Джеймс Фенимор Купер

Красный Корсар

«The Red Rover» by James Fenimore Cooper

© Книжный Клуб «Клуб Семейного Досуга», издание на русском языке, 2011, 2012

© Книжный Клуб «Клуб Семейного Досуга», художественное оформление, 2011

* * *

Факты, даты, цитаты

Купер глазами современников

Купер и Вальтер Скотт (1771–1832), британский писатель

23 ноября 1826 года Куперу нанес визит Вальтер Скотт. Вот как сам Купер описывает эту встречу: «Я спускался по лестнице нашей гостиницы… когда встретил пожилого человека, подымающегося, как мне показалось, с трудом. Во дворе стояла карета. По всей фигуре и по выражению лица входившего, как и по виду экипажа, мне показалось, что посетитель приехал ко мне. Мне даже показалось, что его лицо мне знакомо, хотя я никак не мог вспомнить его имя. Мы разошлись, раскланявшись, и я уже выходил из двери, когда незнакомец вдруг остановился и спросил по-французски: “Не могу ли я видеть господина Купера?” – “Я – Купер”. – “Мое имя Вальтер Скотт”… Мы пожали друг другу руки, и я поблагодарил его за оказанную честь. Мы проговорили около часа в моем кабинете… Затем я дважды завтракал с ним, он снова побывал у меня, и мы встретились еще раз у княгини Голицыной, которая устроила прием в его честь… На следующий день сэр Вальтер уехал в Лондон». (По книге С. С. Иванько «Фенимор Купер», 1991)

В начале 1826 года Купер познакомился с Вальтером Скоттом, который приехал к нему в отель и провел в беседе около часа. «Он обращался со мной как со своим младшим братом, говорил с добротой и держался с изысканностью», – сообщал Купер друзьям в Нью-Йорк. Писатели встречались несколько раз в доме Голицыной. Об одном таком вечере есть запись в дневнике Вальтера Скотта: «Купер также был здесь, так что шотландский и американский львы совместно владели полем» (по книге М. Н. Бобровой «Джеймс Фенимор Купер», 1967).

Считается, что свой первый морской роман Купер написал под влиянием Вальтера Скотта. С. С. Иванько так описывает это в своей книге:

Замысел нового романа Купера возник совершенно случайно во время оживленного обмена мнениями с друзьями за обедом в Нью-Йорке. Темой беседы был новый роман Вальтера Скотта «Пират». Собравшиеся за столом удивлялись, как Вальтер Скотт, юрист и знаток рыцарской старины, поэт и исследователь нравов и обычаев северных народов, мог стать специалистом в области морского дела и создать на эту тему роман. Купер возражал, что в романе не чувствуется знания морского дела и что автор просто сумел создать иллюзию действительности настолько реальную, что читатели ей верят. Настоящий знаток моря и морского дела мог бы создать куда более интересный роман. Но большинство присутствующих не соглашались с Купером. Как может монотонная морская пучина, которая знает одно лишь движение – шторм, послужить местом действия романа? Разве образованные женщины станут читать роман, герои которого пропитаны потом и солью? Кому интересна тяжелая и однообразная, как само море, морская служба?

Чем больше возражений выслушивал Купер, тем сильнее он утверждался в мысли о том, что действие его следующего романа должно будет происходить на море. Такой поворот событий, конечно, не был случайным, он был предопределен собственным жизненным опытом писателя и его личными интересами. Купер провел на море годы ранней юности. Он любил и море, и моряков, хорошо знал и любил морскую службу и оставил ее только под давлением своей будущей жены, которая не давала согласия на их брак, пока он не пообещал, что уйдет с флота. Можно лишь удивляться тому, что море и моряки не стали предметом романов Купера значительно раньше. Ведь в представлении писателя две стихии всегда были неразрывно связаны между собой – морская пучина и лесная глушь, водная гладь и чаща леса. Обе эти природные стихии являлись неизменными предметами его напряженного интереса.

И вот теперь, ранней весной 1823 года, Купер принялся за свой первый морской роман.

…

Задумав написать морской роман, который моряки ценили бы за точность описаний корабля и морской службы, а незнакомые с морем читатели понимали бы специфику и сложность жизни на море, Купер взял на себя весьма сложную задачу. «Я ставил себе целью избежать технических описаний, чтобы создать поэтическое произведение. Хотя сам сюжет требовал следования мельчайшим деталям обстановки, чтобы повествование выглядело правдивым», – так охарактеризовал свои намерения писатель.

Дэниэл Вэбстер (1782–1852), американский государственный деятель

Он известен повсюду, его произведения читали не только во всей нашей стране, но и везде, где читают на нашем языке, – и где бы их ни читали, они вселяли добрые чувства и приносили разумное удовольствие. Он обладал силой развлекать и просвещать читателей из младшего поколения страны, не нанося ущерба их нравственности и не потворствуя извращенным страстям. … И в то же время эти произведения полны информации относительно нашей страны, древних народных обычаев и наших пейзажей, и, следовательно, они будут с большим интересом восприняты последующими поколениями и передадут его изображение американского характера в эпоху, предшествовавшую его собственной, тем, кто придет после него.

Фиц-Грин Холлек (1790–1867), американский поэт

Я имел честь хорошо знать г-на Купера. Его отличала исключительная искренность. Его уважение к правде как в мелочах, так и в важнейших делах превосходило все мне известное, а его жизнь в дискуссиях с теми, кого он считал неправыми, в конце концов превратилась в долгое подвижничество ради принципов.

Сэмюэл Морзе (1791–1872), американский изобретатель и художник

Я могу искренне сказать, что годы наших близких отношений не были омрачены наименьшей холодностью. Мы общались каждый день, почти каждый час, в полные событий 1831 и 1832 годы в Париже. Я никогда не встречал более искреннего, теплосердечного, надежного друга. Никто не был так близок к созданному мной идеалу честного и благородного человека. … Он был пылким, непреклонным приверженцем устоев своей страны и защищал их от нападок с риском потерять славу и богатство. Его щедрость, покорная его великодушным симпатиям, едва ли ограничивалась благоразумием.

* * *

Я побывал во многих странах Европы, и утверждения о славе господина Купера могу подтвердить собственным опытом. Во всех европейских городах, в которых я побывал, произведения Купера были выставлены на видном месте в витринах всех книжных магазинов. Как только он их заканчивает, они издаются в тридцати четырех разных местах Европы. Американские путешественники видели их переведенными на турецкий и персидский язык, в Константинополе, в Египте, в Иерусалиме, в Исфахане.

Петр Андреевич Вяземский (1792–1878), русский поэт, литературный критик

Купер – романист пустыни, влажной и сухой. (В другом романе описывает он американскую степь.) Романы его и отзываются немного однообразием пустыни; но зато есть что-то беспредельное и свежее. Никто, кажется, сильнее и вернее его не был одарен чутьем пустыни и моря. Он тут дома и переносит читателя в стихию свою.

Вальтер Скотт вводит вас в шум и бой страстей, человеческих побуждений; Купер приводит вас смотреть на те же страсти, на того же человека, но вне очерка, обведенного вокруг нас общежитием, городами, условиями их и т. д. С ним как-то просторнее, атмосфера его свободнее, очищеннее и прозрачнее. Малейшее впечатление, которое в сфере Вальтера Скотта ускользнуло бы, здесь действует сильнее и раздражительнее. Чувство читателя изощряется от стихии, куда автор нас переносит. Мы видим далее и глубже. В Купере более эпического, в Вальтере Скотте более драматического, хотя в том и в другом эти оттенки иногда сливаются.

…Море – какое раздолье и какая прелесть у Купера! Так и купаешься в этом море. Корабль, все морские принадлежности, вся адмиралтейская часть изображены в живописном совершенстве. Петр I осыпал бы Купера золотом и пожаловал бы его в адмиралы…

В романах Вальтера Скотта в толпе людей не всегда успеешь разглядеть человека; мимо иных действующих лиц проходишь иногда без внимания: оно все обращено на лица, особенно выдающиеся вперед, и на вышины, как обыкновенно водится и в житейском быту. На пустом и обширном горизонте Купера всякое существо рисуется отдельно и цело, все видимое возбуждает внимание, и следишь за ним, пока не скроется оно совершенно из глаз. Общежительный человек скажет: должно жить в мире Вальтера Скотта и заглядывать в мир Купера. Нелюдим (не то что человеконенавистник; нелюдим может и не иметь ненависти к человечеству, а у нас неправильно то и другое слово принимаются в значении мизантропа), нелюдим скажет: должно жить (т. е. любо жить) в мире Купера, а можно для развлечения заглядывать и в мир Вальтера Скотта.

Уильям Каллен Брайант (1794–1878), американский поэт, журналист и редактор «New York Post»

Я мало сказал о его недостатках, так как они были очевидны для всего мира, они лежали на поверхности его характера; те, кто мало его знал, больше всего обращали на них внимание. С его характером, настолько состоящим из позитивных качеств, – характером столь независимым, непреклонным и намного более чувствительным, чем он хотел бы признать, неудивительно, что часто возникали обстоятельства, которые приводили его иногда к дружеским столкновениям, а иногда к более серьезным разногласиям и недоразумениям со знакомыми. … Ему никогда не приходило в голову скрывать свои мысли, и он ненавидел обман у других людей; к тем, о ком он был плохого мнения, он не соизволял выявить даже те знаки почтения, которые были приняты и почти необходимы в обществе. Когда кто-нибудь мужественно высказывал свое мнение, даже отличающееся от его собственного, это вызывало его уважение.

О собственных произведениях он говорил так же свободно, как и о произведениях других и никогда не колебался высказываться о книге из-за того, что она была написана им самим; при этом он мог с мягкостью выносить любые несогласия с его оценкой собственных произведений. Его характер был похож на коричное дерево – твердая и жесткая кора снаружи и пылкая мягкость внутри. Те, кто проникали под поверхность, находили мягкий характер, теплые чувства и сердце, в котором было достаточно места для его друзей, их занятий, их доброго имени, их благополучия. Они узнавали, что он филантроп, … религиозный человек, наиболее благочестивый, когда благочестие – это скорее чувство, чем исполнение обрядов, … гостеприимный и в меру своих средств щедрый в благотворительных делах. … Короче говоря, Купер был из тех людей, кого чтобы любить, нужно близко знать.

* * *

Мне кажется, что в характерной для него манере письма он соединял в высшей мере те качества, которые позволяли ему заинтересовать наибольшее количество читателей. Он не писал для людей привередливых, утонченных, не в меру чувствительных, так как для них его талант был слишком жестким …; нет, он писал для человечества в целом – для мужчин и женщин с обычными здоровыми чувствами, – и их восхищение было ему наградой. Именно для этой части общества библиотеки вынуждены запасаться огромным количеством экземпляров его произведений… Следовательно, он заслужил более широкую славу, чем любой современный.

* * *

Джентльмена, который вернулся из Европы незадолго до смерти Купера, спросили, что делают люди на Континенте. «Они все читают Купера, – ответил он, – в маленьком королевстве Голландии, с его тремя миллионами жителей, я видел четыре разных перевода Купера на язык этой страны». Путешественник, который видел многих представителей среднего класса в Италии, позже сказал мне: «Оказалось, что все, что они знают об Америке, а это немало, они узнали из романов Купера».

Купер и Адам Мицкевич (1798–1855), польский поэт и общественный деятель

Купер встретился с Адамом Мицкевичем в Париже в 1826 году. Известно, что они вместе ездили верхом в окрестностях Рима, но не осталось никаких записей об их разговорах. Хотя польский поэт-романтик Антоний Эдвард Одынец слышал, как Купер спрашивал Мицкевича «о духе и характере славян и о племенах, кочующих в степи».

Оноре де Бальзак (1799–1850), французский писатель

В наше время Купер – единственный автор, достойный встать рядом с Вальтером Скоттом… Купер обязан высоким местом, которое занимает в современной литературе, дару описывать море и моряков и дару идеализировать великолепные пейзажи Америки.

* * *

…Я читал и перечитывал произведения американского романиста, скажем точнее, – американского историка: обе его способности вызывают в мне восхищение, которые вызвали они и в Вальтере Скотте.

* * *

Некоторые авторы книг о Купере утверждают, что Бальзак «рычал от восторга, читая его романы».

Жорж Санд (1804–1876), французская писательница

Купера часто сравнивают с Вальтером Скоттом, это большая честь, которой его нельзя считать недостойным; но говорят также, что Купер всего лишь искусный и удачный подражатель великого мастера – это не то, что чувствую я.

Купер, конечно же, мог и должен был испытывать влияние формы и способа письма Скотта. Какой более подходящий пример мог бы он выбрать? Стиль, когда он хорош, сразу же становится общественной собственностью, но стиль – это только одежда идеи, и никто никому не подражает, когда одевается согласно моде своей эпохи. Оригинальность не задыхается в подходящей и хорошо сшитой одежде, наоборот, она может свободнее двигаться в ней.

* * *

Америка, по словам Жорж Санд, стольким же обязана Куперу в сфере литературы, скольким Франклину и Вашингтону в науке и политике (по книге М. Н. Бобровой «Джеймс Фенимор Купер», 1967).

Генри Уодсворт Лонгфелло (1807–1882), американский поэт

Наша страна многим ему обязана. … Я не был ни в одной европейской стране, где его имя не было бы хорошо известно.

Сэмюэл Осгуд (1808–1885), американский художник

Сила воли, наверное, более, чем способность к интеллектуальному анализу, изысканная чувствительность или развитое воображение, является характерной чертой его героев, и в этом смысле его портреты хорошо показывают самые сильные черты американского практического ума. Типичный для него человек, будь то обитатель лесов, моряк, слуга или джентльмен, всегда стремится исполнить какое-то особенное задание, и его развитие от плана до исполнения описано с военной или морской точностью. Однако он никогда не пропускает ни одной существенной черты благородного мужества и любит показывать, сколько предприимчивости, храбрости, сострадания оно объединяет со здравым смыслом и религиозными принципами.

Эдгар Аллан По (1809–1849), американский писатель, литературный критик

Эдгар По говорил о том, что современную американскую литературу можно поделить на две категории – к первой отнести те произведения, которые читают все и каждый, ко второй – изысканные, рассчитанные на немногих. К первой категории он относил книги Купера, а ко второй – собственное творчество (по книге М. Н. Бобровой «Джеймс Фенимор Купер», 1967).

Виссарион Григорьевич Белинский (1811–1848), русский литературный критик, публицист

Купер явился после Вальтера Скотта и многими почитается как бы его подражателем и учеником; но это решительная нелепость: Купер – писатель совершенно самостоятельный, оригинальный и столько же великий, столько же гениальный, как и шотландский романист. … Будучи гражданином молодого государства, возникшего на молодой земле, не похожей на наш старый свет, – он через это обстоятельство как будто бы создал особый род романов – американско-степных и морских. … Дивный, могучий, великий художник!

Сюзан Фенимор Купер (1813–1894), американская писательница, дочь Джеймса Фенимора Купера

Семейная легенда о том, как Купер неожиданно стал писателем.

Мать моя была нездорова; она лежала на кушетке, а он читал ей вслух свежий английский роман. Видимо, вещь была никчемная, потому что после первых же глав он отшвырнул его и воскликнул: «Да я бы сам написал тебе книгу получше этой!» Мать рассмеялась – до того абсурдной показалась ей эта идея. Он, который терпеть не мог писать даже письма, вдруг засядет за книгу! Отец настаивал, что сможет, и правда, с ходу набросал первые страницы истории, у которой еще не было названия; действие, между прочим, происходило в Англии.

Михаил Юрьевич Лермонтов (1814–1841), русский поэт и прозаик

О единственной серьезной своей беседе с Лермонтовым Белинский пишет: «Я был без памяти, когда он сказал, что Купер выше Вальтера Скотта, что у него больше глубины и художественной целостности» (по «Литературной энциклопедии», 1929).

Ричард Генри Дана (1815–1882), американский юрист, политический деятель и писатель

Вы делаете для нас то, что Скотт и мисс Эджуорт делают для их родины. Вы живете весьма близко от тех времен, которые описываете, знаете лично людей, которые были актерами на сцене истории или простыми свидетелями ее. И из того, что осталось от этих дней, вы сумели воссоздать их атмосферу. Ваши труды впечатляют нас всей искренностью описываемой реальной действительности. Созидательная сила вашего ума, кажется, преподносит нам истинную правду, приукрашенную или приглушенную атмосферой того времени… Мысли и движения души, которые вы подарили миру, будут будоражить своим светом и таинственным значением толпы живых, озабоченных людей и тогда, когда уже нельзя будет разобрать ваше имя на вашем могильном камне.

Джордж Копуэй (1818–1863), вождь индейцев оджибве, а затем проповедник и литератор

Изо всех писателей нашей любимой родины вы больше всех других по достоинству оценили попираемую расу. В ваших книгах в истинном свете показаны благородные черты характера индейцев. В моих путешествиях по Англии, Шотландии, Франции и другим европейским странам меня часто спрашивали: «Правдиво ли изображает г-н Купер американских индейцев?» И я всегда с большим удовольствием отвечал одним словом: «Да!»

У. Гардинер (автор рецензии на книгу Купера в «North American Review», 1822)

Когда нужно изобразить действие, он принимается за дело со всем пылом. Внимание читателя приковано к событиям; всякий иной интерес поглощается в действии, которое описано смелой кистью в живых красках… Бегство, отчаянное преследование, поражение, победа проносятся перед вами с быстротой и яркостью молнии, сверкающей летом в тучах; а рисуемая картина продолжает неодолимо увлекать за собою читателя, не менее чем самого автора.

Упоминание о Купере в русской прессе

В 1828 году в «Московском телеграфе» напечатана была следующая заметка: «Американский литератор Фенимор Купер в мае месяце хочет отправиться через Германию в Россию, побывать в Петербурге, Астрахани и Одессе. Один из корреспондентов “Одесского вестника” видел Купера в Париже, и Купер сам говорил ему об этом. “Люблю русских и хочу видеть Россию”, – сказал Купер».

Отзывы о романе «Красный Корсар»

Вальтер Скотт о романе «Красный Корсар»

Прочел новый роман Купера «Красный Корсар»; действие его развертывается почти исключительно в океане. Некоторое излишество мореходных терминов; по сути дела, они подавляют все остальное. Но если только читатели заинтересуются описаниями, они проглотят и многое такое, чего не понимают.

…

Купер обладает могучим талантом, глубоким пониманием человеческой души и силой исполнения. Но, как видно, ему приходят в голову те же мысли, что и другим людям. Изящная форма рангоута и узор такелажа на фоне неба встречаются слишком часто.

Шарль Огюстен де Сент-Бев (1804–1869), французский литературовед и литературный критик

Посмею заявить со всей смелостью, что в этом романе [ «Красный Корсар»] корабли – два наиболее важных и наиболее сильных характера и что «Дельфин» более интересен, чем сам корсар.

* * *

Никто не понимал океан лучше, чем Купер, – звуки его голоса и переливы его цветов, тишину его спокойствия и гром его шторма. Никто не передал с такой образностью и правдой чувства самого корабля и его преисполненную сочувствия гармонию с командой.

Виссарион Григорьевич Белинский

Купер на тесном пространстве палубы умеет завязать самую многосложную и в то же время самую простую драму, которой корни иногда скрываются в почве материка, а величавые ветви осеняют девственную землю Америки. Эта драма невольно изумляет вас своею силою, глубиною, энергиею, грациозностию, а между тем в ней все так, по-видимому, спокойно, неподвижно, медленно и обыкновенно! – Вспомните его «Лоцмана» и «Красного корсара». …

Немало оригинальности придает гению Купера еще и то, что Купер – гражданин молодого государства, возникшего на молодой земле, нисколько не похожей на наш старый свет. Вследствие этого обстоятельства на созданиях Купера лежит какой-то особый отпечаток: с мыслию о них тотчас переносишься в девственные леса Америки, на ее необъятные степи, покрытые травою выше человеческого роста, – степи, на которых бродят стада бизонов, таятся краснокожие дети Великого Духа, ведущие непримиримую брань между собою и с одолевающими их бледнолицыми людьми… Море еще едва ли не больше связывается с мыслию о романах Купера: море и корабль – это его родина, тут он у себя дома; ему известно название каждой веревочки на корабле, он понимает, как самый опытный лоцман, каждое движение корабля; как искусный капитан, он умеет управлять им, и, нападая на неприятельское судно и убегая от него, он сыплет любезными его слуху терминами и теряется в описаниях маневров корабля с таким же удовольствием, как Вальтер Скотт в описании какого-нибудь древнего костюма или мрачной готической залы.

Много лиц, исполненных оригинальности и интереса, создала могучая кисть великого Купера: стоит только упомянуть о Джон-Поле, Красном Корсаре и Харвее-Бирше, чтоб разом потеряться в созерцании бесконечного…

Сюзан Фенимор Купер

«Красный Корсар» – это более всего книга о море, так же как «Могикане» – это рассказ о лесе. Вся драма почти полностью разыгрывается в океане. Занавес поднимается в порту, но разнообразные сцены …, сменяющие друг друга с потрясающей скоростью, полностью разворачиваются на водных просторах. Считается, что в английской литературе вряд ли есть другая книга, настолько морская по своему духу. Это как бы материальная картина моря, написанная рукой мастера, где взгляд устремляется вдаль над катящимися волнами, скользит по морской птице, парящей в брызгах, и останавливается на прекрасном корабле с наполненными ветром парусами, пока мы не забудем о простирающейся за нами суше и почве под собственными ногами. В «Корсаре» изображены чрезвычайно благородные пейзажи океана в его величественном движении, в то время как два судна, на которых сосредоточено повествование, двигаются с чудесной силой и грацией, управляемые рукой того, кто был и лоцманом, и поэтом в собственном мире.

Писатели, литературоведы и историки литературы о Купере и романе «Красный Корсар»

Фрэнсис Паркмен (1823–1893), американский историк и литератор

Я всегда испытывал особое восхищение перед сочинениями Купера. Они были моими любимыми в детстве, и хотя прошло по крайней мере девять или десять лет с того момента, как я впервые открыл их, сцены и персонажи нескольких его романов благодаря силе его таланта наложили такой отпечаток на мое сознание, что мне иногда трудно четко отделить их от собственных воспоминаний. Я без преувеличения могу сказать, что влияние Купера определило направление моей жизни и занятий.

* * *

Изо всех американских писателей Купер является наиболее оригинальным и наиболее типично национальным… Его книги – правдивое зеркало той грубой трансатлантической природы, которая кажется такой странной и новой европейскому глазу. Море и лес – сцены наиболее выдающихся достижений его сограждан. И Купер чувствует себя как дома и на море, и в лесу. Их дух вдохновлял его, их образы запечатлелись в его сердце. И люди, воспитанные морем и лесом, – моряк, охотник, пионер – живут и действуют на страницах его книг со всей энергией и правдивостью подлинной жизни…

Уилки Коллинз (1824–1889), английский писатель

Купер – величайший романтик, ему нет равного во всей американской литературе.

Томас Рейнсфорд Лонсбери (1838–1915), американский историк литературы и критик

С самого начала следует отметить, что первое впечатление, которое Купер производил на незнакомцев, редко было в его пользу. … Он был бесконечно горд, и в его манерах было самоутверждение, которое граничило, или казалось, будто граничит с высокомерием. Более того, его искренность часто ошибочно принимали за резкость и жестокость, потому что он был в некоторой мере из тех людей, которые кажутся взволнованными, когда они всего лишь заинтересованы. В результате он сначала скорее отталкивал, чем привлекал.

…

В противовес этом взгляду на его характер справедливо будет прибавить, что он имел много качеств, которые могли бы привести к почти противоположному результату. Он был необычайно щедрым и дарил с расточительностью, которая иногда выходила за рамки благоразумия в понимании большинства людей. … Кроме щедрости, он обладал высочайшим чувством собственного достоинства. Действительно, иногда оно доходило до почти донкихотской крайности; так что люди нравственно ограниченные не могли даже понять принципов его поведения, а те, кого удовлетворяла общепринятая мораль, воспринимали его защиту своих взглядов как оскорбление. … Близкое знакомство непременно вызывало к Куперу уважение, восхищение и, в конце концов, привязанность. … Те, кто знал его лучше всего, больше всего его любили. Но даже они часто были вынуждены признать, что необходимо было быть хорошо с ним знакомым, чтобы оценить, каким щедрым, каким преданным и возвышенным он был.

Джозеф Конрад (псевдоним Юзефа Теодора Конрада Коженевского; 1857–1924), английский писатель, поляк по происхождению

Для Джеймса Фенимора Купера природа не была обрамлением, она была неотъемлемой частью жизни. Он мог слышать ее голос, он мог понимать ее тишину и мог толковать и то, и другое для нас в своей прозе. … Его слава, такая же широкая, но менее блистательная, чем у его современников, основана большей частью на романах, в которых речь идет не о море. Но он любил море и смотрел на него с совершенным пониманием. В его морских повестях море переплетается с жизнью; оно неуловимым образом является частью проблемы существования, и, со всем своим величием, оно всегда соприкасается с людьми, которые, связанные делами войны или наживы, пересекают его необъятные одинокие просторы. Его описания полны деталей, которые позволяют увидеть широту горизонта. Они включают в себя цвета заката, спокойствие звездного света, изображения штиля и шторма, величественное одиночество вод, тишину настороженных берегов и тревожную готовность, отмечающую людей, которые живут лицом к лицу с надеждой и угрозой моря.

Максим Горький (1868–1936), русский писатель

Романы Купера и до сего дня не потеряли интереса правдивых и красиво сделанных картин к истории заселения Северо-Американских штатов, – истории, которая поучительно рассказывает нам о том, как энергичные люди в течение полутораста лет организовали мощное государство в стране дремучих лесов, пустынных степей, среди кочевых племен индейцев.

* * *

Воспитательное значение книг Купера – несомненно. Они на протяжении почти ста лет были любимым чтением юношества всех стран, и, читая воспоминания, например, русских революционеров, мы нередко встретим указания, что книги Купера служили для них хорошим воспитателем чувства чести, мужества, стремления к деянию.

Вернон Луис Паррингтон (1871–1929), американский критик

Фенимор Купер – один из самых сложных писателей своего времени. При знакомстве с ним легко может создаться впечатление, что он представляет собой сплошной клубок противоречий. Будучи писателем романтической школы и критиком социальной действительности, человеком, симпатизировавшим феодальным порядкам и тем не менее исповедовавшим республиканские убеждения, Купер нередко ставил в тупик как своих современников, пытавшихся, сердясь на писателя, все же понять его, так и последующие поколения.

* * *

Фенимор Купер играл роль барометра своего бурного времени, который чутко реагировал на все штормы, разыгрывающиеся за далеким горизонтом. Никто из тех, кто наблюдал изменчивую жизнь этой эпохи, не переживал так сильно, как Купер, распад старых связей, и никто не прилагал столько усилий, пытаясь удержать своих соотечественников на прямом пути старомодной праведности.

* * *

Человек кристальной честности, всегда откровенно говоривший то, что он думал, Купер попытался примирить непримиримое, утвердить прочные устои среди обломков всех и всяческих устоев. Он не мог бездумно плыть по течению и испытывал настоятельную потребность найти какое-то действенное равновесие между старой и новой Америкой.

* * *

Он хотел сохранить все прекрасное из наследия прошлого, чтобы обогатить прекрасное, существовавшее в настоящем, и придать ему новое достоинство, сделать так, чтобы молодая демократия приобрела величие и степенность аристократии.

* * *

Отвращение к убожеству окружающей его действительности, стремление отвлечься от нее толкало Купера на поиски благородных героев, не потерявших связи с природой, в девственных лесах и на морских просторах. … Их стихия – привольные леса, простирающиеся за границей поселений, где полным драматизма побегам и преследованиям не служат помехой возвышающиеся изгороди. Там их врожденные добродетели расцветают пышным цветом, а таланты, которыми их щедро одарила природа, находят себе полное применение. Они также держатся в стороне от поселков, как старался держаться подальше от них сам Купер. … Он не любил пестреющие пнями вырубки и грязные хижины ленивых скваттеров. Его печалили опустошения, творимые топором дровосека, и он находил успокоение лишь тогда, когда оставлял позади последние следы человека и оказывался в лесной чаще, где уже не ощущался запах рома.

Мария Несторовна Боброва (автор книги «Джеймс Фенимор Купер. Очерк жизни и творчества», 1967)

Купер-романтик предоставил европейцам то, чего они страстно ждали, – поэтический образ Америки.

Он был не только внешне привлекательным, но и обаятельным по нравственной сути своей. Положительных героев Купера отличала та органическая неспособность жить низменными (или приземленными) идеалами, которая уже была знакома в героях Байрона и Шелли. Они – современные по своей духовной структуре люди – ведомы были по трудному и часто трагическому пути страстями и чувствами высокого накала; их изнутри сжигала жажда такого внутреннего совершенства, которое им самим казалось недоступным, несмотря на то что они превосходили окружающих благородством деяний и помыслов своих.

* * *

Читать романы Купера – это значит проходить школу отваги и мужества. У него не бывает самодовлеющего пейзажа, а всегда – человек и природа. И человек в завидной роли «венца творения». Суровая, прекрасная, могучая, чарующая и грозная природа – достойный соперник человеку – мужественному, несгибаемому, волевому и любвеобильному. Таковы герои Купера. Они обаятельны в непрерывной деятельности своей, в стремительном движении и волевом напряжении: у них всегда ясная и конкретная цель, бескорыстное и великодушное стремление помочь другому человеку в беде; они отважны и искусны, не знают отчаяния, уныния или безвыходных положений. Ежечасно совершая героические подвиги, они скромны, упорны и поэтому неизменно удачливы.

* * *

Море в «Корсаре» занимает главное место. Оно – фон к мятежной натуре вольнолюбивого Корсара, симфония его смятенных чувств, когда благородство борется в его душе со злобной мстительностью и мрачной решимостью. Но главная эстетическая функция моря традиционно байроническая. Неукротимая изменчивая стихия – море грозное, бурное, сияющее пронзительной синевой и отраженной небесной лазурью, пленительное и погибельное, как его изображает Купер, – влечет к себе и укрывает на своих широких равнинах вольнолюбивых людей, вступивших в конфликт с обществом и его законами.

Море в морских романах и лес в пенталогии о Кожаном Чулке играют одну и ту же роль: они – убежище для парий. В то же время море, лес – суровая школа, в которой ежечасно проверяются воля, собранность, мужество и стойкость человека.

Непрестанное ратоборство со стихией таит в себе неизменную загадочность: кто кого? Тем самым является обаятельной, притягательной силой для читателей всех возрастов. Корсар и его корабль – чудесное, почти одухотворенное существо, неотделимое от легендарного моряка, – поэтичны в самом высоком смысле слова. Оба они неуязвимы ни для ядер врага, ни для свирепых ураганов. Лишь сила страстей может восторжествовать над волею моряка.

Сергей Сергеевич Иванько (автор биографии Купера в серии «Жизнь замечательных людей», 1991)

В своих отношениях с окружающими Купер придерживался определенных взглядов. Он высоко ценил мужскую дружбу, был скрупулезно точным в финансовых расчетах, отличался доброжелательностью и терпимостью, верил людям и был глубоко разочарован, если эта вера не оправдывала себя. Он бывал излишне резок в своих суждениях и оценках, но, как правило, его выводы опирались на жизненные факты. Его не раз подводили люди, которых он считал своими друзьями, и он каждый раз глубоко страдал от этого. Куперу были чужды расовые предрассудки, он одинаково уважительно относился к белым, черным или краснокожим своим согражданам.

* * *

Лето 1827 года Куперы жили в небольшой деревушке под Парижем. Просторный дом стоял на берегу Сены, вокруг дома раскинулся большой сад, на самом берегу реки был деревянный настил и небольшой летний павильон. Купер любил работать в этом павильоне, здесь-то и были написаны многие страницы нового романа, который получил название «Красный Корсар».

* * *

В своем новом романе Купер исторически правдиво изобразил не только определенный этап борьбы американских колоний за свою независимость, но и реалистически обрисовал типичные образы участников этой борьбы – американских корсаров и приватиров, людей по-своему благородных, но оттого не менее жестоких и беспринципных. Личная судьба Красного Корсара вызывает у читателей сочувствие, но методы его борьбы за справедливость, как он ее понимал, были жестокими и бескомпромиссными, такими, каким было его время.

Отто Вайскопф (автор статьи «Новый свет в литературе» в журнале «Рандеву», 2005)

Образ Корсара двойственен. С одной стороны, он отщепенец, окруживший себя головорезами. Но с другой стороны, он мечтатель, который чувствует необходимость отстаивать национальную свободу. Он в одиночку ведет борьбу за независимость и счастлив только тогда, когда своей рукой сбрасывает в воду флаг Англии. В этой двойственности особая притягательность образа. Благородный пират – что может быть романтичнее?

Литература

Бальзак об искусстве / Сост. В. Р. Гриб. – М.; Л.: Искусство, 1941. – 527 с.

Белинский В. Г. Браво, или Венецианский бандит, исторический роман. Сочинение Я. Ф. Купера // Белинский В. Г. Полное собрание сочинений. – Т. 3: Статьи и рецензии; Пятидесятилетний дядюшка: 1839–1840. – М.: Изд-во АН СССР, 1953. – С. 158–160.

Белинский В. Г. Путеводитель в пустыне, или Озеро-море. Роман Джемса-Фенимора Купера… // http://azlib.ru/b/belinskij_w_g/text_2160.shtml

Боброва М. Н. Джеймс Фенимор Купер: Очерк жизни и творчества. – Саратов: Приволжское книжное изд-во, 1967. – 212 с.

Вайскопф О. Новый свет в литературе // http://www.jamescooper.ru/content/view/8/469/

Вяземский П. А. Старая записная книжка. 1813–1877. – М.: Захаров, 2003. – 960 с.

Горький Максим. Собрание сочинений: В 30 т. – Т. 24: Статьи, речи, приветствия (1907–1928). – М.: Худ. лит., 1953. – 575 с.

Иванько С. С. Фенимор Купер. – М.: Молодая гвардия, 1991. – 267 с. – (Жизнь замечат. людей. Сер. биогр.; Вып. 713).

Кашкин И. Купер // Литературная энциклопедия: В 11 т. – Т. 5. – М.: Изд-во Коммунистической академии, 1935. – С. 737–743.

Неизданные письма иностранных писателей XVIII–XIX веков (из ленинградских рукописных собраний) / Под ред. акад. М. П. Алексеева. – М.; Л.: Изд-во АН СССР, 1960. – 380 с.

Паррингтон В. Л. Основные течения американской мысли. Американская литература со времени ее возникновения до 1920 года: В 3 т. – Т. 2: Революция романтизма в Америке (1800–1860). – М.: Изд-во иностр. лит., 1962. – 591 с.

Санд Жорж. Леоне Леони // http://lib.ru/INOOLD/SAND/leoni.txt

Скотт В. Дневники // Скотт В. Собрание сочинений: В 20 т. – Т. 20. – М.; Л.: Худ. лит., 1965. – С. 694–724.

Староверова Е. В. Американская литература. Фронтир и индейцы. Роман Дж. Фенимора Купера «Последний из могикан» и проза коренных американцев // http://lit-prosv.niv.ru/lit-prosv/staroverova-amerikanskaya-literatura/frontir-i-indejcy.htm

Твен Марк. Литературные грехи Фенимора Купера // http://lib.ru/INPROZ/MARKTWAIN/r_kuper.txt

Шейнкер В. Н. Исторический роман Фенимора Купера, его истоки и своеобразие: Учеб. пособие. – Иваново, 1980. – 62 с.

Antropologia kultury: Zagadnienia i wybór tekstów / Pod red. Andrzeja Mencwela. – Cz. 1. – Warszawa: WUW, 2005. – 488 s.

Conrad Joseph. Tales of the Sea // http://www.online-literature.com/conrad/notes-life-and-letters/8/

Cooper Susan Fenimore. Introductions to Novels by James Fenimore Cooper. The Red Rover (1828) // http://external.oneonta.edu/cooper/susan/susan-rover.html

Crawford J. James Fenimore Cooper and his Family in Samuel Finlay Morse’s Painting: The Gallery of the Louvre // http://external.oneonta.edu/cooper/articles/suny/2003suny-crawford.html

James Fenimore Cooper: The Critical Heritage / Ed. by George Dekker, John P. Williams. – L.: Routledge, 1997. – 299 p.

Lounsbury Thomas R. James Fenimore Cooper. 1882 // http://www.gutenberg.org/files/19463/19463-h/19463-h.htm

Memorial of James Fenimore Cooper. – N. Y.: J. P. Putnam, 1852. – 106 p.

Глава I

Пар. Пусть Марс примет вас в число своих любимчиков.

Шекспир. Конец – делу венец

Кто знаком с суматохой и деятельностью торговых городов Америки, тот не узнал бы ныне в тихом порту Род-Айленда той гавани, которая в дни своего процветания считалась одним из самых значительных портов на всем нашем обширном побережье. На первый взгляд кажется, что природа будто нарочно создала этот порт, чтобы удовлетворить нужды и осуществить желания моряка. Благодаря четырем большим преимуществам – хорошему географическому положению, спокойным водам, свободному доступу и удобному рейду – наши предки-европейцы считали, что Ньюпорт предназначен служить единственным убежищем для кораблей и поставлять флоту целую расу опытных и умелых моряков. Последнее предположение отчасти оправдалось, но зато действительность развеяла ожидания относительно первого. Счастливый соперник появился в непосредственном соседстве с этим избранным природой местом, чтобы провалить все коммерческие расчеты и лишний раз доказать, что человеческая мудрость – это безумие.

Не много найдется хоть сколько-нибудь значительных городов на наших обширных землях, которые так мало изменились бы за полстолетия, как Ньюпорт. Еще прежде, чем полностью стали использоваться огромные природные богатства страны, прекрасный остров, на котором расположен этот город, избрали своим местопребыванием многие плантаторы Юга, пришедшие в поисках убежища от жары и болезней, от знойного климата, в стремлении подышать укрепляющим здоровье морским воздухом. Жители Каролины и Ямайки, подданные одного и того же государства, дружески объединились, чтобы сравнить свои права и обычаи.

Такие сравнения отразились на простых и неопытных потомках пуритан со всеми своими дурными и хорошими последствиями. Местные жители заимствовали некоторую мягкость манер, отличавшую колонистов южных английских колоний, но в свою очередь привили пришельцам свои особые воззрения на различие человеческих рас.

Род-Айленд был первой провинцией Новой Англии, отрешившейся от простоты нравов и традиций ее основателей. Она первая нанесла удар по резким и грубым манерам, которые некогда считались признаками истинной веры, внешней порукой внутренних достоинств человека; она первая резко отвернулась от спасительных принципов, которые могли бы заставить извинить еще более грубые нравы. По странному стечению обстоятельств, столь же несомненному, сколь и необъяснимому, негоцианты Ньюпорта сделались одновременно и работорговцами, и джентльменами, и торговля рабами началась именно с того времени, как нравы стали утонченнее.

Однако каково бы ни было моральное состояние жителей в 1759 году, сам остров никогда не был более цветущим и красивым. Гордые вершины еще были увенчаны лесами, старыми, как мир; маленькие долины покрыты цветущей зеленью Севера; простые, но чистые и удобные деревенские домики украшены богатыми коврами из цветов. Красота и плодородие этого края дали ему заслуженное имя, выражавшее больше, чем думали поначалу: местные жители назвали свои владения «Садом Америки», и их гости с жгучих южных равнин согласились с этим названием. Это гордое название сохранялось до нашего времени, до тех пор, пока здесь можно было любоваться прекрасными многочисленными долинами и густыми тенистыми лесами.

Год, названный нами, был замечательной эпохой британского могущества на этом континенте. Кровавая, жестокая война, начавшаяся неудачами и поражениями, заканчивалась триумфом. Франция лишилась последнего своего владения на материке, между тем как огромная территория от Гудзонова залива до земель Испании подпала под власть Англии. Жители колоний сильно содействовали успехам своего отечества. Первоначальные потери и поражения забывались в упоении успехом.

