину одиннадцатого.

Благодаря раннему часу и безлюдью в городе, храм в тот день пустовал.

В глубине, у стола, заменяющего в англиканских церквах алтарь, находилось три человека. Это был декан со своим помощником и причетник. Декан, Жакмен Герод, сидел; остальные двое стояли.

Открытая Библия лежала на столе.

Сбоку, на пюпитре, была раскрыта другая книга, – регистр прихода. Внимательный глаз мог заметить в ней только что заполненную страницу, на которой еще не высохли чернила. Тут же стояла чернильница и лежало перо.

Увидев входящего Эбенезера Кодре, Жакмен Герод поднялся.

– Я вас жду, – сказал он. – Все готово.

Декан действительно был в торжественном облачении.

Эбенезер посмотрел на Жиллиата.

Герод добавил:

– Я к вашим услугам, коллега.

Он поклонился. Судя по взгляду декана, было ясно, что для него существовал лишь один Эбенезер как духовное лицо и джентльмен. Кланяясь, он не имел в виду ни Дерюшетту, стоявшую рядом, ни Жиллиата, находившегося сзади. Его взгляд был направлен лишь на Эбенезера. Незаметные оттенки в поведении всегда подчеркивают принадлежность того или иного лица к так называемому хорошему обществу. Герод со сдержанной любезностью продолжал:

– Коллега, поздравляю вас дважды. Ваш дядя умер, и вы женитесь. Дядя сделал вас богатым; жена принесет вам счастье. Наконец, теперь, когда пароход будет восстановлен, господин Летьерри тоже снова станет богатым, чему я весьма рад. Мисс Летьерри родилась в этом приходе; я установил дату ее рождения по местным метрическим книгам. Мисс Летьерри совершеннолетняя и властна распоряжаться собой. Ее дядя, единственный родственник девушки, согласен. Вы хотите обвенчаться немедленно из-за вашего отъезда, я понимаю: но так как это не простая свадьба, а венчание приходского пастора, я предпочел бы придать обряду больше торжественности. Мне придется сократить его, чтобы сделать вам приятное; ну что ж, важность богослужения от этого не уменьшится. Запись в книге уже сделана, и нужно только вписать имена. Согласно закону и обычаю, венчание может быть совершено сразу после записи имен. Необходимое оглашение было сделано сегодня утром; я несколько нарушил правила, так как оглашение должно производиться по крайней мере за неделю; но я подчинился необходимости, ввиду вашего отъезда. Пусть будет так. Я вас обвенчаю. Наш причетник станет свидетелем жениха; что касается свидетеля со стороны невесты…

Герод посмотрел на Жиллиата.

Жиллиат кивнул головой.

– Прекрасно, – сказал декан.

Эбенезер стоял неподвижно. Дерюшетта окаменела от восторга.

Герод продолжал:

– Однако есть все же одно препятствие.

Дерюшетта вздрогнула.

– Посланник господина Летьерри, находящийся здесь, – продолжал декан, – который явился от его имени просить разрешения на венчание и подписал текст оглашения, – не называя Жиллиата, он большим пальцем левой руки указал в его сторону, – заявил мне сегодня утром, что господин Летьерри очень занят, не может явиться лично и выразил желание, чтобы обряд венчания был совершен немедленно. Этого заявления, переданного на словах, недостаточно. Я не могу принять на себя ответственность за последствия, которые могут возникнуть из-за подобного нарушения правил, и не могу совершить обряд венчания сейчас же, не получив хотя бы письменного подтверждения о согласии господина Летьерри.

– За этим дело не станет, – сказал Жиллиат.

С этими словами он протянул Героду какую-то записку.

Декан взял бумагу, пробежал глазами несколько строк, показавшихся ему ненужными, и прочел вслух: «… Отправляйся к декану и получи разрешение на венчание. Я хочу сыграть свадьбу как можно скорее, лучше всего – сейчас же…».

Он, положив записку на стол, сказал:

– Подпись Летьерри. С его стороны было бы вежливее адресовать записку мне. Но, поскольку речь идет о моем коллеге, я не стану требовать большего.

Эбенезер опять посмотрел на Жиллиата. Души людей умеют понимать друг друга – Эбенезер чувствовал какой-то обман; но у него не было сил, возможно, ему не хотелось заявить об этом. То ли оттого, что он бессознательно подчинился чужому героизму, то ли потому, что совесть его была усыплена внезапным счастьем, сверкнувшим как молния, он молчал.

Декан, взяв перо, заполнял строки в раскрытой странице книги. Затем выпрямился и жестом пригласил Эбенезера с Дерюшеттой к столу.

Церемония началась. Она была необычна.

Эбенезер и Дерюшетта стояли рядом перед священником. Тот, кто когда-либо во сне видел, что женится, поймет их переживания. Жиллиат находился поодаль, в тени колонны.

Проснувшись этим утром, Дерюшетта в отчаянии думала о саване и могиле, поэтому оделась в белое. Такой траурный наряд стал свадебным. Белое платье превращает девушку в невесту. Смерть – тоже венчание.

Дерюшетта вся сияла от счастья. Никогда еще не выглядела она так прекрасно. Недостаток ее наружности, пожалуй, заключался в том, что она была слишком хорошенькой, но не красивой. Красота ее была грешна, если можно назвать грехом избыток грации. Дерюшетта в спокойном состоянии, до столкновения с горем и страстью, казалась, как мы говорили, очень миловидной. Теперь прелестная девочка превращалась в идеальную девушку. Возвысившаяся от любви и страданий, она сделала, если можно так выразиться, шаг вперед. Дерюшетта была столь же чиста, но стала как-то значительнее, ее свежесть приобрела новый аромат. Это был бутон, превратившийся в лилию.

На щеках ее пока не высохли слезы. Скатившаяся слеза, быть может, еще дрожала в уголке ее губ. Едва заметные следы недавнего огорчения – лучшее украшение счастливого лица.

Декан, стоя за столом, положил руку на Библию и громко спросил:

– Есть ли препятствия к этому браку?

Никто не ответил.

– Аминь, – произнес декан.

Эбенезер и Дерюшетта приблизились на шаг к Жакмену Героду.

Герод сказал:

– Иов Эбенезер Кодре, хочешь ли ты, чтобы эта женщина была твоей женой?

Эбенезер ответил:

– Да.

Декан продолжал:

– Дюранда-Дерюшетта Летьерри, хочешь ли ты, чтобы этот человек был твоим мужем?

Дерюшетта, душа которой, подобно лампе, переполненной маслом, замирала от избытка счастья, прошептала:

– Да.

Тогда, следуя англиканскому обряду венчания, декан обвел глазами полутемную церковь и торжественно спросил:

– Кто отдает эту женщину в жены этому человеку?

– Я! – сказал Жиллиат.

Наступило молчание. Эбенезер и Дерюшетта, охваченные блаженством, в то же время испытывали странную неловкость.

Герод вложил правую руку невесты в правую руку жениха, и Эбенезер сказал Дерюшетте:

– Дерюшетта, я беру тебя в жены, и, будешь ли ты хорошей или плохой, богатой или бедной, здоровой или больной, я буду любить тебя до смерти – клянусь тебе в этом.

Декан вложил правую руку жениха в правую руку невесты, и Дерюшетта сказала Эбенезеру:

– Эбенезер, я беру тебя в мужья, и, будешь ли ты хорошим или плохим, богатым или бедным, здоровым или больным, я буду слушаться тебя и помогать тебе до самой смерти – клянусь тебе в этом.

Декан спросил:

– Где кольцо?

Это стало неожиданностью. У Эбенезера, захваченного врасплох, кольцá не оказалось. Жиллиат снял с мизинца золотое колечко и подал его декану. Очевидно, это было то самое обручальное кольцо, купленное им утром у ювелира.

Герод положил кольцо на Библию, затем протянул его Эбенезеру.

Эбенезер взял маленькую дрожащую руку Дерюшетты, надел ей кольцо на безымянный палец и сказал:

– Обручаюсь с тобой этим кольцом.

– Во имя Отца и Сына и Святого Духа, – промолвил декан.