Ошибки Брэддока, небрежность Лаудона, бездарность Эберкромби – все было заглажено мужеством Эмерста и гением Вулфа. Во всех уголках земного шара торжествовала английская армия. Верные колонисты являлись самыми пламенными энтузиастами и шумно проявляли свои восторги, несмотря на ту ничтожную долю славы, которую им уступал могущественный народ, и уступал с пренебрежением: любовь к славе, как и скупость, по-видимому, возрастают по мере их удовлетворения.

Система угнетения и тирании, ускорившая неизбежное рано или поздно разделение, еще не была применена на практике. Родина-мать, за отсутствием справедливости, проявляла по крайней мере снисходительность. Как все древние и могущественные нации, она предалась приятному, но опасному удовольствию – любоваться собой. Достоинства и заслуги расы, на которую смотрели в Англии как на низшую, были забыты, а если их и вспоминали, то только для того, чтобы унизить, представляя в ложном свете. К этому добавлялись и политические разногласия, а все вместе вызывало недовольство, приводило к новым несправедливостям и ошибкам. Люди, которых опыт должен был бы сделать благоразумнее, не стеснялись проявлять, даже в высшем национальном учреждении, свое полное невежество относительно характера народа, с которым в сражениях вместе проливали кровь. Под влиянием развившегося высокомерия ветераны войны унижали свое благородное звание глупым самовосхвалением, недостойным даже примитивного слуги. Под этим низменным влиянием тогда же Бергойн дал в палате общин известное обещание пройти от Квебека до Бостона с названным количеством солдат; он, правда, сдержал впоследствии свое обещание, пройдя это расстояние с вдвое большим числом людей, но только товарищей по плену. Наконец, под этим же самым влиянием Англия бездумно принесла в жертву сто тысяч человек и растратила миллионы из своих сокровищ.

История этой памятной борьбы знакома каждому американцу. Осознав, что его отечество победило, он отводит этой победе достойное место в истории. Теперь он видит, что власть его родины покоится на прочных и естественных основах, и, для спокойствия своей совести, так же как и для утверждения своего достоинства, он понимает, что благоденствие республики не должно покупаться ценой унижения соседних наций.

Наша тема уводит нас в эпоху тишины, предшествовавшей буре революции.

В первых числах октября 1759 года Ньюпорт, как и другие города Америки, предавался одновременно и радости, и печали. Жители оплакивали смерть Вулфа и в то же время торжествовали его победу. Квебек, ключ Канады и последний значительный пункт, находившийся в руках народа, на который колонисты с детства смотрели как на врага, только что переменил своих хозяев. Верность английской короне, претерпев массу бедствий, тогда особенно укрепилась: не было ни одного колониста, не считавшего делом чести призрачную славу Брауншвейгской династии.

День, с которого начинается наша история, как и тысяча дней потом, огласился колокольным звоном и пушечными выстрелами по случаю победы королевского оружия. С раннего утра население высыпало на улицы с явным желанием повеселиться, желанием, которое обычно не приводит к истинному удовольствию. Оратор излил все свое красноречие, произнеся речь в честь павшего героя, и убедительно выразил свою преданность короне, униженно повергнув к подножию трона славу не только этой жертвы долга, но и тысяч других храбрых соратников, павших вместе с победителем.

Народ, удовлетворенный таким проявлением верности, стал расходиться по домам. Солнце склонялось к широким просторам, тогда еще пустынным и диким, а нынче плодородным и изобилующим всеми благами цивилизации. Жители окрестных деревень и гости возвращались в свои далекие жилища, руководствуясь своей расчетливостью, характерной для местных обывателей: даже в минуты, когда они, похоже, беззаветно предаются веселью, не забывают, что наступающий вечер вовлечет их в лишние расходы, которые они не считали необходимыми для выражения своих чувств в этот день. Одним словом, возбуждение улеглось, и все возвращались к своим обычным занятиям с обязательностью, показывающей, что они и так много времени потратили на выражение своих чувств.

В городе снова стали раздаваться удары молота, топора, шум пилы. Окна некоторых лавок были полуоткрыты, как будто их владельцы заключили некий компромисс между своими интересами и своею совестью. Можно было видеть, как хозяева трех гостиниц, единственных в городе, стояли у своих дверей, провожая уходивших крестьян взглядами, явно демонстрирующими их желание привлечь клиентов, всегда более готовых скорее продать, чем купить. Однако лишь несколько праздных матросов со стоящих на якоре кораблей да еще небольшая группа завсегдатаев кабаков откликнулись на их дружеские кивки, вопросы о здоровье жен и детей и, наконец, прямые приглашения.

Народ, живущий в так называемых провинциях Новой Англии, отличался тем, что он был полностью поглощен повседневной жизнью, а также заботой о будущем.

Однако великое событие дня еще не было забыто, хотя праздно болтать о нем за бутылкой никто не стремился. Прохожие собирались в группы на улицах, толковали о политических результатах великого национального события и делились впечатлениями о тех, кто играл днем главные роли. Все согласились, что благодарственные молитвы были искренни и безупречны. Большинством голосов было решено, что речь, которую можно назвать исторической, столь же изящна, сколь и поучительна; хотя это мнение и встретило некоторое возражение со стороны клиентов одного адвоката, выступавшего против оратора. В общем все согласились с тем, что никогда ни из чьих уст не прозвучала речь более красноречивая, чем произнесенная сегодня в их присутствии. Это напоминало разговор рабочих о корабле, построенном в их порту: по своей провинциальной восторженности, стремящейся обессмертить здания и даже некоторых людей в пределах их местности, они называли этот корабль драгоценнейшим образцом самых совершенных пропорций морского кораблестроения.

Но, может быть, необходимо сказать несколько слов и о самом ораторе, чтобы этот мудрец – столь замечательное чудо ума – занял свое место среди великих людей описанного дня. Он был обычным оратором во всех случаях, когда возникала необходимость обсудить какое-нибудь великое событие вроде того, о котором мы только что рассказали. Его образованность справедливо считали самой высокой по сравнению с другими, его репутация, его слава была подобна жару в печи, накал которого тем более, чем меньше печь. Утверждали, и не без основания, что своими знаниями он поразил многих европейских ученых, пожелавших состязаться с ним на арене древней литературы. Это был человек, умевший извлекать величайшую пользу из своих необычных дарований. В одном только случае он едва не поколебал завоеванную репутацию, позволив напечатать один из образцов своего красноречия или, как выразился более остроумный, чем удачливый, его соперник (единственный, кроме него, адвокат в городе), допустив «поймать на лету» одну из крылатых его речей. Но даже и это испытание, каковы бы ни были где-то его последствия, послужило укреплению его славы оратора. Эта речь создала ему своего рода ореол, и напрасны были попытки некоторых интриганов противостоять этому.

Брошюра была разослана по провинциям, читалась на вечерах, превозносилась до небес в общественном листке каким-то сочувственным пером, причем стиль статьи поразительно напоминал стиль оратора, и, наконец, благодаря рвению одного из приверженцев оратора, более пламенного или, возможно, более других убежденного, была отправлена на борт корабля, отправлявшегося к дорогому очагу, как нежно называли тогда Англию, в конверте, адресованном ни более ни менее как английскому королю.

Неизвестно, какое впечатление произвела эта брошюра на суровый ум догматичного немца, занимавшего тогда трон победителя, но те, кто был посвящен в тайну этой отправки, долго тщетно ожидали награды за столь выдающееся произведение человеческого разума.

Несмотря на замечательные качества, тот, кто был одарен ими, по своей должности выполнял работы, чрезвычайно похожие на обязанности общественного писца, и исполнял их с таким самозабвением, что казалось, будто природа, одарив его столь редкими дарами, не прибавила к ним даже обычной дозы самолюбия.

Оставляя этого баловня судьбы, перейдем теперь к совершенно иному человеку и в другой квартал города. Место, куда мы перенесем читателя, не что иное, как лавка портного, который сам выполнял мельчайшие обязанности, связанные с его ремеслом, и был у себя единственным работником. Убогое жилище высилось вблизи моря, на окраине города и на таком месте, что его владелец мог созерцать всю красоту внутренней бухты и даже через открытый проток между островами ее поверхность, спокойную, как озеро. Узкая и малолюдная набережная расстилалась перед его дверьми. Здесь же находилась маленькая пристань, куда редко причаливали суда, место настолько запущенное, что о торговом процветании порта говорить не приходилось.

Послеобеденное время было похоже на осеннее утро: морской ветерок, слегка рябивший поверхность воды, имел ту особенную мягкость, которой так часто отличается осень в Америке. Достойный ремесленник работал, сидя у открытого окна за своим верстаком, и казался довольнее многих людей, которых судьба одаряет бархатом и золотом. Снаружи, опираясь плечом о стену, стоял фермер, высокого роста, неуклюжий, но сильный и хорошо сложенный. По-видимому, он ожидал одежду, которую шил портной и которой он предполагал украсить свою грациозную фигуру на ближайшем празднике в соседнем приходе.

Желая скоротать время ожидания, а быть может, просто желая поболтать, они беспрестанно обменивались словами. Поскольку их разговор имел прямое отношение к основной теме нашего повествования, мы позволим себе привести его наиболее существенную часть. Заметим, что портной был уже старик, приближавшийся к закату своих дней, и, судя по внешности, ему удавалось одолевать свою нищету только тяжелым трудом и крайней бережливостью.

– Да, – произнес неутомимый закройщик, со вздохом, в котором слышалась не то усталость, не то удовлетворение, – да, редко выходили из человеческих уст слова более прекрасные, чем произнесенные сегодня сквайром. Когда он говорил о долинах праотца Авраама, о дыме и громе сражения, мой дорогой Пáрдон[1], он до того меня взволновал, что мне действительно могла бы прийти в голову мысль оставить иголку и отправиться искать славу под знаменами короля.

Молодой человек, имя которого было выбрано его благочестивыми родителями как выражение их надежд на будущее, повернул голову к героическому портному, с насмешливым выражением в глазах, доказывающим, что он щедро наделен юмором, которому старался не давать воли благодаря воспитанию и сдержанности:

– Теперь как раз самое время проявить себя честолюбивому человеку, сосед Хоумспан, ведь его величество только что потерял храбрейшего из своих генералов.

– Да, да, – ответил портной, – это удобный и прекрасный случай для того, кому не более двадцати пяти лет. Но мне, прожившему уже большую часть своей жизни, мне надо провести ее остаток там, где вы меня видите. Кто красил вашу материю, Парди? Красивее я ничего не шил этой осенью.

– Моя матушка знает в этом толк. Ручаюсь, сосед Хоумспан, что на всем острове не будет малого, одетого лучше, чем сын моей матери. Но так как вы, приятель, уже не станете генералом, то можете утешиться тем, что без вас и сражаться не будут. Все согласны с тем, что французы долго не продержатся, и мы готовимся заключить мир.

– Тем лучше, тем лучше, молодой человек. Кто, как я, видел ужасы войны, – а я, слава Богу, видел их со всех сторон, – тот умеет оценить блага мирной жизни.

– Так вам, значит, не совсем чуждо, приятель, то дело, за которое подумывали взяться?

– Я? Я перенес пять долгих и кровопролитных войн и, благодарение Богу, могу сказать, вышел из них довольно счастливо, потому что не получил царапины, даже такой, какую можно сделать этой иглой. Да, это были долгие, кровопролитные войны и, смею сказать, славные войны, из которых я вышел здоровым и невредимым.

– Это было, видимо, время очень опасное для вас, сосед; но мне помнится, что я за всю свою жизнь слышал не более как о двух войнах с французами.

– Вы ребенок по сравнению с человеком, пережившим свой шестидесятый год. Сначала эта война, которая, по-видимому, близится теперь к концу. Потом дело тысяча семьсот сорок пятого года, когда наши побережья по всем направлениям прошел храбрый Уоррен – бич врагов его величества и защитник всех его верноподданных. Потом дело в Германии, о котором вы слышали страшные рассказы и где люди падали, как трава под серпом, управляемым сильной рукой. Это три. Четвертой была революция тысяча семьсот пятнадцатого года, но я не много скажу об этом, так как мало видел, я был слишком юн в ту пору. Пятая – это ужасный слух, распространившийся в провинциях, о поголовном восстании негров и индейцев, которое поставило своей задачей отправить в вечность всех христиан[2].

– Ей-богу! Я всегда смотрел на вас как на мирного человека и домоседа! – воскликнул удивленный фермер. – Мне никогда не приходило в голову, что вы были свидетелем таких серьезных событий.

– Да я и не хотел хвастаться, Пардон, иначе мог бы прибавить к этому и другие важные дела. Была великая война на востоке, не далее как в тысяча семьсот тридцать втором году, за персидский престол. Слышали вы что-нибудь о законах мидян и персов? Эти законы шли от того престола, из-за него и велась ужасная война. Но это не в христианском мире, хотя я мог бы еще рассказать о мятеже Пóртеуса.

– Выходит, вы много путешествовали?

– Да, да, я достаточно попутешествовал, Парди! Я два раза по суше ездил в Бостон и раз проплыл большой пролив Лонг-Айленд, чтобы сойти в городе Йорке. Это последнее предприятие очень опасно, потому что надо проходить место, схожее своим именем с Тафетом.

– Я часто слышал о месте, называемом Адскими Воротами, и могу прибавить, что отлично знаю одного человека, два раза прошедшего через них: один раз, когда он направлялся в Йорк, другой раз – когда возвращался из Йорка.

– А он говорил вам об огромном Котле, который кипит и рычит, как будто сам Вельзевул подкладывает под него огонь? А про Кабанью Спину, где вода поднимается, как на великих водопадах Запада? Только благодаря хладнокровию и ловкости наших моряков и редкой смелости пассажиров мы прошли это место благополучно. Но пройти там – огромное испытание для человека. Мы бросили там якорь недалеко от берега, и капитан с двумя матросами отправились на катере выяснить, нет ли волнения в проливе. Оказалось, все в порядке – пассажиров высадили на берег, а судно обошло водоворот. Мы тогда порадовались, что вся община молилась за нас перед тем, как мы покинули мирные жилища.

– Вы прошли Адские Ворота пешком? – спросил внимательно слушавший фермер.

– Конечно! Поступать иначе – значило бы богохульствовать и искушать судьбу самым нечестивым образом. Но опасность прошла, как пройдет, я надеюсь, эта кровопролитная война, в которой мы оба участвовали, и тогда, я думаю, его величество, милостивый король, обратит свои августейшие мысли на пиратов, оскверняющих побережье, и прикажет своим храбрым капитанам подвергнуть разбойников тому, чему они любят подвергать других. То-то будет радостное зрелище для моих слабых глаз, когда этого знаменитого Красного Корсара, так долго преследуемого, потащат в этот самый порт на буксире королевского корабля!

– Так разбойник, о котором вы говорите, очень опасен?

– Он? Да не он один на этом контрабандном корабле, а все они до последнего корабельного юнги жаждут крови и грабежа. Это настоящее горе, истинный ужас, Парди, слушать рассказы об их разбоях в королевских водах.

– Я часто слышал о Корсаре, – ответил фермер, – но никогда не слышал подробностей о его разбоях.

– Как бы вы могли, молодой человек, живя внутри страны, знать то, что происходит на огромном океане, так же хорошо, как знаем это мы, жители порта, где столько моряков? Но я боюсь, что вы слишком поздно вернетесь домой, Парди, – прибавил он, глядя на черточки, сделанные на стене его лавочки, по которым он определял время. – Только что пробило пять часов, а вам предстоит пройти миль десять, прежде чем удастся достигнуть ближайшего поля вашего отца.

– Путь не труден и народ честный, – ответил фермер, готовый оставаться хоть до полуночи, лишь бы узнать, а потом принести домой несколько страшных историй о морских разбоях и рассказать о них тем, кто обязательно зайдет к нему и поинтересуется новостями из портового города.

– Правда ли, что его так боятся и так разыскивают, как говорят?

– Разыскивают! Разве христиане просят в молитвах о том, как войти в ад? Мало найдется на всем огромном океане моряков, будь они так же храбры на войне, как Иисус Навин, великий еврейский полководец, которые не предпочли бы скорее ступить на твердую землю, чем увидеть паруса этого проклятого пирата, способного взорвать и друзей, и врагов. Люди готовы биться ради славы, но никто не хочет встретить врага, который при первом пушечном выстреле поднимет свой флаг и уничтожит и врагов, и себя, если убедится, что сатана ему больше не помогает.

– Если разбойник так опасен, – возразил молодой человек, гордо распрямляя свои могучие плечи, – то почему жители острова и плантаторы не пошлют какой-нибудь прибрежный корабль, чтобы привезти его сюда и он мог насладиться спасительным видом виселицы? Ручаюсь, что на их призыв хоть один человек да откликнется.

– Вот слова человека, никогда не видавшего войны! Что твои цепы и вилы против людей, продавших душу дьяволу? Корсара часто видели ночью или во время заката рядом с крейсерами его величества, которые, окружив разбойников, не сомневались, что уже держат их в цепях, но когда наступал день, оказывалось, что птичка уже улетела, черт знает как!

– И эти разбойники так кровожадны, что их прозвали «Красными»?

– Так называют их главаря, – ответил достойный портной, гордый оттого, что знал столь замечательную легенду, – так же называют и его корабль. Все, кто побывали на его борту, другого названия не слышали. Корабль имеет размеры королевского шлюпа и походит на него и видом, и оснасткой. Но он будто чудом ускользал не от одного блестящего фрегата, а однажды, – но об этом говорят только шепотом, потому что ни один верноподданный не осмелится громко рассказать о таком скандальном случае, – он целый час находился под огнем пятидесятипушечного корабля и, казалось, на глазах у всех пошел на дно. Однако, когда все пожимали друг другу руки и поздравляли друг друга с таким удачным наказанием разбойников, в порт вошел корабль из восточной Индии, ограбленный Корсаром на следующее утро после той самой ночи, когда все думали, что он со всей своей командой отправился в вечность. Но что еще хуже, так то, что когда королевский корабль ремонтировали и законопачивали дыры от пушечных выстрелов, Корсар курсировал вдоль побережья, целый и невредимый, как будто он только в этот день вышел с верфи!

– Ну! Это неслыханно! – воскликнул собеседник, на которого рассказ произвел заметное впечатление. – А действительно ли это настоящий корабль с настоящей командой? И вправду ли он так красив?

– Мнения здесь расходятся: одни говорят – да, другие – нет. Но я прекрасно знаю человека, плававшего целую неделю в обществе моряка, который однажды, унесенный шквалом, пронесся в ста футах от пиратского корабля. Знакомый моего друга отлично видел и корабль, и его капитана, не подвергаясь ни малейшей опасности. Он рассказывал, что пират высокого роста, с волосами цвета солнца в тумане и с глазами, в которые ни один человек не захотел бы взглянуть второй раз. Он видел его так же хорошо, как я вас, потому что разбойник стоял на палубе корабля, подавая честному купцу рукой, такой же широкой, как пола кафтана, знаки, чтобы предостеречь его от столкновения двух судов.

– Однако, должно быть, этот купец бесстрашен, если осмелился так близко подойти к такому безжалостному разбойнику!

– Уверяю вас, Пардон, это случилось против его воли; к тому же ночь была так темна…

– Темна! – прервал тот. – Как же он успел так хорошо разглядеть разбойника?

– Этого никто не мог бы объяснить, – ответил портной, – тем не менее он хорошо видел все то, что я сказал. Даже более того, он хорошо рассмотрел корабль, чтобы узнать его, если случай или Провидение снова сведет их. Это длинное темное судно, лежащее на воде, как змея в траве, и имеющее дьявольски преступный и разбойный вид. Кроме того, все говорят, что он, по-видимому, плывет быстрее облаков, невзирая на то, с какой стороны дует ветер, и уйти от него так же трудно, как дождаться пощады. Судя по тому, что говорили о нем, он имеет некоторое сходство с невольничьим судном, бросившим якорь в нашей бухте на прошлой неделе бог знает зачем!

В то время как болтливый портной снова усиленно принялся за свою работу, чтобы наверстать потерянное время, фермер, голова которого была всецело занята только что услышанным, устремил взгляд на невольничий корабль, чтобы по возможности дополнить подробностями интересную историю.

Наступил перерыв в их разговоре, в продолжение которого каждый был занят своим делом. Молчание внезапно нарушил портной. Оборвав нитку от законченного костюма Пардона, он отбросил все на верстак, поднял на лоб очки и, опустив руки на ноги, высунулся в окно, устремив свой взгляд на корабль, который все еще упорно рассматривал его собеседник.

– Знаете ли, Парди, – сказал он, – какие странные мысли, какие ужасные подозрения пришли мне в голову насчет этого корабля? Говорят, что это невольничий корабль и пришел сюда за водой и дровами, но вот уже неделя, как он там, и я готов умереть, если туда перенесли хоть одну щепку; что же касается воды, то я вам отвечаю, что на одну каплю воды у них приходится десять капель ямайского рома. Да и вы видите, что он остановился в таком месте, где только одна пушка из всей артиллерии может его поразить. Если бы это был действительно мирный торговый корабль, то он, боясь Корсара, стал бы под прикрытием всех пушек порта.

– Вы очень наблюдательны, приятель, – изумился фермер. – Если бы корабль стоял под всей батареей у самого острова, я и тогда ничего не заметил бы.

– Это привычка и опытность, Пардон, делают из нас людей. Должен же я понимать кое-что в артиллерийском деле, я, который видел столько войн и даже служил целую неделю в этом самом порту, когда распространился слух, что французы послали флот курсировать вдоль побережья. Я исполнял обязанности часового у этой самой пушки и двадцать раз поворачивал ее во все стороны, чтобы узнать направление, по которому последует выстрел, если бы, не дай бог, пришлось открыть огонь из пушки, заряженной боевыми ядрами.

– А кто эти люди? – спросил Пардон с наивным любопытством, пробудившимся у него под влиянием необыкновенных рассказов портного. – Это матросы с невольничьего корабля или ньюпортские бездельники?

– Эти? – вскричал портной, глядя на небольшую группу, на которую указывал фермер. – Это наверняка вновь прибывшие, и, может быть, не мешало бы рассмотреть их поближе в эти тревожные времена. Голя! Возьми это платье и хорошенько прогладь швы, лентяйка: сосед Гопкинс торопится, а твой язык болтается, как язык молодого адвоката в суде. Не жалей своих рук, девица, это не кисею гладить, а материю, которая выдержит дом.

Поручив таким образом оставшуюся работу служанке, недовольной тем, что для исполнения его приказания она вынуждена была прекратить болтовню с соседом, он поспешно вышел из лавочки, сильно прихрамывая, – он хромал с самого рождения – и оказался на улице. Но так как мы готовимся представить читателю наиболее важных действующих лиц, то позволим себе отложить их появление до следующей главы.

Глава II

Сэр Тоби. Отлично! Я уже чую, в чем дело.

Шекспир. Двенадцатая ночь

Иностранцев было трое, а это действительно были иностранцы, как сказал на ухо своему спутнику добряк Хоумспан, знавший не только имена, но даже подробности личной жизни и мужчин, и женщин, живших на десять миль в округе; итак, это были иностранцы, притом таинственного и угрожающего вида. Чтобы оценить справедливость такого заключения, нужно поподробнее описать внешность этих людей, имевших несчастье быть неизвестными болтливому ньюпортскому портному.

Один, наиболее важный из них, был молодой человек лет двадцати шести или двадцати семи. Годы его жизни состояли не из тихих дней и спокойных ночей, о чем свидетельствовали темные борозды на его лице, придавшие белой от природы коже оливковый цвет; тем не менее лицо его дышало здоровьем. Черты его больше отличались благородством и выразительностью, чем правильностью и симметрией. Быть может, его нос и не был слишком правильным, но было что-то мужественное в очертании лица, что вместе с резко очерченными бровями придавало ему выражение интеллигентности, характерное теперь для американцев. Его рот был твердо очерчен. Волосы, черные, как агат, в беспорядке падали на его плечи густыми кудрями. Глаза, несколько больше обычных, отличались изменчивым выражением, скорее кротким, чем строгим.

Молодой человек обладал тем счастливым сложением, в котором соединяются сила и ловкость. Хотя его привлекательная фигура скрадывалась под грубой одеждой простого моряка, аккуратной и чистой, все же она была достаточно внушительной, чтобы заставить подозрительного портного удержаться от разговора с иностранцем, который, как зачарованный, не отрываясь, смотрел на предполагаемое невольничье судно. Портной не осмелился нарушить его глубокую задумчивость и повернулся, чтобы рассмотреть двух других спутников молодого человека.

Один из них был белый, другой – негр. Оба они были уже в пожилом возрасте и, судя по внешности, не раз перенесли и перемены климата, и бесчисленные бури. Их поношенные костюмы, в смоле и других пятнах, свидетельствовали о том, что они принадлежат к простым матросам.

Первый был низкого роста, коренастый, но сильный; сила его заключалась в широких плечах и крепких, сильных руках, как будто нижняя часть его тела была предназначена лишь для передвижения верхней туда, где ей придется развернуть свою энергию. У него была огромная голова, низкий, почти заросший волосами лоб, маленькие глазки, очень живые и упрямые, обычный толстый красноватый нос и большой жадный рот, мелкие белые зубы, очень крепкие, широкий подбородок, мужественный и даже выразительный. Этот человек сидел, скрестив руки, на пустой бочке и рассматривал упоминавшийся невольничий корабль, удостаивая время от времени негра своими замечаниями, подсказанными наблюдательностью и опытом.

Негр занимал место ниже, более соответствующее его привычной покорности. Заметное сходство между ним и его спутником проявлялось в общем облике и в более мощной верхней половине туловища. Правда, негр был выше и более пропорционально сложен. Черты его лица были выразительнее, чем обычно у негров; его глаза были веселы и порой насмешливы; голова начинала седеть; кожа потеряла блестящий матовый блеск юности; все его члены и движения выдавали в нем человека, закаленного изнурительным трудом. Негр сидел на камне и, казалось, был погружен в свое занятие: он бросал в воздух маленькие раковины и очень ловко ловил их той же рукой. Эта игра свидетельствовала о склонности к наивным развлечениям, а также о его физической силе: для удобства он засучил рукава по локоть, обнажив мускулистую руку, которая могла бы служить моделью для руки Геркулеса.

В обоих матросах не было ничего такого, что могло бы насторожить человека, так подстрекаемого любопытством, как наш портной. Но, вместо того чтобы перейти к делу, портной захотел показать своему спутнику, как надо вести себя в подобных случаях, и представить ему поразительное доказательство своей проницательности, которой он так гордился.

Подав предостерегающий знак, портной тихо, на цыпочках, подкрался к матросам на такое расстояние, чтобы можно было подслушать, если у кого-нибудь из них вырвется секрет. Его предусмотрительность не принесла, однако, значительных результатов. Он узнал не более того, что мог бы узнать, просто услышав их голоса. Что касается самих слов, то, хотя добряк и не сомневался, что речь идет о предательстве, все же он вынужден был сознаться, что это предательство достаточно хорошо скрыто, чтобы ускользнуть от его проницательности. Мы позволим читателю самому судить о справедливости этих заключений.

– Вот, Гвинея, – сказал белый, скручивая табак и запихивая его в рот, – прекрасное место, где должно быть очень приятно видеть свой корабль. Я могу сказать, не хвастаясь, что нечто понимаю в морском деле, но пусть меня возьмет сам черт, если я понимаю философию капитана, который оставляет свой корабль в наружном бассейне, когда через какие-нибудь полчаса он мог быть бы в мельничном озере.

Негр носил имя Сципиона Африканского, данное ему по тому свойственному провинциям остроумию, по которому провинциалы пополняли самые низшие классы общества представителями, по крайней мере по имени, философов, поэтов и героев Рима. Негру было совершенно безразлично, где стоит корабль, и он ответил:

– Я предполагаю, у него есть на это свои основания.

– Я говорю тебе, Гвинея, – возразил его собеседник резким и авторитетным тоном, – что он ничего не смыслит. Если бы он хоть что-нибудь понимал в управлении кораблем, он не оставил бы свой корабль на рейде, имея полную возможность воспользоваться такой бухтой.

– Что ты называешь рейдом? – прервал негр, с жадностью невежества подхватывая незначительную ошибку своего противника, смешавшего внешний бассейн Ньюпорта с открытой якорной стоянкой. – Я никогда не слышал, чтобы называли рейдом якорную стоянку, окруженную со всех сторон землей!

– Послушай-ка ты, мистер Золотой Берег, – пробормотал белый, наклоняя к нему голову с угрожающим видом, – если ты не хочешь, чтобы я целый месяц ломал твои кости, то лучше брось эти шутки. Скажи мне только одно: разве порт – не порт и море – не море?

Поскольку сам Сципион не мог оспаривать этих положений, то он благоразумно удержался от опровержения. Он удовлетворился тем, что с довольным видом покачал головой, от чистого сердца наслаждаясь мнимым триумфом над своим противником, как будто он никогда не знал забот, никогда не подвергался унижениям и оскорблениям, так долго и так терпеливо переносимым.

– Да, да, – ворчал белый, принимая свою первоначальную позу и скрещивая руки, которыми он взмахнул, чтобы придать больше веса своей угрозе. – Ты напрасно разорался и думаешь, что умнее тебя никого нет! Бог создал черномазого неразумным животным. Опытный матрос, как я, объехавший два мыса, может оказаться в чистом проигрыше, давая урок такому животному, как ты. Я скажу тебе, Сципион, так как под этим именем ты записан в корабельной книге, хотя, уверен, папаша твой звался Куоши, а мамаша – Куошеба, – это самое подходящее для черномазых имя, – пришел этот корабль по делу или нет. Если нет – я молчу; если же по делу, то ему было бы гораздо удобнее расположиться в порту, ведь стать ближе не труднее, чем принести сюда капитанскую подушку. Так? Теперь, если ты можешь что-либо возразить, я готов тебя выслушать как разумный вежливый человек.

– Ветру стоит только подуть с той стороны, – ответил негр, указывая своей сильной рукой на северо-запад, – и корабль пойдет в море быстро, быстро. А хватит ему места, чтобы пройти у берега против ветра? Что, мистер Дик? Вы человек ученый, но вряд ли видели, чтобы корабль сам шел к ветру, как и не слышали, чтобы говорила обезьяна.

– Черный прав, – воскликнул молодой человек, который, по-видимому, слышал весь спор, хотя казался погруженным в свои мысли, – капитан невольничьего корабля остался во внешнем бассейне, зная, что в это время года почти всегда дует северо-западный ветер. И, похоже, людей у него достаточно. А теперь скажите мне, друзья, имеет ли он якорь под килем или держится на простом канате?

– Только неумеха может стоять на одном якоре при таких приливах, не заведя станового якоря, – быстро ответил белый, основываясь, вероятно, на своем богатом опыте. – Даже если он не умеет выбрать стоянку, закреплять корабль на одном якоре никто не решится, чтобы метаться с места на место, как тот жеребенок, который брыкался, привязанный к дереву длинной веревкой, которого мы видели по дороге из Бостона.

– Они бросили буксирный якорь и оставили все остальные на своих местах, – сказал негр, глядя своими черными глазами на корабль с видом знатока и продолжая играть камешками. – Они все устроили так, чтобы в случае необходимости поплыть скоро, скоро, когда захотят. А я бы посмотрел, как Дик поскачет на жеребенке, привязанном к дереву…

Негр опять развеселился и от своей фантазии хохотал так, что даже слезы выступили у него на глазах, а белолицый его товарищ все еще что-то внушал ему с угрозами. Молодой человек, видимо, вовсе не интересующийся спорами между своими спутниками, внимательно, с большим интересом всматривался в корабль. Когда негр умолк, он очень серьезно, будто решил наконец что-то для себя, сказал:

– Да, Сципион, ты прав, он стоит на буксирном якоре и держится так, будто готов поднять паруса при первой необходимости. Менее чем за десять минут корабль может быть выведен за пределы досягаемости выстрелов береговой батареи при малейшем попутном ветре.

– Вы, кажется, превосходно разбираетесь в подобных вещах, – произнес сзади них незнакомый голос.

Молодой человек быстро обернулся и только тут заметил пришедших. Но удивился не он один: болтливый портной был так занят слежкой за малейшими движениями двух собеседников, что совершенно не заметил приближения еще одного незнакомого человека.

Это был человек от тридцати до сорока лет; его лицо, как и костюм, не могли не возбудить уже разгоревшееся любопытство добряка-портного. Незнакомец, немного выше среднего роста, несмотря на гибкость, похоже, обладал большой силой. Его кожа, видимо, когда-то белая, как у женщины, не создавала впечатления женственности, так как на фоне темно-красного загара резко обозначались очертания его прекрасного орлиного носа. Белокурые волосы падали со лба обильными, блестящими локонами. Рот и подбородок были правильны и красивы, но в губах таилось как будто презрительное выражение – вместе то и другое свидетельствовали о чувственности. Взгляд его голубых глаз был мягок, выразителен, но время от времени казался блуждающим. Высокая конусообразная шляпа, надетая несколько набекрень, придавала его лицу нечто залихватское. Светло-зеленый сюртук, кожаные штаны и высокие сапоги со шпорами дополняли его внешний вид. В руках он держал маленькую тросточку, которой помахивал в тот момент, когда был замечен, но, по-видимому, не обратил ни малейшего внимания на удивление, вызванное его внезапным появлением.

– Я говорю, сударь, что вы прекрасно разбираетесь в такого рода вещах, – повторил он, терпеливо выдержав холодный и суровый взгляд молодого моряка, так долго, как это позволяла ему та доля терпения, которой он обладал. – Вы говорите как человек, сознающий за собой право высказывать свое мнение.

– Разве вы находите необыкновенным, что человек обладает некоторыми знаниями в той профессии, которой занимался всю свою жизнь?

– Гм! Я нахожу довольно необыкновенным, что громко называют профессией ремесло, которое я мог бы назвать чисто механическим. Мы, юристы, имеющие отношение к университетским ученым, не могли бы, говоря о себе, использовать другое название.

– Ну и называйте это ремеслом, пусть будет так – моряки не хотят иметь ничего общего с подобными вам учеными, – возразил молодой человек, поворачиваясь к нему спиной с презрением, которое и не старался скрыть.

– Вот малый с характером! – быстро и с многозначительной улыбкой прошептал его собеседник. – Друг, не будем спорить из-за слов. Я сознаюсь в своем полном невежестве во всех морских делах и охотно взял бы несколько уроков у такого человека, как вы, столь хорошо изучившего свою благородную профессию. Мне кажется, вы говорили о том, как бросил якорь этот корабль и какая у них проводка такелажа нижних и верхних парусов.

– Нижних и верхних?! – молодой моряк взглянул на собеседника не менее красноречиво, чем перед этим презрительно.

– Нижних и верхних, – повторил незнакомец.

– Я говорил о хорошей проводке наверху, но на таком расстоянии не могу судить о том, что там внизу.

– Выходит, я ошибся. Простите мое невежество, я ведь вовсе несведущ в вашей профессии. Я, как уже сказал, не более чем адвокат на службе его величества, посланный в эти края с особым поручением. Если бы это не была настоящая игра слов, я мог бы прибавить, что в этом я вообще не судья.

– Нет никакого сомнения, что вы скоро достигнете этого высокого звания, – возразил молодой человек, – если министры его величества умеют ценить скромные заслуги и если только вам не придется быть преждевременно…

Молодой человек прикусил губы, высоко поднял голову и стал прогуливаться взад и вперед по набережной в сопровождении двух матросов. Иностранец в зеленом сюртуке спокойно следил за ними глазами, по-видимому, даже с некоторым удовольствием и, казалось, обдумывал, как бы продолжить завязавшийся разговор.

– Повешенным! – сказал он наконец сквозь зубы. – Довольно странно, что этот молодой негодяй осмеливается предсказывать мне подобное возвышение!

Он уже готовился последовать за ними, как вдруг чья-то рука довольно фамильярно опустилась на его плечо, и он вынужден был остановиться. Это был наш друг портной.

– Одно только слово шепну вам, – произнес он, делая выразительный жест рукой с целью показать, что его сообщение чрезвычайно важное, – одно только слово, сударь, коль вы состоите на особой службе его величества. Сосед Пардон, – прибавил он, обращаясь к фермеру с важным и покровительственным видом, – солнце заходит, и я боюсь, что вы слишком поздно вернетесь домой. Девушка отдаст вам ваш костюм, никому не говорите, что видели и слышали. Прощайте, молодой человек. Мой привет отцу, достойному фермеру, не забудьте также добродетельную хозяйку – вашу матушку. До свидания, мой достойный друг, до свидания, будьте здоровы!

Хоумспан, отпустив таким образом своего любопытного спутника, обернулся к незнакомцу не раньше, как проводив того глазами до конца набережной. Незнакомец оставался на своем месте, с невозмутимым хладнокровием ожидая того момента, когда портной снова обратится к нему. С первого же взгляда он, казалось, понял, с кем имеет дело.

– Вы говорите, сударь, что вы один из слуг его величества? – спросил Хоумспан.

– Я могу сказать более, сударь, я его близкое доверенное лицо.

– Так я имею честь говорить с близким доверенным лицом? Это высокая честь для меня, – ответил ремесленник, запуская свою руку в волосы и кланяясь почти до земли. – Я счастлив, весьма польщен и не сомневаюсь, высокочтимый господин, что нахожусь перед особой, которая не преминет довести до сведения его величества о моих слабых усилиях.

– Говорите свободно, – прервал его собеседник со снисходительностью принца (проницательный человек заметил бы, что собеседнику уже надоели эти верноподданнические излияния), – говорите без стеснения, как это мы всегда делаем при дворе.

Незнакомец, равнодушно покачиваясь на каблуках, подумал: «Этот тип глупее гусыни из своего птичника, если проглотит и это».

– Как вы добры! Сударь, это великое доказательство милости вашей благородной особы ко мне – желание выслушать меня! Видите ли вы этот большой корабль, там, в наружном бассейне нашего верноподданного морского порта?

– Я вижу его, он, кажется, служит предметом общего внимания достойных обитателей этого места?

– Ну! Вы, сударь, оказываете слишком много чести проницательности моих соотечественников. Вот уже несколько дней этот корабль стоит на том месте, где все его видели, и тем не менее ни одна живая душа, исключая меня, не произнесла ни одного звука насчет его подозрительного вида.

– В самом деле? – сказал иностранец, закусив конец хлыстика и устремляя блестящий взгляд на лицо достойного человека, который буквально раздулся от важности своего секрета. – А каковы же ваши подозрения?

– Выслушайте меня, сударь, я, может быть, неправ, и пусть Бог простит меня тогда, но вот что пришло мне в голову по этому поводу. Этот корабль добрые жители Ньюпорта считают невольничьим судном, и всех матросов прекрасно принимают и в тавернах, и в лавках. Но не думайте, пожалуйста, что из моих рук вышли когда-нибудь жилет или панталоны для этих людей, нет-нет. Они имеют дело с молодым портным Тэйпом, который привлекает к себе клиентов, рассказывая всякие ужасы про тех, кто знает ремесло лучше его. Заметьте, что я не делал ничего даже для последнего их юнги.

– Вы счастливы, что не имеете ничего общего с этими негодяями, – ответил иностранец, – но вы забыли сообщить мне особое дело, которое я должен доложить, по вашим словам, его величеству.

– Сейчас я дойду до самого главного. Вы должны знать, достойный и почтенный сэр, что я человек, много повидавший и много перенесший на службе его величества. Я пережил пять долгих и кровопролитных войн, не считая других приключений и испытаний, которые смиренный подданный должен переносить терпеливо и безропотно.

– Обо всех этих заслугах будет доведено до королевского слуха. Но теперь, мой достойный друг, облегчите вашу душу и откровенно сообщите ваши подозрения.

– Благодарю вас, высокочтимый господин, я никогда не забуду вашей доброты ко мне. Узнайте, уважаемый джентльмен, что вчера в этот самый час я сидел за своим верстаком и думал. Знаете, сэр, когда рукам делать нечего, начинает работать голова. Вот, сидел, как уже сказал вам, как всякое сознательное существо, думая о жизни, о том, что пережил в пяти жестоких и кровопролитных войнах, кроме того, что случилось у мидян и персов, да еще мятежа Портеуса в Эдинбурге, пять войн…

– Ваш вид говорит о том, что вы настоящий воин, – прервал его незнакомец, еле сдерживая нетерпение, – но времени у меня мало, я хотел бы узнать, что там с кораблем.