– Аминь, – произнес причетник.

Герод повысил голос:

– Теперь вы – муж и жена.

– Аминь, – повторил причетник.

– Помолимся, – сказал декан.

Эбенезер и Дерюшетта, повернувшись к столу, опустились на колени.

Жиллиат, продолжая стоять, склонил голову. Они преклонили колени перед Богом, он согнулся под тяжестью судьбы.

«Твоей будущей жене»

Выйдя из церкви, они увидели, что на «Кашмире» уже начали поднимать паруса.

– Вы еще успеете, – сказал Жиллиат.

Они стали спускаться по тропинке к маленькой пристани.

Теперь новобрачные шли впереди, а Жиллиат следовал за ними.

Они двигались, как два лунатика. Их растерянность лишь изменилась, но не исчезла. Влюбленные не сознавали ни того, где находятся, ни того, что с ними происходит; они бессознательно торопились, не помнили о существовании окружающего их мира, чувствовали близость друг друга, мысли их были бессвязными. Нельзя размышлять, пребывая в экстазе, точно так же, как нельзя плыть в стремительном потоке. После глубокой тьмы влюбленные вдруг попали в Ниагару радости. Их насильно втолкнули в рай. Они не говорили ни слова, но души их были полны. Дерюшетта прижимала к груди руку Эбенезера.

Шаги Жиллиата, идущего за ними, временами напоминали им о его присутствии. Они были слишком взволнованы, чтобы говорить; глубокие переживания вызывают оцепенение. Счастье давило на них своей тяжестью. Они обвенчались. Теперь уедут, потом вернутся. Все, что делал Жиллиат, было хорошо – и точка.

В глубине души влюбленные чувствовали по отношению к нему огромную благодарность. Дерюшетта смутно думала, что здесь нужно в чем-то разобраться, но откладывала это на будущее. Теперь же они соглашались на все. Они словно пребывали во власти этого решительного, неожиданно явившегося человека, который насильно сделал их счастливыми. Задавать ему вопросы, говорить с ним – было невозможно. Слишком много переживаний обрушилось на них сразу. Переживания поглотили их, и это было простительно.

События иногда напоминают град. Они сыплются на вас и оглушают. Они неожиданно врываются в мирную жизнь, и люди, которые страдают или радуются, не понимают их. Человек не разбирается в том, что с ним происходит. Он не успел подумать, как уже раздавлен, не успел понять, как уже вознесен. В течение нескольких часов Дерюшетта пережила массу потрясений: сначала она чувствовала ослепление, когда Эбенезер появился в саду; затем наступил кошмар – чудовище должно было стать ее мужем; потом отчаяние – ангел расправил крылья и готовился улететь; теперь пришла радость, неописуемая, необъяснимая – чудовище дарило ей, Дерюшетте, ангела; агония сменилась свадьбой, Жиллиат, вчерашний вестник гибели, сегодня превратился в благословение.

Оставалось лишь закрыть глаза, мысленно поблагодарить его, забыть обо всем и позволить этому доброму демону унести ее на небеса. Объяснение было бы слишком долгим, простой благодарности недостаточно. Утопая в счастье, она молчала.

Эбенезер и Дерюшетта сознавали происходящее лишь настолько, чтобы различать дорогу, отличать море от земли и видеть «Кашмир» среди других кораблей. Через несколько минут они дошли до пристани.

Эбенезер вошел в лодку первым. Дерюшетта, собиравшаяся последовать за ним, вдруг почувствовала осторожное прикосновение. Жиллиат дотронулся рукой до складок ее рукава.

– Сударыня, – сказал он, – вы не собирались уезжать. Я подумал, что вам в пути может понадобиться платье и белье. На борту «Кашмира» вы найдете сундук, в котором лежат женские вещи. Я получил его от моей матери. Он предназначался женщине, на которой я женюсь. Разрешите мне предложить его вам.

Дерюшетта наполовину опомнилась. Она обернулась к Жиллиату. Жиллиат едва слышно продолжал:

– Я не хотел бы задерживать вас, но, видите ли, сударыня, я думаю, что должен объясниться. В тот день, когда произошло несчастье, вы сидели в зале нижнего этажа. Вы тогда сказали несколько слов. Вы их уже не помните, это понятно: человек не обязан помнить каждое свое слово. Господин Летьерри чрезвычайно огорчился. Действительно, это был прекрасный пароход, и он приносил всем много пользы. Произошло крушение, всех взволновавшее. То дела давно минувших дней, конечно, и все забыли об этом. А на утесах оставался разбитый корабль. Нельзя же долго думать об одном происшествии! Но я только хотел вам сказать: так как все твердили, что никто не отважится отправиться туда, я решил это сделать. Они говорили, что это невозможно; но это было не так. Благодарю вас за то, что слушаете меня. Вы понимаете, сударыня, что если я отправился туда, то не для того, чтобы оскорбить вас. К тому же это очень старая история. Я знаю, что вы торопитесь. Было бы время, поговорили бы, я бы напомнил все, но в этом нет нужды. Все началось в тот день, когда шел снег. И потом я как-то проходил мимо, и мне показалось, что вы улыбнулись. В этом все дело. А вчера я не успел побывать дома, а только что возвратился с утесов, я был весь в лохмотьях. Я напугал вас, вам сделалось дурно. Я очень виноват, нельзя показываться в таком виде. Прошу вас не сердиться на меня. Вот и все, что я хотел вам сказать. Вы сейчас уедете. Погода хороша, дует восточный ветер. Прощайте, сударыня. Ничего, что я говорю с вами? Ведь это последние минуты.

– Я думаю о сундуке с вещами, – ответила Дерюшетта. – Почему вы не сохраните его для своей будущей жены?

– Я, должно быть, никогда не женюсь, – сказал Жиллиат.

– Это будет очень грустно, потому что вы такой добрый. Спасибо!

И Дерюшетта улыбнулась. Жиллиат ответил ей улыбкой.

Потом он помог девушке войти в лодку.

Через четверть часа лодка с Эбенезером и Дерюшеттой подошла к борту «Кашмира».

Большая могила

Жиллиат пошел по берегу, поспешно миновал порт Сен-Пьер и направился вдоль моря к Сен-Сампсону, стараясь ни с кем не встречаться, избегая дорог, по его вине запруженных толпой.

Он миновал Эспланаду, затем Салери. Время от времени оборачивался, чтобы посмотреть на «Кашмир», отчаливший от берега. Ветер был слаб, и Жиллиат двигался быстрее, чем судно. Он шел по скалистой тропинке, опустив голову. Начинался прилив.

В одном месте Жиллиат остановился и, повернувшись к морю спиной, стоял несколько минут неподвижно у поворота дороги, ведущей в Валль. Перед ним возвышалась группа дубов. Когда-то возле этих деревьев пальчик Дерюшетты начертал на снегу его имя – «Жиллиат». Снег давно уж растаял.

Жиллиат пошел дальше.

В этом году еще не было таких прекрасных дней, как сегодня. Утро как бы говорило о супружеском счастье. Это был один из тех весенних дней, когда особенно чувствуется очарование мая; кажется, вся природа создана для вечного праздника и счастья. Шелест леса, гомон, доносившийся из деревни, плеск волн и шорох ветерка – все звучало будто воркование. Весенние бабочки порхали над ранними цветами. Цветы пели гимны, в воздухе разливалось сияние. Было солнечно, тепло, светло. Сквозь щели заборов Жиллиат видел смеющихся детей. Яблони, груши, вишни, персиковые деревья наполняли фруктовые сады бледными и алыми букетами своих цветов. В траве пестрели фиалки, маргаритки, вероника; золотистые букашки ползали по камням, пчелы наполняли воздух жужжанием, сливавшимся с рокотом волн. Весенняя природа была охвачена истомой.

Когда Жиллиат дошел до Сен-Сампсона, гавань еще не затопило приливом, и ему удалось, не замочив ног, пробраться между корпусами судов, находившихся в починке. Пройти там было не трудно, так как по дну пролегала дорожка из плоских камней.