– Да, да, сэр. Кто пережил столько войн, у того вырабатывается военное чутье. И я сейчас вам изложу тот секрет, который имеет отношение к этому кораблю. Я думал о своем соседе Тэйпе и о том, какими способами он отбил у меня моих законных клиентов, как вдруг (одна идея всегда влечет за собой другую, как говорит каждую неделю наш достопочтенный священник в своих речах, способных тронуть самое черствое сердце) мне пришла в голову такая мысль: если бы эти моряки были честные и порядочные работорговцы, разве они оставили бы бедного человека, имеющего многочисленное семейство, и стали бы бросать жалкому болтуну свое законно заработанное золото? Я тотчас ответил сам себе; да, сударь, я не замедлил дать себе ответ, и я сказал: нет! Тогда я прямо сказал это самому себе и задался следующим вопросом: если они не работорговцы, кто же они? Вопрос, который легче задать, чем на него ответить, с чем может согласиться даже король в августейшей своей мудрости. Я отвечаю: если этот корабль – не невольничье судно, не обыкновенный крейсер его величества, то ясно как день, что это не более и не менее как корабль этого подлого пирата – Красного Корсара!

– Красного Корсара? – вскричал иностранец в зеленом, вздрогнув, как будто вдруг пробудилось его внимание, усыпленное было разглагольствованиями портного. – Это была бы в самом деле тайна, которую нужно ценить на вес золота! Но что заставило вас это предположить?

– Множество причин, которые я сейчас вам выскажу по порядку. Во-первых, этот корабль вооружен; во-вторых, это не военный крейсер, иначе о нем было бы уже известно всем, и мне первому, так как мне всегда что-то достается от военных моряков; в-третьих, грубое и нахальное поведение небольшого числа матросов, сошедших на берег. Таковы, сударь, предпосылки моих выводов, и я надеюсь, что вы передадите это его королевскому величеству.

Юрист в зеленом с большим вниманием слушал заключения портного, несмотря на его путаные и длинные рассуждения. Его проницательный взгляд быстро перескакивал с корабля на лицо собеседника; но прошло несколько минут, прежде чем он счел нужным ответить. Его лицо утратило свою прежнюю веселость и приняло более свойственное ему выражение озабоченности и серьезности. Фамильярно положив руку на плечо портного, который весь превратился в слух, незнакомец искренне, с оттенком легкой иронии ответил:

– Вы сейчас исполнили долг верного и честного слуги короля, и ваши замечания действительно имеют большую важность. Известно, что тому, кто выдаст хоть одного из матросов Красного Корсара, назначена большая сумма денег и царская награда тому, кто передаст в руки палача всю эту шайку; возможно, за подобное сообщение будет оказана и королевская милость: был некто Фипс, человек низкого происхождения, который получил титул шевалье…

– Шевалье! – в восторге воскликнул портной.

– Да, шевалье, – хладнокровно повторил иностранец, – блестящего и почетного шевалье. Как ваше имя?

– Мое христианское имя, великодушный джентльмен, Гектор.

– А родовое? Как ваша фамилия?

– Хоумспан.

– Сэр Гектор Хоумспан! Вот имя, которое звучит неплохо. Но, мой друг, нужно проявить побольше скромности и молчать обо всем, чтобы удостоиться этих наград. Я удивляюсь вашей проницательности и потрясен вашими неопровержимыми аргументами; вы так доказательно подтвердили свои подозрения, что я теперь тоже убежден в том, что это Корсар, а также и в том, что скоро вы будете носить шпоры и зваться сэром Гектором. Однако необходимо действовать в этом случае благоразумно. Я слышал, вы никому не сообщали о ваших блестящих наблюдениях?

– Ни одной живой душе! Сам Тэйп готов поклясться, что эти матросы – честные работорговцы.

– Чудесно. Но сперва нужно окончательно убедиться в правильности наших заключений, а потом мы подумаем и о наградах. Приходите сегодня вечером, к одиннадцати часам, к тому мысу, который врезается в наружную бухту. Там мы еще понаблюдаем, и, когда рассеются наши сомнения, мы огласим новость, которая прогремит от Бейской колонии до Оглеторпа. Пока же расстанемся, чтобы никто не заметил, что мы так долго беседуем. Помните о моих предостережениях: молчание, точность и награда короля – вот наш лозунг.

– Прощайте, почтенный джентльмен, – сказал портной, кланяясь до земли, в то время как его собеседник едва поднес руку к шляпе.

– Прощайте, сэр Гектор, – ответил иностранец в зеленом со слабой улыбкой и, сделав грациозный жест рукой, медленно пошел по набережной и скрылся за лачугой Хоумспана, оставив главу этой древней фамилии до такой степени поглощенным мыслью о своем будущем величии и столь ослепленным этим величием, что, хотя глаза его видели так же хорошо, как всегда, разум его совершенно затуманили грезы честолюбия.

Глава III

Алонзо. Добрый боцман, мы полагаемся на тебя.

Шекспир. Буря

Едва иностранец оставил доверчивого портного, как его лицо утратило напряженность и приняло более спокойное и естественное выражение. Тем не менее казалось, что размышления не были для него ни привычкой, ни удовольствием. Ударив несколько раз тросточкой по сапогу, он легким шагом с рассеянным видом вышел на главную улицу. Несмотря на кажущуюся беззаботность, он не пропускал ни одного прохожего, не осмотрев его; порывистость, с которой он производил этот осмотр, свидетельствовала, что его ум был так же деятелен, как и тело.

Иностранец, всем своим видом показывавший, что он совершил длинный путь, не преминул привлечь к себе внимание содержателей гостиниц. Отказываясь от приглашений в самые лучшие гостиницы, он, как ни удивительно, остановился у дома, служившего сборным пунктом всех бездельников порта.

Войдя в общую залу этой таверны, как ее называли, хотя, вероятно, в Англии, ее претензии ограничились бы скромным названием кабака, он нашел помещение переполненным завсегдатаями. Приход гостя, вид и одежда которого говорили о том, что он принадлежит к более высокому классу общества, чем обычные посетители этого места, произвел некоторое волнение, но оно утихло, лишь только иностранец опустился на скамейку и потребовал, чего хотел. Хозяин, прислуживая ему, счел нужным извиниться особенно за одного человека, который находился в самом конце длинной и узкой залы и шумел больше всех, рассказывая, по-видимому, какую-то необыкновенную историю.

– Это боцман с невольничьего корабля в наружной бухте, сквайр, – прибавил достойный служитель Бахуса. – Этот человек провел не один день на море и видел столько чудес, что ими можно было бы заполнить целый том. Его называют Стариком Бореем, хотя настоящее его имя Джек Найтингейл.

Иностранец едва прикоснулся губами к поданному ему ликеру и повернул голову к рассказчику, которого можно было бы назвать вторым «оратором дня».

Рост этого человека превышал шесть футов, огромные бакенбарды закрывали нижнюю часть его мрачного лица с шрамом, неизгладимым следом глубокой раны, руки и ноги его были пропорциональны, на нем была матросская одежда. На шее у него висела длинная серебряная цепочка со свистком из того же металла. Не обращая, по-видимому, ни малейшего внимания на появление человека из общества более высокого, чем его слушатели, этот сын океана продолжал свой рассказ голосом, который, казалось, дала ему природа для контраста с его благозвучным именем[3]. Голос его напоминал мычание быка, отчего без привычки трудно было понимать отдельные его слова.

– Ну! – говорил он, показывая пальцем в направлении к горизонту. – Берег Гвинеи мог быть здесь, а ветер дул из этого места, порывами, как будто тот хитрец, который держит его в мехе, то пропускал его между пальцами, то заботливо завязывал его в мех двойным узлом. А знаешь ты, приятель, что такое этот мех?

Этот неожиданный вопрос был обращен к изумленному фермеру, уже знакомому читателю. С костюмом в руке, полученным от портного, он стоял и с интересом слушал рассказы боцмана, намереваясь пополнить ими свой запас историй, предназначенных для соседей.

Общий смех над Пардоном раздался в зале. Найтингейл многозначительно подмигнул окружающим и воспользовался случаем «освежиться», опрокинув себе в горло пинту рома с водой. После этого он продолжал:

– Может, и тебе когда-то доведется узнать, что такое береговой ветер, когда выпустишь руль благонравия. Шея дана человеку, чтобы держать голову над водой, а не для того, чтобы вытягивать ее. И когда тебя несет на мель искушения, следи за курсом и глубже опускай лот совести.

Затем он гляделся по сторонам:

– Итак, земля была здесь, как я уже сказал, и ветер дул там юго-восточный, а может быть, и юго-юго-восточный. Он то несся на нее, как кит на волне, то полоскал паруса. Я не люблю такой погоды, она слишком неустойчива для того, чтобы спокойно отбывать вахту. Я направился к корме, чтобы находиться поблизости, если кто-нибудь окажет мне честь и спросит мое мнение. Вы знаете, приятель, мои мысли на этот счет: вежливость – основное, человек обязан знать правила обхождения. Никогда не следует совать свою ложку в миску капитана, по крайней мере без приглашения, тем более что мое место спереди, а его – на корме. Я не говорю, на каком конце судна лучшая голова, на этот счет мнения различны, хотя люди, хоть что-нибудь смыслящие, укажут переднюю часть. Но я пошел к корме, чтобы быть наготове сказать свое мнение, если его спросят. Недолго я пробыл там, как случилось как раз то, что я предвидел: «Мистер Найтингейл, – сказал капитан, – а капитан человек обходительный, никогда не забывающий о своем благородстве, когда ему приходится говорить с кем-нибудь из команды. – Мистер Найтингейл, что вы думаете об этом клочке тучи на северо-западе?» – спросил он. «Право, капитан, – ответил я смело, потому что никогда не затрудняюсь с ответом, когда со мной говорят прилично, – право, капитан, ваша честь больше меня в курсе дела (что, конечно, чепуха, ибо по годам и опыту он по сравнению со мной сущий юнец), что ж, как мое мнение – убрать три марсели[4] и закрепить фок[5]. Торопиться некуда: Африка и завтра будет там, где сегодня. А чтобы не дать кораблю вертеться, у нас есть большой парус…»

– Вы должны были и его убрать, – вмешался откуда-то сзади решительный голос, хотя не такой грубый, как у красноречивого боцмана.

– Какой невежда говорит это? – надменно спросил Найтингейл, рассвирепев от такого дерзкого вмешательства.

– Это говорит человек, который не один раз объехал Африку от мыса Бон до мыса Доброй Надежды и который знает, что такое туча, предвещающая шквал, – ответил Дик Фид, сильно работая локтями в толпе, направившись к своему разъяренному противнику. – Да, приятель, ни один невежда, даже набитый дурак, никогда не посоветовал бы того, что вы, своему капитану, когда была надежда на попутный ветер.

В ответ на это высказывание, которое присутствовавшие нашли очень смелым и которое было произнесено таким решительным тоном, в зале поднялся общий ропот. Ободренный явными выражениями общей симпатии, Найтингейл не замедлил ответить, и его возражение было не из кротких. Начался невообразимый концерт: кричащие и пронзительные голоса создали звуковой фон, на котором резкие и грубые заявления выделялись низкими, басовыми тонами.

Между тем два противника готовы были уже перейти к рукопашной. Самые энергичные жесты быстро следовали один за другим, тем более опасные, что они выявляли силу четырех атлетических рук. Однако по мере того как стихали общие голоса, стали различаться голоса противников, как будто борцы решились защищаться силой своих легких. Они умерили свою враждебность и приготовились к защите своих мнений с помощью красноречия.

– Вы славный моряк, приятель, – сказал Найтингейл. – И коль слово и дело были бы одинаковы, судно послушалось бы тебя. Но я видел, как эскадры под всеми флагами, кроме ваших – их я не видел, – будто чайки, трепыхались под зарифленными парусами, и потому знаю, что нужно кораблю, чтобы его не болтало.

– А по-моему, корабль нельзя класть в дрейф под задними четырехугольными парусами. Ни один моряк не поймает ветра между грот-мачтой и подветренными вантами[6]. Это как гром: грохочет в небе, но никого не ударит. Давайте еще спросим кого-нибудь, кто знает флот и морскую жизнь.

– Если бы здесь был какой-нибудь адмирал флота его величества, он сразу решил бы, кто прав, кто виноват. Слушайте, ребята, есть ли между вами человек, который получил отличное морское воспитание, – пусть он скажет.

– Черт возьми! – вскричал Фид. – Вот этот человек! – И, протянув руку, он схватил за ворот Сципиона и без церемоний вытащил его на середину круга, образовавшегося около споривших. – Этот весельчак чаще, чем я, был в Африке, хотя бы по той причине, что там родился. Ну, молодец, под каким парусом лег бы ты в дрейф у берегов твоей родной земли, если бы боялся испытать шквал?

– Я бы вовсе не лег в дрейф, – сказал негр, – я бы пустил корабль скоро, скоро перед ветром.

– Без сомнения, но чтобы быть готовым к шквалу, укрепил бы ты большой парус или оставил бы его под одним передним парусом?

– Последний юнга знает это: как можно дрейфовать под большим парусом? Сами подумайте, мистер Дик, – заворчал Сципион, которого стал утомлять этот допрос.

– Господа, – произнес Найтингейл, с важным видом озирая слушателей, – я спрашиваю у вас, прилично ли выводить к нам негра, чтобы он высказывал свое мнение в лицо белому?

Этот призыв к оскорбленному достоинству собрания произвел свое действие, и поднялся общий ропот. Сципион не имел смелости противиться таким явным выражениям недовольства. Не говоря ни слова в свою защиту, он скрестил руки и вышел из кабака с покорностью и кротостью существа, слишком долго жившего в унижении, чтобы оказывать сопротивление.

Фид громко звал его назад, но, видя безуспешность своих попыток, набил себе рот табаком и с проклятиями последовал за африканцем.

Триумф боцмана был полный.

– Господа, – произнес он с еще большей важностью, обращаясь к своей аудитории, – вы видите, что я прав. Я ненавижу, понимаете ли, ненавижу хвастовство и не знаю, кто этот парень, сбежавший от позора, но что я знаю, так это то, что между Бостоном и восточной Индией не найдется человека, который лучше меня умел бы пустить корабль или положить его в дрейф, лишь бы я…

Найтингейл вдруг умолк, и его глаза, как очарованные, приковались к пронзительным глазам иностранца в зеленом, появившегося в толпе.

– Может быть, – сказал наконец боцман, забыв при неожиданном виде человека с таким могущественным взором окончить начатую фразу, – может быть, этот господин знаком с морем и может разрешить спорный вопрос?

– Мы не изучаем в университетах морской тактики, – небрежно ответил иностранец, – но насколько я понимаю, я бы поплыл с возможною скоростью перед ветром.

Он произнес эти слова с таким ударением, что можно было бы уловить намек в его словах, затем бросил на стол деньги и тотчас вышел, оставив за Найтингейлом свободное поле. После короткой паузы боцман возобновил свой рассказ. Но было заметно, что либо из-за усталости, либо по какой-либо иной причине тон его не был так категоричен, и он быстро закончил свой рассказ. Затем он поплелся на берег, откуда лодка доставила его на борт корабля, не перестававшего быть предметом особого наблюдения со стороны честного Хоумспана.

Между тем иностранец направлялся по главной городской улице. Фид, догоняя негра, ворчал на ходу, позволяя себе не очень вежливые замечания насчет знаний и претензий боцмана. Он скоро догнал негра, и его дурное настроение полностью вылилось на Сципиона.

Забавляясь, без сомнения, своеобразным характером отношений этих странных существ или, может быть, увлекаемый минутным капризом, иностранец следовал за ними по пятам. Отойдя от берега, они поднялись на холм, и в этот момент юрист (оставляем за ним звание, данное им самому себе) потерял их из виду, к тому же дорога в этом месте делала поворот. Он ускорил шаги и через несколько минут имел удовольствие заметить их сидящими под изгородью. Они закусывали тем, что нашлось в мешке у белого, который братски поделился со спутником. Негр сидел почти рядом с белым, но все же чуть позади – из уважения к цвету кожи.

Юрист приблизился к ним.

– Если вы будете так ловко опустошать мешок, друзья, – сказал он им, – то ваш третий спутник может остаться без ужина.

– Кто это там? – воскликнул Дик, поднимая голову над костью, с выражением, напоминающим большого дога, потревоженного в такой важный момент.

– Я хотел только напомнить вам, что у вас есть третий спутник! – вежливо ответил иностранец.

– Угодно вам кусочек, приятель? – произнес Дик, протягивая ему с обычной для моряка щедростью свой мешок.

– Вы не поняли меня. На набережной у вас был еще товарищ.

– Да, да, он там, где вы видите эту кучу камней, готовую рассыпаться.

Иностранец взглянул в указанном направлении и увидел молодого моряка у подножия старой башни, сильно разрушившейся от времени.

Бросив двум матросам горсть мелких монет и пожелав им лучшего ужина, он перешел за изгородь и направился с очевидным намерением также осмотреть развалины.

– Этот не жалеет своих монет, – Дик перестал жевать, чтобы лучше рассмотреть иностранца. – Они не вырастут там, где он их посеял, поэтому сунь мне их в карман. Он человек щедрый, не из робких. Да и законники получают деньги от черта и утрачивают их не надолго. Пусть же негр соберет монеты и вручит их хоть и не своему господину, но проявляющему власть над ним, а мы последуем за иностранцем.

Маленькая круглая башня возвышалась на грубо сложенных столбах; вероятно, она была построена во времена детства этой страны как опорный пункт, хотя, быть может, ее назначение было и мирное. Более чем через полвека после описываемой нами эпохи это маленькое строение, замечательное своей формой, своими развалинами и материалом, из которого сложено, вдруг стало предметом усиленных исследований со стороны американских антикваров, этой ученой породы людей, число которых страшно размножилось за последнее время.

В то время как любители отечественной старины вели споры о разрушающихся стенах, менее любознательные их соотечественники все удивлялись, как удивлялись бы приключениям знаменитого рыцаря – борца с мельницами, ярко описанным бессмертным Сервантесом.

Приблизившись, иностранец в зеленом слегка ударил тросточкой по своим сапогам, чтобы привлечь внимание моряка, по-видимому, глубоко погруженного в свои мысли, и спокойно обратился к нему, будто это был его спутник.

– Эти развалины были бы недурны, если бы находились на опушке леса, увитые плющом, но извините меня, – люди вашей профессии не беспокоятся обо всем этом. Что для них леса и священные останки? Вот башни, – произнес он, указывая на мачты кораблей, стоящих в бухте, – вот башни, которые вы любите созерцать, и единственные развалины, интересующие вас, – наверное, обломки кораблей после кораблекрушения!

– Вы, кажется, прекрасно знаете наши вкусы, – холодно ответил молодой моряк.

– Это интуитивно, мне ведь редко приходилось общаться с людьми вашей профессии. Что же такое вы нашли в этой куче камней, чтобы она могла отвлечь ваше внимание от этого благородного и прекрасного корабля, который вы рассматривали с таким интересом?

– Разве удивительно, что моряк без места рассматривает судно, которое ему нравится? Быть может, затем, чтобы попроситься туда на службу.

– Его капитан допустил бы большую глупость, если бы отказался от подобного предложения. Но вы, кажется, профессионал слишком высокого класса, чтобы удовлетвориться второстепенной койкой.

– Койкой? – моряк как-то странно посмотрел на незнакомца.

– Койкой. Вы же, моряки, этим словом называете «положение», верно? Мы, юристы, морские слова знаем плохо. Я не ошибся?

– Это слово еще не устарело и как метафора может означать то, что вы имели в виду.

– Значит, это какой-то морской термин? – спросил незнакомец. – Может, метафора – это марсель, а «не устарело» – значит «оснащено»?

Молодой моряк усмехнулся, как будто эта шутка сломала лед между ними, и его резкость исчезла в продолжившемся затем разговоре.

– Очевидно, – сказал он, – вы бывали в море. И так как и вы, и я имели это счастье, будем великодушны и перестанем говорить загадками. Например, как вы думаете, чем была эта башня, прежде чем разрушиться?

– Чтобы судить об этом, необходимо осмотреть ее ближе, – ответил иностранец в зеленом. – Поднимемся.

С этими словами юрист поднялся по хлипкой лестнице и, пройдя через открытый люк, очутился на деревянной площадке, поддерживаемой столбами. Его собеседник не спешил следовать за ним, но, увидев, что тот ожидает его на верху лестницы, торопливо вскарабкался туда же с ловкостью и уверенностью, свойственными людям его профессии.

– Вот мы и наверху! – воскликнул иностранец, разглядывая стены, сложенные из камней таких мелких и столь неправильной формы, что, казалось, они ничем не скреплены. – Хорошая дубовая доска вместо палубы, как говорите вы, и небо вместо кровли, как говорим мы в наших университетах. Теперь поговорим о делах земных. А… А… Я забыл имя, которое вы назвали мне.

– Это зависит от обстоятельств. Я имел разные имена в разных обстоятельствах. Но если вы будете называть меня Уайлдер, я обязательно отвечу.

– Уайлдер! Вот имя, которое, я надеюсь, не отражает вашего характера[7]. Дети моря ничуть не дики, разве что неуравновешенны. И я думаю, сколько красавиц вздыхает в то время, как вы бороздите волны океана!

– Мало таких людей, которые вздыхали бы обо мне, – задумчиво ответил Уайлдер, слегка раздражаясь от этого почти допроса. – Будем продолжать, если вам угодно, осмотр башни. Для чего она, по-вашему, служила прежде?

– Посмотрим, для чего она служит теперь, и мы легко выясним, для чего она служила некогда. В эту минуту она содержит в себе двух человек с легким сердцем, довольно легкой головой, которые не обременены избытком рассудительности. А когда-то в ней хранилось зерно и, не сомневаюсь, также маленькие четвероногие, с лапками легкими, как наши головы и сердца. Проще, это была мельница.

– Некоторые думают, что крепость.

– Гм! Местоположение могло бы это позволить, – согласился иностранец, бросая вокруг себя быстрый и проницательный взгляд. – Но все-таки это была мельница, каково бы ни было желание дать ей более благородное предназначение. Расположение на ветру, конструкция на столбах, затрудняющих доступ грызунам, – все доказывает это. «Тик-так, тик-так», – звучало здесь в прошлом, верьте моему слову. Тсс! Можно сказать, этот шум еще продолжается.

Осторожно приблизившись к одному из маленьких отверстий, некогда служивших окнами башни, он тихо просунул в него голову, но спустя несколько секунд отшатнулся, сделав Уайлдеру знак сохранять молчание. Последний повиновался и скоро узнал причину этой предосторожности.

Невдалеке послышался нежный голос женщины; звуки все приближались и приближались к самому подножию башни. Уайлдер и юрист выбрали себе каждый удобные места, и все время, пока разговаривавшие оставались близ развалин, они, не двигаясь, оставаясь невидимыми, рассматривали пришедших. И мы должны сознаться, к стыду двух особ, столь важных в нашей истории, что они слушали не только внимательно, но и с удовольствием.

Глава IV

Они меня совсем с ума сведут.

Шекспир. Гамлет

Внизу находилось четверо, и это были женщины. Одна – дама на склоне лет; другая – несколько старше среднего возраста; третья – в том возрасте, который дает право выезжать в свет – в том смысле, как это понимается в обществе; четвертая – негритянка, лет двадцати пяти. В эту эпоху и в этой стране она не могла быть никем иным, как скромной служанкой, хотя, быть может, достаточно приближенной к господам.

– А теперь, мое дитя, после того как я дала тебе все советы, каких требовали обстоятельства и твое прекрасное сердце, – говорила более пожилая дама (это были первые слова, которые ясно донеслись до ушей слушателей), – я заменю эту досадную тему на более приятную. Ты передашь своему отцу, что я испытываю к нему дружеские чувства, и напомнишь ему, что он обещал прислать тебя сюда еще раз, прежде чем мы расстанемся навсегда.

Эти слова, произнесенные ласковым тоном, были обращены к младшей из женщин, которая, по-видимому, слушала их с нежностью. Когда они смолкли, девушка подняла глаза с блестевшими в них слезами, которые она, очевидно, хотела скрыть, и ответила голосом, прозвучавшим в ушах молодых слушателей как пение сирены, – до такой степени был он нежен и мелодичен.

– Бесполезно, дорогая тетя, напоминать мне об обещании, которое мне так дорого; если мой отец не возвратится сюда вместе со мной весной, то не из-за недостаточности просьб с моей стороны.

– Наша добрая Уиллис поможет нам, – ответила тетка, улыбаясь и глядя на третью женщину одновременно и ласково, и уважительно, согласно тогдашней великосветской традиции, как обычно смотрели при обращении высшие на низших. – Она заработала своей верностью и услугами право на некоторое влияние на генерала Грейсона.

– Она имеет все права, какие могут дать сердце и любовь! – воскликнула племянница с душевным порывом, доказывавшим ее желание смягчить своей нежностью холодную вежливость тетки. – Ей мой отец ни в чем не откажет.

– И ты уверена, что миссис Уиллис будет действовать в наших интересах? – спросила тетка, ни на минуту не сбиваясь со своего тона, который ей внушало ее понятие о приличии. – С таким могущественным союзником мы будем непобедимы.

– Я прежде всего убеждена в том, что климат этого острова полезен моей воспитаннице. И помимо всего иного, из-за одного этого я сделаю все зависящее от меня.

Миссис Уиллис проговорила это с достоинством и, пожалуй, с некоторой сдержанностью, принятой в разговоре между богатой и знатной теткой и наемной, зависимой воспитанницей наследницы ее брата. Тем не менее манеры ее были исполнены грации, и голос ее, как и голос воспитанницы, был нежен и женствен.

– Тогда мы можем считать победу одержанной, как говаривал мой муж, контр-адмирал. Адмирал де Лэси, моя милая миссис Уиллис, принял в добрый час правило, которым руководствовался всю жизнь и которое в большой степени содействовало его блестящей репутации среди моряков: чтобы преуспеть, надо только сильно желать и твердо верить. Эта благородная и сильная мысль не замедлила привести к замечательным результатам, о которых нет надобности напоминать, потому что мы все хорошо знаем их.

Миссис Уиллис склонила голову, чтобы засвидетельствовать справедливость этого замечания и славу покойного адмирала, но не сочла нужным отвечать. Переменив тему разговора, она повернулась к своей юной воспитаннице и сказала ей тоном, в котором не было и тени скованности:

– Гертруда, мой дорогой друг, ты с удовольствием вернешься на этот прелестный остров, к этому морскому ветерку.

– И особенно к моей тете! – воскликнула Гертруда. – Я хотела бы убедить отца продать свои поместья в Каролине и навсегда переселиться на север!

– Собственнику не так легко переменить место, как тебе кажется, дитя мое, – ответила миссис де Лэси. – Как бы ни было сильно мое желание, чтобы этот план осуществился, я никогда не буду уговаривать брата это сделать. Если бы и изменить что-то в жизни, то надо бы возвратиться на старую родину. Прошло уже более столетия, миссис Уиллис, как Грейсоны поселились в колонии из-за недовольства английским правительством. Мой прадед, сэр Эверард, поссорился со своим вторым сыном, и эта ссора заставила моего деда поселиться в Каролине. Но так как все это давно успокоилось, я часто думаю, что я и мой брат могли бы вернуться в дом наших предков. Это в значительной степени зависит от того, как мы переместим наше главное сокровище по эту сторону Атлантического океана.

Закончив, миссис де Лэси, добросердечная, хотя и самолюбивая дама, бросила взгляд на девушку, о которой, собственно, шла речь. Гертруда отвернулась, как обычно, когда тетка делилась с гувернанткой семейными воспоминаниями, и подставила нежному дыханию ветерка свое лицо, цветущее здоровьем и в эту минуту несколько смущенное. Лишь только миссис де Лэси умолкла, ее племянница быстро обернулась к своим спутницам и, показывая на высокие, выше домов, мачты красивого корабля, стоявшего на якоре в порту, воскликнула:

– И вот эта мрачная темница будет нашим домом весь месяц, дорогая миссис Уиллис!

– Я думаю, это ваше отвращение к морю преувеличивает продолжительность путешествия, – ласково заметила гувернантка. – Переезд отсюда до Каролины часто совершается намного скорее.

– Да, совершался, я могу подтвердить это, – произнесла вдова адмирала, которая оставалась погруженной в только что возникшие мысли. – Когда-то мой покойный супруг провел королевскую эскадру из конца в конец американских владений в меньший срок, чем сказала моя племянница. Тогда он преследовал врагов короля и своей родины.

– И эти ужасные Адские Ворота! – воскликнула Гертруда, вся содрогаясь, охваченная страхом, столь естественным для юной женщины. – С одной стороны отмели и обломки кораблей, с другой – сильное течение. – Гертруда побледнела и при этом похорошела, не умея скрыть свой страх и становясь еще привлекательнее. – Без этих шквалов, мелей и пучин я только и думала бы об удовольствии увидеть моего отца!

Миссис Уиллис, которая никогда не поощряла в своей воспитаннице этих проявлений слабости, сказала ей суровым и решительным тоном, явно желая навсегда прекратить подобные страхи:

– Если бы все опасности, которых ты боишься, существовали действительно, то корабли не совершали бы этот путь каждый день и даже каждый час без всяких несчастных случаев. Вы, без сомнения, madame, не раз плавали по морю с адмиралом де Лэси?

– Никогда, – несколько сухо возразила вдова. – Море плохо отражалось на моем здоровье, и я всегда путешествовала по суше. Но вы, конечно, понимаете, Уиллис, что мне, как жене и вдове начальника эскадры, не подобает оставаться невежественной в мореходном деле. Я думаю, что во всей Британской империи мало найдется женщин, которые лучше меня знали бы толк в одиночных судах или даже эскадрах. Эти сведения я приобрела естественным образом, просто живя рядом с офицером-флотоводцем. Мне кажется, что все это вам совершенно чуждо.

Благородное и исполненное достоинства лицо миссис Уиллис, на котором, по-видимому, горестные воспоминания оставили свой след, не лишая его энергичного и смелого выражения, на мгновение омрачилось. Она медлила с ответом, как будто хотела переменить тему.

– Море не совсем чуждо мне, – наконец ответила она, – я совершила в своей жизни не одно трудное и даже опасное путешествие.

– Как простая пассажирка. Только мы, жены моряков, можем говорить об основательном знании этой благородной профессии. Что может быть прекраснее корабля, бороздящего волны своей кормой и оставляющего пену, по которой узнают дорогу суда, идущие сзади. Не знаю, моя дорогая Уиллис, понятно ли это вам?

Едва заметная улыбка скользнула по лицу гувернантки. Но в это мгновение сверху башни послышался легкий шум, похожий на шум ветра, но который в действительности был взрывом приглушенного смеха. Слова «это прекрасно» готовы были слететь с уст Гертруды, живо представившей себе всю прелесть картины, нарисованной ее теткой. Но ее голос оборвался, и вся ее поза выразила напряженное внимание.

– Вы ничего не слышали? – воскликнула она.

– Мыши не совсем еще оставили мельницу! – спокойно ответила гувернантка.

– Мельницу! Дорогая миссис Уиллис, неужели вы желаете упорно называть мельницей эти живописные руины?

– Я чувствую, какой удар наносит их очарованию это название, особенно в глазах восемнадцатилетней девушки, но, по совести, я не могу дать другого.

– Руин не так много в нашей стране, моя дорогая наставница, – возразила Гертруда с блестящими глазами, – чтобы мы могли, без достаточных данных, отнимать у них право на наше уважение.

– Тем лучше для страны. Руины здесь – будто признаки старости в человеке. Они являются отражением излишеств и страстей, беспощадно разрушающих живое. Колонии, Гертруда, напоминают тебя юностью и свежестью. Надо верить, что и у тебя будет жизнь долгая и счастливая. Пусть эти развалины будут чем угодно; много времени, по-видимому, они уже стоят на этом месте и будут стоять еще дольше, чего мы не можем сказать о нашей тюрьме, как ты назвала этот прекрасный корабль, на борт которого мы должны подняться. Итак, сударыня, если мои глаза меня не обманывают, я вижу, что его мачты медленно колеблются там, выше городских труб.

– Вы совершенно правы, Уиллис. Они буксируют судно, чтобы сдвинуть его с мели, потом они опустят якоря, чтобы он не тронулся с места до тех пор, пока будет готов развернуть паруса и выйти в открытое море. Это самый обычный маневр. Адмирал мне его так четко объяснил, что я могла бы лично командовать, если бы это приличествовало моему полу и положению.

– В таком случае он напоминает нам, что наши приготовления к отъезду еще не совсем закончены. Как бы очаровательно ни было это место, Гертруда, теперь надо его оставить по крайней мере на несколько месяцев.

– Да, – прибавила миссис де Лэси, медленно идя за гувернанткой, – целые флоты буксировались и ставились на якоря, ожидая попутного ветра и прилива. Лишь женщины, связанные с моряками высокого ранга, чувствуют опасности океана и осознают величие их профессии. Прекрасное зрелище – корабль, разрезающий волны своей кормой и несущийся вперед, как скакун, покрытый пеной, все вперед по той же линии, как бы ни увеличивалась его скорость!

Ответ миссис Уиллис не достиг ушей нескромных слушателей в башне. Гертруда последовала за своими спутницами, но, пройдя несколько шагов, остановилась, чтобы бросить последний взгляд на разрушенные стены.

С минуту все молчали.

– В этих камнях, Кассандра, – Гертруда обратилась к чернокожей девушке, – есть что-то необычное, и мне так хотелось бы, чтобы это была не простая мельница.

– Там мыши, – ответила негритянка. – Вы же слышали, что сказала миссис Уиллис?

Гертруда рассмеялась и потрепала служанку по черной щеке своими белыми пальчиками, словно упрекая ее за то, что она опровергла красивую догадку, которая ей очень нравилась. Затем она поспешила догонять тетку и гувернантку и сбежала с холма с легкостью молодой лани.

Двое временных обитателей башни оставались на месте, пока с их глаз не скрылась последняя складка ее развевающейся одежды. Потом они повернулись и некоторое время молча смотрели в глаза друг друга, будто стараясь прочесть чужие мысли.

– Я готов дать присягу перед лордом-канцлером, – воскликнул вдруг юрист, – что эти развалины никогда не были мельницей.

– Ваше мнение слишком скоро изменилось.

– Я буду судьей, и поэтому меня можно убедить достоверными доказательствами. Тут красноречиво выступили, и я понял свою ошибку.

– Но в башне есть мыши и крысы.

– Сухопутные или водяные? – иностранец в зеленом посмотрел на собеседника так, что привел его в смущение.

– Наверное, и те, и те, но сухопутные – точно.

Юрист усмехнулся.

– В вас, людях, сроднившихся с морем, – сказал он, – есть откровенность столь честная и забавная, что ею нельзя не восхищаться. Я в восторге от вашей благородной профессии. Что может быть, в самом деле, прекраснее корабля, пенящего бурные волны своей кормой и несущегося прямо вперед, как боевой конь?

– Или как змея.

Повторив эти слова и поэтические образы, достойные вдовы храброго адмирала, они разразились таким бурным смехом, что старая башня задрожала, как в те времена, когда ветер еще вертел крылья мельницы. Юрист успокоился первым, между тем как молодой моряк все еще продолжал весело смеяться.

– Молодая особа, – сказал юрист, так же спокойно, как минуту тому назад неистово хохотал, – та, которая очень не любит мельниц, – очаровательное создание. Кажется, она племянница самоуверенной вдовы.

Молодой моряк, в свою очередь, перестал смеяться, как будто сразу почувствовав, что неприлично смеяться над близкой родственницей прекрасного видения, мелькнувшего перед его глазами. Но каковы бы ни были его тайные мысли, он коротко ответил:

– Она сама это сказала.

– И скажите, – начал юрист, приближаясь к своему собеседнику, как будто намереваясь доверить ему важную тайну, – не нашли ли вы чего-то удивительного, необыкновенного, чего-то проникающего в самое сердце в голосе дамы, которую они называли Уиллис?

– Вы заметили это?

– Мне казалось, что я слышу слова оракула, голос самой истины. Какой нежный и убедительный голос!

– Признаюсь, и на меня он произвел столь сильное впечатление, что я не в состоянии выразить его словами.

– Это какая-то фантастика! – произнес юрист, прохаживаясь туда и сюда, и всякий след веселости и иронии исчез с его лица, ставшего задумчивым и мечтательным. Товарищ его не прерывал этих размышлений, занятый своими мыслями. Наконец юрист вышел из своей задумчивости, приблизился к окну и, указывая Уайлдеру на корабль в бухте, спросил:

– Этот корабль по-прежнему представляет для вас интерес?

– Конечно. Это судно, на которое с удовольствием смотрит моряк.

– Не хотите ли попытаться подняться на его борт?

– В такой час? Одному? Я не знаю ни капитана, ни кого-либо из команды.

– Можно найти другое время, а моряка всегда его собратья встретят с распростертыми объятиями.

– Эти работорговцы не очень любят принимать гостей. Они вооружены и умеют держать посторонних на приличном расстоянии.

– Разве нет в морском франкмасонстве слов, по которым узнают своих, какой-нибудь технической фразы, вроде тех, которые мы сейчас слышали?

Уайлдер пристально взглянул на своего собеседника, казалось, обдумывая, что ответить.

– К чему все эти вопросы? – холодно спросил он.

– Потому что я думаю, что никогда трусливое сердце не завоевывало красавицы, никогда нерешительность не завоевывала счастья. Вы хотите места, говорите вы, и если бы я был адмиралом, я бы сделал вас своим первым капитаном. Но я, может быть, говорю слишком свободно с человеком, совершенно мне незнакомым? Вспомните, по крайней мере, что это совет юриста и вам дан даром.

– И заслуживает большего доверия ввиду столь необычайного великодушия?

– Об этом я предоставляю судить вам, – произнес юрист, ставя ногу на лестницу и начиная спускаться. – Ну, я буквально рассекаю волны кормой, – прибавил он, спускаясь спиной. – Прощайте, мой друг! Если нам не суждено более свидеться, я советую вам никогда не забывать крыс ньюпортской башни.

С этими словами он скрылся и мгновение спустя был на земле. Потом, повернувшись, он с невозмутимым хладнокровием толкнул ногой лестницу, свалил ее и тем лишил своего спутника единственного средства спуститься. Затем он поднял глаза на Уайлдера, который не мог предвидеть ничего подобного, сделал ему фамильярный жест рукой, снова попрощался и удалился быстрыми шагами.

– Очень странное, мягко говоря, поведение! – воскликнул Уайлдер, очутившийся в башне в качестве пленника. Убедившись, что он не сможет прыгнуть в люк, не рискуя сломать ноги, он подбежал к окну, чтобы упрекнуть своего спутника в вероломстве или, скорее, чтобы убедиться, действительно ли он так покинут.

Но юрист был уже на таком расстоянии, что не мог его услышать; прежде чем Уайлдер мог что-либо предпринять, он достиг предместья и исчез за домами.

Все это время Фид с негром подкреплялись из своего мешка, сидя под забором. Наевшись, Фид принялся по своей привычке поучать других. И когда Уайлдер остался один в башне, Дик как раз учил негра правильно вести себя в смешанном обществе.

– Слушай, Гвинея, чтобы в обществе иметь руль на ветре, нельзя все бросать и выходить из спора кормой вперед, как ты недавно. Как по мне, этот Найтингейл намного храбрее в баре, чем на палубе в шквал. И если бы ты, поняв, что к чему, держал руль к ветру так, чтобы ударить его в корму, мы бы сумели так осадить этого парня, что он полностью осрамился бы там…

Уайлдер стал кричать.

– Кто это вопит? Кто закалывает свинью?

– О боже! Да это же мистер Гарри, – воскликнул негр. – Он высунул голову из пушечного порта в маяке и орет, как матрос в шлюпке с вынутой втулкой!

– Ну, он и сам может все наладить. А глотка у него как французский рожок. Какого черта он сзывает людей к этой развалине! Он начал один со всем управляться, не собирал людей, – сам и виноват.