Жиллиата никто не заметил. Народ столпился в другом конце порта, возле дома Летьерри. Там имя Жиллиата было у всех на устах. Все настолько увлеклись разговорами о нем, что не заметили его самого. Жиллиат прошел мимо них, скрытый от их глаз вызванным им же возбуждением.

Издалека можно было рассмотреть барку, привязанную к кольцу, трубу машины, укрепленную четырьмя цепями, плотников, ходивших взад-вперед и уже принявшихся за работу, силуэты приближавшихся и удаляющихся людей. Радостный, громкий голос Летьерри, отдававшего распоряжения, слышался издалека. Жиллиат свернул в переулок.

По ту сторону дома Летьерри не было ни души, любопытство согнало всех к берегу. Жиллиат пошел по тропинке, тянувшейся вдоль садовой ограды. Он остановился у поворота, где находилась заросшая зеленью ниша, увидел камень, на котором сидел, и деревянную скамью, где сидела Дерюшетта. Он нашел взглядом дорожку, на которой лежали тогда теперь исчезнувшие тени двух обнявшихся существ.

Жиллиат пошел дальше, поднялся на холм, на котором стоял Валльский замок, перешел через него и направился к Бю-де-ля-Рю.

В доме все было так, как он оставил утром, уходя в порт Сен-Пьер.

Через открытое окно он увидел волынку, висевшую на гвозде, вбитом в стену.

На столе лежала маленькая Библия, подаренная Жиллиату в знак благодарности незнакомцем – Эбенезером.

В двери торчал ключ. Жиллиат подошел к ней и запер, повернув ключ в замке дважды, положил его в карман и стал удаляться.

Он шел не вглубь острова, а в сторону моря.

Он пересек свой сад, не обращая внимания на грядки, но стараясь все же не топтать цветную капусту, которую посадил потому, что ее любила Дерюшетта.

Жиллиат перескочил через забор и спустился к самой воде. Затем направился прямо по длинной и узкой цепи камней, соединяющей Бю-де-ля-Рю с огромным гранитным обелиском, стоящим посреди моря. Там находилось кресло Гильд-Гольм-Ур.

Он перепрыгивал с камня на камень, словно великан, идущий по вершинам горного хребта. Шагать по такой цепи валунов так же трудно, как по гребню остроконечной крыши.

Женщина, ловившая неподалеку рыбу и убегавшая теперь от прибоя, шлепая босыми ногами по лужам, крикнула ему:

– Будьте осторожны, прилив начался.

Жиллиат продолжал идти вперед.

Дойдя до большого утеса, которым оканчивалась цепь, остановился. Это была оконечность своеобразного мыса. Жиллиат поглядел вокруг.

В открытом море виднелось несколько рыбачьих лодок, стоявших на якоре. Время от времени было видно, как серебрится на солнце рыбья чешуя в вытащенных из воды сетях. «Кашмир» еще не поравнялся с Сен-Сампсоном. Он распустил свой самый большой парус и находился между островами Гермом и Жету.

Жиллиат, обогнув утес, очутился под креслом Гильд-Гольм-Ур, у подножья той естественной лестницы, где три месяца назад спас Эбенезера. Он взобрался по ней.

Большинство ее ступеней уже покрывала вода. Обнаженными оставались лишь самые верхние. Он их миновал.

Эти ступени вели к креслу Гильд-Гольм-Ур. Остановившись, Жиллиат закрыл глаза рукой и медленно провел пальцами по векам, как бы отгоняя от себя прошлое. Затем опустился на верхний выступ утеса, спиной к берегу. У ног его расстилалось море.

«Кашмир» в этот момент проходил мимо высокой круглой башни, которой отмечена половина пути между Гермом и портом Сен-Пьер. Башня эта охраняется пушкой и часовым.

Над головой Жиллиата, сквозь расщелины в скале, пробивались цветы. Вода до самого горизонта была синей. Дул восточный ветер, и возле Серка прибой был незначительным. С Гернзея виден лишь западный берег Серка. Вдали обозначался берег Франции, подернутый легкой дымкой. Временами в воздухе пролетал белый мотылек. Такие бабочки любят летать над морем.

Ветер был очень слаб. Синева моря, как и неба, словно застыла. На гладкой поверхности воды можно было разглядеть более темные оттенки лазури, указывающие на скрытые глубины морского дна.

Для того чтобы использовать ветер, «Кашмир» поднял боковые паруса. Теперь он весь покрылся парусами. Но так как ветер дул сбоку и был слаб, судну пришлось держаться поблизости от берега Гернзея. Оно уже поравнялось с Сен-Сампсоном и находилось напротив Валльского холма. Приближался момент, когда корабль должен был пройти как раз напротив Бю-де-ля-Рю.

Жиллиат наблюдал за тем, как приближается «Кашмир».

Казалось, воздух и волны дремлют. Прилив спокойно поднимался, поверхность воды равномерно росла. Уровень ее неуклонно повышался. Рокот, доносившийся с моря, напоминал дыхание ребенка.

Со стороны гавани Сен-Сампсона доносились глухие удары молотка; это были, должно быть, плотники, поднимавшие машину со дна барки. Но звуки эти почти не долетали до Жиллиата, потому что он сидел, прислонившись к массивной гранитной глыбе.

«Кашмир» медленно приближался. Жиллиат ждал.

Внезапный тихий плеск и ощущение холода заставили его взглянуть вниз. Вода коснулась его ног. Он опустил глаза, затем опять поднял их.

«Кашмир» был уже совсем близко.

Прибой и дожди сделали утес совершенно отвесным, и возле него вода была настолько глубока, что корабли в тихую погоду могли, не подвергаясь ни малейшей опасности, проходить в нескольких саженях от утеса.

«Кашмир» приближался, рос, выпрямлялся, будто возникал из воды. Он увеличивался словно тень. Темный силуэт вырисовывался на фоне неба и покачивался на волнах. Огромные паруса, на которых отсвечивало солнце, казались розовыми и прозрачными. Волны шептались чуть слышно, величественный силуэт бесшумно плыл вперед. Было ясно видно все, что происходит на палубе. «Кашмир» поравнялся с утесом.

За рулем стоял рулевой, юнга взбирался на ванты, несколько пассажиров, облокотившись на борт, наслаждались прекрасным днем; капитан курил. Но Жиллиат не смотрел на все это.

Один уголок на палубе был ярко освещен солнцем. Жиллиат глядел туда. Там, в золотом сиянии, он видел Эбенезера и Дерюшетту. Они сидели рядом, прижавшись друг к другу, как птицы, греющиеся под лучами солнца, на одной из тех скамей, защищенных просмоленным навесом, где в благоустроенных английских судах красуется надпись: «For ladies only»[26].

Головка Дерюшетты лежала на плече Эбенезера, а он обнимал ее за талию. Они держались за руки, их пальцы были переплетены. Их прекрасные, невинные лица напоминали ангельские лики, но одно из них было более девственным, другое – очерчено резче. Их целомудренное объятие было так выразительно: в нем одновременно сказывались и страсть, и стыдливость! Эта скамья для них одновременно являлась и брачным ложем и гнездом. В то же время она была алтарем любви. Кругом царила тишина.

Взгляд Эбенезера выражал благодарность и счастье; губы Дерюшетты шевелились. И среди глубокой тишины, когда корабль проходил мимо кресла Гильд-Гольм-Ур, ветерок донес до слуха Жиллиата звуки нежного голоска Дерюшетты, говорившей:

– Посмотри, по-моему, там, на утесе, сидит человек.

Но утес проскользнул мимо них и исчез.

«Кашмир», миновав Бю-де-ля-Рю, углубился в море. Через четверть часа его мачты и паруса казались белым обелиском, плывущим над морем по направлению к горизонту. Вода доходила Жиллиату до колен.

Он смотрел на удаляющийся корабль.

В открытом море ветер бушевал сильнее. Видно было, как на «Кашмире» переставляют паруса. Судно уже вышло из гернзейских вод. Жиллиат не спускал с него глаз.

Вода доходила ему до пояса. Прибой усиливался. Время шло.