Дик и негр тем не менее поспешили к башне. Уайлдер, сухим и энергичным тоном морского офицера, отдающего приказания, велел им поднять лестницу. Оказавшись на свободе, он спросил, не заметили ли они, в каком направлении скрылся иностранец в зеленом.

– Вы хотите сказать, тот человек в сапогах?

– Именно.

– Он пошел под косым ветром, пока не обогнул вон тот сарай, затем переменил галс и направился к юго-востоку, держась в открытом море, и, я думаю, поставил на реях все свои лиселя.

– Следуйте за мной, – крикнул Уайлдер, бросаясь в указанном направлении и не слушая дальше никаких технических объяснений.

Однако их усилия были напрасны. Тщетно продолжали они свои поиски до заката солнца и расспрашивали всех встречных. Никто не мог им ничего сказать об иностранце в зеленом. Некоторые видели его и даже обратили внимание на его странный костюм и гордый, проницательный взгляд. Но по всем сведениям, он исчез из города так же странно, так же таинственно, как и вошел в него.

Глава V

Нет, вы посмотрите, какой храбрец! Ну, я сейчас с тобой по-свойски поговорю!

Шекспир. Кориолан

Жители города Ньюпорта расходились по домам рано. Они доводили до крайности умеренность и аккуратность – добродетели, еще и ныне отличающие жителей Новой Англии. В десять часов в городе не оставалось ни одного дома, дверь которого была бы открыта, и очень возможно, что часом позднее сон сомкнул все глаза, которые целый день так зорко наблюдали не только за личной жизнью каждого обывателя, но еще, в свободное время, из человеколюбия, – и за интересами соседей.

Содержатель гостиницы «Ржавый якорь» (так называлась гостиница, где Фид и Найтингейл чуть было не вступили в рукопашную схватку) тщательно запер двери в восемь часов.

Для него это означало многое: во время сна искупались те грешки, которые он мог совершить бодрствуя. Обычно те, кому труднее сохранить доброе имя среди приверженцев трезвости, особенно усердно отказываются от соблазнов, если этого требуют традиции. Когда-то все возмущались, что у вдовы адмирала свет горел дольше положенного здесь времени. Обвиняли эту почтенную даму и в других мелочах, ее осуждали шепотом и некоторые посещающие ее приятельницы. Адмиральша не работала вечерами, но в субботний вечер сидела за рукоделием. Она делала это специально, подчеркивая свою приверженность вере (а принадлежала она к епископальной церкви) тем, что вечер воскресенья есть вечер «дня субботнего». По этому поводу они вели молчаливую войну с женой городского священника, хотя, в общем, не враждовали. Жена священника приходила в гости к вдове в воскресенье вечером с рукоделием и несколько минут работала иглой, на это время прервав беседу. А миссис де Лэси из предосторожности перед таким «грехом» перелистывала при этом молитвенник, заменявший ей святую воду, которая держит дьявола на расстоянии, по понятиям верующих, – спасительном.

Итак, вечером того дня, когда начинается наша история, а именно в десять часов, Ньюпорт был так тих, как будто в нем не было ни одной живой души. Не было видно и сторожей по той простой причине, что там тогда не существовало профессиональных воров. Бродяжничество было еще неизвестно в провинциях. Когда Уайлдер с двумя своими спутниками пробегал в этот час по пустынным улицам, нигде не было видно ни одного огонька, ничего не указывало на то, что город обитаем. Вместо того чтобы постучать в двери гостиниц, наши авантюристы направились прямо к берегу: Уайлдер шел впереди, за ним Фид, а Сципион со своим обычным покорным видом, как всегда, составлял арьергард.

Придя к воде, они нашли несколько лодок, привязанных у соседней пристани. Уайлдер отдал приказания своим товарищам и направился к тому месту, куда он распорядился причалить лодку. Прождав необходимое время, он увидел, что приближаются сразу две лодки: одну вел Фид, другую – негр.

– Что это значит? – спросил Уайлдер.

Фид опустил весло и ответил, по-видимому, чрезвычайно собой довольный:

– Гвинея в лодке, которую вы наняли, но вы, по-моему, заключили плохую сделку. И если я не найду вам лучшей лодки из всех, пусть скажут, что я ничего в этом не понимаю. Если бы здесь был наш приходской священник, он бы вам сказал, что я сын лодочного мастера, и даже поклялся бы в этом, то есть если бы вы хорошо заплатили ему за это.

– Негодяй! – со злостью воскликнул Уайлдер. – Ты вынудишь меня когда-нибудь выбросить тебя на берег. Отведи лодку туда, где она была, да привяжи ее!

– Меня выбросить на берег? – решительно возразил Фид. – Это значило бы перерубить одним ударом все ваши снасти, мистер Гарри. Без меня и вам со Сципионом придется несладко. Разве нам плохо было вместе?

– Неплохо, да! Но иногда и двадцатилетнюю дружбу приходится разрывать.

– С вашего позволения, мистер Гарри, да буду я осужден на том свете, если я этому поверю! Вот Гвинея – не более как негр и, следовательно, далеко не подходящий товарищ для белого, но вот уже двадцать четыре года, как я привык видеть его черное лицо, и теперь, видите ли, оно нравится мне так же, как и любое другое. Да и в море, когда ночь темна, не легко заметить разницу. Нет, нет, я не устал еще от вас, мистер Гарри!

– Тогда оставь свою привычку присваивать себе без церемоний то, что тебе не принадлежит.

– Ни от чего я не откажусь. Никто не скажет, что я сошел с палубы, пока на бимсах[8] осталась хоть одна доска. Как я откажусь от своих прав? Что произошло? Из-за чего собирают всю команду смотреть, как наказывают старого матроса? Видите ли, вы дали ленивцу-рыбаку серебряную монету, чтобы он приготовил вам лодочку на ночь или на несколько часов завтра утром. Ну, и что же сделал Дик? Он просто сказал себе: «Это слишком!» – и пошел посмотреть по сторонам, нельзя ли чего предпринять. Деньги можно проесть или, еще лучше, пропить. Не нужно выбрасывать их за борт вместе с кухонным сором. Я готов держать пари, что мать владельца этой шлюпки и мать владельца того ялика – двоюродные сестры и что ваш доллар пойдет на табак и выпивку для всего семейства. Таким образом, в конце концов я никому не сделал вреда.

Уайлдер сделал нетерпеливый и повелительный жест и, чтобы дать Дику время выполнить приказание, стал прохаживаться по берегу. Фид никогда не оспаривал ясного и решительного приказа. Он возвратил, хоть не без ропота, лодку на место. Выполнив этот акт справедливости, Уайлдер вошел в лодку, приведенную негром, и, видя своих товарищей уже на веслах, приказал им грести в бухту, но по возможности без шума.

– В ночь, когда я вел вашу лодку в Луисбург, – сказал Фид, – мы убрали все, даже наши языки. Когда надо молчать, я не такой человек, чтобы произнести хоть звук. Но так как я из тех людей, которые думают, что язык создан для того, чтобы говорить, как море для того, чтобы жить на нем, то я и поддерживаю разумный разговор в хорошем обществе… Гвинея, куда ты тянешь лодку? Остров там, а ты гребешь на церковь.

– Налегай на весла, – прервал его Уайлдер, – правьте к этому кораблю.

Они проплыли перед судном, на котором, как подслушал молодой моряк, миссис Уиллис и очаровательная Гертруда должны были отправиться на другой день утром в далекую провинцию Каролину.

Когда лодка подошла ближе, Уайлдер при мерцании звезд внимательно, опытным взглядом осмотрел корабль. Мачты, реи, снасти – ничто не ускользнуло от него. Когда же очертания смешались и виднелась только одна темная бесформенная масса, он долго еще всматривался в нее, наклонившись из своей лодочки, и, казалось, был погружен в глубокие размышления. На этот раз Фид не имел намерения прерывать его размышлений, относящихся, как он думал, к морским делам, а все то, что имело к этому отношение, было для него священным. Сципион молчал по привычке. Через несколько минут Уайлдер поднял голову и отрывисто произнес:

– Это корабль большой! Он способен долго выдерживать преследование.

– Да, – сказал Фид. – Если он поставит все паруса, да при попутном ветре, едва ли королевский крейсер сможет приблизиться к нему и…

– Друзья, – сказал Уайлдер, перебивая его, – теперь я сообщу вам мои планы. Вот уже больше двадцати лет, как мы вместе, на одном корабле и, можно сказать, за одним столом. Я был ребенком, Фид, когда ты принес меня на руках к командиру своего судна, я обязан тебе не только жизнью, но благодаря твоим заботам – и своей карьерой.

– Ах! Это правда, мистер Гарри, вы не занимали в то время много места, и вам не надо было большой койки.

– Поистине, Фид, я многим тебе обязан за этот великодушный поступок и, могу сказать, за твою непоколебимую преданность мне с того времени.

– И это правда, мистер Гарри, что я был довольно непоколебим в своем поведении, хотя вы часто клялись выбросить меня на берег. Что касается Гвинеи, то дуй ветер спереди ли, сзади, ему всегда хорошо рядом с вами, хотя каждую минуту между нами вспыхивает маленькая ссора, вроде этой, из-за лодки…

– Не будем об этом более говорить, – прервал Уайлдер, видимо, взволнованный воспоминаниями, одновременно нежными и грустными, которые пробудились в нем под влиянием речи Фида. – Вы знаете, что только смерть разлучит меня с вами, по крайней мере если вы сами не предпочтете оставить меня. Я считаю справедливым, чтобы вы узнали мои планы и предстоящие опасности.

– А по суше долго надо будет ходить? – спросил Фид.

– Нет. Все придется делать на море.

– Тогда давайте в ваших корабельных книгах нарисуем два скрещенных якоря – знак двух слов «Ричард Фид».

– Но ты должен узнать…

– Разве мне надо что-нибудь знать? Разве я для того так часто плавал с вами, не спрашивая, откуда дует ветер, чтобы теперь отказаться вверить вам мой старый остов и изменить своему долгу? Что ты скажешь на это, Гвинея? Плывешь с нами. Или?..

– Я всюду пойду с вами! – ответил негр, как всегда, согласный на все.

– Да, Гвинея все время на вашем кильватере. А я частенько врезаюсь носом вам в корму. Но плывем с вами. Ладно, что нужно делать?

– Ну, помните, что я предупредил вас, – сказал Уайлдер. Он не сомневался в преданности своих спутников и знал, что на них слепо может полагаться, несмотря на какие-то их недостатки. – А теперь налегайте на весла и правьте к тому кораблю в наружной бухте.

Фид и негр повиновались, и лодка быстро понеслась по указанному направлению. Приблизившись к кораблю, они стали работать веслами осторожнее и наконец совсем опустили их: Уайлдер хотел, чтобы шлюпку течением медленно отнесло к судну, так как он должен был хорошо осмотреть его прежде, чем подняться на борт.

– Кажется, абордажные сети подтянуты к снастям? – спросил он почти шепотом.

– Да, – ответил Фид. – Работорговцы знают грешки за собой и не слишком храбрые, когда не ловят негров на побережье Конго. А сейчас, при ясном небе и береговом ветре, они не ждут французского корабля, как и я не жду пока назначения меня лордом адмиралтейства. Это может случиться не скоро, ведь король мало осведомлен о моих подвигах.

– Но такая команда готова достойно встретить любого, кто захочет взять их на абордаж. – Уайлдер привык к сложным сравнениям Фида. – Корабль, так хорошо подготовленный к бою, со стóящей командой, захватить трудно.

– Нет сомнения, что очередная вахта сейчас у пушек, и все великолепно просматривается. Я однажды на «Гебе» увидел, как с юго-запада из моря на нас двигался парус…

– Тсс! – произнес Уайлдер, – на палубе шум.

– Без сомнения, шум: это кок рубит дрова и капитан требует ночной колпак[9].

Голос Фида был заглушен ужасным звуком, раздавшимся с корабля. Можно было подумать, что это рев какого-то морского чудовища, вдруг высунувшего голову из воды. Но опытный слух наших авантюристов тотчас узнал в этом обычный способ окликать лодки. Уайлдер, не дав себе времени услышать шум других приближающихся весел, сейчас же приподнялся и ответил.

– Какого черта? – закричал тот же голос. – В нашей команде нет никого, кто бы так отвечал. Откуда вы? Что вы делаете у меня под носом?

– Рассекаю волны кормой, – ответил Уайлдер после некоторого колебания.

– Что за сумасшедший пристает к нам? – проворчал спрашивавший. – Дайте-ка мне мушкет, я посмотрю, нельзя ли получить более вежливый ответ от этого негодяя!

– Стойте! – произнес спокойный, повелительный голос. – Все в порядке, подпустите их.

Человек, стоявший на палубе, велел им подойти, и разговор прекратился. Тут Уайлдер убедился, что окликали другую лодку и что он поторопился отвечать. Но отступать было поздно, и он приказал своим спутникам повиноваться.

– «Рассекаю волны кормой» – не слишком вежливый ответ, – пробормотал Фид. – Они обиделись. Но, мистер Гарри, если возникнет из-за этого ссора, дайте сдачи, и мы поддержим.

Ответа Фид не получил.

Уайлдер поднялся на корабль среди глубокого молчания, в котором ему казалось что-то зловещее. Очутившись на мостике, он бросил вокруг себя быстрый, испытующий взгляд, как будто этот первый осмотр должен был разрешить все сомнения, так долго его волновавшие. К небу вздымались высокие мачты в четком порядке. Никакой неразберихи. За исключением человека, закутанного в плащ, по-видимому офицера, на палубе не было ни души. С каждой стороны выдвигались мрачные, грозные батареи, но нигде не было заметно ни матросов, ни солдат, которые обычно теснятся на бортах вооруженного корабля и которые необходимы около орудий. Конечно, была ночь, но для безопасности корабля всегда остаются люди. Оказавшись лицом к лицу с человеком в плаще, наш авантюрист почувствовал всю неловкость своего положения и счел необходимым как-то объясниться.

– Вы, конечно, удивлены, сударь, – сказал он, – что мною выбран такой поздний час для визита?

– Конечно, вас ждали раньше! – последовал короткий ответ.

– Меня ждали?

– Да, вас ждали, разве я не видел, как вы с двумя товарищами, которые сейчас в лодке, полдня рассматривали нас то с берега, то с высоты башни? Что иное означало это любопытство, как не желание подняться на борт?

– Странно, должен вам признаться! – вскричал Уайлдер, невольно ощущая тревогу. – Так вы знали мои намерения?

– Послушайте, приятель, – прервал его собеседник со смехом, – надеюсь, я не ошибаюсь, принимая вас, судя по вашим манерам и одежде, за моряка. Не думаете же вы, что на корабле не имеется подзорной трубы или мы не умеем ею пользоваться?

– Должно быть, у вас есть веские причины следить с таким вниманием за тем, что делают незнакомые вам люди на твердой земле.

– Гм!.. Может быть, мы ждем груз. Но я полагаю, что ночью вы прибыли сюда не для того, чтобы посмотреть оснастку. Вы желаете видеть капитана?

– Разве я не его вижу?

– Где? – спросил его собеседник, делая невольное движение, исполненное страха и почтения.

– В вашем лице!

– В моем лице? Нет, нет, я не достиг еще такого почетного положения на корабле, хотя мое время в один прекрасный день еще может прийти. Скажите, приятель, вы прошли под кормой вон того корабля?

– Конечно, он, как видите, находится на моем курсе.

– Это судно, кажется, в хорошем состоянии и совершенно готово к отходу, как мне говорили.

– Да, паруса готовы, и оно держится на воде, как уже нагруженный корабль.

– Нагруженный чем? – быстро спросил его собеседник.

– Думаю, грузом, отмеченным в его журнале. Но вы, кажется, еще не грузились? Если вам надо взять груз в этом порту, то пройдет еще несколько дней, прежде чем вы сможете поставить паруса.

– Гм! Я не думаю, что мы останемся надолго после нашего соседа, – возразил его собеседник несколько сухо. Затем, как бы испугавшись, что сказал лишнее, он поспешно добавил: – Мы, работорговцы, имеем на борту лишь ручные цепи да несколько бочонков риса. А для пополнения балласта у нас есть и ядра, чтобы заряжать пушки.

– А разве тяжелое вооружение обычно?

– И да, и нет. Закона на побережье не слишком придерживаются, здесь сила важнее права. Хозяевам виднее: если на борту достаточно орудий и снаряжения, будет только лучше.

– Тогда нужны и люди, умеющие с ними обращаться.

– Они, наверное, об этом забыли.

Их разговор был прерван тем же ревом, голосом, который встретил лодку Уайлдера. По-видимому, окликали новую лодку.

– Кто идет?

Ответ, произнесенный тихо и осторожно, был быстр, краток и выразителен. Это внезапное вмешательство, по-видимому, очень смутило собеседника Уайлдера. Он растерялся, сначала будто собравшись отвести Уайлдера в каюту, но потом сделал тому знак оставаться на месте и побежал к средней части корабля, чтобы принять прибывших.

Уайлдер оказался один. Он воспользовался этим, чтобы рассмотреть подплывших.

Пять или шесть матросов атлетического сложения вышли из лодки и в глубоком молчании поднялись на борт корабля. Они пошептались с офицером, после чего с большой мачты в лодку была спущена веревка.

Через минуту груз, предназначенный к переноске на борт, уже качался в воздухе, потом его опустили, подтянули к борту и положили на палубу. Эта черная масса походила на человеческое тело. Вокруг него поднялась суета, шум, и груз – или тело – был подхвачен матросами, которые быстро исчезли за мачтами.

Этот случай сильно заинтересовал Уайлдера и привлек его внимание, однако не настолько, чтобы он не заметил с дюжину темных предметов, неожиданно появившихся из-за снастей. Это могли быть качающиеся блоки, но очень похожие на человеческие головы. Но он недолго предавался этим размышлениям; к нему присоединился его собеседник, и, по-видимому, они снова остались только вдвоем на палубе.

– Вы знаете, что значит собирать матросов с суши, когда корабль готов к отплытию, – сказал офицер.

– У вас, кажется, испытанный способ подымать их на борт.

– А! Вы хотите сказать об этом негоднике, на большой мачте! У вас хорошее зрение, приятель, если вы различаете на таком расстоянии. Но парень этот напился в стельку и буянил. – Довольный собой, он прибавил: – Мы с вами уже долго здесь, а капитан ждет вас в своей каюте. Следуйте за мной, я буду вашим лоцманом.

– Постойте, – сказал Уайлдер, – не будет ли лучше доложить ему обо мне?

– Он уже знает о вас, на корабле не может произойти ничего, что не дошло бы до него прежде, чем это запишут в корабельный журнал.

Уайлдер ничего не сказал. Офицер проводил его до коридора, отделяющего капитанскую каюту от остальной части корабля, и, указав пальцем на дверь, произнес вполголоса:

– Постучите два раза; если вам ответят – войдите. Уайлдер последовал совету: он постучал, но или его не услышали, или не захотели ответить. Он постучал снова и получил позволение войти. Молодой моряк открыл дверь, охваченный чувствами, которые найдут свое объяснение в дальнейшей нашей истории, и при ярком свете лампы узнал иностранца в зеленом сюртуке.

Глава VI

Простейший план: Взять тех, кто власть имеет, И тех держать, кто сможет.

Вордсворт

Каюта, в которой очутился наш авантюрист, четко обрисовывала характер того, кто занимал ее. По форме и размерам она нисколько не отличалась от обычных кают, но ее обстановка представляла странную смесь роскоши и воинственности. Серебряная висячая массивная лампа, несмотря на некоторую реконструкцию, направленную на то, чтобы приспособить ее к новому назначению, своей формой и отделкой выдавала свою прежнюю роль – освещать место неприкосновенное и священное. Два больших канделябра из того же металла, бывшие ранее, очевидно, церковной утварью, стояли на столе красного дерева, покрытого лаком, с инкрустированными ножками. Видимо, и стол первоначально предназначался не для корабля. Покрытый бархатом диван и канапе, обитое голубым шелком, показывали, что сама Азия принесла дань богатому обладателю этого помещения. Кроме этой мебели, там были зеркала, серебряная утварь, занавеси, ковры – все самого различного стиля. Похоже, все эти предметы подбирались не для их прямого назначения, а только из-за их великолепия.

Среди этой роскоши и богатств бросались в глаза грозные орудия войны. В каюте находились четыре пушки. Хотя они были поставлены очень близко от предметов роскоши, но нетрудно было заметить, что расположение их позволяло воспользоваться ими в любой момент, что довольно пяти минут, чтобы расчистить место и превратить их в грозную батарею. Пистолеты, сабли, полупики, топоры – словом, всевозможное оружие моряков было размещено в комнате так, что одновременно и служило воинственным украшением, и находилось под рукой.

Общий вид обстановки говорил о том, что эту каюту считали цитаделью корабля. В ней имелся люк, который вел в помещение младших офицеров и в крюйт-камеру[10]. Уайлдер никогда не встречал подобного расположения корабельных помещений.

Незнакомец был в том же костюме, в каком мы представили его читателю. При входе Уайлдера он поднялся с места. Лицо его выражало удовлетворение и скрытую иронию. Несколько мгновений и тот, и другой молчали; мнимый юрист первый прервал молчание.

– Какое счастливое обстоятельство подтолкнуло вас оказать этому кораблю честь своим посещением? – спросил он.

– Я думаю, что ответил на приглашение его капитана! – сказал Уайлдер так же уверенно, как и его собеседник.

– Вы видели патент, давая ему это звание? Говорят, что на море ни один крейсер не может плавать без патента.

– А как к этому относятся в университетах?

– Кажется, я могу позабыть об адвокатской мантии и взять в руки свайку! – улыбнулся хозяин каюты. – У нас с вами – вы употребляете слово «профессия» – есть то, что позволяет узнать друг друга. Да, мистер Уайлдер, – он сел и пригласил сесть гостя, – я, как и вы, всю жизнь был моряком и теперь командую этим судном.

– Значит, согласитесь, я пришел не без приглашения.

– Согласен. Мой корабль вам понравился. Я же заверяю вас, что произвели на меня впечатление, заставившее пожалеть, что мы так поздно познакомились. Вы хотите поступить на службу?

– Да. Стыдно сейчас бездельничать, время неспокойное.

– Прекрасно. В нашем странном мире одни считают себя в опасности, если опираются на что-то менее основательное, чем земля. Другие связывают свою судьбу только с морем. Одни просят милостей у Бога, другие сами берут блага. Вы, конечно, прежде чем искать здесь место, сочли благоразумным собрать сведения о нашем корабле?

– В Ньюпорте говорят, что это невольничье судно.

– Это говорят в Ньюпорте! Они никогда не ошибаются, эти добрые люди! Если когда-нибудь существовало на земле колдовство, то первым из нечестивой банды был городской трактирщик, вторым – деревенский доктор, а третьим – деревенский священник. Что касается четвертого места, то поспорить о нем могли бы портной и цирюльник… Родерик!

Капитан сопровождал это восклицание, которым так бесцеремонно прервал себя, легким ударом в висевший у него под рукой китайский гонг. На шканцах[11] имелись две офицерские каюты. Дверь одной из них открылась, и на пороге появился резвый и ловкий мальчик.

– Лодка вернулась?

Последовал утвердительный ответ.

– С успехом?

– Генерал у себя, сударь, и может вам ответить лучше меня.

– Ну, пусть генерал придет дать мне отчет о своей кампании.

Любопытство Уайлдера было возбуждено до такой степени, что он затаил дыхание, чтобы не потревожить внезапной задумчивости, овладевшей его собеседником. Молчание могло бы продолжаться очень долго, если бы его не прервал приход третьего человека.

Прямое, словно неподвижное тело медленно показалось из узкого люка, подобно призраку на сцене театра. Высунувшись до пояса, человек остановился и повернул к капитану лицо, выражавшее почтение.

– По вашему приказанию явился, – произнес глухой голос из почти не шевелившихся губ.

Уайлдер вздрогнул при этом неожиданном видении. Это был человек лет пятидесяти, время скорее закалило его черты, чем изменило, на красном лице его проступали тонкие жилки. Голова оплешивела, и только около ушей была взбита масса седоватых напомаженных волос. Эта голова помещалась на длинной темной шее, плечи, руки и грудь свидетельствовали о высоком росте, и все это было покрыто каким-то меховым плащом причудливой формы, вроде маскарадного домино. Капитан, услышав голос, поднял голову и воскликнул:

– Генерал, вы уже на своем посту? Нашли землю?

– Да.

– И место? И того человека?

– И то, и другое.

– И что вы сделали?

– Выполнил приказ.

– Отлично. Вы истинное сокровище, генерал, и я всегда это помню. Жаловался негодяй?

– Ему заткнули рот.

– Все чудесно, генерал; вы заслуживаете, как всегда, моего одобрения.

– Тогда вознаградите меня.

– Чем же? Вы уже достигли самого высокого ранга, какой я мог вам дать.

– Ба! Мои люди не в лучшем положении, чем ополченцы. Им не хватает одежды.

– Они будут иметь ее. Гвардия его величества будет одета не лучше. Генерал, желаю вам доброй ночи.

Фигура исчезла, как и появилась, так же внезапно, неожиданно, можно сказать, как призрак.

– Мой друг, – произнес капитан несколько высокомерно и тоном, показывающим, что он снисходит до объяснения, – командует здесь теми, кого на регулярных судах называют «морской пехотой». Начав младшим офицером, он заслужил нынешнюю высокую должность. Вы могли заметить, что от него сильно пахнет казармой?

– Больше, чем морем, должен признаться. Но всегда ли невольничьи корабли имели такой грозный арсенал? Вы ведь вооружены с ног до головы.

– Вы, без сомнения, желаете поближе узнать нас, прежде чем заключить сделку, – ответил с улыбкой капитан. Он открыл небольшой ящик, стоявший на столе, вынул из него пергамент и спокойно подал его Уайлдеру со словами:

– Вы увидите, что мы имеем охранные грамоты и уполномочены сражаться, как королевские суда, спокойно занимаясь своими делами.

– Это же патент на бриг.

– Правда, правда. Я ошибся. Вот эта, я думаю, та, что нужно.

– Это патент на судно «Семь сестер». Но у вас больше десяти пушек, и притом орудия, находящиеся в вашей каюте, девяти-, а не четырехдюймовые.

– Ах, вы пунктуальны, как адвокат, а я – безрассудный моряк. Но вы слышали о расширении патента? – Капитан бросил пергамент на другие документы. Затем, встав с кресла, он стал ходить взад и вперед по каюте… – Мне не нужно прибавлять, мистер Уайлдер, что наше ремесло имеет свои опасности. Оно, как его называют, незаконно. Но я не очень люблю теологические диспуты и потому оставим этот вопрос. Ведь вы сюда пришли с известными намерениями?

– Я ищу службы.

– Без сомнения, вы обдумали и зрело обсудили предприятие, в которое пускаетесь. Чтобы не терять времени на слова и установить между нами откровенность, приличествующую двум честным морякам, я вам просто признаюсь, что нуждаюсь в вас. Мужественный и энергичный человек, старше вас, но без больших достоинств, месяц тому назад занимал офицерскую каюту на бак-борте. Но бедный малый пошел на корм рыбам.

– Он утонул?

– Нет. Он умер в сражении с королевским кораблем.

– С королевским кораблем? Вы так буквально придерживаетесь своего патента, что считаете себя вправе сражаться с крейсерами его величества?

– Разве нет других королей? Только один король Георг II? Может быть, тот корабль имел белый флаг или датский. Этот человек мог бы в будущем командовать кораблем, если бы со мной что-то случилось. Я думаю, что умер бы спокойнее, если бы был уверен, что этот благородный корабль попадет в руки человека, который воспользуется им должным образом.

– Без сомнения, владельцы судна назначили бы вам наследника, если бы произошло подобное несчастие.

– Мои владельцы – люди очень рассудительные! – возразил капитан с многозначительной улыбкой, заставившей Уайлдера опустить глаза. – Они редко придираются ко мне.

– Они сговорчивы. Я вижу, что они, снаряжая судно, не позабыли снабдить его различными флагами. Они позволили вам выбирать тот, который вам более нравится?

В момент, когда был задан этот вопрос, выразительные взгляды моряков встретились.

Капитан вынул из полуоткрытого ящика флаг, где Уайлдер увидел и другие, и, развернув его во всю ширину, ответил:

– Вот лилии Франции, как вы видите, – герб, претендующий на незапятнанность, эмблема, достойная ваших безупречных французов. Вот расчетливый голландец, простой, прочный и недорогой. Этот флаг не слишком в моем вкусе: если корабль под ним представляет ценность, владельцы не очень-то отдают его. Вот флаг хвастливых буржуа из Гамбурга, у которых всего-то богат один город. Вот полумесяц Турции, нации лунатиков, считающей себя наследницей неба. Пусть они наслаждаются правами своего рождения: им редко удается торжествовать в открытом море. А это маленькие спутники, вращающиеся вокруг могущественной луны, – ваши берберийцы из Африки. Я мало общался с этими господами, потому что они редко возят ценные грузы. Однако, – прибавил он, бросив взгляд на шелковый диван, на котором сидел Уайлдер, – мы иногда встречались и не остались без ответного визита. А вот кого я люблю – пышный, великолепный испанец! Это желтое поле напоминает о богатстве его рудников. А корона? Она кажется отлитой из золота – так и хочется протянуть руку, чтобы схватить ее. Взгляните теперь на португальца, более скромного, но все еще великолепного. Вот мужественный и доблестный датчанин; вот неутомимый швед; а эту мелюзгу, которая имеет собственные армии, как и великие державы, оставим, – прибавил он, отталкивая в сторону около дюжины маленьких флагов. – Вот ваш изнеженный неаполитанец. А! Вот и ключи неба! Это флаг, под которым можно умереть. Под этим флагом я встретился однажды нос к носу с тяжелым корсаром из Алжира…

– Как! Вы напали на него под этим знаменем церкви?

– Да, из чистой набожности. Я представил себе удивление варвара, когда он выяснит, что мы не молимся. Едва мы послали ему один или два залпа, как он поклялся, что Аллах присудил ему сдаться. Когда я обрушился на него, мусульманин решил, что близок конец Магомета и всех его потомков. Я сам спровоцировал столкновение. Потом мы обменялись некоторыми товарами и расстались. Я оставил его в открытом море курить его трубку, с судном, немного накренившимся, со сломанной мачтой и с шестью или семью пробоинами в его скорлупе, в которые хлестала вода с такою же скоростью, с какой ее выкачивали матросы. Но это предопределило небо, и он был доволен!

– А это что за флаги, о которых вы не говорили? Они богато расшиты, и их много.

– Это флаги Англии. Смотрите, как они дышат аристократизмом и пестры, как ее партии. Хвала богу! Вот они для всех рангов, для всех положений, как будто люди созданы не из одного материала и подданные одного королевства не могут плавать под одним флагом! Вот флаг лорда, великого адмирала, вот святой Георгий, вот поле красное, вот голубое – для любого случая или каприза минуты, вот полосы Индии и даже сам королевский штандарт!

– Королевский штандарт?

– Королевский штандарт, который, кроме того, был поднят в присутствии адмирала.

– Объясните, пожалуйста! – воскликнул молодой моряк, приходя в ужас, словно священнослужитель от святотатства. – Королевский штандарт перед адмиральским судном! Да ведь опасно даже ради шутки выкинуть простой вымпел перед королевским крейсером…

– Я люблю дразнить негодяев, – прервал его капитан с горькой улыбкой. – В этом есть какое-то удовольствие. И притом, чтобы показывать, надо быть достаточно сильным.

– А каким из всех этих флагов вы пользуетесь чаще всего? – спросил Уайлдер после глубокого раздумья.

– При простом плавании я капризнее, чем пятнадцатилетняя девушка при выборе лент. Иногда я меняю их часто, по двенадцати раз в день. Сколько почтенных купцов вошли в порт, одни рассказывая, что встретили голландское, другие – датское судно; и те, и другие говорили правду. Но когда готовится сражение, тогда – другое дело. И хотя и в этих случаях я иногда позволяю себе каприз, есть знамя, которое я люблю особенно.

– И это?..

Мгновение капитан оставался неподвижным, положив руку на свернутый флаг в ящике, и смотрел на молодого моряка так, будто читал в его душе. Затем, взяв флаг, он вдруг развернул его и, показывая красное поле без каймы и украшений, торжественно произнес:

– Вот он!

– Это же пиратский флаг!

– Да. Я люблю его больше, чем ваше черное поле с мертвыми головами и прочей чепухой, годной только для того, чтобы пугать ими детей. Он не угрожает, он только говорит: вот цена, за которую можно меня купить! Мистер Уайлдер, мы понимаем друг друга. Пора, чтобы каждый из нас плавал под собственным флагом. Мне не надо говорить вам, кто я.

– Я думаю, что это в самом деле бесполезно, – сказал Уайлдер, – по этим явным приметам, я нахожусь в присутствии…

– Красного Корсара, – закончил капитан, заметив, что Уайлдер колеблется произнести это страшное имя. – Это правда, и надеюсь, что наша встреча будет началом прочной и долгой дружбы. Я не могу объяснить причины, но с той минуты, как я увидел вас, меня влекло к вам чувство столь же сильное, сколь и необъяснимое. Я ощутил, быть может, ту пустоту, которую образует вокруг меня мое положение. Как бы там ни было, я принимаю вас от всего сердца с распростертыми объятиями.

Хотя Уайлдер уже и получил некоторое представление о том, что это за корабль, на который он явился, признание капитана несколько смутило его. Его дерзость, щедрость, жестокость, презрение к смерти – все это смешалось в голове нашего авантюриста и вызывало определенные сомнения. Он собирался принять важное решение, а серьезные перемены связаны с колебаниями, даже если ждешь этих перемен.

– Вы не ошиблись ни насчет моих намерений, ни насчет моих решений, – ответил Уайлдер. – Я признаюсь, что искал именно это самое судно. Я принимаю ваши предложения, и с этой минуты вы можете располагать мной и назначить меня на любую должность, на какой, по вашему мнению, я могу выполнять с честью свои обязанности.

– Вы будете моим первым помощником. Завтра утром я объявлю это, и, если не ошибусь в своем выборе, вы будете моим преемником в случае моей смерти. Это доверие может показаться вам странным, оно так и есть, по крайней мере отчасти, сознаюсь в этом. Но мы же не можем вербовать людей на улицах, как вербовщики королевского флота. У молодых людей в вашем возрасте сердце как на ладони. Но, несмотря на эту симпатию, зародившуюся между нами сейчас, я должен сказать вам (чтобы вы не были слишком низкого мнения о благоразумии вашего начальника), что мы уже виделись. Я знал, что вы хотели искать меня и предложить свои услуги.

– Это невозможно! – вскричал Уайлдер. – Никогда никто…

– Не может быть уверен в сохранности своих секретов, – прервал его Корсар, – если у него такое открытое лицо, как ваше. Только двадцать четыре часа тому назад вы были в добром городе Бостоне.

– Я согласен с этим, но…

– Вы сейчас согласитесь и с остальным. Вы проявили слишком живое любопытство, слишком страстное желание расспрашивать дурака, который рассказывал, что мы отобрали у него паруса и провизию. Наглый лжец! Попадись он мне, получит достойный урок, как быть честнее. Неужели я заинтересовался бы такой жалкой добычей?

– Так это неправда? – спросил Уайлдер с нескрываемым удивлением.

– Правда? Да разве я таков, как говорит молва? Посмотрите же хорошенько на чудовище, – ответил с горькой улыбкой Корсар, как будто презрение подавляло в ней чувство оскорбленной гордости. – Где рога и копыта? Понюхайте воздух: пахнет ли серой? Но довольно этой болтовни! Я подозревал о ваших планах, и ваше лицо мне понравилось. Я решил изучить вас. Действовал я осторожно и подошел к вам близко. Вы понравились мне, Уайлдер, и я надеюсь, это будет взаимно.

Новый флибустьер наклонил голову при этих словах своего начальника и, казалось, не знал, что сказать. Как будто для того, чтобы положить конец разговору, он быстро произнес:

– Теперь, когда все решено, я не буду вас больше беспокоить. Я ухожу и вернусь сюда завтра утром, чтобы приступить к своим обязанностям.

– Уходите? – повторил Корсар, остановившись и пристально глядя на молодого человека. – У нас не принято, чтобы офицеры оставляли корабль в такой час! Моряк должен любить свой корабль и всегда ночевать на нем, по крайней мере если насильно не удержан на земле.

– Давайте же поймем друг друга до конца, – с жаром возразил Уайлдер. – Если это рабство, то между нами не может быть ничего общего.

– Гм! Я удивляюсь вашей живости более, чем вашему благоразумию. Вы найдете во мне преданного друга, но друга, который не любит разлуки, какой бы короткой она ни была. Чего вам не хватает здесь? Помимо мелочей, здесь есть ценные вещи – книги например. Здесь красивые вещи. Здесь богатство.

– Все это не стоит свободы, – холодно ответил молодой моряк.

– О какой свободе вы говорите? Вы не злоупотребите моим доверием? Мы ведь недавно знакомы, и я, возможно, слишком открылся вам.

– Мне необходимо вернуться на берег, – сказал решительно Уайлдер, – хотя бы для того, чтобы убедиться, что мне доверяют и что я не пленник.

– Во всем этом или благородство чувств, или глубокая преступность, – промолвил Корсар после недолгого раздумья. – Я предпочитаю верить в первое. Обещайте мне, что во время, пока вы будете в Ньюпорте, вы не скажете ни одной живой душе, что представляет собой в действительности мое судно.

– Я готов поклясться в этом! – пылко прервал его Уайлдер.

– На этом кресте, – подхватил Корсар с иронической улыбкой, – на этом кресте, украшенном бриллиантами. Нет, милостивый государь, – прибавил он, гордо нахмурив брови и с презрением бросив на стол эту драгоценную эмблему, – вы созданы для людей, нуждающихся в законах, которые заставляют их исполнять свои обещания. Мне довольно правдивого, искреннего слова честного человека.

– Тогда с такой же правдивостью, как и искренностью, обещаю вам, что во все время пребывания в Ньюпорте я не скажу никому, что это за судно, если только вы не прикажете мне сделать это. Даже более…

– Нет, ничего более! Благоразумно быть скупым на слова и не расточать их напрасно. Может прийти время, когда вам будет выгоднее, без ущерба для меня, не быть связанным обещанием. Через час вы отправитесь на берег, этот срок необходим, чтобы вы успели ознакомиться с условиями вашей службы и подписать их. Родерик! – прибавил он, снова ударяя в гонг. – Ты нужен мне, мальчик. Вот мой будущий помощник, – продолжал он, когда на зов явился тот же мальчик, – и, следовательно, твой начальник и мой друг. Проводи его. Свети лучше по лестнице, Родерик, хотя вы умеете прекрасно сходить и без лестницы, мистер Уайлдер, – при этих словах Корсар лукаво улыбнулся. Но Уайлдер, по-видимому, вспомнил это без особого удовольствия, потому что лицо его потемнело. Корсар заметил это и, сделав шаг вперед, с изысканностью и достоинством произнес:

– Мистер Уайлдер, я должен просить у вас извинение за тот нерыцарский поступок, который я совершил, расставаясь с вами на холме. Хотя я и считал уже вас почти своим, но все же не был в этом уверен! Вы скоро поймете, как важно бывает человеку в моем положении вовремя избавиться от собеседника.

Уайлдер повернулся к нему с выражением, в котором исчезла последняя тень неудовольствия, и знаком попросил не продолжать.

– Конечно, довольно неприятно очутиться в таком плену, но я понимаю вас и поступил бы, вероятно, в подобном случае так же, если бы был достаточно находчив.

– Добрый человек, который мелет в этих развалинах свое зерно, должно быть, плохо ведет свои дела, потому что крысы оставляют его мельницу, – весело произнес Корсар, в то время как Уайлдер спускался с лестницы.

На этот раз Уайлдер ответил ему искренней и сердечной улыбкой и ушел, оставив в каюте своего нового начальника в одиночестве.

Глава VII

Ромео. Когда такого в мире нет закона, Чтобы тебя богатым сделал он, – Брось нищету, нарушь закон: бери. Аптекарь. Не воля соглашается, а бедность.

Шекспир. Ромео и Джульетта

Корсар остановился, когда скрылся Уайлдер, и в продолжение минуты его лицо сохраняло торжествующее выражение. Было заметно, что он радовался своему успеху. Но вместе с тем было заметно, что это удовольствие было вызвано скорее мыслью об избавлении от смертельной опасности, чем уверенностью в услугах храброго молодого человека. Может быть, внимательный наблюдатель заметил бы даже тень сострадания в торжестве его улыбки и блеске глаз. Но это выражение скоро исчезло, и его лицо приняло обычное свободное выражение.

Дав Родерику необходимое время для того, чтобы провести Уайлдера в назначенное место, где он мог ознакомиться с уставом корабля, капитан снова ударил в гонг и в третий раз позвал своего юного слугу. Но мальчик, приблизившись, вынужден был три раза напомнить о своем присутствии, прежде чем Корсар обратил на него внимание.

– Родерик, – произнес он наконец после долгой паузы, – ты здесь?

– Да, – ответил тихий, печальный голос.

– Дал ты ему устав?

– Дал.

– Он читает его?

– Да, читает.

– Хорошо. Я хотел бы поговорить с генералом. Родерик, тебе надо отдохнуть, доброй ночи. Позови генерала на совет и… прощай, Родерик.

Мальчик наклонил голову, но вместо того, чтобы тотчас уйти, на мгновение остался у его кресла. Однако, не уловив на себе взгляда Корсара, медленно, с грустным видом отошел и спустился по лестнице в нижнюю каюту.

Бесполезно описывать вторичное появление генерала – оно ничем не отличалось от первого. Генерал, отдав капитану воинскую честь, молча сел на стул. Корсар заметил его присутствие и слегка кивнул ему головой, но не счел нужным прерывать своих размышлений. Наконец он резко обернулся к нему:

– Генерал, кампания не окончена.

– Что еще делать? Сражение выиграно, враг в плену.

– Да, вы сыграли свою роль, но моя еще не окончена. Видели ли вы молодого человека внизу, в каюте?

– Да.

– Как вам его внешность?

– Внешность моряка.

– То есть он вам не понравился?

– Я люблю дисциплину.

– Я очень ошибаюсь в людях, если он не понравится вам на палубе. Но я жду от вас услуги.

– Услуги? Уже поздновато.

– Я сказал «услуги»? Нужно выполнить служебный долг.

– Жду ваших приказаний, – коротко ответил генерал.

– Нам нужно проявить осторожность. Вы знаете…

– Жду ваших приказаний, – повторил генерал.

Корсар сжал зубы, и презрительная улыбка скользнула по его губам, но сейчас же его лицо приняло выражение мягкое и повелительное одновременно, и он сказал:

– Вы найдете в шлюпке, у корабля, двух матросов: один – белый, другой – негр. Вы приведете этих людей на борт, в одну из кают на носу, и сильно напоите их.

– Слушаюсь, – ответил тот, кого называли генералом, поднимаясь и широкими шагами направляясь к двери.

– Постойте минуту! – крикнул Корсар. – Кому вы это поручите?

– Найтингейлу, он лучшая голова на корабле.

– Он далеко, я его послал на берег искать безработных моряков на наш корабль, а он ораторствовал в таверне. Выпив, он поругался с одним из этих людей, между ними была ссора, и, возможно, они и сейчас затеют драку.

– В таком случае я беру это на себя. Мой «ночной колпак» ждет меня, нужно будет немножко крепче подвязать его.

Корсара, похоже, ответ устроил, он кивнул генералу, тот собрался уходить, но капитан снова задержал его:

– Еще одно слово, генерал. Пленник здесь?

– Его тоже надо напоить?

– Ни в коем случае. Привести его сюда.

Генерал сделал утвердительный жест и оставил каюту.

«Это слабость, – думал Корсар, снова принимаясь ходить взад и вперед, – слишком доверяться искреннему виду и энтузиазму молодого человека. Либо я сильно ошибаюсь, либо у молодого человека достаточно причин, чтобы избегать людей и бросаться в первую романтическую авантюру. Но малейшая измена будет роковой, поэтому теперь я буду очень осторожен. Он особенно привязан к этим двум матросам. Я хотел бы знать его историю. Но все это придет в свое время в своем месте. Пусть эти люди останутся заложниками и порукой его возвращения и верности. Если он меня предаст, – что ж, они моряки, а в нашем деле гибнут многие. Прекрасно придумано! И он, этот гордец, если он настоящий человек, ничего не заподозрит о какой-то нашей хитрости».

В то время как капитан предавался своим размышлениям, два сильных матроса незаметно вошли в каюту и, поместив на кресле какое-то человеческое существо, вышли, не произнеся ни слова. Корсар остановился перед этим существом. Несколько мгновений они смотрели друг на друга, не говоря ни слова. Удивление и неожиданность лишили Корсара речи, а ужас, казалось, буквально парализовал все способности другого. Корсар, насмешливо улыбнувшись, быстро произнес:

– Добро пожаловать, сэр Гектор Хоумспан!

Глаза потрясенного портного бегали по сторонам, останавливаясь на предметах роскоши и воинственности, замирая перед стоящим перед ним человеком.

– Я говорю, добро пожаловать, сэр Гектор Хоумспан!

– Господи, прости грехи несчастного отца семи малых детишек! – взмолился портной. – Нечем же поживиться у такого честного трудяги, который сутками работает.

– Что за речи произносит дворянин, сэр Гектор! – вставил Корсар, прерывая портного. Он взял лежащую на столе трость и начал похлопывать ею по плечу своего пленника. – Выше голову, верный подданный короля! Теперь удача повернется к вам. Несколько часов тому назад вы жаловались, что не имеете никаких заработков с этого корабля. Зато сейчас будете одевать всю команду.

– Ах! Досточтимый и великодушный Корсар, – возразил Хоумспан, к которому мало-помалу вернулась способность говорить. – Я погибший человек, залезший в нищету по шею. Моя жизнь – это труд, испытания и тревоги. Пять долгих и кровопролитных войн…

– Довольно, я уже сказал вам, что судьба начинает вам улыбаться, удача повернется к вам. Одежда так же необходима нам, джентльменам нашей профессии, как и приходскому священнику. Вы не сделаете ни одного шва, который не был бы оплачен. Посмотрите! – добавил он, нажимая пружину потайного ящика, который сейчас же открылся, весь наполненный золотом, причем в нем перемешивались монеты почти всех христианских государств Европы. – Мы имеем деньги, чтобы расплатиться с теми, кто нам верно служит.

Вид этой груды золота, которая неизмеримо превосходила не только то, что он видел в жизни, но и все, что могло представить его воображение, произвел соответствующий эффект.

Насмотревшись вдоволь на такое богатство, показанное ему капитаном, он повернулся к счастливому обладателю этих сокровищ и произнес голосом, становившимся уже более твердым по мере того, как под полученными впечатлениями росла прежняя самоуверенность портного:

– Что я должен делать, высокий и могущественный моряк, чтобы получить хоть частицу этих сокровищ?

– То, что вы делаете каждый день на суше: резать, кроить и шить. Время от времени можно будет испытать ваши таланты на каких-нибудь маскарадных костюмах.

– Ах, маскарадные костюмы – это коварные и дьявольские махинации, выдумки дьявола, вовлекающего людей в грех и светские гнусности! Но, достойнейший командир, я думаю о Дезире, моей неутешной жене: хотя она стара и с ней довольно трудно жить, но все же она законная подруга моего сердца и мать многочисленного семейства.

– Она ни в чем не будет терпеть недостатка, я даю вам слово. О ней и о детях позаботятся. На нашем корабле находят прибежище мужчины, которые бессильны командовать у себя дома. Вы – седьмой из них. Семьи же их получают все необходимое, и все довольны. И еще есть мои добрые дела.

– Почтенный капитан, это праведное дело. И надеюсь, что моя Дезире не будет вами забыта. И если я буду вынужден работать на вас и заслужу вознаграждение, то и жена моя со своими детками попользуется вашей щедростью.

– Я уже сказал – о них позаботятся.

– Может, добрый джентльмен, если вы дадите мне как аванс немножко этого золота, то жена моя будет меньше волноваться, не станет наводить обо мне справки и приободрится. Сейчас-то она, а я знаю свою Дезире, только и думает о нужде, вопит об этом на весь Ньюпорт.

Корсар не слишком боялся языка Дезире, которая будто бы нарушит мир на его корабле. Он был вполне добродушен.

Нажав пружину, он взял горсть золота и, протягивая ее Хоумспану, произнес:

– Хотите наняться и произнести обычную присягу? Тогда это золото – ваше.

– Не введи меня, Господи, во искушение и избавь от лукавого, – пробормотал ослепленный богатством портной. – Героический Корсар, я трепещу перед правосудием. Если с вами произойдет несчастье, может, наскочит на вас королевский крейсер или выкинет на берег буря, я уверен тогда, что вы умолчите о моих скромных заслугах перед вами. А мои мелкие услуги, которые я буду оказывать вам по принуждению, останутся незамеченными. И еще я надеюсь на ваше благородство, уважаемый капитан, когда вы будете распределять ваши будущие доходы.

– Вот поистине государственный ум! Привычка портного – присваивать обрезки! – проговорил сквозь зубы Корсар, и, повернувшись на каблуках, он сильно ударил в гонг.

Четыре или пять голосов одновременно раздались с разных сторон, и один из них громко спросил, что прикажет капитан.

– Уведите его в койку! – Приказ был быстрый и неожиданный.

Бедного Хоумспана, который со страха или из расчета не мог, казалось, сделать ни малейшего движения, тотчас взяли и унесли к двери, ведущей на шканцы.

– Остановитесь! – закричал он своим бесцеремонным носильщикам. – Еще одно слово. Я хотел бы, могущественный командир, унести в могилу мое честное имя. Я и не соглашаюсь, но и не отказываюсь служить вам. Мы можем заключить договор. Выйдя с честью здоровым и невредимым из пяти долгих и кровопролитных войн…

– Уберите его! – раздались грозные слова, помешавшие ему продолжить.

Хоумспан исчез, и Корсар снова остался один. Долго ничто не прерывало его размышлений. Глубокое спокойствие, которое поддерживалось железной дисциплиной, царило на корабле. Неморяку могло показаться, что он в церкви, так тихо было на корабле, полном людей бесшабашных и грубых. Изредка кто-то подвыпивший затягивал песню, затем все стихло. Наконец Корсар услышал, как чья-то рука нащупывала ручку двери, и перед ним снова появился генерал.

В его походке, лице, во всем его облике было нечто, показывавшее, что если его предприятие и увенчалось успехом, то не без ущерба для него лично. Корсар, быстро поднявшись при его приближении, тотчас потребовал у него рапорта.

– Белый абсолютно пьян, но негр либо колдун, либо у него железная голова.

– Я надеюсь, что вы отступили не слишком скоро?

– Отступление не могло произойти ни на минуту позднее, чем нужно.

Корсар пристально посмотрел на генерала, чтобы точно представить себе его состояние, а потом ответил:

– Хорошо! Теперь мы расстанемся до завтра.

Генерал постарался выпрямиться и повернулся к лестнице. Капитан не сделал замечаний по поводу пошатывания, и генерал решил, что спускается прямо, с высоко поднятой головой, хотя ноги заметно не слушались его.

Корсар взглянул на свои часы и, дав генералу время совершить свое отступление, тоже направился в свою очередь к лестнице и стал спускаться.

Нижние помещения корабля, не столь элегантные, как капитанская каюта, были убраны все же заботливо и аккуратно. В задней части корабля размещалось несколько кают для прислуги, сообщавшихся с офицерской столовой – по-морскому, с кают-компанией. С двух сторон от нее находились офицерские каюты, то есть спальни тех, кто имел честь пребывать на шканцах. За кают-компанией, ближе к носу, находились каюты младших офицеров, а против них – отряд, которым командовал тот, кого здесь называли генералом: этот отряд служил барьером между начальниками и рядовыми матросами не самого примерного поведения. Вообще каюты и все их расположение немногим отличались от обычного устройства военных кораблей, по силам и размерам соответствующих судну Корсара. Но Уайлдер обратил внимание на то, что перегородки, отделяющие каюты, были прочнее обычных и что тут же находилась гаубица для внутренних дел. Двери были необычайно крепки, и орудия, приготовленные для их забаррикадирования, свидетельствовали скорее о приготовлениях на случай войны, чем о простых мерах предосторожности. Мушкеты, пистолеты, сабли, полупики были размещены в гнездах и у дверей в таком количестве, что было очевидно: они здесь не только для красоты. Офицеры, несомненно, понимали, что их безопасность и дисциплина команды зависят и от влияния командиров, и от их способности противостоять им, а поскольку командный состав малочислен, необходимая бдительность и предосторожность чувствовались во всем.

В кают-компании Корсар нашел своего нового помощника, занятого изучением устава службы, на которую он только что поступил. Приближаясь к углу, где сидел молодой моряк, Корсар произнес откровенным, доверчивым и даже дружеским тоном:

– Надеюсь, вы находите наш устав достаточно строгим, мистер Уайлдер?

– Да, достаточно строгим! Конечно, если чего ему и недостает, так уж никак не строгости, – ответил помощник, поднимаясь, чтобы приветствовать своего начальника. – Его всегда можно заставить исполнять, – тем лучше. Я никогда не видел правил более строгих даже…

– Даже где? – спросил Корсар, заметив его колебание.

– Я хотел сказать, на королевской службе, – ответил Уайлдер, слегка покраснев. – Я не знаю, это недостаток или рекомендация, на ваш взгляд, служба на королевском флоте.

– Это рекомендация, по крайней мере по-моему, потому что я учился морскому делу на той же службе.

– На каком корабле? – с живостью спросил Уайлдер.

– На нескольких! – холодно ответил Корсар. – В наших условиях – при отсутствии на берегу судебных учреждений, а на море – готовых нам оказать помощь кораблей – командир должен иметь большую власть. Что касается строгости нашего устава, считаете ли вы мою власть достаточно обширной?

– Да, даже безграничной, – сказал Уайлдер с улыбкой, которая могла показаться иронической.

– Надеюсь, у вас не будет повода сказать, что я ею злоупотребляю, – ответил Корсар, не замечая или делая вид, что не замечает выражения лица собеседника. – Но час вашего отъезда настал, можете уехать.

Молодой человек поклонился, сказав, что готов. Капитан выразил сожаление, что уже поздно, да и засекреченность судна не позволяет торжественно проводить такого офицера.

– Но, – прибавил он, – шлюпка ваша здесь, и ваши матросы могут отвезти вас. Кстати, эти двое поступают к нам?

– Они не оставляли меня с детства, и я уверен, им будет тяжело расстаться теперь со мной.

– Странная связь между этими людьми и человеком, так резко отличающимся от них своим воспитанием и манерами!

Он взглянул на Уайлдера, но тот, перехватив заинтересованный взгляд командира, отвел свой.

– Правда, – сказал Уайлдер спокойно, – но так как мы все моряки, разница не так велика, как кажется с первого взгляда. Я пойду сейчас к ним и скажу им, чтобы они повиновались вашим приказаниям.

Корсар незаметно последовал за ним и вышел на палубу с таким спокойным видом, будто просто вышел подышать чистым воздухом.

Ночь была теплая и темная. На палубе царило молчание. Среди неясных предметов различить можно было того человека, который первым встретил Уайлдера. Он прогуливался по палубе, закутанный, как и тогда, в большой плащ. Молодой авантюрист обратился к нему, сообщив о своем намерении временно оставить корабль. Его выслушали с уважением, которое убедило его, что о новом назначении уже известно, хотя ему дали понять, что высшая здесь власть Корсара.

– Вы знаете, сударь, что никто, какого бы ранга он ни был, не может оставить в этот час корабль без приказа капитана! – Ответ был дан вежливым, но решительным тоном.

– Безусловно, но я получил этот приказ и сообщаю его вам. Я отправлюсь на берег в моей шлюпке.

Тут его собеседник, заметив невдалеке капитана, подождал несколько мгновений, чтобы убедиться, правду ли ему говорят. Увидев, что никакого возражения не последовало, никакого знака не сделано, он показал, где находится шлюпка.

– Мои люди оставили ее! – вскричал Уайлдер, удивленно отпрянув назад в тот момент, когда уже готовился сойти с корабля. – Негодяи убежали?

– Нет, сэр, они не убежали, и они не негодяи. Их надо поискать на корабле.

Офицер подождал, видимо, рассчитывая получить указание от человека, еще стоящего около одной из мачт. Но знака снова не последовало, тогда он сказал, что поищет их, и направился к носу, оставив Уайлдера на палубе одного. Однако Уайлдер был не один: Корсар выступил из темноты и заговорил с ним о корабле, чтобы как-то отвлечь своего нового помощника, явно нервничающего.

– Вот прекрасный корабль, мистер Уайлдер, – сказал он, – послушный и быстрый. Я называю его «Дельфином» за легкость и за способность быстро менять цвет. Кроме того, надобно же было дать кораблю имя, а я ненавижу ваши названия «Огнемечущий» или «Истребитель».

– Вы счастливы, обладая подобным кораблем? Он построен по вашему заказу?

– Почти любое судно водоизмещением 600 т могло бы мне послужить, – Корсар хотел подбодрить нового помощника и заверить в своих дружеских чувствах. – Этот корабль был построен для его величества и был предназначен, я думаю, в подарок алжирцам, а может быть, и для войны с ними. Но… но он переменил хозяина, как вы видите, и судьба подвергла его некоторым изменениям. Как и почему, – неважно. Не стоит этим занимать себя в настоящую минуту. Он был в порту и благодаря некоторым улучшениям, сделанным по моему распоряжению, отлично приспособлен к плаванию.

– Вы заходите в порты?

– Позже полистаете мой личный журнал, возможно, вам будет интересно. Надеюсь, моряку такое состояние судна должно понравиться.

– Его красота, порядок и необычность поразили меня с первого взгляда, и это заставило меня поузнавать о нем подробнее.

– Вы сразу заметили, что он держится на одном якоре, – сказал капитан и засмеялся. – Но я никогда не рискую ничем, если у меня нет достаточных оснований, – даже потерей якорей и тросов. Такая внушительная батарея, как моя, легко могла бы заставить молчать этот, как его называют, форт. Однако при этом нас случайно могло бы задеть какое-то шальное ядро, поэтому я так организовал всю свою команду, что мы готовы в любую минуту тронуться с места.

– Вероятно, сложно сражаться, когда нельзя спустить флаг, как бы ни разворачивались события, – Уайлдер скорее размышлял вслух, чем высказывал свое мнение.

Ответ был кратким:

– Под нами всегда есть морское дно. Но я очень люблю свой корабль, всегда стремлюсь поддерживать его в достойном состоянии. Каждый день мы осматриваем мачты, стеньги, реи и все, что положено: храбрость храбростью, но следует думать и об осторожности.

– Но как вы ремонтируете его, – сказал Уайлдер, – если он пострадает во время бури или сражения?

– Гм! Мы все-таки ухитряемся ремонтировать его и держать в море в довольно хорошем состоянии.

Он остановился, и Уайлдер, заметив, что его еще не считают достойным полного доверия, замолчал. Офицер вскоре возвратился в сопровождении одного лишь негра. Нескольких слов хватило, чтобы узнать, в каком состоянии находится Фид. Наш молодой авантюрист не только расстроился, но и серьезно разгневался. Он стал так искренне и убедительно извиняться перед Корсаром, чтобы просить его простить матроса, забывшегося до такой степени, что капитан поверил в то, как далек от подозрительности его новый помощник, который не мог и подумать о том злом заговоре, жертвой которого стал Фид.

– Вы слишком хорошо знаете моряков, – сказал он Корсару, – чтобы обвинить бедного малого в преступлении за минутную ошибку. Поставьте его на рею или у снастей – и вам никогда не найти лучшего матроса, чем Дик Фид. Он слишком хороший товарищ, настолько, что старается быть и хорошим собутыльником.

– К счастью, у вас еще остался один из них, чтобы вести шлюпку, – беззаботно ответил капитан.

– Я прекрасно справлюсь и один, предпочитаю не разлучать этих друзей. Если вы позволите, негр сегодня тоже переночует на корабле.

– Как хотите. После последней стычки у нас нет недостатка в пустых койках.

Уайлдер велел Сципиону вернуться к своему товарищу и позаботиться о нем до тех пор, пока Фид не будет в состоянии полностью прийти в себя. Негр, тоже еще с мутной головой, без обычного упорства, охотно повиновался. Молодой человек тотчас же попрощался со своими новыми друзьями и спустился в шлюпку. Сильной рукой он оттолкнул ее далеко от корабля, и его взгляд снова с удовольствием остановился на его замечательной, безупречной оснастке. Затем он снова взглянул на палубу.

У подножия бушприта вырисовывалась человеческая фигура. Казалось, человек этот следил за каждым движением лодки. Несмотря на то что ни одна звезда не освещала темноту ночи, молодому моряку показалось, что он узнал в том, кто с таким интересом следил за малейшим его движением, Красного Корсара.

Глава VIII

…Кто тот синьор? Кормилица. Сын и наследник старого Тиберио. Джульетта. А тот за ним, тот, кто не танцевал? Кормилица. Не знаю я…

Шекспир. Ромео и Джульетта

Солнце только что поднялось из лона вод, среди которых раскинулись голубые острова Массачусетса, когда жители Ньюпорта стали открывать свои двери и окна и готовиться к разнообразным дневным работам с бодростью и энергичностью людей, которые благоразумно воспользовались естественным распределением времени, чтобы насладиться отдыхом или предаться удовольствиям. Здесь и там открывались замки и двери, слышались утренние приветствия, раздавались вопросы о том, как чувствует себя дочка, болят ли ноги у старой бабушки.

Хозяин трактира под вывеской «Ржавый якорь» одним из первых открыл свою дверь, чтобы его не обвинили в чрезмерных ночных загулах и с целью привлечь к себе каждого прохожего, который почувствовал бы необходимость согреться после сырости минувшей ночи каким-либо напитком, известным в то время в английских колониях под различными наименованиями: «горький», «утренний кубок», «прохладительный», «прогони туман» и проч. Итак, трактирщик с раннего утра был уже на ногах, соперничая со своим соседом, который старался привлечь посетителей великолепной вывеской с изображением человека с сияющим лицом, что изображало «голову Георга II».

По-видимому, бурная деятельность трактирщика вознаграждалась: в продолжение первого получаса приток посетителей хлынул к его гостеприимной двери. Ожидал он дальнейшего прилива и после того, как первые посетители покинули заведение. Вместе с последними гостями, выходящими по своим делам, он подошел к двери и с наслаждением вслушивался в звон содержимого своих карманов.

Какой-то незнакомец, не вошедший вместе с другими и, следовательно, не участвовавший в обычных утренних возлияниях, стоял в углу таверны, заложив руку за борт куртки, и, по-видимому, был глубоко погружен в собственные размышления, не беспокоясь об успехах трактирщика. Этот человек привлек к себе проницательный взор нашего трактирщика, который подумал, что этот посетитель не подкрепился еще как следует, ему еще не до обычных забот и, пожалуй, на нем можно кое-что заработать, извлечь какую-то выгоду, если завести с ним непосредственное знакомство.

– Какой прекрасный ветерок, сразу прогонит ночной туман, сударь, – произнес он, всей грудью вдыхая действительно нежный ветерок чудного, ясного октябрьского утра. – Вот именно этот укрепляющий легкие воздух и принес достойную репутацию нашему острову; здесь самое здоровое место на земле и, как известно всему миру, самое красивое. Вы, вероятно, иностранец?

– Только что прибывший, сударь, – прозвучал ответ.

– Судя по вашему костюму, вы – моряк? И я готов поклясться, – продолжал трактирщик, улыбаясь, как бы гордясь собственной проницательностью, – что вы ищете судно, вам нужна служба. Мы видим здесь многих, прибывающих с теми же намерениями. Но хотя Ньюпорт и бойкий город, нельзя надеяться, что довольно только спросить корабль, как и найдешь его. Попытали ли вы счастье в столице Бейской колонии?

– Я только третьего дня оставил Бостон.

– Как? Гордые жители этого города не нашли для вас корабля? Да! Они хорошие болтуны и товар продемонстрировать могут, но у них едва ли найдется столько кораблей, сколько у нас. Вот великолепный бриг. Через неделю он отправляется за ромом и сахаром. Вот корабль, пришедший вчера вечером. Это благородное судно, и его каюты достойны принца. Оно отчалит с первым благоприятным ветром. Теперь как раз время попроситься туда хорошему моряку. А вон невольничье судно, вне форта, на него можно пойти, если вы не против иметь дело с черномазыми.

– Действительно, корабль, стоящий в бухте, поднимет паруса при попутном ветре?

– Это наверняка. Моя жена имеет там некоторое родство. Я знаю, что все бумаги уже готовы и его удерживает только ветер. Сами знаете, что у меня с моряками имеется текущий счет, а в такие трудные времена честный человек должен соблюдать свои интересы. Да, это известный корабль «Королевская Каролина». Он ежегодно совершает регулярный рейс между колониями и Бристолем и заходит к нам по пути, разгружается здесь, обеспечивает себя топливом и водой, а потом опять уходит в Каролину, домой.

– Скажите, сударь, а хорошо ли вооружено это судно? – спросил иностранец, на лице которого задумчивость сменилась выражением живейшего интереса.

– Да, конечно. На его борту есть несколько бульдогов, чтобы лаять в защиту его прав и сказать слово в поддержку его величества… Джуди, Джуди! – громко закричал он молодой негритянке, собиравшей на дворе щепки, – сбегай к соседу Хоумспану и постучи как следует в окно его спальни: добряк заспался дольше обыкновенного. Что-то необычно – бьет семь часов, а портной не пропустил и нескольких капель горькой, чтобы промочить свою пересохшую за ночь глотку.

Пока негритянка выполняла приказание своего хозяина, собеседники молчали. Но удары в окно не привели ни к чему. В ответ раздался только пронзительный голос Дезире, проникший сквозь стены убогой хибары, как сквозь сито. Через минуту окно открылось, и на улицу выглянуло недовольное лицо Дезире.

– Может быть, прикажешь ждать еще! – кричала оскорбленная супруга, вообразившая, что это ее муж после ночи, проведенной вне дома, позволяет себе тревожить сон своей жены, возвращаясь в свои пенаты. – О Гектор, Гектор! Какой прекрасный пример ты показываешь нашей молодежи и какой урок ты преподносишь всем вертопрахам!

– Ну-ка, подай мне черную книгу, – обратился трактирщик к жене, которая подошла к окну, услышав громкий голос соседки. – Вроде бы эта женщина говорила об отъезде портного через два дня. Коль это так, следует проверить, какой за ним записан должок. Ой, клянусь жизнью, жена, ты не досмотрела, этот хромой нищий остался нам должен семнадцать шиллингов шесть пенсов за утреннее питье и ночные колпаки!

– Ты не прав, не сердись, он сшил нашему мальчику костюм для школы…

– Все, хорошо, – муж прервал ее, отдал книгу и велел уйти. – Думаю, придет время – и все утрясется. Не стоит перечислять грехи соседа, тогда и о наших не будут толковать. Это достойный труженик и неплохой мастер, сударь, – промолвил трактирщик, – только просвета в своем жилище он не видит, хотя, видит Бог, он его заслуживает.

– А вы на основании таких незначительных признаков, как крики его жены, думаете, что он бежал?

– Ей-богу, подобное несчастье случается с людьми и лучше его! – ответил трактирщик, с видом глубокого раздумья складывая руки на толстом животе. – Но таким, как мы, содержателям гостиниц многое известно о мыслях и делах людей. Ведь больше всего человек раскрывает свою душу у нас. Мы знаем своих соседей. Если бы Хоумспан так же ловко управлялся со своей женушкой, как кладет стежок куда положено, возможно, этого бы и не произошло. Но… не выпьете ли вы чего-нибудь, сударь?

– Капельку, что у вас есть лучшего.

Подавая своему клиенту стаканчик с ликером, трактирщик добавил:

– Если бы мой сосед мог своим утюгом так разгладить женский характер, как он разглаживает одежду, а сделав дело, закусить этим же утюгом, как гусем, что у меня за стойкой… Может быть, вам заблагорассудится пообедать у нас?

– Я не говорю «нет», – ответил незнакомец, платя за напиток, который он едва пригубил. – Это главным образом будет зависеть от тех сведений, какие мне удастся собрать здесь о судах, стоящих в порту.

– В таком случае, сударь, хотя я в этом не имею никакого интереса, я бы посоветовал вам избрать своим местопребыванием это помещение, пока вы остаетесь в нашем городе. Мой дом – место встречи многих моряков, и больше, чем хозяин «Ржавого якоря», вам не скажет об интересующем вас деле ни один человек.

– Вы советуете мне обратиться с просьбой о месте к капитану этого корабля, который стоит в бухте? Вы думаете, что он действительно скоро снимется с якоря, как вы мне говорили?

– С первым попутным ветром. Я знаю всю историю этого корабля – с того времени, как взяли первую доску для его киля и начали собирать его, до того момента, когда он бросил якорь там, где он стоит сейчас. Богатая наследница с Юга, красавица дочь генерала Грейсона, должна отправиться на борт «Каролины» со своей воспитательницей-гувернанткой, кажется, миссис Уиллис. Они ожидают сигнала к отъезду в доме госпожи де Лэси, вдовы контр-адмирала, сестры генерала и, следовательно, тетки молодой особы. Говорят, что их состояния будут нераздельны, и в таком случае тот, кто женится на мисс Грейсон, будет не только счастливым человеком, но, что еще важнее, очень богатым.

Незнакомец, остававшийся равнодушным в течение всего продолжавшегося разговора, начал проявлять интерес, вызванный, возможно, упоминанием о девице-невесте. Когда трактирщик умолк, незнакомец вдруг поинтересовался:

– Так вы говорите, что здание вон там, недалеко от нас, на склоне этого холма, и есть дом миссис де Лэси?

– Разве так я сказал: «вон там»? Я имел в виду – в полумиле от нас. Для особы с ее положением этот дом подходит. Это не то что тесные домишки вокруг. Его легко узнать по прекрасным занавесям и тенистым деревьям, которые там растут. Ручаюсь, что во всей Европе не найдется таких замечательных, развесистых деревьев – живой изгороди, как перед домом госпожи де Лэси.

– Вполне возможно, – пробормотал незнакомец, не поддержав бурного восторга и снова погружаясь в задумчивость.

Вместо того чтобы продолжать разговор на эту тему, он бросил пару общих фраз и, повторив, что скорее всего еще сюда вернется, удалился по направлению к дому миссис де Лэси. Хозяину трактира задуматься бы, из-за чего так резко прервался разговор, но, посмотрев, куда направился незнакомец, он, вместо того чтобы погрузиться в размышления, перевел внимание на Дезире, которая пулей вылетела из своего дома и теперь с жаром, в самых резких чертах и ярких красках расписывала характер своего мужа.

Читатель, без сомнения, уже догадался, что незнакомец, разговаривавший с трактирщиком, не совсем ему (читателю) незнаком. В самом деле, это был Уайлдер. Продолжая выполнять задуманное и осуществляя свои тайные планы, он прекратил разговор и, поднявшись на холм, на склоне которого раскинулся город, направился к предместью.

Нетрудно было узнать этот дом среди дюжины ему подобных по развесистым, тенистым деревьям, о которых говорил трактирщик: несколько мощных вязов, действительно, как живая изгородь, росли у двери. Но все-таки Уайлдер хотел убедиться, что никакой ошибки нет, и проверить все, расспросив кого можно. Затем, вновь погрузившись в свои мысли, пошел дальше.

Когда Уайлдер приблизился к дому, его вывел из задумчивости звук приближавшихся голосов. Один из этих голосов неизвестно почему и непонятно для него самого заставил затрепетать все его существо, вызвал сильное волнение. Воспользовавшись особенностями местности, он, никем не замеченный, вспрыгнул на маленький бугорок и, спрятавшись за углом невысокой стены, очутился очень близко от разговаривающих.

Эта стена окружала сад и двор дома, принадлежавшего действительно миссис де Лэси. Летний павильон, несколько недель тому назад утопавший в зелени и цветах, возвышался недалеко от дороги. Благодаря расположению на возвышенности из него открывался вид на город, порт и острова Массачусетса на западе, на острова Плантация и Провидения на востоке и на безграничную поверхность океана на юге. Хотя павильон почти терялся в густой листве, в эту пору уже можно было разглядеть его внутренность сквозь толстые столбы, поддерживающие его купол. Уайлдер узнал тех же самых людей, разговор которых он невольно подслушал накануне, находясь с Корсаром, будто в клетке, наверху старой башни. Хотя вдова адмирала и миссис Уиллис были на переднем плане, ближе всех к нему, и переговаривались с кем-то на улице, зоркий глаз моряка скоро отыскал более свежее и привлекательное лицо Гертруды. Его осмотр был прерван ответом, сделанным человеком, не замеченным им, с которым разговаривали дамы.

Уайлдер повернулся на звуки голоса и увидел бодрого еще старика, сидевшего на камне у дороги, очевидно, уставшего после долгой ходьбы. Он отвечал на вопросы, задаваемые ему из павильона. Хотя голова его была покрыта седыми волосами и рука, опиравшаяся на палку, порой дрожала, его костюм, тон, манеры – все изобличало в нем старого моряка.

– Господи! Сударыня, – говорил он голосом, немного дрожащим, но еще сохранившим решительность, характеризующую людей его профессии, – мы, старые морские волки, никогда не заглядываем в календарь, чтобы узнать, с какой стороны подует ветер. Нам достаточно, чтобы был дан приказ сняться с якоря и чтобы капитан закончил прощаться со своей супругой.

– Ах! Точно то же самое говорил мой бедный дорогой адмирал! – воскликнула миссис де Лэси, которая, очевидно, находила огромное удовольствие в беседе с этим стариком. – Итак, мой дорогой друг, вы думаете, что, если судно снаряжено и готово поднять паруса, лишь только ветер…

– Вот другой моряк, который появился очень кстати, чтобы высказать свое мнение, – поспешно прервала ее Гертруда, будто хотела помешать тетке резко закончить спор с миссис Уиллис. – Может быть, он не откажется быть судьей в этом деле.

– Вы правы, – сказала гувернантка, – что вы думаете о нынешней погоде, сударь? Как, по-вашему, она благоприятна для выхода в море?

Молодой человек в этот момент с удовольствием смотрел на порозовевшую от смущения Гертруду, которая вышла вперед, чтобы обратить на него внимание всех присутствующих, а теперь робко отступила в центр беседки. Он отвел взгляд от девушки, что сделал весьма неохотно, и так долго вглядывался в лицо задавшей вопрос женщины, что та еще раз переспросила, думая, что моряк ее не понял.

– Погоде слишком доверять нельзя, сударыня, – несколько запоздало ответил Уайлдер. – У кого имеются сомнения на этот счет, тот не много вынес из своей морской службы.

В мужественном и звучном голосе Уайлдера было что-то нежное и приятное, и все три дамы стали с интересом его слушать. Хорошее впечатление произвел и его строгий костюм: это была простая одежда моряка, но Уайлдер носил ее с такой грацией и достоинством, что невольно зарождалась мысль, не заслуживает ли он более высокого общественного положения, чем то, которое он занимает сейчас.

– Эти дамы, – сказала миссис де Лэси, наклонив голову так, чтобы подчеркнуть, очевидно, свою значительность, – готовы отправиться вон на том корабле в Каролину, и мы выясняем вопрос, с какой стороны можно ждать ветра. Но на подобном корабле, я думаю, не имеет особенного значения, благоприятен ли ветер или нет.

– Я думаю то же самое, потому что от такого корабля ничего хорошего ожидать нельзя, попутный ли ветер или нет.

– Но ведь у него великолепная репутация быстроходного корабля. Что я говорю, репутация! Мы прекрасно знаем, что он пришел из Англии в колонии за семь недель, – переход почти невероятный по своей скорости. Но у моряков, мне кажется, свои пристрастия и суждения, как и у нас, несчастных жителей суши. Извините меня, я еще узнаю мнение этого почтенного ветерана. Что вы думаете, друг мой, о возможности вон того корабля, с высокими бом-брам-стеньгами[12] и округлыми марсами?[13]

Старый моряк поднялся и стал внимательно осматривать корабль.

– Корабль, находящийся во внутренней бухте, – заключил он, закончив свой осмотр, – это такой корабль, на котором любит отдыхать взор моряка, на который приятно смотреть. Это надежный замечательный корабль, очень прочный. Возможно, чудес от него не дождешься, но судно крепкое – или я плохо разбираюсь в морских делах и людях этой профессии.

– Вот какая огромная разница во мнениях! – воскликнула де Лэси. – Но я думаю, сударь, – продолжала она, обращаясь к Уайлдеру, – хотя моряки отдают предпочтение быстроходным судам, вы, по крайней мере, согласитесь, что это судно абсолютно безопасно?

– Это-то как раз я и отрицаю! – коротко ответил Уайлдер.

– Как удивительно! Этот моряк опытен, сударь, и думает совершенно иначе.

– Может быть, за всю свою жизнь, сударыня, он видел больше моего, но я сомневаюсь, чтобы сейчас он видел так же хорошо, как я. Отсюда до этого корабля слишком велико расстояние, чтобы можно было судить о его качествах. Я же видел его с очень близкого расстояния.

– Так вы действительно думаете, что есть опасность? – спросила Гертруда, страх которой пересилил застенчивость.

– Я именно так и думаю. Если бы у меня была мать или сестра, – ответил Уайлдер, приподняв шляпу и поклонившись девушке, обратившейся к нему, – я бы не отпустил ее на этот корабль. Ручаюсь моей честью, что на этом корабле угрожает бóльшая опасность, чем на борту любого судна, которое выходило или может выйти этой осенью из порта колонии.

– Странно, – сказала мисс Уиллис. – У нас была совершенно другая информация. Нам говорили об удивительных удобствах и надежности этого корабля. Могу я поинтересоваться у вас, сударь, на чем основано ваше мнение?

– О, оснований достаточно. Он трудно управляем: его мачты слишком тонкие, корпус очень тяжел, его борта отвесные, как церковные стены, и он мелко сидит в воде. Кроме того, он не несет переднего паруса, и весь напор ветра, который он наверняка не выдержит, сосредоточивается на корме. Наступит день, когда этот корабль пойдет кормой ко дну.

Уайлдер говорил это решительным тоном, и несведущие слушатели внимали ему, как оракулу, верили и не сомневались в словах человека, серьезно разбирающегося в своей профессии. Никто из присутствовавших толком не понял, что конкретно имел в виду моряк, но они ясно представили, что на таком судне плыть опасно для жизни.

Миссис де Лэси подумала, что ее звание вдовы контр-адмирала обязывало ее показать, что она хорошо все это понимает.

– Конечно, это очень серьезные неудобства! – авторитетно произнесла она. – И совершенно непонятно, как мой агент мог пренебречь ими. А другие недостатки тоже имеются у этого корабля? Может быть, даже на расстоянии что-нибудь бросается в глаза?

– Да их достаточно. Смотрите, брам-стеньги закреплены со стороны кормы, и верхние паруса неподвижны. Кроме того, прочность бушприта[14], а это важная часть судна, зависит у него от ватерштагов[15] и ватервулингов[16].

– Действительно, – миссис де Лэси ужаснулась, показывая, как хорошо она разбирается в морском деле. – Я сначала почему-то не обратила внимания на эти дефекты, а когда вы их назвали, все хорошо увидела. Преступление да и только! И как можно допустить, чтобы прочность бушприта была так ненадежна! Право, миссис Уиллис, я не отпущу свою племянницу на таком корабле!

Пока говорил Уайлдер, миссис Уиллис не сводила взгляда с его лица. Когда же его поддержала адмиральша, она обратила все внимание на нее.

– Может быть, опасность не так уж велика, – проговорила она. – Что по этому поводу думает старый моряк? Давайте спросим у него. Скажите, вы тоже опасаетесь плыть в такое время года в Каролину на этом корабле?

– Никогда в мое время я ни о чем подобном не слышал, – отозвался старый моряк. – Признаюсь, я слишком глуп, чтобы понять хоть половину из того, о чем только что говорил молодой человек.