Чайки и бакланы с беспокойством носились вокруг Жиллиата. Казалось, они хотят его предостеречь. Быть может, среди них были птицы, прилетевшие с Дуврских скал и узнавшие его. Прошел час.

Ветер не долетал сюда, но видно было, как стремительно уменьшается «Кашмир». По всей видимости, корабль шел очень быстро.

Вокруг утеса не было пены, волны не бились о гранит. Вода тихо поднималась. Она дошла Жиллиату уже до плеч.

Прошел еще один час. «Кашмир» подходил теперь к Ориньи. На минуту он скрылся за утесом Ортах, затем показался вновь. Он шел к северу. Освещенный солнцем, корабль казался маленькой светящейся точкой.

Птицы тревожно окликали Жиллиата.

Над морем видна была лишь его голова.

Вода продолжала прибывать.

Жиллиат неподвижно следил за уходящим кораблем.

Был уже почти полный прилив. Близился вечер. Рыбачьи лодки возвращались в гавань.

Глаза Жиллиата по-прежнему неотрывно следили за кораблем.

Этот взор не походил на земные взгляды. В этой трагической и спокойной пристальности было что-то неизъяснимое: бесстрастный покой неосуществленной мечты, мрачное принятие свершавшейся судьбы. Так следят за падением звезды. Временами глаза его, устремленные на удаляющуюся точку, омрачались тенью смерти. Вода подступала все ближе к креслу Гильд-Гольм-Ур, одновременно с этим выражение великого спокойствия ложилось на лицо Жиллиата.

«Кашмир», почти незаметный, превратился уже в туманное пятно. Для того чтобы различить его, нужно было знать направление движения судна.

Мало-помалу пятно расплывалось, бледнело.

Потом стало меньше, затем исчезло.

В то мгновение, когда корабль скрылся за горизонтом, голова исчезла под водой и ничего уже не было видно кругом, кроме моря.

Сноски

1

Знаменитый англо-нормандский поэт, родился на острове Джерсей около 1112 года, умер в Англии около 1184-го. (Здесь и далее прим. пер., если не указано иное.)

2

Французский публицист и политический деятель.

3

Бальи – в средневековой Франции королевский чиновник, глава судебно-административного округа (бальяжа). (Прим. ред.)

4

Виги и тори – либеральная и консервативная партии английского парламента.

5

Французский иезуит (1609–1770), жестоко осмеянный Вольтером.

6

«О ночных заблуждениях и о семени диавольском».

7

Аэролит (астр.) – метеорит. (Прим. ред.)

8

Знаменитый французский мореплаватель; долгое время был на военной службе под начальством голландского адмирала Рейтера. Когда вспыхнула война между Францией и Голландией, вернулся во Францию, служил в армии Людовика XIV, назначившего его начальником королевской эскадры.

9

Субретка – здесь: бойкая, веселая служанка, посвященная в секреты своей госпожи. (Прим. ред.)

10

Речь идет о русско-турецкой войне 1828–1829 годов, когда русские войска под командованием Дибича перешли Балканы.

11

Папа Римский (1823–1828).

12

Знаменитый разбойник XVIII века, чье имя стало нарицательным.

13

Сын Людовика III, принца Кондэ (1700–1760). Отличался невероятной жестокостью.

14

Талейран-Перигор (1754–1838) – ловкий и беспринципный французский дипломат.

15

Поперечные балки, соединяющие борта судна и служащие основанием палубы. (Прим. ред.)

16

Французский физик (1663–1705).

17

Французский астроном, геометр, физик и художник (1640–1718).

18

Французский физик (1736–1806).

19

Римский архитектор I века до нашей эры.

20

Гидравлическая машина, сооруженная при Людовике XIV для снабжения водой Версаля, где находился королевский дворец.

21

Знаменитый мореплаватель XVII века (1650–1702).

22

Додона – место в древней Греции, где находилось святилище Зевса, знаменитое священным дубом, по шелесту листьев которого жрецы узнавали волю Зевса и давали соответствующие указания верующим.

23

Французский корсар (1773–1827).

24

Английский адмирал (1786–1860).