– Верно, вы давно уже не были на море? – холодно спросил Уайлдер.

– Пять-шесть лет прошло от последнего и пятьдесят лет – после первого рейса, – ответил старый моряк.

– Так вы считаете, что нет причин бояться? – снова повторила свой вопрос миссис Уиллис.

– Каким бы старым и уставшим я ни был, сударыня, но если бы капитан захотел дать мне место на его борту, я поблагодарил бы его за это и считал удачей.

– Ну, кому что нужно, – миссис Лэси посмотрела на своих собеседниц взглядом, который выражал, что мнение старика она не разделяет. – Я поддержала бы молодого моряка, он убедительно подтвердил свою мысль явными доказательствами.

Миссис Уиллис вежливо, чтобы не противоречить старой даме, промолчала, а затем снова обратилась с вопросами к молодому моряку:

– Почему, по-вашему, так расходятся мнения двух моряков, казалось, оно должно было быть единым?

– На этот вопрос отвечает одна известная пословица, – улыбнулся молодой человек. – Но ведь у нас были разные должности во время морской службы. И еще следует учесть развитие судостроения.

– Действительно, это так. Но неужели за шесть лет могли произойти такие значительные изменения в морском деле?

– Но ведь знать об этих изменениях можно, если все время занимаешься этим делом. Я убежден, что этот старый матрос не знает, как разрезать кормой волны при всех распущенных парусах.

– Не может быть! – воскликнула вдова. – Даже совсем молодой моряк не может не восторгаться таким зрелищем!

– Конечно, – старик явно обиделся, не собираясь сознаваться в том, что чего-то не знает в мореходстве. – Я повидал много замечательных кораблей и любовался их неповторимым великолепием.

Уайлдер несколько растерялся и не знал, что сказать, видя подобное невежество или хитрость. Спасла положение миссис де Лэси.

– Было бы странно, если бы на человека, столько лет прослужившего моряком и поседевшего на этой службе, такое зрелище никогда не произвело впечатления. Однако, уважаемый моряк, вы же не увидели недостатков корабля, которые назвал нам сейчас этот джентльмен.

– Я не вижу никаких недостатков в этом судне, сударыня. Именно таким образом всегда оснащал свой корабль мой покойный достойный командир, и я смею сказать, что никогда лучший мореход или более честный человек не служил на флоте его величества.

– Так и вы были на королевской службе? А как звали вашего командира?

– Как его звали?! Мы, кто хорошо знал его, называли его Хорошая Погода, потому что у нас под его начальством море всегда было прекрасно и ветер благоприятен! А на суше его звали храбрым и победоносным контр-адмиралом де Лэси.

– То есть мой уважаемый супруг и всеми почитаемый искусный моряк всегда оснащал именно так свои корабли? – вскричала вдова контр-адмирала голосом, в котором чувствовалась переполнявшая ее удовлетворенная гордость.

Старый моряк с трудом поднялся с камня, на котором сидел, и промолвил с глубоким поклоном:

– Видеть перед собой супругу моего адмирала – это радость для моих старых глаз. Я служил шестнадцать лет на борту его первого корабля и более пяти лет на других судах в той же эскадре. Смею спросить, сударыня, наверное, слышала о марсовом матросе Бобе Бланте?

– Без сомнения, без сомнения! Мой муж любил рассказывать о тех, кто верой и правдой служил ему.

– Да, пусть Господь упокоит душу его, вечная ему память. Это был добрый начальник, который никогда не забывал своего друга, будь то матрос или офицер. Он был другом матросов, контр-адмирал де Лэси!

– Это благодарный человек, – произнесла миссис де Лэси, и глаза ее стали влажными. – Уверена, что он прекрасно может судить о достоинствах и недостатках морских судов. Итак, вы утверждаете, уважаемый друг мой, что адмирал требовал так же оснащать суда, как оснащен и этот корабль, о котором мы говорим.

– Истинная правда, сударыня. Я же лично участвовал во всех этих работах.

– И ватерштаги?

– И ватервулинги, сударыня. Если бы адмирал был жив, он, увидев это судно, сказал бы, что оно и надежно, и отлично оснащено, я не сомневаюсь в этом.

Миссис де Лэси после этих слов обратилась к Уайлдеру и как человек, твердо принявший решение, заявила:

– Вероятно, я что-то забыла по мореходному делу, но ведь моего учителя больше нет, дальше обучать меня уже некому. Мы очень обязаны вам, сэр, за ваше заключение, но нам кажется, что вы преувеличиваете опасность.

– Ручаюсь честью, сударыня, – ответил Уайлдер, прижав руку к сердцу и взволнованно отчеканивая каждое слово, – я говорю от чистого сердца и абсолютно убежден, что, отправившись на этом судне, вы подвергнете себя величайшей опасности. Говоря так, беру Небо в свидетели, что делаю это не из недоброжелательства к капитану этого корабля или к его команде, я их совсем не знаю.

– Мы верим вашей искренности, сударь. Мы только думаем, что вы несколько заблуждаетесь, – ответила вдова контр-адмирала со снисходительной улыбкой. – Как бы то ни было, мы благодарим вас за ваши добрые намерения. Следуйте за мной, мой достойный ветеран, нам нельзя так расстаться. Подите, постучите в дверь моего дома, вас впустят, и мы продолжим нашу беседу.

И, сдержанно поклонившись Уайлдеру, она прошла через сад к дому в сопровождении двух дам. Миссис де Лэси шла гордо, уверенно, сознавая свое превосходство, миссис Уиллис ступала медленнее, будто погруженная в размышления, и рядом с ней – Гертруда, лицо которой закрывала большая шляпа.

Уайлдеру все же показалось, что он заметил брошенный украдкой взгляд на человека, который зародил в ее сердце сильное волнение, хотя волнение это было только чувством тревоги. Он оставался на одном месте, пока не потерял их из виду. Повернувшись, он готовился излить поток негодования на старого моряка, но увидел, что тот решил не терять времени и уже входил в дом, несомненно радуясь тому, что его удачная лесть теперь, вероятно, заслужит хорошее вознаграждение.

Глава IX

Сюда бежал он, прыгнув через стену.

Шекспир. Ромео и Джульетта

Уайлдер оставил поле сражения побежденным. Случай или, как он склонен был считать, лесть старого моряка разрушили маленькое здание, воздвигнутое было им, и у него не оставалось ни малейшего шанса достигнуть своей цели. Наша история не дошла еще до момента, когда надо объяснить мотивы, руководившие нашим авантюристом; теперь достаточно развернуть перед читателем события в последовательном порядке.

Молодой моряк, обманутый в своих надеждах, недовольный, возвращался в город медленными шагами. Не раз он останавливался и смотрел на различные корабли, находившиеся в порту.

Настал обычный рабочий день, и со всех концов порта слышался дневной шум. В спокойном утреннем воздухе раздавались песни матросов с их особенными, протяжными нотами. Корабль, находившийся во внутреннем порту, одним из первых обнаружил все признаки деятельности, указывавшей на подготовку к близкому отплытию. Заметив это, Уайлдер сосредоточился и стал внимательно наблюдать за событиями.

Можно было заметить, как матросы совершали маневры с ленивым видом, который поразительно контрастировал с той активностью, какую они проявляют в минуты необходимости; здесь и там виднелись человеческие фигуры среди темных, массивных мачт. Через несколько мгновений малый парус отделился от мачты, вокруг которой был укреплен, и распустил свои грациозные и небрежные складки. Уайлдер отлично знал, что на торговом судне это было сигналом ставить паруса. Через несколько минут нижние углы этого паруса были подтянуты к концам рея, расположенного под ними. Тяжелый рей медленно подняли вдоль мачты, и он повлек за собой складки паруса до тех пор, пока он не натянулся полностью и стал выглядеть как большое белое полотнище. Ветер бил в него, парус то натягивался, то опадал под несильным ветром. Тут остальные приготовления к отплытию приостановились, будто в ожидании сильного ветра.

Тогда Уайлдер обратил внимание на корабль, стоявший вне порта, чтобы посмотреть, какое впечатление произведет на него такой явный сигнал. Но самый тщательный, самый внимательный осмотр не мог бы уловить ни малейшей связи между двумя судами. В это время невольничий корабль стоял на якоре, и там не видно было ни души. Однако опытный глаз Уайлдера различил среди этого кажущегося спокойствия нечто такое, что мог заметить лишь глаз моряка. Канат, вместо того чтобы свободно спускаться в воду, был натянут. Лодки были еще в море, но, очевидно, расположены так, что в любой момент могли быть подняты на корабль. Ни паруса, ни реи не были сняты для ремонта или проверки, как это обычно бывает, когда судно стоит в спокойном состоянии. При этом множество снастей виднелось на фоне неба. Корабль вроде бы и не собирался отплыть, но, похоже, был готов сняться с якоря или, если надо, привести в действие свои орудия. Как и накануне, абордажные сетки были подтянуты к снастям, и эту меру предосторожности можно было объяснить ожиданием военной угрозы со стороны французских крейсеров, которые часто курсировали из Вест-Индии по американскому побережью, а также своим положением на рейде без защиты от портовых укреплений. В таком положении этот корабль для человека, знакомого с его истинным характером, представлялся хищным зверем или ядовитой змеей, притворяющейся погруженной в глубокий покой, чтобы лучше обмануть свою жертву, привлечь ее поближе и вернее броситься на нее, дав ей почувствовать свои смертоносные зубы.

Уайлдер покачал головой с видом человека, ясно понимающего, что значило это спокойствие, и продолжал по-прежнему не спеша свой путь к городу. Он шел, погруженный в мысли, из которых его неожиданно вывел легкий удар по плечу. Повернувшись, он увидел, что это старый моряк, оставшийся там, где так хотелось бы находиться ему.

– Ваши молодые ноги дали вам возможность уйти вперед, – сказал старик, – но и мои старые ноги донесли меня, так что мы имеем возможность перекликнуться без сигналов.

– Вы наверняка умеете разрезать волны кормой. Плывя так, можно очень далеко уйти.

– Вижу, вы обиделись на меня, но я-то ставил паруса по вашей подсказке. Не думали же вы, что такой, как я, старый морской волк, столько прослуживший на флагманском корабле, признается в том, что чего-то в мореходстве не понимает? Разве я мог быть уверен, что среди множества нынешних судов нет такого, что лучше идет вперед кормой? Если, как говорят, корабль строят, подражая рыбе, то выходит, можно взять за образец устрицу или краба – вот и будет он разрезать волны кормой.

– Отлично, старик. Я предполагаю, что вдова адмирала недурно вознаградила вас, так что теперь вы можете на некоторое время спокойно залечь в дрейф, не думая о том, как будут строить корабли. Скажите мне, намерены ли вы спуститься с холма?

– До самого низа.

– Я в восторге, мой друг, потому что я намерен подняться. И как мы говорим на море, заканчивая разговор, желаю доброй кварты.

Старый моряк засмеялся, когда увидел, как молодой человек повернулся и быстро стал подниматься на холм, с которого только что спускался.

– Ах! Вы никогда не плавали под парусами контр-адмирала, – сказал старик, продолжая идти с величайшей осторожностью, насколько позволяла его старость, в прежнем направлении. – Никакое море тебе не поможет, если ты не ходил на флагмане.

– Несносный лицемер! – проворчал сквозь зубы Уайлдер. – Негодяй видел лучшие времена и воспользовался своими знаниями, чтобы обмануть глупую женщину и извлечь из этого выгоду. Я рад, что отделался от этого негодяя, который, наверное, сделал из лжи ремесло, с тех пор как перестал трудиться. Вернусь назад, путь свободен, и кто знает, что может случиться.

Уайлдер снова поднялся на холм, стараясь придать себе беззаботный вид на случай, если бы его возвращение привлекло внимание. Но, прогуливаясь довольно долго взад и вперед, он не терял из виду дома де Лэси. Однако никого из обитательниц увидеть ему не удалось. Зато можно было заметить приготовления к близкому отъезду: вынесли чемоданы и тюки, несколько слуг бегали с озабоченным видом. По-видимому, главные действующие лица удалились во внутренние покои, вероятно, из вполне естественного желания поговорить наедине и попрощаться.

Уайлдер уже готов был уйти, когда услышал за низкой стеной, к которой он прислонился, женские голоса. Звуки приближались к нему, и его тонкое ухо скоро различило гармоничный голос Гертруды.

– Но это значит мучить себя безо всякого основания, дорогая, – говорила она в ту минуту, когда Уайлдер уже мог различать слова, – придавать малейшее значение тому, что может сказать… этот человек.

– Да, вы, чувствую, совершенно правы, – ответил печальный голос гувернантки, – но вместе с тем мне недостает сил побороть невольное суеверное предчувствие. Гертруда, хотелось бы вам снова увидеть этого молодого человека?

– Мне? – с тревогой воскликнула ее воспитанница. – Почему мне или вам желать увидеть человека, совершенно нам незнакомого, и притом такого низкого звания? Нет, его общество во всяком случае, конечно, не подходит для…

– …женщин благородных, хотите вы сказать. Но почему вы думаете, что этот молодой человек настолько ниже нас?

Когда раздался ответ молодой девушки, Уайлдер нашел в звуках ее голоса мелодию, которая заставила его забыть все, что было для него нелестного в ее словах:

– У меня не такие взгляды на происхождение и положение человека, как у моей тети де Лэси, – сказала она, улыбаясь. – Но я забыла бы ваши уроки, дорогая миссис Уиллис, если бы не чувствовала, что разницу между нами, бедными смертными, определяют воспитание и манеры.

– Это так, дитя мое. Но признаюсь, я не увидела и не услышала ничего такого, что заставило бы меня думать, будто молодой человек, о котором мы говорим, низкого происхождения и дурно воспитан. Напротив, его речь, его произношение производят впечатление, что это воспитанный человек, и его манеры только это подтверждали. Держался он просто и откровенно, у него открытый взгляд, как вообще у людей его профессии. Но вы же знаете, что молодых людей лучших фамилий даже королевства часто отдают на морскую службу.

– Но они офицеры, а этот… этот человек носит костюм простого моряка.

– Не совсем: материя тоньше и костюм сшит со вкусом. Я знаю адмиралов, которые иногда одевались так. Даже высокие чины любят носить морскую одежду без знаков, обозначающих ранг.

– Вы думаете, что это офицер, может быть, королевской службы?

– Возможно, хотя факт, что он не на крейсере, противоречит, по-видимому, этому предположению. Но не это пустое обстоятельство возбуждает во мне непонятный интерес, Гертруда, дорогой мой друг. Случай свел меня в молодости со многими моряками, и теперь без волнения я редко могу видеть молодого моряка в этом возрасте с таким мужественным, одушевленным лицом… Но я вас утомляю, поговорим о другом.

– Нет-нет, – Гертруда прервала ее. – Если вы считаете, что этот незнакомец – джентльмен, значит, мы можем поговорить о нем, и в этом нет ничего неприличного. Но вот действительно ли на этом корабле, который все хвалили, опасно отправляться в путь?

– Его поведение было довольно странным, ведь он будто бы заботился о нас, причем не без иронии. Он иногда говорил ерунду, но, по-моему, не без основания. Гертруда, ты, как и я, не слишком разбираешься в морских словах, а возможно, догадываешься, что твоя тетя, восхищаясь морской профессией, а ей есть чем восхищаться, иногда допускает…

– Знаю, конечно, иногда мне так кажется, – девушка явно не хотела продолжать обсуждать эту тему. – Но, по-моему, нехорошо подсмеиваться над такой незначительной слабостью, если даже это действительно слабость.

– Твоя правда, – согласилась миссис Уиллис, – но он не кажется таким уж насмешником, который высмеивает при всех чужие ошибки. Помнишь, Гертруда, вчера у развалин мы все любовались кораблем под парусами?

– Помню, конечно, – ответила девушка не очень довольным тоном.

– Одно она точно сказала неправильно. Я ведь хорошо знаю морские термины.

– Я догадалась, посмотрев на вас, – сказала Гертруда, – но…

– Девочка моя, женщина может немного ошибиться, произнося какой-то морской термин, но моряк этого не должен себе позволить, а молодой человек ошибку повторил, и старик промолчал, будто все правильно.

– Может, они слышали, что миссис де Лэси любит приводить подобные примеры, – заметила Гертруда. – Во всяком случае, теперь вы не назовете этого человека джентльменом.

– Оно-то так, но у меня осталось какое-то чувство, я не могу его назвать. Я бы хотела еще раз его встретить.

Легкий крик, вырвавшийся у ее собеседницы, прервал ее, и через мгновение незнакомец, занимавший их мысли, перепрыгнул через стену под предлогом поднять свою тросточку, которая упала к ногам Гертруды и испугала ее. Извинившись за способ, каким он проник в сад миссис де Лэси, Уайлдер поднял свою тросточку и собрался уйти, как будто ничего не случилось. Миссис Уиллис, побледнев, дрожащими губами, но стараясь выглядеть спокойной, окликнула его:

– Постойте минуту, сударь, если только у вас нет причин торопиться. В этой встрече есть нечто столь удивительное, что я буду очень рада воспользоваться ею.

Уайлдер, поклонившись, задержался с дамами, от которых только что собирался уйти, считая, что больше не имеет права оставаться, поскольку и так уже допустил неловкость. Миссис Уиллис, обрадовавшись, что ее желание вдруг исполнилось, чуть поколебавшись, произнесла:

– Я посмела обратиться к вам по поводу мнения, которое вы недавно высказали о корабле, готовом к выходу в море при благоприятном ветре.

– Вы говорите о «Королевской Каролине»? – легко подхватил Уайлдер.

– Кажется, он носит именно это название.

– Надеюсь, сударыня, – поспешно возразил он, – из того, что я говорил, у вас не зародилось никакого предубеждения против этого корабля. Могу вас уверить, что он построен из прекрасного материала и нет ни малейшего сомнения, что его капитан – человек очень опытный.

– Но вместе с тем вы считаете путешествие на этом корабле более опасным, чем на других, которые в ближайшее время выходят в море.

– Да, – твердо и уверенно заявил Уайлдер.

– И вы можете это доказать?

– Но лишь час назад я при вас изложил все даме, с которой беседовал.

– Дама сейчас отсутствует здесь. Да и плыть на этом судне будет не она, а вот мы с этой юной особой и наша служанка.

– Понятно, – Уайлдер не отрывал взгляда с хорошенького личика Гертруды.

– Вот я и хочу попросить вас еще раз объяснить нам, почему может оказаться опасным плавание на «Королевской Каролине».

Уайлдер даже покраснел под встревоженным внимательным взглядом миссис Уиллис, ожидавшей ответа.

– Угодно ли вам, сударыня, чтобы я повторил все, что говорил по этому поводу?

– Избавляю вас от этого, но убеждена, что у вас есть и иные причины это утверждать.

– Крайне трудно моряку говорить о судне, не употребляя технических выражений, этот язык, должно быть, совершенно непонятен особам вашего пола и вашего положения. Вы никогда не были в море, сударыня?

– Я бывала, и очень часто.

– В таком случае я надеюсь быть понятым. Вы должны знать, сударыня, что безопасность судна в значительной степени зависит от того, как высоко оно может держать свой правый бок. Это у моряков называется «ставить его стоймя». Я уверен, что вы отлично понимаете, какая при этом может угрожать опасность «Каролине», если она упадет на свой бимс.

– Действительно. Но тот же риск существует и на любом другом судне.

– Только если любое другое судно перевернется. Однако за много лет, что я плаваю, я лишь один раз столкнулся с таким бедствием. Кроме того, бушприт…

– Лучший из тех, что когда-либо выходили из рук кораблестроителя! – произнес сзади них чей-то голос.

Все трое обернулись и увидели невдалеке старого моряка, спокойно стоявшего на возвышении с другой стороны стены и опиравшегося на нее. Оттуда он наблюдал за тем, что происходило в саду.

– Я был у борта этого корабля, – продолжал он, – чтобы посмотреть на этот корабль, как этого желала де Лэси, вдова моего благородного командира и адмирала. Другие могут думать, что им угодно, но я готов принести присягу, что бушприт «Королевской Каролины» укреплен лучше, чем на всяком другом корабле, плавающем под британским флагом. И это не все, что я могу сказать в его пользу. Мачты легкие, бока прямые. Я стар и заполняю последнюю страницу в своем судовом журнале, следовательно, у меня нет и не может быть никакого интереса к тому или другому бригу. Но я считаю, что клеветать на крепкий, хороший корабль так же непростительно, как и злословить о благонравном христианине.

Старик говорил энергично и решительно, с таким благородным негодованием, которое не замедлило произвести впечатление на дам и вызвало у Уайлдера, который понимал старика, какие-то неприятные укоры совести.

– Вы видите, сударь, – сказала мисс Уиллис, не дождавшись ответа Уайлдера, – оказывается возможным, что два человека, одинаково разбирающиеся в деле, расходятся во мнениях по вопросу, касающемуся их профессии. Кому же из вас я должна верить?

– Решить это можете только вы, пусть ваш разум подскажет вам. Повторяю и беру Небо в свидетели моей правоты. Ни моя мать, ни сестра не поднялись бы на борт «Королевской Каролины» с моего согласия.

– Непонятно, – тихо произнесла мисс Уиллис, обращаясь к Гертруде. – Мой разум говорит мне, что этот молодой человек хочет позабавиться над нашей доверчивостью, и вместе с тем он говорит так серьезно и искренне, что невольно производит на меня положительное впечатление. К кому из двух, мой дорогой друг, ты чувствуешь больше доверия?

– Вы же знаете, что я ничего не понимаю в этих вещах, – ответила Гертруда, опуская глаза на увядший цветок, лепестки которого она обрывала, – но этот старик кажется мне хитрым и себе на уме.

– Ты считаешь, что молодой человек достоин большего доверия?

– Вы же сами думаете, что он джентльмен.

– Но я не уверена, что здесь главное – его высокое общественное положение. А вдруг он им злоупотребляет? – Миссис Уиллис обратилась вновь к Уайлдеру: – Может быть, вы более подробно честно скажете нам, в чем дело, чтобы мы доверились вам? Иначе нам придется, как и было решено раньше, отправиться домой на «Королевской Каролине». От вас зависит, сударь, – обратилась мисс Уиллис к Уайлдеру, – изменить наше решение. Речь идет только о том, чтобы вы объяснились.

Уайлдер колебался, его губы, казалось, были готовы произнести ответ, которого с таким глубоким интересом ждали миссис Уиллис и Гертруда. Однако после длинной паузы он, разочаровав их, сказал:

– Я в отчаянии, что не имею таланта заставить понять меня и убедить вас. Я просто не умею этого, но снова утверждаю, что вижу опасность так же ясно, как солнце в полдень.

– В таком случае, сударь, мы вынуждены остаться при нашей слепоте. Благодарю вас за ваши добрые намерения, но вы не можете осудить нас за то, что мы не хотим следовать таким туманным советам. Мы здесь у себя дома, но извините, если мы покинем вас. Нам пора, уже пришло время отъезда.

Уайлдер ответил на церемонный поклон миссис Уиллис не менее церемонно, но с большей любезностью и сердечностью раскланялся с Гертрудой, которая торопливо присела в глубоком реверансе. Он постоял, пока обе дамы не вошли в дверь виллы. Он будто бы заметил тревожный взгляд девушки, который она бросила на него, прежде чем скрыться из виду. Затем, опершись рукой о стену, он перепрыгнул ее и увидел в нескольких шагах от себя старого моряка. Тот не дал ему времени выразить свое неудовольствие, потому что сразу нарушил молчание:

– Ну, брат, – произнес он дружеским и конфиденциальным тоном, будто готовый признаться, что обманул собеседника, – довольно мы плавали у этого берега, пора переменить курс. Я был молод и понимаю, как весело плыть с дьяволом. Но старость расчетлива, и человек в это время думает, как себя поберечь. Разум приходит с сединой, и человек готов хоть чем-нибудь пополнить запасы.

– Я надеялся, – ответил Уайлдер, не удостаивая его взглядом, – что мы попрощались навсегда, когда я поднимался на холм, а вы спускались с него, но так как вы предпочитаете высоту, то оставляю вас наслаждаться ею, а сам спущусь в город.

Однако старик следовал за ним так скоро, что Уайлдеру было очень трудно оставить его позади, разве что пришлось бы бежать. Разозлившись и на себя, и на старика, он готов уже был к физической расправе, но вовремя одумался и зашагал спокойнее, решив подавить в себе раздражение, вызванное этим ничтожеством.

– Вы поставили все паруса под ветер, молодой человек, – произнес упрямый старик, который шел в двух-трех шагах сзади. – Пришлось развернуть и все мои паруса, чтобы не отстать, и теперь мы можем скрасить наш путь приятной и полезной беседой. Вы почти убедили старую леди, что прекрасное судно «Королевская Каролина» – это чуть ли не «Летучий голландец»[17].

– А почему вы старались ее разуверить? – резко спросил Уайлдер.

– Не хотите ли вы, чтобы человек, проведший пятьдесят лет на море, клеветал на корабль таким скандальным образом? Репутация корабля так же дорога для такого морского волка, как я, как и репутация жены или любовницы.

– Послушайте, приятель, я думаю, вам для жизни, как и другим, необходимы еда и питье?

– Немного первого и много второго, – ответил старый матрос с грубым смехом.

– И, как большинство матросов, вы зарабатываете то и другое тяжелым трудом, с большими опасностями, постоянно подвергаясь риску?

– Гм! «Трудимся как лошади и тратим как ослы», – вот что говорят обо всех нас.

– Ну, я дам вам возможность заработать с меньшим трудом, а истратить как заблагорассудится. Хотите поступить ко мне на службу на несколько часов за такое вознаграждение и потом еще такое же, если будете честно служить?

Старик протянул руку, чтобы взять гинею, которую подал ему через плечо Уайлдер, не считая нужным и обернуться, чтобы взглянуть в лицо своему новому подчиненному.

– Она не фальшивая? – спросил старый моряк, пробуя на камне звон монеты.

– Чище этой не выходило ни одной монеты с монетного двора.

Старик хладнокровно опустил монету в карман и спросил решительно и твердо, как будто он был готов на все:

– Какой курятник надо ограбить за это?

– Я не требую ничего подобного. Речь идет только о том, чтобы вы сделали то, что, по моему мнению, вам сделать легко. Умеете ли вы вносить фальшивые записи в корабельный журнал?

– Да, да, и притом поклясться, что все абсолютно верно, в случае надобности. Я понимаю вас: вам надоело крутить истину, как канат, и вы хотите поручить это мне.

– Почти. Нужно, чтобы вы опровергли все то, что говорили о «Королевской Каролине». А так как вы достаточно хитры, чтобы повлиять на миссис де Лэси, то вам надо представить все в еще более страшном виде, чем это сделал я. А теперь, чтобы я мог судить о ваших талантах, скажите мне, правда ли, что вы некогда плавали с контр-адмиралом?

– Слово доброго и честного христианина, что только вчера в первый раз я услышал об этом достойном человеке.

– Ну, так слушайте теперь мой план.

– Минуту, мой достойный приятель. Стены на суше, говорят, «имеют уши». Знаете ли вы в городе известную гостиницу «Ржавый якорь»?

– Я бывал там иногда.

– Надеюсь, вы не прочь вернуться туда. Поскольку вы лучший ходок, то будете держать курс между этими домами, имея церковь под ветром, а там уже идите на всех парусах к той удобной стоянке, какой больше нет в наших местах. Я же пойду низом и, хотя мы сделаем разное количество узлов, в порт войдем вслед друг за другом.

– А что мы выиграем от этого маневра? Разве вы не можете ничего слушать без рома?

– Вы обижаете меня такими словами. Вы увидите, когда придет время, как трезв я, выполняя ваши поручения. Но если нас увидят беседующими на большой дороге, вы низко упадете во мнении дам, а я потеряю свою репутацию.

– В этом есть доля правды. Поторопитесь же присоединиться ко мне, потому что они сейчас уезжают. Нельзя терять ни минуты.

– Не опасайтесь, что они так быстро выйдут в море, – произнес старик, поднимая руку, чтобы проверить направление ветра. – Еще ветра не хватает даже для того, чтобы остудить горячие щеки этой юной красотки. И будьте уверены, что им не дадут сигнала, пока хорошо не подует с моря.

Уайлдер помахал ему рукой и легкими шагами направился в указанном направлении, раздумывая о том образном выражении, которое вырвалось у такого старого и грубого человека, как его новый союзник, под влиянием юной и свежей прелести Гертруды. Его собеседник с минуту следил за ним с довольным и несколько ироническим выражением на лице. Затем тоже ускорил шаги, чтобы поспеть к месту свидания в назначенное время.

Глава X

Предупреди его, чтобы он не произносил непристойных слов.

Шекспир. Зимняя сказка

Приблизившись к таверне «Ржавый якорь», Уайлдер заметил в городе, дотоле спокойном, признаки сильного волнения. Более половины женщин и около четверти всех мужчин, живущих по соседству с этой таверной, стояли перед ее дверью, слушая оратора женского пола, выкрикивавшего свою речь резким и пронзительным голосом, стараясь, чтобы ее услышали из задних рядов. Наш авантюрист немного замешкался, увидев, что здесь происходит, но решился двинуться вперед только тогда, когда заметил, как его старый сообщник локтями упорно и энергично прокладывал себе дорогу через толпу.

Следуя его примеру, молодой человек прошел вперед, но стал на всякий случай несколько в стороне от толпы.

– Я обращаюсь к вам, Эрсли Поттер, к вам, Презервд Грин, к вам, Фэйтфул Уонтон, – кричала Дезире (это была жена портного), на миг умолкнув, чтобы перевести дыхание, – я обращаюсь к вам также, Апрайт Крук, к вам, Релент Флинт, и к вам, Уэлси Пур, – вы все можете свидетельствовать в мою пользу. Вы все и каждый из вас может подтвердить, в случае надобности, что я всегда была любящей и работящей женой человека, который меня бросил в моем возрасте, оставив на моих руках такое большое количество его же собственных детей. Кроме того…

– Но где же доказательство того, – некстати прервал ее хозяин «Ржавого якоря», – что этот добрый человек бросил вас? Вчера был праздничный день, и вполне естественно подумать, что ваш муж был, как и некоторые другие, которых я мог бы назвать, но не настолько глуп, что ваш муж, говорю я, был немножко не в себе и что он спал в это утро дольше обыкновенного. Отвечаю вам, что немного спустя мы увидим, как честный портной выйдет из какого-нибудь амбара такой свежий и готовый орудовать ножницами, как будто он не промочил свою глотку даже водой.

Шутка рассмешила слушателей, но расстроенная Дезире даже не улыбнулась. Лицо ее было очень печальным.

– Нет, нет! – вскричала неутешная супруга портного. – Этот человек думал только о своей работе. Он не мог просто выпить по торжественному случаю. Не тот он человек. Потому-то я и жалуюсь, что он был слишком трудолюбив. Привыкнув так долго рассчитывать на его труд, вдруг оказаться предоставленной самой себе, разве это не тяжелый крест для бедной женщины? Но если существуют законы в Род-Айленде или на плантациях Каролины, я отомщу за себя. Пусть пройдет время и он сунется сюда, тогда увидит, что остался без жены и угла, как и другие бродяги!

В эту минуту она заметила старого матроса, стоявшего с ней рядом, и, оборвав свою речь, вскричала:

– Вот незнакомец, который только что прибыл в этот город! Скажите мне, друг, вам не попадался на дороге беглый бродяга?

– У меня было слишком много заботы, – хладнокровно ответил старик, – вести свой старый остов по твердой земле, чтобы мне еще записывать в свой судовой журнал имена и названия портов всех встречных лодок. Однако, мне помнится, я встретил на таком расстоянии, что можно было окликнуть, бедного малого ближе к началу утренней вахты, невдалеке отсюда, в кустах, между городом и паромом, который перевозит народ острова на материк.

– Как он выглядел, этот человек? – спросили сразу пять или шесть человек, но всех их покрывал голос Дезире, казалось, первоклассный солист заглушает трели всех остальных певцов.

– Как выглядел этот человек? Ей-ей, он имел руки и ноги, как и другие. Однако я вспоминаю, что он прихрамывал.

– Это он, – вскричал тот же хор голосов, и в ту же минуту пять или шесть слушателей бросились прямо по дороге, в похвальном намерении поймать несчастного беглеца, чтобы обеспечить себе уплату по некоторым его счетам. Что касается Дезире, то она удовольствовалась, не переменив места, расспросами, собирая все возможные сведения. Быть может, ей уже рисовались все удовольствия свободы, которую она обретала с разводом, вместе с перспективой второго замужества. Она будто бы немного успокоилась и продолжала задавать конкретные вопросы:

– Был ли у этого человека вид беглого бродяги? – Она даже не заметила, что жалостливые соседи уже оставили ее.

– Его носовое украшение я не запомнил, – ответил старый моряк, но вид у него был такой, точно он валялся под сточным желобом с подветренной стороны. Мне кажется, несчастный страдал от…

– …от безделья. Да, у него было мало работы в последнее время. А без дела полезли в голову всякие мысли. Он страдал от…

– …жены, – четко добавило старик.

Раздался злорадный хохот по адресу Дезире. Однако скандальная супруга не угомонилась:

– Вы не представляете, как я измучилась за все годы жизни с этим человеком! Да по его виду можно было понять, что он оставил оскорбленную жену.

– По его виду трудно было сказать, как он оскорбил жену, оставленную на мертвом якоре, – произнес старик довольно деликатно. – Однако абсолютно было видно, что, если он и оставил бедную жену, он не оставил при ней все ее снаряжение. Вокруг его шеи болтались какие-то женские безделушки, которые ему, видно, больше по душе, чем женские объятия.

– Как, – в отчаянии вскричала Дезире, – он осмелился меня обворовать? Что он взял у меня? Я надеюсь, что это не были мои золотые бусы?

– Я не решился бы утверждать, что это не было ожерелье поддельного золота.

– Несчастный! – вскричала Дезире в бешенстве и с необычайной силой бросилась через толпу к себе домой осмотреть свои спрятанные сокровища. – Злодей! Злодей! Ограбил подругу своего сердца, мать собственных детей!..

– Хватит, – пытался остановить ее трактирщик. – Никогда этого добряка не обвиняли в нечестности. Да и трусом он не был.

Старый матрос с выразительной улыбкой посмотрел на трактирщика:

– Если честный портной украл в своей жизни только у этой крикуньи, то список его краж не велик, ибо всех золотых бус, которые были на нем, не хватило бы на оплату его переезда на пароме. Если бы я засунул себе в глаз все золото, что висело у него на шее, я не стал бы хуже видеть. Однако зачем же подобная толпа закрывает вход в честную таверну, как будто это порт под эмбарго?[18] Поэтому я и отправил эту крикуху проверить свои ценности, а остальные бездельники пошли у нее в кильватере.

Джо Джорам взглянул на старого матроса, на какое-то мгновение замер, а затем, громко и раскатисто захохотав, вскричал:

– Добро пожаловать, Боб Гудрон, добро пожаловать! С какого облака ты свалился, старина? Какой ветер занес тебя в этот порт? По какому случаю ты снова в Ньюпорте?

– Слишком много вопросов, друг Джорам, чтобы отвечать на них в открытом рейде. И тема слишком сухая для разговора на свежем воздухе. Когда я буду в одной из твоих кают, с кружкой джина и хорошим куском род-айлендского мяса, ты сможешь задать мне сколько хочешь вопросов, а я дам столько ответов, сколько мне захочется, как тебе известно.

– А кто заплатит, честный Боб? – спросил трактирщик, пропуская в дверь старого матроса с усердием, которое странно противоречило только что произнесенным словам.

– Кто? – переспросил старый матрос, показывая ему гинею, полученную им от Уайлдера. – Кто? Видите вы этого джентльмена? Могу похвастаться, что за меня поручится изображение его августейшего величества самого короля, да благословит его Бог!

– Да благословит его Бог! – послышались некоторые голоса.

– Да благословит его Бог! – повторил Джорам, пропуская в заднюю комнату гостя, как и других, кому покровительствовал. – Входи, старина. Сейчас ты подцепишь абордажным крюком говяжью тушу.

Уайлдер, подошедший в это время к таверне, вошел в нее вслед за Бобом. Но, пока думал, как добраться до старика, не вызвав интереса присутствующих, вышел трактирщик и обратился к нему:

– Как успехи, сударь, отыскали подходящее судно? – спросил он его, узнав незнакомца, с которым уже беседовал утром. – Теперь рабочих рук больше, чем работы.

– Не совсем, – ответил Уайлдер. – Прогуливаясь сейчас на холме, я встретил старого матроса, который…

– Гм! – прервал его трактирщик, украдкой делая ему знак следовать за собой. – Вам будет удобнее, сударь, позавтракать в другой комнате.

Уайлдер последовал за своим проводником. Пройдя извилистый коридор, тот провел Уайлдера по лестнице на верхний этаж.

Поднявшись, он тихо постучался в дверь.

– Войдите! – раздался громкий, строгий голос, заставивший вздрогнуть нашего авантюриста. Однако, войдя в низенькую тесную комнату, он не увидел там никого, кроме своего старого знакомца-матроса, которого трактирщик назвал Бобом Гудрон. Пока Уайлдер осматривался вокруг, несколько удивленный положением, в котором очутился, трактирщик удалился, и он остался наедине со своим сообщником. Последний в эти минуты оказывал честь стоявшему перед ним куску мяса, который он запивал напитком, очевидно, пришедшимся ему по вкусу.

Не дав Уайлдеру времени долго раздумывать, он указал ему на свободный стул и произнес, сделав изрядный глоток:

– Честный Джо Джорам всегда угощает своих приятелей. Мясо у него такое вкусное и нежное, что его можно принять за плавник палтуса. Вы путешествовали по заграницам, приятель? Видели ли вы иностранные земли?

– Очень часто, иначе какой бы я был моряк?

– В таком случае скажите мне, знаете ли вы страну, которая до такой степени изобиловала бы рыбой, мясом, плодами, как эта благородная страна Америка, к которой мы пристали и где, я предполагаю, мы оба родились?

– Ну, видеть полное превосходство во всем – это значит слишком далеко уйти в своей любви к родине, – ответил Уайлдер, с удовольствием придавая другой оборот разговору, чтобы привести в порядок свои мысли и убедиться, что, кроме его собеседника, никого нет и в комнате некому подслушивать. – Вообще-то известно, что Англия превосходит нас во всем этом.

– Откуда это известно? От наших болтунов, которые ничего не понимают. Но я, я, видевший четыре части света, я скажу этим фанфаронам, что они налгали. Мы из колонии, приятель, мы из колонии! И колонии так же дерзко могут претендовать на преимущества в том или этом перед своей матерью-отчизной, как юнга – сказать офицеру, что тот неправ, хотя бы он точно знал, что прав. Я простой бедняк, господин… Как можно обратиться к вашей чести?

– Ко мне?.. Мое имя?.. Гаррис.

– Ну вот, мистер Гаррис, я простой бедняк, а был когда-то вахтенным начальником и ночами на палубе много о чем думал, хотя не так, как священник или адвокат философствуют за жалованье. Жить в колонии – тоска. Здесь человек как бы утрачивает свою гордость, делает все, что хочет хозяин. Ну, плоды, мясо и другую еду, которые нам привозят из страны, о которой мы с вами знаем, – это ладно. А вот солнце, скажите, может король Георг заставить светить на своем острове так, как здесь, на просторах Америки?

– Нет, конечно. Но ты и сам знаешь, и все знают, что английские товары по качеству лучше…

– Да. Колония всегда плавает под ветром страны-матери, и все это делает одна болтовня. Слова, слова. Они могут стравить матросов одной команды, могут превратить вишню в персик, треску – в кита. Все это длинное побережье Америки, со своими ручьями, реками и озерами, заключает в себе неистощимые богатства, которых может хватить всем. Между тем слуги его величества, находящиеся среди нас, говорят нам о своих палтусах, камбале, карпах, как будто Господь создал только этих рыб, а дьявол, не спрашивая Его позволения, вроде пускает всех остальных сквозь пальцы.

Уайлдер обернулся и с удивлением взглянул на старика, который продолжал спокойно есть, как будто говорил самые обыкновенные вещи.

– У тебя больше любви к родному краю, чем к его величеству, – строго сказал молодой моряк.

– А к рыбам я так не отношусь. А правительство – так это веревка, которую человек сам для себя сплетает и…

– И что? – Уайлдер увидел, что тот запнулся.

– Но я думаю, что человек может расплести то, что сплел, если ему больше нечего делать. Я же ничего такого не сказал?

– Ты, кажется, забыл, – начал Уайлдер, – о деле нашем, о полученном задатке?

Старый матрос отодвинул мясо и, скрестив руки на груди, пристально посмотрел на своего собеседника:

– Когда мое имя внесено в корабельный список, – сказал он со спокойным видом, – на меня можно твердо рассчитывать. Я надеюсь, что вы плывете под таким же флагом, друг Гаррис?

– Было бы подло поступить иначе. Но прежде чем посвятить тебя в мои планы и задумки, извини меня за маленькие предосторожности. Надо осмотреть каюту, убедиться, что мы одни.

– Вы не найдете там ничего, кроме женских побрякушек семейства Джо. Запор на двери слабый, загляните сами туда.

Уайлдер открыл дверь и, действительно, не нашел ничего, кроме предметов женского туалета. Он повернулся к старику:

– Ты был один, когда я вошел? – спросил он после минутного размышления. – Никого больше не было?

– Еще Джорам и вы.

– И больше никого?

– Я никого не видел! – ответил старый матрос несколько смущенно.

– Минуту! Ответь на вопрос, кто крикнул «войдите»?

Боб Гудрон быстро вскочил с места, задумался и затем разразился бурным смехом.

– Ха, ха, ха, я понимаю, что вы хотите сказать. Нельзя говорить одинаковым голосом, когда рот набит и когда язык болтается на свободе и ему открыт простор, как кораблю, находящемуся уже сутки в море.

– Так это ты сказал?

– Могу поклясться, – ответил Боб и спокойно уселся на место. – А теперь, друг Гаррис, если вам угодно открыть ваши мысли, я готов вас выслушать.

Уайлдер, по-видимому, не вполне удовлетворился этим объяснением, однако сел на стул и приступил к делу:

– После всего, что ты видел и слышал, друг, мне не надо тебе говорить, что я очень не хочу, чтобы молодая дама, с которой мы разговаривали сегодня утром, и ее спутницы отплыли на «Королевской Каролине». Для наших планов, я думаю, вполне достаточно, чтобы ты был осведомлен, в чем дело; причины, по которым я желаю, чтобы они остались, не имеют никакого отношения к твоему поручению.

– Старого моряка учить не нужно. Я на море провел пятьдесят лет и с небом его не перепутаю.

– Значит, мои причины для тебя не секрет?

– И подзорной трубы не нужно, чтобы понять, когда старики говорят «идите», двое молодых желают остаться на месте.

– Вот ты и ошибаешься: я до вчерашнего дня не видел ту, о ком ты говоришь.

– Я понял, в чем дело. Владельцы «Каролины» не были с вами достаточно вежливы, и вы хотите уплатить им маленький долг признательности.

– Это, может быть, в твоем вкусе, – сурово возразил Уайлдер, – но не для меня. Кроме того, я не знаю ни одного из хозяев и пассажиров этого судна.

– О, о! Я предполагаю, что вы с корабля из гавани и, ненавидя врагов, любите своих друзей. Нужно убедить дам перейти на борт невольничьего корабля.

– Сохрани бог!

– «Сохрани бог!» Хоть я не могу согласиться с вами в том, что вы наговорили о «Королевской Каролине», все заставляет меня думать, что мы одинакового мнения о другом корабле. Я считаю его кораблем прочно построенным, очень пропорциональным, и на нем сам король мог бы путешествовать с полным удовольствием.

– Нисколько не отрицаю этого, но он мне не нравится.

– Ну, я рад. И коль мы дошли до этой темы, мистер Гаррис, я хотел бы сказать несколько слов относительно этого корабля. Я старый морской волк, меня не проведешь. Разве вы не находите чего-то во всем его облике, что делает его непохожим на честное торговое судно? На якорь он стал не так, как положено, и вид у него необычный, а всем понятно, что построен он не для ловли устриц или перевозки скота.

– Я тоже считаю его, как вы сказали, прочным, хорошо построенным судном. Но что внушает вам подозрения? Вы смотрите на него, может быть, как на контрабандное судно?

– Не уверен, что на нем удобно заниматься контрабандой. Он имеет прекрасную батарею.

– Может быть, владельцы не хотят, чтобы он попал к французам, если он им самим еще не надоел.

– Возможно, я ошибаюсь, но то ли я стал хуже видеть к старости, то ли на этом невольничьем корабле что-то не так, как положено, даже если и документы все в порядке. Что вы думаете на этот счет, честный Джо?

Уайлдер резко обернулся и увидел трактирщика, так неслышно вошедшего в комнату, что молодой человек, внимательно слушавший собеседника, его не заметил. Трактирщик так удивился, что вопрос пришлось повторить.

– Я спрашиваю тебя, честный Джо, невольничье судно на рейде, по-твоему, добропорядочное или нет?

– Праведное небо! – вскричал трактирщик. – Боб, подумай, что ты говоришь. Ты просто можешь сбить с толку, Боб! Твои вопросы и твои намеки растрепали все мои мысли, я не знаю, что тебе ответить, – трактирщик, говоря это, оглядывался по сторонам, будто проверяя, нет ли еще кого в комнате.

– Хозяин «Ржавого якоря» так растерялся! – спокойно заметил старик. – Я по-английски спрашиваю, тебе не кажется, что у работорговца не все чисто?

– Боб, ты думаешь, что плетешь! Я за все доходы лорда великого адмирала его величества не хотел бы, чтобы в моем доме произносились скандальные слова по поводу репутации честных и добродетельных работорговцев. Сохрани бог чернить верноподданных короля!

– В таком случае твое зрение хуже, чем я думал. И ты ничего не подозреваешь?

– Ладно, раз ты настаиваешь, чтобы я высказал свое мнение, а ты мой постоянный клиент и хорошо мне платишь, я могу сказать, есть ли что-то непонятное в поведении…

– Ты круто идешь к ветру, друг, – прервал его старик, – у тебя на палубе все затряслось, в том числе твои зубы. Прямо скажи: ты на этом судне что-нибудь странное заметил?

– Нет же, честно, нет, – трактирщик пыхтел, словно кот, выплывший на поверхность, чтобы набрать воздуха.

– Нет? Ты, оказывается, глупее, чем я думал. И никаких подозрений?

– Храни меня небо от подозрений! Дьявол осаждает наш ум сомнениями, но нужно быть слишком слабым и глупым, чтобы уступить ему. Офицеры и матросы этой команды пьют как следует и, как генералы и принцы, никогда не забывают платить, и, следовательно, я имею право сказать, что это порядочные люди.

– А я говорю, что это пираты.

– Пираты! – повторил Джорам, устремив полный недоверия взгляд на лицо Уайлдера, который весь обратился во внимание. – Пират – слово серьезное, мистер Боб, и нельзя позволять себе такого злословия против кого бы то ни было, не имея на то убедительных доказательств. Но я думаю, ты знаешь, что говоришь и перед кем.

– Я знаю это. А теперь, так как твоего мнения в этом деле мы не услышали, не угодно ли тебе спуститься и посмотреть, не пересохли ли у твоих клиентов глотки, – сказал старик, делая трактирщику знак рукой уйти, откуда пришел, с видом человека, уверенного в повиновении. Лишь только трактирщик вышел и дверь за ним закрылась, старик повернулся к своему собеседнику и сказал:

– Вы, кажется, поражены тем, что слышали, не менее самого недоверчивого Джо?

– Твои подозрения серьезны, старик, и ты хорошо сделаешь, найдя для них достаточное основание, прежде чем повторить их. О каком пирате у этих берегов были разговоры?

– О Красном Корсаре, хорошо известном, – ответил старый матрос, понижая голос и беспокойно посматривая вокруг, как будто требуются необычные предосторожности, чтобы лишь произнести это страшное имя.

– Но говорят, что он плавает главным образом в Карибском море?

– Этот человек повсюду, повсюду. Король заплатил бы хорошую сумму тому, кто предал бы этого негодяя в руки правосудия.

– Это легче задумать, чем выполнить! – задумчиво произнес Уайлдер.

– Возможно, я – старый остов, более годный указать дорогу, чем вести, но вы корабль, только что вышедший с верфи, оснастка ваша новая. Отчего бы вам не сделать карьеры, выдав этих негодяев королю? Это значило бы отдать дьяволу немного раньше или немного позже то, что ему предназначено.

Уайлдер вздрогнул и отвернулся от своего собеседника, будто ему очень не понравилось услышанное. Однако надо было отвечать.

– А какие основания, – спросил он, – считать ваши подозрения правильными? И в случае, если они правильны, каким способом можно осуществить свой план при отсутствии королевских крейсеров?

– Я не поклялся бы, что прав, но если мы идем по ложной дороге, то всегда можем изменить направление; что же касается способов, то, признаюсь, о них легче говорить, чем найти их.

– Ну, ну, это не более чем болтовня, фантазия твоей старой головы, – холодно произнес Уайлдер, – и чем меньше об этом говорить, тем лучше. Все это время мы забываем о нашем единственном деле. Мне кажется, мистер Роберт, ты используешь фальшивые световые сигналы, чтобы избежать выполнения дела, за которое уже половину получил.

На лице старого моряка отразилось такое явное удовольствие, что Уайлдер был бы поражен, если бы не встал в это время, чтобы пройтись по комнате.

– Ну, ну! – сказал старик, стараясь скрыть свое удовлетворение под обычным хитрым выражением лица. – Я старый мечтатель и часто мечтал, будто плаваю в море. Теперь я готов выполнять ваши распоряжения.

Уайлдер снова уселся и приготовился снабдить своего собеседника необходимыми инструкциями, чтобы он мог опровергнуть все то, что раньше говорил в пользу корабля, готового к отплытию.

Глава XI

Несмотря на это, он человек состоятельный… Три тысячи червонцев… Пожалуй, вексель его взять можно.

Шекспир. Венецианский купец

В течение дня признаки благоприятного морского ветра становились все определеннее, и по мере того как усиливался ветер, можно было заметить, как торговое бристольское судно готовилось оставить порт. В то время выход большого корабля в море был значительным событием в американском порту, чего нет теперь, когда в день приходят и уходят часто до двадцати судов. Жители Ньюпорта – одного из главных городов колонии – еще не были избалованы зрелищами и относились к ним с интересом. Набережные были заполнены народом – зеваками всех возрастов. Через час ожидания в толпе прошел слух, что какое-то значительное лицо из команды опасно ранено. Но этот слух почти забыли, когда над бортом «Каролины» поднялось облако дыма и вслед за этим грянул пушечный выстрел. Зрители оживились, и больше никто не сомневался, что корабль в любом случае выйдет в море.

Уайлдер с величайшим вниманием наблюдал за всеми движениями судна. Опершись спиной на якорь, оставленный на пристани, он неподвижно стоял в некотором отдалении от других, целый час в одном положении, бросая взоры направо и налево. Он вздрогнул, услышав пушечный выстрел, и бросил быстрый, беспокойный взгляд на все просматриваемые с этого места улицы. Через некоторое время улыбка озарила его лицо, было видно, что он доволен собой.

Но среди этих приятных размышлений звук нескольких голосов поразил его слух; повернувшись, он увидел неподалеку от себя многочисленную компанию, и ему понадобилось одно мгновение, чтобы узнать там миссис Уиллис и Гертруду в дорожных костюмах, не оставляющих ни малейшего сомнения в их готовности к отъезду.

Облако, заслонившее солнце, не настолько затемняет поверхность земли, насколько это неожиданное зрелище изменило лицо Уайлдера. Он был уверен в успехе своей хитрости и тут увидел, что все рушилось. Проклиная вполголоса, но от всей души вероломство своего сообщника, он спрятался получше за якорь и устремил помрачневший взгляд на корабль.

Компания, провожавшая отплывающих, как и всякая компания на проводах близких друзей, была настроена невесело и как-то тревожно. Кто-то быстро что-то говорил, кто-то шел молча, но лица у всех были одинаково напряжены. Уайлдер слышал чьи-то пожелания, обещания, грустный голос Гертруды, но сам старался не смотреть на говоривших.

Наконец шум приблизившихся шагов заставил его решиться взглянуть в ту сторону, и его глаза встретились с глазами миссис Уиллис. Они неожиданно узнали друг друга. Оба вздрогнули, но, овладев собой, миссис Уиллис сказала ему с удивительным хладнокровием:

– Видите, сударь, что ваших опасений оказалось недостаточно, чтобы мы изменили принятое решение.

– Желаю, сударыня, чтобы вам не пришлось раскаиваться в вашей смелости.

Последовало минутное молчание, в продолжение которого миссис Уиллис погрузилась в печальные размышления. Бросив вокруг себя взгляд и убедившись, что ее никто не может услышать, она приблизилась на шаг к молодому моряку и произнесла чуть слышно:

– Еще не поздно. Дайте хотя бы намек на подтверждение того, что вы сказали, и мы подождем другого судна. Я непонятно почему готова доверять вам, молодой человек, хотя рассудок говорит мне, что, возможно, ваша единственная цель – подшутить над робкими женщинами.

– Подшутить! В подобном деле я не смел бы шутить ни над одной женщиной, а над вами тем более.

– Это необыкновенно, совершенно необъяснимо со стороны незнакомого человека. Есть ли у вас какие-нибудь факты, хоть какие-нибудь мотивы, которые я могла бы представить родственникам моей юной воспитанницы?

– Вы их уже знаете.

– В таком случае, сударь, я вынуждена против своей воли верить, что у вас есть серьезные основания скрывать мотивы ваших доводов, – холодно произнесла гувернантка. – Что касается нас, если только ваши намерения благородны, благодарю вас, в противном случае – я вас прощаю.

Они расстались как люди, взаимно не доверяющие друг другу. Уайлдер снова оперся на якорь. Его положение позволяло ему слышать разговор, происходивший в нескольких шагах от него. Миссис де Лэси часто повышала голос, давая советы и высказывая свои мнения по некоторым техническим вопросам. Тут же она излагала сведения о мореходных делах, уговаривала беречь здоровье, часто писать, передавала привет брату-генералу.

– Итак, моя дорогая, – закончила вдова, – да храни тебя Бог. Береги себя, пиши мне при каждом удобном случае, напомни обо мне своему отцу… Теперь я передаю тебя, дорогая моя племянница, океану и заботе Его Творца. Забудь все, что тебе наговорили о недостатках «Королевской Каролины», доверься суждению старого моряка («Предатель», – пробормотал Уайлдер). Я подумала и поняла, что он прав. Конечно, допущена некоторая небрежность, но все можно исправить. Я написала записку командиру. Гертруда, пожалуйста, обращайся к командиру корабля «мистер Никольс», потому что капитаном имеет право называться только тот, кто получил звание на королевской службе. Я написала командиру о бушприте, и он учтет, что можно исправить. Благослови тебя Господь!

На глазах вдовы выступили слезы, все были растроганы. И наконец шлюпка с отплывающими направилась к кораблю, готовому к отплытию.

Молодой человек прислушивался к шуму весел, столь знакомому ему, с таким живым интересом, что сам затруднился бы объяснить его себе. Кто-то, тронув его за плечо, отвлек внимание молодого человека от неприятных мыслей. Удивленный этим, он обернулся посмотреть, кто обращается с ним так фамильярно, и увидел юношу лет пятнадцати. Вглядевшись, он узнал слугу Корсара по имени Родерик.

– Что тебе надо? – спросил он.

– Мне поручено передать вам эти приказы, – ответил юноша.

– Приказы? – повторил Уайлдер, слегка нахмурившись. – Нужно уважать власть, посылающую свои приказы с таким посыльным.

– Это власть, которой всегда опасно оказывать неповиновение! – серьезно ответил юноша.

– Да-а! В таком случае посмотрим сейчас, что содержит это писание, чтобы не совершить какую-нибудь роковую ошибку. Поручено ли тебе ждать ответа?

Говоря таким образом, он сломал печать, а когда поднял глаза, ожидая ответа, увидел, что юноши уже не было. Понимая, что догонять такого юного бегуна среди лабиринта бревен на пристани бессмысленно, он развернул письмо и прочел следующее:

«Несчастный случай лишил возможности исполнять свои обязанности капитана «Королевской Каролины», готовой к отплытию. Отправитель корабля не доверяет командование помощнику, а корабль должен уйти. Я знаю, он считается быстроходным. Если у вас есть документы, удостоверяющие ваше достойное поведение и мореходные знания, воспользуйтесь этим случаем и займите место, к которому вы предназначены. О вас уже знают и вас ищут. Если это письмо придет вовремя, будьте быстры и решительны. Не выражайте никакого удивления, если встретите неожиданную поддержку. Мои агенты многочисленнее, чем вы думаете. Причина этого совершенно ясна: золото желтое, хотя я – Красный».

Подпись, содержание и стиль этого письма не оставляли у Уайлдера ни малейшего сомнения в том, кто был его автором. Оглядевшись, он вскочил в шлюпку, и, прежде чем лодка путешественниц достигла корабля, он прошел половину расстояния, отделяющего корабль от суши. Налегая на весла сильными и ловкими руками, он уже вскоре поднимался на палубу «Королевской Каролины». Пробившись через толпу любопытных, он очутился, по-видимому, перед людьми, более других заинтересованными в судьбе корабля. До сих пор Уайлдер едва сознавал, какого рода предприятие, на которое он решился. Но он зашел слишком далеко, чтобы отступать, не возбуждая опасных подозрений.

За одну минуту он собрался с мыслями и спросил:

– Я вижу владельцев «Каролины»?

– Наша фирма зафрахтовала это судно, – ответил хитроватого вида господин, одетый как богатый негоциант.

– Я слышал, вам срочно нужен опытный командир.

– «Каролина» в этом отношении обеспечена. Но если бы ее командир по какой-то причине не мог бы выполнять обязанности, такая необходимость возникла бы. Вы ищете место?

– Я пришел предложить себя на вакантное место.

– Было бы благоразумнее убедиться, есть ли вакантное место. Но, конечно, вы предлагаете свои услуги командующего кораблем, имея достаточные свидетельства о вашем опыте и знаниях?

– Я надеюсь, что этих документов вам будет достаточно.

С этими словами Уайлдер подал ему два незапечатанных письма.

Тот внимательно читал их, время от времени поглядывая на Уайлдера, будто убеждаясь в достоверности написанного.

– Гм! – промолвил негоциант, пробежав их глазами. – Действительно, прекрасные рекомендации в вашу пользу, молодой человек, и исходят от двух таких домов, столь же почтенных, как и богатых, как «Спригс, Боге и Твид», а также «Хэммер и Хэкет». Они, несомненно, заслуживают величайшего доверия.

– Надеюсь, вы не находите опрометчивым, что я полагаюсь на их рекомендацию?

– Нисколько, нисколько, мистер… Уайлдер… – сказал негоциант, снова бросая взгляд на письмо, – да! Мистер Уайлдер. Но… все же мы не можем обеспечить вам вакантного места.

– Мне говорили, что с командиром этого корабля произошел серьезный несчастный случай…

– Несчастный – да, но серьезный – нет, – ответил хитрый негоциант, бросая взгляд на окружающих. – Конечно, с ним произошел несчастный случай, но недостаточно серьезный, чтобы он оставил борт. Да, да, господа, корабль «Королевская Каролина» совершит свой рейс, как обычно, под командованием старого, опытного моряка, Николаса Никольса.

– В таком случае, сударь, жалею, что отнял у вас драгоценные минуты, – разочарованно произнес Уайлдер, кланяясь и собираясь уйти.

– Не торопитесь так, молодой человек, не торопитесь. Сделку заключить – не парус спустить. Ваши услуги могут понадобиться, но не в должности командира. Вам важно звание капитана?

– Звание несущественно для меня. Я хочу, чтобы мне доверили судно.

– Если бы дело было только во мне, то это изменило бы положение вещей, но так как я только агент доверителя, то мой долг – соблюдать его интересы.

– Жалованье не играет для меня никакой роли! – воскликнул Уайлдер с горячностью, которая могла его выдать. – Я ищу только службу, – добавил он.

– И вы ее получите. И убедитесь, что мы не так уже экономны. Но вы должны понимать, что мы берем вас из любезности и учитывая рекомендации солидных фирм. Вы убедитесь, что мы щедры. Но одну минуту, – как мы можем узнать, действительно ли вы то лицо, о котором написано в рекомендации?

– Разве не служит доказательством то, что я принес эти документы?

– Это могло бы быть доказательством в другое время, если бы королевство не так страдало от войны. Нужно бы прибавить к этим документам описание вашей внешности. Если мы даем вам должность капитана и несколько рискуем, это отразится на жалованье. Мы щедры, но и предусмотрительны.

– Но я уже говорил, что жалованье не волнует меня теперь.

– Прекрасно. Это благородно с вашей стороны. И все-таки рекомендации не имеют печати и описания вашей внешности. Здесь наши сомнения отразятся на ваших материальных интересах, ибо мы сами как бы являемся поручителями в том, что вы действительно лицо, за которое себя выдаете…

– Чтобы успокоить вас по этому поводу, мистер Бэйл, – раздался голос из маленькой группы лиц, с заметным интересом следивших за переговорами, я могу удостоверить, и даже клятвенно, личность этого господина.

Уайлдер быстро и удивленно повернулся, чтобы увидеть, кто из его знакомых так неожиданно очутился на его пути. Это даже произвело на него неприятное впечатление, так как он считал, что здесь его совершенно никто не знает. К великому своему удивлению, он увидел, что это хозяин «Ржавого якоря». Честный Джо спокойно стоял с таким выражением лица, что спокойно мог бы предстать перед более торжественным трибуналом, и ждал результата своего свидетельства.

– А, – сказал агент, – вы помещали его у себя на некоторое время и можете удостоверить, что он аккуратно платил и прилично вел себя. Но мне нужен какой-нибудь удостоверяющий документ, который можно было бы приложить к переписке с владельцами «Каролины».

– Я не знаю, какой документ вам нужен, – спокойно возразил трактирщик, поднимая руку с невинным видом, – но если вам нужно под присягой заявление домовладельца, то, поскольку вы должностное лицо, вам остается только продиктовать мне текст присяги.

– Нет, нет! Хоть я и должностное лицо, присяга не имела бы законной силы. Но что вы знаете об этом господине?

– Я знаю, что при своем возрасте это лучший моряк, какого вы могли бы найти во всех колониях. Возможно, там есть более пожилые, более опытные, смею сказать, что такие найдутся. Но что касается деятельности, энергии и в особенности благоразумия, то трудно найти ему равного.

– И вы уверены, что этот господин именно тот, о котором говорится в бумагах?

Джорам взял документы с тем же удивительным хладнокровием, которое он проявил с самого начала этой сцены, и приготовился прочесть их с самым добросовестным вниманием. Для этого он надел очки, и Уайлдер подумал, глядя на Джо, как и мошенник, приняв достойный вид, может выглядеть добропорядочным человеком.

– Все совершенно верно, мистер Бэйл, – начал трактирщик, снимая очки и возвращая бумаги, – но они забыли упомянуть о том, как он спас «Нэнси» у Гаттераса и провел «Пегги и Долли» без лоцмана через Саванны. Я побывал в юности, как вам известно, на море и, услышав от моряков об этих двух случаях, в состоянии судить об их трудности. Я принимаю некоторое участие и в этом корабле, сосед Бэйл, ибо, хотя вы богаты, а я беден, мы все же соседи, повторяю – и я заинтересованное лицо, хочу, чтобы все было хорошо на этом корабле, ввиду того что он из тех кораблей, которые редко покидают Ньюпорт, не оставив кое-чего звонкого в моем кармане, иначе я не был бы сегодня здесь, чтобы видеть, как поднимут якорь.

С этими словами Джо предоставил очевидное доказательство того, что визит на борт «Каролины» не безрезультатен, побренчав в кармане деньгами, звон которых был не менее приятной музыкой и для слуха купца. Оба джентльмена засмеялись с взаимопониманием людей, получающих выгоду от «Королевской Каролины».

Тогда негоциант отвел Уайлдера в сторону, и после некоторых переговоров условия найма молодого моряка были установлены. Настоящий командир судна должен оставаться на корабле, столько же для гарантии, сколько и для сохранения репутации «Каролины». Но Уайлдеру откровенно сказали, что несчастный случай ни более ни менее как перелом ноги, которым и заняты теперь хирурги и который помешает ему целый месяц выходить из своей каюты, и в продолжение этого времени его обязанности будет выполнять наш авантюрист. Эти переговоры заняли около часа. После этого агент сошел на берег, довольный состоявшейся сделкой. Однако решил заставить трактирщика засвидетельствовать под присягой все, что он знал об Уайлдере.

Бесполезно описывать суматоху, полузабытые дела, которыми торопятся заняться, пожелания доброго здоровья, поручения в какой-нибудь чужой порт – одним словом, все нужды, которые вдруг скапливаются в последние десять минут до отхода торгового судна, особенно если оно, к своему счастью или, лучше сказать, несчастью, взяло пассажиров.

Известный класс людей медленно сползает с боков корабля подобно пиявкам, отваливающимся от тела после того, как они напились крови. Матросы, внимание которых делится между приказаниями начальства и прощанием со знакомыми, бегают во все стороны, но только не туда, куда надо, забывая в эти мгновения, как следует обращаться с привычными для них снастями и канатами.

Но наконец все чужие сошли с корабля, и Уайлдер мог предаться удовольствию, понятному только моряку, – удовольствию видеть свободный мостик и команду в образцовом порядке.

Глава XII

Зови команду наверх! Живей за дело, не то налетим на рифы.

Шекспир. Буря

Уайлдер огляделся вокруг, намереваясь тотчас же вступить во владение кораблем. Подозвав лоцмана, он высказал ему свои пожелания и отошел на ту часть палубы, где он мог бы спокойно наблюдать за всеми частями судна, которым он стал командовать, и обдумать необычайное и неожиданное положение, в котором очутился.

«Королевская Каролина» имела некоторые права на то высокое имя, которое она носила. Это был корабль, пропорции которого обеспечивают и удобства, и мореходные качества. Деятельная, энергичная, опытная команда, пропорциональные мачты, прекрасная оснастка, легкие паруса – чего еще можно желать. И люди, и предметы его радовали.

К этому времени матросы по команде штурмана собрались, чтобы выбрать якорь. В этой работе лучше всего проявляется сила каждого и всех вместе. Работали согласованно, четко и весело.

Чтобы испытать свою власть, наш герой тоже возвысил голос и издал одно из тех резких ободряющих восклицаний, какими морские офицеры привыкли воодушевлять находящихся под их командой. Его голос был решителен, смел и повелителен. Матросы вздрогнули, как горячие скакуны, заслышав сигнал, и каждый бросил взгляд назад, будто желая оценить своего нового командира.

Уайлдер улыбнулся, довольный своим успехом, и, повернувшись, чтобы пройтись по шканцам, встретил еще раз спокойный, задумчивый, но, конечно, удивленный взгляд миссис Уиллис.

– По тому мнению, которое вам было угодно выразить об этом корабле, – произнесла она с холодной иронией, – я не ожидала увидеть вас здесь исполняющим такие серьезные обязанности, которые возлагают на вас огромную ответственность.

– Вы, наверное, знаете, – ответил молодой моряк, – о несчастном случае с командиром этого корабля?

– Я знала это и слышала, что нашли другого офицера для исполнения его обязанностей. Но я полагаю, что, подумав, вы не найдете странным мое удивление, когда я увидела, что этот офицер – вы.

– Наши разговоры, сударыня, возможно, создали у вас неблагоприятное мнение о моих мореходных способностях, но прошу вас забыть о всяком беспокойстве в этом отношении, потому что…

– Я не сомневаюсь, что вы очень опытны в вашем искусстве. Будем ли мы иметь удовольствие находиться в вашем обществе в течение всего пути, или вы нас оставите, когда мы выйдем из порта?

– Мне поручено вести корабль до порта назначения.

– В таком случае мы можем надеяться, что та опасность, которую вы видели или воображали, что видите, уменьшилась, иначе вы не согласились бы подвергнуться ей вместе с нами.

– Вы несправедливы ко мне, сударыня, – ответил Уайлдер, глядя, сам того не замечая, на Гертруду, которая слушала их разговор с глубоким вниманием. – Нет такой опасности, которой я охотно не подвергался бы, чтобы только обеспечить безопасность вам и этой молодой даме.

– Эта дама должна оценить ваше рыцарство, – сказала миссис Уиллис. После этого она сказала тоном уже естественным, более отвечавшим ее нежной задумчивости: – Вы имеете сильного защитника, молодой человек, в моем необъяснимом желании верить вам, желании, которому сопротивляется мой разум. Но так как корабль нуждается теперь в ваших заботах, я не задерживаю вас. Нам еще не раз, вероятно, представится случай оценить ваши достоинства и убедиться в желании принести нам пользу. Дорогая Гертруда, обыкновенно считается, что женщины мешают на корабле, когда речь идет о таком сложном маневре, как сейчас.

Гертруда вздрогнула, покраснела и последовала за гувернанткой, хотя ее сопровождал взгляд, отнюдь не подтверждающий, что ее присутствие является помехой.

Дамы расположились так, что не могли помешать работам на корабле, но имели возможность наблюдать за выполнением маневра. Уайлдер с досадой прервал разговор, который готов был вести до тех пор, пока лоцман передал бы ему управление кораблем. Якорь уже подняли, матросы ставили паруса. Работа кипела, и новоиспеченный командир приступил к непосредственному выполнению своих обязанностей. Растягивали и закрепляли паруса, всюду выполнялась сложная работа, и Уайлдер полностью окунулся в свои заботы. К тому моменту, когда все паруса были поставлены и корабль повернулся в сторону выхода из гавани, наш авантюрист уже почти забыл, что он чужой в этой команде. Внимательно осмотрев все реи и паруса, он взглянул еще за борт: ничего там не осталось такого, что могло бы помешать ходу судна?

В это время неожиданно показалась маленькая лодка со стороны, противоположной ветру, управляемая юношей. Уайлдер выступил вперед, чтобы спросить, кому она принадлежит. Вместо ответа шкипер указал ему на Джорама, выходившего в эту минуту из каюты, где он сводил счеты со своим отплывающим должником. Увидев его, Уайлдер вдруг как бы очнулся: он вспомнил утро и свое неожиданное решение взять на себя такую миссию. Между тем Джо как ни в чем не бывало приблизился к молодому моряку, назвал его капитаном и пожелал ему доброго пути в тех выражениях, которые обычно употребляют моряки при расставаниях.

– Вы сделали недурное дело, капитан Уайлдер, – закончил он свой разговор, – надеюсь, ваш путь будет непродолжительным. К утру берег у вас исчезнет из виду, и ветер с востока будет сильнее, чем вы бы, кажется, хотели.

– А как вы думаете, сколько времени продлится мое путешествие? – спросил Уайлдер, понижая голос так, чтобы его мог услышать один трактирщик.

Джо украдкой оглянулся, увидел, что они одни, и на его физиономии, обыкновенно выражавшей лишь самодовольство, появилась хитрая усмешка. Приложив палец к носу, он проговорил:

– А какую клятву я дал агенту, мистер Уайлдер!

– Да, я не ожидал от вас такой…

– …осведомленности, – подхватил трактирщик, сообразив, что его собеседник ищет нужное слово. – В таких вещах я всегда был ловок. Но если человек что-то знает точно, напрасно болтать языком глупо.

– Несомненно, осведомленность – это важная вещь! И она приносит вам немалую выгоду?

– Ах, мистер Уайлдер, разве в такие тяжелые времена зазорно зарабатывать свои гроши кто как может? Я вырастил своих детишек, скажу так, в кредит; но разве будет моя вина в том, что я не смогу оставить им ничего, кроме доброго имени? Не зря говорится, что быстрый шестипенсовик стóит лежачего шиллинга. Все отдают предпочтение человеку, который не будет стоять разинув рот и опустив руки, когда друг нуждается в помощи. Знайте же теперь, что такого человека найти можно! Так говорят и наши политики, готовые на все, правы они или нет.

– Достойные соображения, когда-то вы завоюете всемирную славу! Ну а как же с моим вопросом: сколько времени продлится мое плавание?

– Господь с вами, мистер Уайлдер! Мне ли, бедному трактирщику, подсказывать капитану благородного корабля, с какой стороны может подуть ветер? Там, в каюте, лежит замечательный человек Никольс, который умел все выжать из своего корабля. Отчего же человек с такими рекомендациями, как ваши, сделает хуже? Я надеюсь услышать, что у вас все пройдет отлично и вы меня не подведете.

Уайлдер в глубине души проклял хитрое притворство трактирщика, с которым невольно оказался в сговоре. Он понял, что Джорам боится ответственности и не ответит на его вопрос.

– Ну, – сказал он, немного подумав, – вы знаете про письмо, которое я получил сегодня утром?

– Я, капитан Уайлдер? Храни меня бог! Вы принимаете меня за почтового чиновника? Как я могу знать, какие письма приходят в Ньюпорт и какие задерживаются?

– Трус и негодяй! – пробормотал молодой моряк. – Но вы можете, по крайней мере, сказать мне, преследовать меня начнут сейчас или подождут, чтобы я вышел в открытое море и задержал там корабль под каким-нибудь предлогом?

– Храни вас бог, молодой человек! Какие странные вопросы… Человек, который только сутки на берегу, задает вопросы тому, кто уже лет двадцать пять только с берега видит море. По-моему сэр, вы будете вести корабль к югу, пока остров не скроется из виду. А дальше придется учитывать ветер, чтобы не попасть в Гольфстрим, где течение может заставить вас изменить направление.

– Наветренная сторона, думайте о наветренной стороне! – закричал лоцман рулевому. – Ни в коем случае не идите к невольничьему кораблю!

Уайлдер и трактирщик вздрогнули в одно и то же время, как будто в самом названии корабля было нечто тревожное, и первый произнес, указывая своему собеседнику на ялик:

– Если вы не собираетесь путешествовать вместе с нами, вам пора отправляться в вашу лодку.

– Да, да, вижу, что вы уже далеко, нужно и мне оставить вас, несмотря на удовольствие, которое я испытываю в вашем обществе. Отвяжите веревку.

Трактирщик перепрыгнул через борт, прыгнул в ялик и крикнул:

– В добрый путь! Попутного ветра, хорошего плавания, быстрого возвращения! Отдай конец! – приказал он юноше.

Приказ был выполнен, и легкая лодочка, не следуя более за кораблем, тотчас изменила путь. Уайлдер с минуту следил за ней глазами, но скоро его внимание привлек голос лоцмана, который снова кричал:

– Держите к ветру, держите к ветру! Не уклоняйтесь и на палец. Держитесь наветренной стороны, говорю вам!

– Невольничий корабль, – пробормотал Уайлдер. – Довольно трудно будет перехватить над ним ветер.

Он не заметил, как оказался рядом с миссис Уиллис и Гертрудой. Девушка смотрела на корабль, стоявший на якоре, с удовольствием, естественным в ее возрасте.

– Вы можете смеяться надо мной, называть меня капризной и, может быть, доверчивой, моя дорогая миссис Уиллис, – говорила девушка в ту минуту, когда Уайлдер очутился около них, – но я хотела бы сейчас находиться не на борту этой «Королевской Каролины», а совершить путешествие на том великолепном судне.

– Да, великолепном, без сомнения, но я не знаю, были бы мы там в большей безопасности, чем здесь.

– Смотрите, как аккуратно натянуты канаты! Он выглядит как морская птица.

– А если бы ты назвала эту птицу, сравнение было бы по-настоящему морским, – сказала гувернантка. – Ты выявляешь способности, как будто ты жена моряка!

Гертруда, покраснев, собралась ответить гувернантке тоже шуткой, но тут увидела устремленный на нее взгляд Уайлдера. Лицо ее густо залила краска, и девушка поспешила спрятать его под широкополой шляпой.

– Ты смутилась, вроде и впрямь думаешь о браке с моряком, – произнесла миссис Уиллис с отсутствующим видом.

– Скажите, миссис Уиллис, это королевский корабль? Он имеет воинственный вид, чтобы не сказать угрожающий.

– Лоцман назвал его невольничьим.

– Невольничьим? Как обманчива его красота, которой я удивлялась! Я не буду больше верить внешнему виду, если столь прекрасный корабль занимается таким постыдным делом!

– Да, обманчива, без сомнения! – громко воскликнул Уайлдер, повинуясь невольному неудержимому порыву. – Я сказал бы, что, несмотря на прекрасные пропорции и удивительную оснастку этого корабля, на всем просторе океана не найдется судна более вероломного, чем этот…

– Невольничий корабль, – сказала миссис Уиллис, обернувшись к молодому человеку, прежде чем он умолк.

– Невольничий, – повторил он с ударением и поклонился, как бы благодаря за подсказанное слово.

Воцарилось глубокое молчание. Миссис Уиллис внимательно посмотрела на взволнованное лицо молодого человека, и на лице ее отразилось какое-то сложное чувство. Затем она стала всматриваться в воду, совершенно отрешившись от окружающих. Гертруда между тем опиралась о фальшборт[19] шканцев, но лица ее видно не было.

Судно в это время проходило у маленького островка. Невольничий корабль стоял прямо на его пути, и все на «Каролине» с глубоким интересом наблюдали, угадывая, возможно ли пройти мимо с наветренной стороны. Этого все хотели, так как каждый моряк считает за честь оставлять за собой почетную сторону при встрече с другими кораблями.

Уайлдер чувствовал, что критический момент приближается. Он совершенно не знал намерений Корсара, и так как тот был вне досягаемости выстрелов из форта, то мог бы легко броситься на свою добычу и овладеть ею на глазах всего города.

Положение двух кораблей благоприятствовало именно этому. Странный и смелый характер подобного предприятия отлично гармонировал с решительностью флибустьера. Позиция пирата была очень выгодной для нападения. «Королевская Каролина» – слабый соперник невольничьего судна, а неподготовленная – тем более. Не спас бы положения ни один выстрел береговой батареи, так как на этом расстоянии ядра просто не достигли бы цели. Вся ситуация теперь зависела от настроения Корсара.

Естественно, хуже всех себя чувствовал наш авантюрист, ожидая завершения своих капитанских обязанностей и предчувствуя плачевный финал. Однако Уайлдер не заметил на мнимом невольничьем судне ни одного признака, который указывал бы на намерение отплыть или хотя бы изменить положение. Судно стояло спокойно и величаво. Можно было заметить лишь одного человека среди снастей, парусов и мачт: это был матрос, сидевший на одной из мачт и что-то чинивший. Он сидел с подветренной стороны, и Уайлдер тотчас подумал, что он готовится забросить абордажный крюк, чтобы сцепиться с «Каролиной». Желая предупредить столь опасную встречу, Уайлдер решился перехитрить его. Подозвав лоцмана, он сказал ему, что попытка пройти мимо невольничьего корабля по ветру вряд ли окажется успешной и что безопаснее пройти под ветром.

– Не бойтесь ничего, капитан, не бойтесь, – ответил лоцман, тем более ревниво относясь к своей власти, что она была недолговечной. – Никто не мешает нам держаться наветренной стороны. Я часто мотался тут взад и вперед, знаю каждый подводный камень. Держи круче к ветру, веди на самый ветер…

– Если мы столкнемся с невольничьим кораблем, – упрямо произнес Уайлдер, – кто заплатит за повреждения?

– Я отвечаю за все. Моя жена заштопает каждую дырочку, которую я сделаю в вашем парусе, – ответил упрямый лоцман, – иголка будет не толще волосинки, а руки у нее ловкие.

– Это прекрасные слова, но судно уже сносит, и прежде чем вы кончите вашу болтовню, оно налетит на невольничий корабль. Прикажите поставить паруса!

– Да, да! Поставить паруса! – повторил лоцман, который, видя, что все труднее пройти по ветру, начал колебаться в своем решении. – Держи полный бейдевинд![20] Кажется, мы сможем пройти, капитан! – Лоцман, как и все неотесанные люди, ошибки признавал неохотно и делал вид, что все предвидит.