25

Огромное легендарное чудовище, называемое так в Библии (Книга Иова).

26

Только для дам (англ.).

Content

Виктор Гюго
Труженики моря

Пароход как член семьи

Архипелаг Ламанша Вековые превращения

Гернзей

Гернзей Продолжение

Трава

Опасности моря

Порт Сен-Пьер

Джерсей, Ориньи, Серк

История, предания, религия

Местные особенности

Плоды цивилизации на архипелаге

Другие особенности

Законы, обычаи и нравы

Продолжение перечня особенностей

Как уживаются противоположности

Пристанище

Фанатизм

Человек-разрушитель

Доброта островитян

Часть первая Господин Клюбен

Книга первая Как создается дурная репутация Слово, написанное на чистой странице

На задворках

«Твоей будущей жене»

Дурная слава

Другие недостатки Жиллиата

«Голландское брюхо»

Каков дом, таков и жилец

Кресло Гильд-Гольм-Ур

Книга вторая Господин Летьерри Бурная жизнь и спокойная совесть

Его вкусы

У каждого человека есть свои слабости

Книга третья Дюранда и Дерюшетта Болтовня и дым

Судьба каждой утопии

Рантен

Продолжение рассказа об утопии

Слава господина Летьерри

Тот же крестный отец и та же заступница

Песенка «Бонни-Денди»

Человек, разгадавший Рантена

Рассказы о дальних странствиях

Несколько слов о возможных мужьях

Недостатки Летьерри

Беззаботность – спутница грации

Книга четвертая Волынка Первые проблески зари или пожара

Шаг за шагом в неизвестное

Песенка «Бонни-Денди» рождает эхо за холмом

«Я дядя-опекун, и нет мне в том отрады, чтоб под окном лились ночные серенады» (Из неизданной комедии)

Заслуженный успех всегда порождает ненависть

Счастье путешественника, замеченного рыбаком

Книга пятая Револьвер Разговоры в трактире

Наблюдения Клюбена

Клюбен что-то уносит, но назад не возвращает

Пленмонт

Разорители гнезд

Жакрессарда

Ночные покупатели и мрачный продавец

Черный и красный шары играют в карамболь

Полезные сведения для людей, ожидающих или опасающихся писем из-за моря

Книга шестая Пьяный рулевой и трезвый капитан Дуврские скалы

Найденная водка

Прерванная беседа

Глава, в которой вскрываются все качества капитана Клюбена

Клюбен поражает всех

Освещенная бездна

Страшная неожиданность

Книга седьмая Нельзя обращаться к книге с вопросами Жемчужина в пучине

Всеобщее удивление на западном берегу

Не искушайте Библию

Часть вторая Подвиг Жиллиата

Книга первая Подводный камень Место, куда трудно добраться и откуда еще трудней возвратиться

Полное разрушение

Стойло для коня

Убежище для путника

Месть пернатых

Как можно пользоваться рифом

Кузница

Книга вторая Труд Чем располагает человек, лишенный всего

Как Шекспир может встретиться с Эсхилом

Шедевр Жиллиата приходит на помощь шедевру Летьерри

За работой

Жиллиат подводит барку

Опасность

Скорее неожиданность, чем развязка

Вслед за успехом – неудача

Предостережения моря

Имеющий уши да услышит

Книга третья Борьба Крайность сходится с крайностью, противоположность с противоположностью

Ветры водной пустыни

Жиллиат должен выбирать

Битва

Книга четвертая Двойные препятствия Голод преследует не только человека

Чудовище

Другая форма борьбы в пучине

Ничто не может укрыться и пропáсть

В разнице между шестью дюймами и двумя футами кроется смерть

Из глубины ввысь

И неизвестность имеет уши

Часть третья Дерюшетта

Книга первая Ночь и луна Портовый колокол

Колокольный звон продолжается

Книга вторая Жестокость вместо благодарности Радость и тоска

Кожаный сундук

Книга третья Отплытие «Кашмира» Гавань и церковь

Отчаяние

Предусмотрительность самоотверженности

«Твоей будущей жене»

Большая могила

Сноски