– Отворачивай от невольничьего корабля! – закричал Уайлдер, оставляя свой довольно мягкий тон. – Отворачивайте от него, пока еще возможно, или, клянусь Небом…

Губы его застыли, потому что в этот момент его взор упал на бледное, тревожное и выразительное лицо Гертруды.

– Я тоже считаю, что это надо сделать, ветер заходит! Держите круче, под корму судна, стоящего на якоре! Придерживайтесь ветра! Подымите малые паруса! Невольничье судно бросило канат как раз у нас на пути! Если существует справедливость на плантациях, я привлеку этого капитана к суду!

– Что хочет сказать этот негодяй? – спросил про себя Уайлдер, поспешно вспрыгнув на пушку, чтобы лучше судить о положении вещей.

Помощник показал на подветренную сторону невольничьего судна. Молодой моряк ясно увидел канат, который хлестал по воде, как будто его натягивали. Сразу все стало ясно. Очевидно, Корсар воспользовался этим канатом, чтобы помешать «Каролине» пройти под ветром. Это обстоятельство вызвало немалое удивление, сопровождаемое соответственным количеством проклятий со стороны офицеров «Каролины», хотя никто, кроме самого командира, не имел ни малейшего представления об истинной причине, почему канат так неловко натянут поперек их дороги…

Только у лоцмана были причины радоваться. Ведь это по его вине корабль оказался в таком положении, что ему трудно было двинуться в любую сторону. И если бы после очень сложного, но необходимого в этом случае маневра произошел бы несчастный случай, у него было бы полное оправдание.

– Бессовестное поведение у самого входа в гавань, – проговорил Уайлдер, увидев все своими глазами. – Придется провести судно с наветренной стороны, лоцман. Другого выхода нет.

– Я не отвечаю за последствия, а свидетелями будут все, кто находится на борту, – ответил лоцман с оскорбленным видом, но внутренне радуясь тому, что его будто вынуждают делать то, на чем он только что упорно настаивал. – Держитесь к ветру, к ветру! Попытайтесь сделать полуповорот!

Рулевой повиновался этому приказанию.

Под свежим порывом ветра паруса затрепетали так, будто взлетела стая птиц. Но затем, удерживаемый рулем, потеряв ход, корабль снова стал спускаться по ветру и сближаться с невольничьим судном, куда его нес ветер.

Положение «Каролины» было очевидно любому моряку. Ей угрожало столкновение носом к носу. Ветер был неровный: налетая порывами, он наклонял высокие мачты «Каролины» в сторону невольничьего корабля; ослабевая, он как бы возвращал судно в прежнее положение. Но при всем этом оно приближалось и приближалось к своему соседу. Даже юнге стало ясно, что вперед оно сможет двинуться лишь в том случае, если ветер внезапно переменится, тем более что уже закончился отлив.

Младшие офицеры «Каролины», не стесняясь в выражениях, поносили того, кто создал подобную ситуацию. Лоцман же стремился как-то оправдаться в глазах команды, отдавая громкие приказы. Но в конце концов он окончательно растерялся, и матросы перестали выполнять его противоречивые приказы.

Между тем Уайлдер со спокойным видом стоял поблизости от двух пассажирок. Миссис Уиллис, посматривая на него, старалась понять, какая же опасность угрожает им, если одно судно стоит на якоре, а другое еле движется. Она прочла в лице этого человека решительность и в то же время тревогу.

– Есть ли у нас причины бояться чего-нибудь, сударь? – спросила она Уайлдера, стараясь скрыть от воспитанницы собственное беспокойство.

– Я говорил вам, сударыня, что «Каролина» – несчастливый корабль.

Женщины сочли роковым предзнаменованием горькую улыбку, которой Уайлдер сопровождал свой ответ, и Гертруда сильнее оперлась на руку своей спутницы, в которой она давно привыкла находить свою опору.

– Почему матросы невольничьего корабля не помогают нам, чтобы помешать слишком близко подойти к ним? – с тревогой спросила миссис Уиллис.

– Удивительно, в самом деле, почему они не показываются? Но мы увидим их, и я думаю, довольно скоро.

– Ваш тон и ваше лицо, молодой человек, заставляют нас думать, что эта встреча будет небезопасна.

– Не отходите от меня, – ответил Уайлдер, сжав зубы. – Что бы ни случилось, будьте ко мне как можно ближе.

Раздалась очередная невнятная команда лоцмана.

Растерянные матросы стояли как статуи, не зная, в какую сторону повернуть. Одни кричали, что сделать надо так и так, другие им возражали.

Вдруг раздался спокойный, твердый и повелительный голос Уайлдера:

– Молчать на корабле!

Настала мгновенная тишина.

Тон, каким это было сказано, твердый и решительный, всегда внушал доверие. Уайлдер стоял на голове шпиля и прекрасно видел все, что происходило. Ему сразу стало ясно положение «Каролины». Он смотрел на невольничий корабль внимательно и тревожно, стремясь решить, насколько можно доверять спокойствию на нем и что полезно сейчас для «Каролины». Однако невольничье судно казалось заколдованным. Там по-прежнему не было видно ни одного человека, кроме все того же матроса, спокойно занимавшегося своим делом, будто «Каролина» находилась где-то за сотню миль. Уайлдер громко скомандовал:

– Клади все паруса на стеньги, и на корме, и на носу.

– Да, – повторил лоцман, – клади все паруса на стеньги.

– Есть ли шлюпка в море? – спросил наш авантюрист.

Двенадцать голосов ответили утвердительно.

– Спустить в нее лоцмана!

– Это незаконный приказ, – закричал лоцман. – Я требую, чтобы повиновались только мне.

– Бросить его в шлюпку тотчас! – твердо повторил Уайлдер.

В шуме и движении, которые царили, пока убирали паруса, сопротивление лоцмана не привлекло особого внимания. Он тут же очутился в руках двух помощников и, перевязанный веревкой, бесцеремонно был брошен в шлюпку, как связка дров. Ему сбросили конец веревки и предоставили предаваться своим размышлениям.

Между тем приказ Уайлдера был выполнен, и судно начало отступать с неверно выбранного пути. Маневр этот, величайшей сложности, требовал особой точности, но молодой командир проявил себя наилучшим образом. Его голос был спокойным и уверенным. Создавалось впечатление, что корабль, словно живое существо, сознает, что теперь им управляют более умело и правильно.

Делая все необходимое, чтобы спасти «Каролину» от опасности, Уайлдер внимательно следил за соседним кораблем, поведение которого оставалось необъяснимым. Ни одного звука не доносилось оттуда, там царило молчание, подобное смерти. Нельзя было заметить ни одного лица, ни одного любопытного взгляда ни в одном из многочисленных отверстий, через которые матросы военного корабля могут обозревать море. Матрос на мачте продолжал свою работу как человек, который не думает ни о чем, будто вокруг ничего не существует. Но все же чувствовалось ленивое, почти незаметное движение корабля, и казалось, производилось оно усилиями человеческой руки.

Ни одно из движений не ускользнуло от Уайлдера. Он видел, что, по мере того как «Каролина» отступала, невольничий корабль открывал ей свой борт. Угрожающие жерла пушек были обращены на купеческое судно. И все время, пока судна находились близко друг от друга, не было ни одного мгновения, когда бы залп артиллерии Корсара не мог разнести палубу «Каролины».

При каждом своем приказе наш авантюрист обращал взгляд на соседний корабль, чтобы посмотреть, позволит ли он выполнить этот маневр. С тех пор как ему доверили командование «Каролиной», он не чувствовал себя до конца в этом уверенным, пока судно не избавилось от опасного соседства и, благодаря новому расположению парусов, вышло на простор, где он мог им свободно распоряжаться.

Видя, что течение неблагоприятно, а попутного ветра недостаточно, он приказал убрать паруса и бросить якорь.

Глава XIII

Что это такое? Человек или рыба?

Шекспир. Буря

«Каролина» стояла на якоре на расстоянии одного кабельтова от предполагаемого невольничьего корабля. Прогнав лоцмана, Уайлдер принял на себя ответственность, которой моряки вообще избегают, потому что, если случится несчастье при отходе из порта, страховка корабля теряет силу, а ответственный за вывод судна подвергается наказанию. Из дальнейшей истории читатели узнают, до какой степени уверенность, что закон над ним не властен, повлияла на его смелое решение. Ближайший результат этого решения заключался в том, что с этой минуты наш авантюрист посвятил «Каролине» все внимание, которое он раньше делил между кораблем и двумя дамами. Но лишь только «Каролина» оказалась в безопасности, хоть и временной, и он несколько успокоился после тревожного ожидания ужасного нападения, Уайлдер нашел возможность возобновить прежнее занятие. Успех искусного маневра отразился на его лице, придав ему выражение триумфа, и его походка, когда он направился к миссис Уиллис и Гертруде, была уверенной, как у человека, с честью исполнившего свой долг и продемонстрировавшего недюжинные способности.

Это отметила миссис Уиллис, увидев его радостное лицо, Гертруда же прореагировала более спокойно. Но ни одна, ни другая не догадывались о подлинной причине его настроения, так как вдохновило его на сей раз чувство более благородное, чем они представляли.

Во всяком случае, как только Уайлдер убедился, что опасность для «Каролины» миновала и он пока ничего не должен предпринимать, он сразу же устремился к дамам, чтобы продолжить прерванный разговор.

Миссис Уиллис внимательно смотрела на соседний корабль и отвернулась от него только тогда, когда молодой моряк подошел к ней. Она заговорила первая:

– У этого корабля необычная команда, чтобы не сказать более. Его положительно можно принять за корабль-призрак.

– Это купеческий корабль, прекрасно построенный и с великолепной командой.

– Скажите, я ошибалась или в самом деле существовала некоторая опасность столкновения?

– Некоторое основание для опасений было, но теперь вы видите – мы в безопасности.

– Этим мы обязаны вам и вашему умению. Вы так ловко избавили нас от опасности, что это даже не согласуется с вашими же настораживающими предсказаниями.

– Я счастлив, сударыня, что мое поведение заслуживает вашего одобрения, но…

– Вы не считали большим грехом позабавиться над доверчивыми женщинами? – произнесла, улыбаясь, миссис Уиллис. – Но теперь, когда вы насладились своей забавой, я надеюсь, в вас найдется доля сострадания, чтобы объяснить ваши пророчества.

При этих словах она бросила взгляд на Гертруду, как будто говоривший, что жестоко дальше издеваться над таким доверчивым невинным существом. Взгляд Уайлдера тоже остановился на девушке, и он произнес с самой глубокой искренностью:

– Я вам скажу, сударыня, со всей прямотой честного человека, с какой должно относиться к женщинам, что я настаиваю на всем том, что сказал вам раньше. Ни моя мать, ни моя сестра не вошли бы с моего согласия на борт «Королевской Каролины».

– Ваш взгляд, ваш тон, ваше убежденное лицо странно противоречат вашим словам, молодой человек, и хотя ваша искренность внушает мне доверие к вам, ваши слова не имеют и тени основания для этого. Может быть, я должна стыдиться такой слабости, но вместе с тем загадочное спокойствие на борту этого корабля порождает во мне непонятное беспокойство. Может, потому, что это невольничий корабль? И точно ли он работорговец?

– Но какой красивый корабль! – восхитилась Гертруда.

– Очень, – подтвердил Уайлдер.

– Там на рее все время сидит один человек, как заколдованный, – миссис Уиллис не отрывала глаз от судна. – Будто единственный в спящем городе, вокруг – никого.

– Может, и товарищи его спят, – предположила Гертруда.

– Скажите, мистер Уайлдер, вы должны знать как моряк, это естественно, чтобы команда корабля спала, когда так близко от него другой корабль и когда они вот-вот могут столкнуться?

– Конечно, нет.

– Я так и думала. А если бы столкнулись с ними, та команда тоже осталась бы равнодушной?

– Думаю, нет.

– В этом видимом спокойствии есть нечто, что может внушить самые неприятные подозрения относительно характера этого судна. Кто-нибудь с него сходил на берег? Выходил в город во время своего пребывания здесь?

– Да, сударыня.

– Я слышала, что летом видели вдоль берегов фальшивые флаги и многие суда были ограблены, а пассажиры подвергнуты насилию. Думают даже, что знаменитый Корсар устал от подвигов, которые он совершал на испанской части континента, и что недавно видели в Карибском море корабль, который принадлежит этому отчаянному пирату.

Уайлдер ничего не ответил. Его глаза, открыто смотревшие в глаза миссис Уиллис, опустились, и он, казалось, ждал, что она еще может добавить к сказанному. После минутного раздумья гувернантка добавила:

– Собственно, ремесло работорговца достаточно презренно само по себе, а так как, к несчастью, назначение этого судна, по всей вероятности, именно таково, то бесполезно приписывать ему намерения еще более преступные. Но я хотела бы знать мотивы ваших уверений, мистер Уайлдер.

– Я не могу их объяснить лучше. И если мои объяснения вас не убедили, значит, я полностью потерпел неудачу в своих, по крайней мере, искренних намерениях.

– И все же опасность уменьшилась с вашим присутствием?

– Она меньше, но все еще существует.

До сих пор Гертруда едва слушала разговор, но в этот момент она повернулась к Уайлдеру с легким нетерпением и, краснея, спросила его с улыбкой, которая могла бы вызвать на откровенность и более сурового человека:

– Вам запрещено сказать больше?

Молодой капитан помедлил, видимо, подбирая для ответа подходящие слова. Яркая краска залила его смуглые щеки, и в глазах блеснул луч глубокой радости.

– Я убежден, – произнес он, – что, доверяя вашей скромности, я не рискую ничем.

– Не сомневайтесь в этом, – заверила его миссис Уиллис. – Что бы ни случилось, мы никогда не предадим вас.

– Предать меня? За себя я абсолютно не боюсь. Если вы подозреваете меня в чем-то подобном, вы проявляете ко мне величайшую несправедливость.

– Мы не подозреваем вас ни в чем недостойном вас, – поспешно вскричала Гертруда, – но… мы очень беспокоимся за самих себя.

– В таком случае я вас избавлю от тревоги хотя бы ценой…

Его прервал один из помощников, обратившийся ко второму, и его слова заставили сосредоточить внимание на другом корабле.

– Команда невольничьего корабля сделала открытие, что их судно построено не для того, чтобы стоять под стеклянным колпаком на показ детям и женщинам, – прокричал первый так громко, чтобы его услышали на баке, где каждый занимался своим делом.

– Да, да, – ответил другой. – Увидев, что мы двигаемся, они подумали и о себе, мол, пора и им в путь. У них вахта на борту как солнце в Гренландии: шесть месяцев на мостике, шесть – под ним.

Шутка матросам понравилась, все засмеялись, правда, с оглядкой на присутствие командира.

Глаза Уайлдера были прикованы к другому кораблю. Человек, сидевший на мачте, исчез, и его заменил другой матрос. Одного взгляда хватило Уайлдеру, чтобы узнать в нем Фида, который, похоже, вполне пришел в себя после опьянения. Лицо нашего авантюриста, за минуту до этого радостное, довольное, внушавшее доверие, омрачилось и приняло сосредоточенное выражение. Миссис Уиллис, не упускавшая из виду ни одного изменения на этом лице, быстро возобновила прерванный разговор.

– Вы сказали, что избавите нас от тревоги, хотя бы ценой…

– Жизни, сударыня, но не чести.

– Гертруда, теперь мы можем уйти в нашу каюту, – произнесла миссис Уиллис недовольным и холодным тоном, в котором слышалось разочарование, вызванное раздражением из-за того, что над ней будто бы посмеялись. Гертруда смотрела в сторону, но во взгляде ее не было суровости.

Проходя мимо Уайлдера, хранившего молчание, дамы холодно поклонились ему, и он остался один. Несколько минут он стоял погруженный в свои размышления. Из задумчивости его вывел шум весел. Он поднял голову и недовольно взглянул за борт.

Маленькая лодочка, какими обычно пользуются рыбаки в Америке, покачивалась менее чем в десяти футах от судна. В ней сидел спиной к Уайлдеру только один человек.

– Вы хотите выудить руль-рыбу, приятель, что так близко подплываете к моей корме? – крикнул ему Уайлдер. – Говорят, в бухте масса великолепных окуней и других чешуйчатых джентльменов, которых ловить намного выгоднее.

– Всегда платят, когда берут пойманную рыбу, – произнес сидевший в лодке, оборачиваясь, и Уайлдер увидел перед собой хитрые глаза и усмехающуюся физиономию Боба Бланта, как назвал себя его коварный сообщник.

– Как ты осмелился показаться мне после того гнусного поступка, который ты…

– Тсс, благородный капитан, тсс! – Боб поднял палец к губам, напоминая, что разговор их не должен быть услышан. – Вы забыли одну половину условий, я пренебрег другой. Нет нужды говорить такому опытному мореплавателю, что две половины составляют целое. Нет ничего удивительного в том, что эта сделка протекла сквозь пальцы.

– Как, ты еще добавляешь ложь к вероломству? Какой частью моих условий я пренебрег?

– Какой частью? – повторил мнимый рыбак. – Какой частью, капитан? Ни более, ни менее как второй гинеей.

– Она полагалась как вознаграждение за оказанную услугу, а не должна была даваться вперед, как первая.

– А! Вот вы и помогли мне подыскать нужные слова. Я решил, что впереди ничего не будет, и оставил дело сделанным наполовину.

– Наполовину сделанным, несчастный! Ты никогда не начинал того, что клялся мне довести до конца.

– Ну, теперь, сударь, вы находитесь на ложной дороге, как если бы вы правили на восток, отправляясь на полюс. Я добросовестно выполнил половину обещанного, и вы сами признаете, что оплачена лишь половина.

– Тебе трудно доказать, что ты сделал даже половину.

– Посмотрим в судовой журнал. Я нанялся подняться на холм до дома доброй вдовы адмирала и там внести в высказанное мной мнение некоторые изменения, которые нет необходимости повторять.

– И ты этого не сделал! Ты сделал все наоборот – наговорил противоположное.

– Это правда.

– Это правда, висельник! Если бы с тобой поступить по справедливости, ты познакомился бы с веревкой – этого вознаграждения ты заслуживаешь!

– А вы думаете, легче такому старику, как я, взобраться на холм, чем немножко соврать? По правде, я сделал больше половины, когда предстал перед вдовой. А там я решил вторую половину вознаграждения принять от другой стороны.

– Негодяй! – вскричал Уайлдер, ослепленный гневом. – Твой возраст не избавит тебя от заслуженного наказания. Эй, вперед! Спустить шлюпку в море и доставить на борт того старого негодяя! Не обращайте внимания на его крики, мне надо свести с ним счеты, а это не обойдется без некоторого шума!

Не прошло и минуты, как помощник с четырьмя матросами был уже в шлюпке и обогнул корму, чтобы подойти к тому месту, где находилась лодка. Боб Блант, или тот, кто присвоил себе это имя, только два или три раза взмахнул веслами и отплыл сажен на двадцать-тридцать, затем остановился, смеясь во все горло, радуясь успеху своей хитрости и нисколько не беспокоясь о ее последствиях. Но лишь только он заметил шлюпку с «Каролины», он напряг свои сильные руки и скоро убедил зрителей, что без труда им не овладеют.

Сначала было непонятно, куда несется убегающий, который стремительно поворачивал то туда, то сюда, сбивая с толку преследователей. Но вскоре, видимо, решил не рисковать и заспешил по прямой линии к невольничьему судну.

Охота была жаркая и серьезная и вызывала крики и аплодисменты у зрителей-матросов. Некоторое время результат был сомнителен. Но через несколько мгновений лодка быстро прошла под кормой другого корабля и исчезла у всех на глазах. Преследователи бросились за ней. Матросы с «Каролины» взобрались на снасти, чтобы получше все разглядеть. Но кроме воды и островка вдали ничего не увидели.

Шлюпка медленно возвращалась назад. Весь экипаж высыпал на борт встретить матросов. Даже обе пассажирки вышли на шум из своей каюты. Но команда шлюпки, вопреки обычной словоохотливости моряков, непонятно почему молчала.

Четверо матросов имели растерянный, почти испуганный вид. Офицер прыгнул на мостик, не произнеся ни слова, и направился к командиру.

– Лодка оказалась слишком быстрой для вас, мистер Найтхед, – спокойно произнес Уайлдер при виде приближающегося офицера.

– Слишком быстрой, капитан! Знаете ли вы человека, который греб?

– Не очень, знаю только, что это негодяй.

– Он заслуживает этого названия, потому что он из чертова семейства.

– Не берусь сказать, что он именно таков, как вы его назвали, но думаю, что с ним был бы сброшен в море не слишком большой груз честности. Что с ним случилось?

– Вопрос этот легко задать, но трудно на него ответить. Хотя негодяй стар и его голова покрыта седыми волосами, он так гнал свою лодку, будто она летела по воздуху. Мы отстали на одну минуту, самое большее – на две, но когда мы приблизились к невольничьему судну, человек и лодка исчезли.

– Он что, обогнул нос, пока вы обходили корму?

– Вы это видели?

– Честно говоря, нет.

– Не мог он этого сделать. Мы вырвались вперед и видели оба борта. Да и люди на том корабле о нем ничего не знают.

– Вы видели команду судна?

– Честно говоря, я видел лишь одного матроса, так как на борту был всего один человек.

– А чем он был занят?

– Кажется, спал. Это ленивый корабль, и, я думаю, он стоит своим владельцам дороже, чем приносит дохода.

– Возможно. Значит, негодяй ускользнул. Мистер Иринг, кажется, начинается ветер с моря. Поставим наши паруса! Я буду рад увидеть закат солнца в море!

Оба помощника и вся команда с жаром принялись за выполнение поставленной перед ними задачи. В это время Уайлдер обернулся к миссис Уиллис, которая слышала его короткий разговор с помощником.

– Видите, сударыня, наше путешествие начинается не без плохих предзнаменований.

– Когда вы говорите мне с той особенной, присущей вам искренностью, непостижимый молодой человек, – ответила она, – что мы неблагоразумно доверяемся океану на этом судне, я почти готова верить вашим словам. Но когда вы привлекаете для убедительности нечто таинственное, вы только укрепляете меня в моем прежнем решении плыть на нем дальше.

– Люди, на шпиль! – закричал Уайлдер таким тоном, как будто хотел сказать своим собеседницам: «Вам еще придется испытать последствия вашего решения».

Началась трудная работа по подъему тяжелого якоря со дна моря, и несколько минут спустя корабль освободился от цепей, приковывавших его к земле. Верхние паруса были развернуты, нижние упали, и не прошло десяти минут, как «Каролина» запенила волны.

Свежий ветер, насыщенный соленой влагой, налетел на развернутые паруса, и судно будто поклонилось ему. После этого оно поднялось – и ветер засвистел в снастях и парусах. Эта чудесная для слуха моряков музыка придала сил матросам. Якорь подняли, паруса подхватили ветер, и менее чем через десять минут нос «Каролины» резал волны.

Следующая задача, вставшая перед Уайлдером, – это провести корабль между островами Канноникат и Род. Это огромная ответственность, но к счастью, фарватер оказался довольно широким, и теперь появилась возможность выйти на прямой курс. Здесь Уайлдер оказывался перед необходимостью очень близко пройти от Корсара либо пожертвовать многими благоприятными обстоятельствами. Он не колебался. После команды «поворот оверштаг»[21] нос корабля оказался направленным прямо к невольничьему судну, неподвижному и будто бы спокойному.

На этот раз «Каролина» приблизилась к нему более удачно. Ветер не прекращался, и корабль напоминал горячего скакуна, которым правит искусный наездник. На «Каролине» не было ни одного человека, который бы не наблюдал за тем, как они проходили мимо невольничьего судна. Все были как-то обеспокоены. Матросы рассматривали удивительное судно; дамы сами не понимали причины своего волнения; Уайлдер прекрасно сознавал, какому риску подвергаются все, кроме него. Матрос у штурвала собирался пройти с наветренной стороны, но последовала другая команда:

– Пройти у невольничьего судна с подветренной стороны!

Дав команду, капитан стал внимательно всматриваться в судно, к которому они приближались. «Каролина» плыла, будто гнала перед собой ветер, но с работорговца, кроме шелеста ветра, не слышалось ни звука, как и не видно было ни души. Внезапно на корме невольничьего корабля показался человек в форме морского офицера и помахал в воздухе в знак приветствия своей фуражкой. Ветер растрепал волосы этого человека, и Уайлдер узнал в нем Корсара.

– Как думаете, ветер удержится? – громко крикнул Корсар.

– Он начинает свежеть и будет устойчивым, – ответил Уайлдер.

– По-моему, это вест-индский ветер.

– К югу будет свежее, по-вашему?

– Да. Но если будете держаться круто к ветру, все пройдет благополучно.

«Каролина» прошла работорговца. Моряк, стоявший на корме невольничьего корабля, в последний раз махнул фуражкой в знак прощания и скрылся.

– Возможно ли, чтобы такой человек мог торговать людьми? – воскликнула Гертруда.

Не получив ответа, она с живостью обернулась к своей спутнице. Глубоко задумавшаяся гувернантка неподвижно стояла, устремив глаза в пространство, туда, где недавно находился этот незнакомец. Гертруда взяла ее за руку и повторила свой вопрос. Тут миссис Уиллис пришла в себя и, проведя по лбу рукой, рассеянно ответила, заставив себя улыбнуться:

– Встреча с кораблем или вид какого-либо морского маневра, моя дорогая, всегда вызывает во мне старые воспоминания. Но этот человек, показавшийся на борту корабля, выглядит необыкновенным!

– Для работорговца действительно необыкновенным!

Миссис Уиллис оперлась на мгновение на руку, а затем повернулась к Уайлдеру. Молодой моряк стоял рядом, наблюдая за выражением ее лица. Его внимание очень соответствовало ее задумчивому виду.

– Скажите мне, молодой человек, – произнесла она, – этот человек – командир судна?

– Да, сударыня.

– Вы знаете его?

– Мы встречались.

– Как его имя?

– Командир корабля. Другого имени я не знаю.

– Гертруда, пойдем в нашу каюту. Когда земля скроется из виду, мистер Уайлдер будет добр известить нас об этом.

Уайлдер поклонился, и дамы оставили палубу. «Каролине» предстояло скоро выйти в открытое море. Чтобы ускорить ход корабля, молодой капитан отдал самые четкие распоряжения, и после каждого из них он украдкой бросал взгляды на корабль, оставшийся сзади.

Результат его стараний не заставил себя ждать: «Каролина» неслась по волнам с предельной быстротой. Прошло немного времени, земля уже скрылась, ее можно было заметить лишь сзади, где в голубоватой дымке виднелись острова. Дам пригласили взглянуть на удаляющиеся берега.

День угасал, и острова готовы были исчезнуть в волнах, когда Уайлдер взобрался на одну из самых высоких мачт с подзорной трубой в руках. Он долго с беспокойством рассматривал покинутую бухту.

Когда он сошел вниз, его взор был спокоен и лицо довольно. Торжествующая улыбка блуждала на его губах, и он решительно и бодро отдавал приказания. Самые старые матросы клялись, что никогда «Каролина» не шла с такой быстротой. Помощники капитана, глядя в корабельный журнал, удивлялись необычайной быстроте судна. Одним словом, радость и веселье царили на борту, потому что считали, коль плавание началось так благоприятно, то и закончиться должно скоро и счастливо. В этой атмосфере удовлетворенности и покоя солнце опустилось в море, озаряя безграничный простор холодной и мрачной стихии. Наконец ночные тени начали покрывать бесконечную гладь морской пучины.

Глава XIV

Бывал ли день ужасней и славнее?

Шекспир. Макбет

В первую вахту никаких событий не произошло. Уайлдер подошел к дамам с тем довольным видом и веселым выражением, которое появляется на лице каждого морского командира, когда корабль удачно отошел от берега и спокойно бороздит необъятные просторы океана. Он больше не сделал ни одного намека на опасности путешествия, напротив, тысячью мелких услуг старался изгладить из их воспоминания всякий след своих прежних высказываний. Миссис Уиллис явно подыгрывала ему, а вся сидящая за вечерним столом компания производила впечатление спокойных, довольных путешественников.

Однако миссис Уиллис время от времени беспокойно поглядывала на нашего авантюриста, как будто его воодушевление, его морской юмор вызывали в ее воображении близкие, но печальные образы. Гертруда же испытывала живейшее удовольствие: она возвращалась к родному очагу, к любимому и доброму отцу, и она всем существом ощущала, что позади остаются разделяющие их скучные морские мили.

В эти минуты, короткие и приятные, наш авантюрист предстал перед девушкой в совсем ином свете. Его разговор, отличавшийся искренностью и откровенностью моряка, был в то же время проникнут самой тонкой светской изысканностью, свойственной воспитанному человеку. Стараясь сдержать улыбку, Гертруда принимала его шутки, а то и вовсе весело смеялась.

Час дружеского разговора на корабле иногда соединяет людей теснее, чем целые недели вежливых церемоний на суше. Когда человек находится в океанской пустыне, он лучше чувствует, насколько его счастье зависит от других. Он поддается чувствам, которые в безопасной жизни на суше его могли смешить. Ему приятна симпатия окружающих, которые оказались в таком же, как и он, положении. Общий риск формирует общие интересы. Благодаря сходству обстоятельств каждый путешественник усматривает и сходство судеб со своими спутниками и начинает больше ценить их. Вот и все трое, сидящие за столом на борту «Королевской Каролины», казалось, забыли, что их знакомство началось с неприятного разговора, вызвавшего между ними напряженность и недоверие. В то же время таинственность некоторых обстоятельств и участие в них молодого человека явно повысили интерес к нему обеих дам.

Пробило восемь склянок, и на палубе раздался хриплый голос, сзывающий на новую вахту.

– Вторая ночная вахта, – сказал, улыбаясь, Уайлдер, заметив, как от этих непривычных звуков вздрогнула Гертруда. – Мы, моряки, не всегда наслаждаемся музыкальной гармонией, как вы можете судить по этому голосу. Но каким бы резким ни казался он вам, есть на этом корабле уши, для которых он еще менее приятен.

– Вы говорите о спящих? – спросила миссис Уиллис.

– Я говорю о тех, кто сейчас пойдут на вахту. Для моряка нет ничего слаще сна, это самое ценное и доступное для него удовольствие. С другой стороны, нет ничего более вероломного для командира судна.

– Но почему же отдых для капитана менее приятен, чем для матроса?

– Потому что подушкой служит ответственность.

– Вы слишком молоды, мистер Уайлдер, чтобы нести такую ответственность.

– Нас всех преждевременно старит наша служба.

– Так почему же вы не бросите ее? – с живостью спросила Гертруда.

– Бросить ее, – повторил он, устремляя на нее горящие глаза, – это для меня все равно, что отказаться от воздуха, которым мы дышим.

– И давно вы служите? – спросила миссис Уиллис, переводя со своей воспитанницы на него задумчивый взгляд.

– Я думаю, что я и родился на море.

– Думаете? Но вы же знаете, где родились?

– Все мы, – ответил с улыбкой Уайлдер, – основываем свое знание об этом важном событии на свидетельстве других. Мои первые воспоминания – вид океана.

– Вы, по крайней мере, счастливы были с теми, кто окружал вас в детстве и воспитал вас?

– Да, без сомнения, – твердо ответил Уайлдер и, на мгновение закрыв лицо руками, прибавил с грустной улыбкой: – А теперь я пойду исполнить мою последнюю дневную обязанность. Но угодно ли вам выйти посмотреть, хороша ли ночь?

Гувернантка взяла предложенную Уайлдером руку, и они молча поднялись по лестнице, погруженные в свои размышления. Гертруда следовала за ними, вскоре они вышли на мостик.

Ночь была темна. Луна только что взошла, но ее блестящий свет не мог пронизать целой массы мрачных туч, покрывавших небо. Здесь и там иногда пробивался сквозь тучи слабый луч, который падал на воду, и его блеск казался горящей вдали свечой. Сильный ветер дул с востока, белые пенистые гребни тянулись яркими полосами, и порой казалось, что они освещают волны.

Была довольно сильная качка, и когда судно сталкивалось с поднимающейся волной, а над ней взлетала пена, казалось, море прыгало от радости. Погода стояла благоприятная, ветер не совсем встречный, небо было пасмурным – все вместе делало пейзаж каким-то диким. Гертруда, выйдя на палубу, невольно восторженно вскрикнула. На горизонте поднимались и падали темные волны, там разливался какой-то сверхъестественный свет, и даже миссис Уиллис смотрела на них как-то растерянно. Уайлдер же видел, похоже, только безоблачное небо и ничего нового или страшного. Однако его юная спутница, после первых минут тревожного удивления, воскликнула в восторге:

– Подобная картина вознаграждает за месяц заключения на корабле! Вы должны испытывать, мистер Уайлдер, истинное наслаждение от этих сцен, ведь вы постоянно любуетесь ими.

– Без сомнения, конечно, в этом есть известное удовольствие. Мне хотелось бы только, чтобы ветер переменился. Мне не нравится ни это небо, покрытое мглой, ни этот ветер с востока.

– Корабль идет очень хорошо, – спокойно возразила миссис Уиллис, опасаясь, что слова капитана встревожат Гертруду, – и если мы будем так продолжать наше путешествие, можно ожидать, что мы скоро и благополучно завершим его.

– Конечно, – вскричал Уайлдер, только теперь заметивший свою оплошность в присутствии дам, – вы совершенно правы. Мистер Иринг, ветер становится слишком сильным для этого паруса, уберите брамсели[22].

Помощник тотчас велел исполнить приказ.

Матросы стали убирать паруса, а женщины отошли в сторону, чтобы не мешать капитану. Но Уайлдер не считал, видимо, что именно сейчас необходимо особое внимание. Он спокойно остался стоять на месте, отдав команду, и продолжал наблюдать за направлением ветра, налетавшего довольно резкими порывами. Через некоторое время он стал быстро шагать взад и вперед по палубе, на мгновение останавливаясь, вглядываясь в ту сторону, откуда налетал ветер. Он будто разгадывал, что готовит ему погода. Наконец он остановился, его взгляд устремился в какую-то далекую точку в океане, совершенно не в ту часть горизонта, куда он смотрел перед этим.

Миссис Уиллис и Гертруда стояли рядом с Уайлдером. От них не ускользнуло выражение беспокойства на его лице.

– Погода внушает вам беспокойство? – спросила у него гувернантка, видя, что он долго и пристально всматривался вдаль.

– На подветренной стороне не найдешь указаний на погоду, – ответил он.

– На что же вы смотрите с таким вниманием?

Уайлдер медленно поднял руку, готовясь указать на какой-то предмет, но передумал.

– Просто показалось, – произнес он, круто повернувшись, и быстрыми шагами снова стал ходить по палубе.

С удивлением и скрытым беспокойством следили его собеседницы за необычными и будто бессознательными движениями молодого капитана. Их глаза блуждали по всему видимому пространству, но они видели лишь волны, увенчанные блестящими бороздами пены, что делало еще более мрачным и тревожным вид этой водной пустыни.

– Мы ничего не видим, – сказала Гертруда, когда Уайлдер снова остановился и опять устремил глаза в пространство.

– Смотрите! – ответил он, указывая пальцем. – Вы ничего не видите там?

– Ничего.

– Смотрите в море. Там, в том месте, где небо касается воды, вдоль блестящей полосы, задернутой туманом, где волны поднимаются, как холмы… Ну, вот они опять опустились, мои глаза не обманули меня. Клянусь небом, это корабль!

– Парус! – закричал с высоты мачты голос, прозвучавший в ушах нашего авантюриста как зловещее карканье.

– С какой стороны? – с живостью спросил он.

– С подветренной, – ответил матрос, крича изо всех сил. – Он похож больше на туманное пятно, чем на корабль.

– Да, он прав, – прошептал Уайлдер. – Но очень странно, что в этих местах очутился корабль.

– Почему это более странно, чем наше присутствие здесь?

– Почему? – повторил молодой командир, глядя на миссис Уиллис, но почти не замечая ее. – Я говорю, странно, что судно появилось здесь. Я бы не возражал, чтобы оно держало путь к северу.

– Но вы опять не объясняете причин. Неужели нам предназначено судьбой вечно слушать ваши намеки без объяснения? Или вы считаете нас недостаточно разумными или неспособными ничего понимать, раз речь идет о море? Вы еще не разобрались и не попытались что-либо объяснить, а все быстро решили. Попробуйте, может, мы не обманем ваших ожиданий.

Уайлдер усмехнулся и поклонился миссис Уиллис. Но не стал вдаваться ни в какие объяснения и опять обратил взгляд к горизонту, где виднелся странный парус.

Дамы последовали его примеру, но безуспешно. Гертруда выразила свою досаду, и Уайлдер сдался:

– Видите вон там полосу туманного света? Там облака рассеялись, но морская пена заслоняет видимость. Корабль выглядит как тонкая паутина. Но пропорции трехмачтового судна уже видны.

Наконец благодаря подробным разъяснениям Уайлдера они заметили темную точку.

– Это корабль, – произнесла миссис Уиллис, – но на очень большом расстоянии.

– Гм! Я хотел бы, чтобы он был еще дальше.

– Почему? Разве у вас есть основания думать, что нас поджидает враг?

– Нет, но его положение мне не нравится. Дай бог, чтобы он плыл к северу!

– Это, наверное, какой-нибудь корабль из Нью-Йоркского порта возвращается на острова его величества в Карибское море?

– Нет, – сказал Уайлдер, покачав головой, – ни одно судно с высоты Нэйвсинка не вышло бы в открытое море при таком ветре.

– Может быть, это купеческое судно или крейсер из мест, которые я только что назвала?

– Ни то, ни другое. Ветер дул с севера два последних дня.

– Но этот корабль, быть может, идет из вод Лонг-Айлендского пролива?

– Нам осталось только надеяться на это, – прошептал Уайлдер глухим голосом.

Гувернантка больше ничего не могла выспросить у капитана «Каролины» и вынуждена была ждать, пока он сам не заговорит откровенно, чтобы не начать самой задавать прямые вопросы.

Но Уайлдер был слишком озабочен, чтобы продолжать этот разговор. Он подозвал дежурного офицера и некоторое время совещался с ним. Моряк этот занимал на корабле второе место после Уайлдера, был смелым, но не слишком умным офицером. Он не видел ничего особенного в появлении этого корабля. Он готов был считать это судно честным, коммерческим кораблем.

– Вас не удивляет то, что он оказался именно здесь? – спросил Уайлдер, после того как они оба рассмотрели судно в подзорную трубу.

– Да, ему небезопасно находиться здесь, а нам – не вредно бы на дюжину миль восточнее. При ветре с юго-юго-востока мы должны подальше выйти в открытое море.

– Разве не видно, что в таком месте не должно быть ни одного судна, если оно идет не нашим курсом? Ни один корабль из любой гавани южнее Нью-Йорка не направится на север при таком ветре, и ни один из Йоркской колонии не окажется здесь, держа курс на восток, если он только не идет на юг.

Помощник командира особенно не задумывался, но, вникнув в рассуждения своего начальника, он будто прокрутил в своей голове карту океанских путей, учитывая направление ветра и все показания компаса. Да и его молодой командир так ясно растолковывал свою мысль, что стало понятно, насколько тот прав.

Тут им овладело величайшее изумление:

– Это действительно невероятно видеть здесь корабль, – вскричал он, качая головой. – А что это корабль, так это несомненно.

– В этом не может быть ни малейшего сомнения, но корабль этот в странном месте.

– Я дважды объехал мыс Доброй Надежды в 1746 году и видел корабль, который целый час торчал перед нашим килем – это было довольно странно.

– Удивительно! – рассеянно проговорил Уайлдер, более занятый своими мыслями, чем словами собеседника.

– Некоторые моряки говорили, что «Летучий голландец» крейсировал около этого мыса и гонялся за проходящими мимо судами. Говорят, королевские крейсеры замечали ночью двухпалубное судно с готовыми к бою батареями. Но это не может быть «Голландец», это большой военный шлюп, а может, и крейсер.

– Нет, нет, – сказал Уайлдер, – это не «Голландец». Как давно ты заметил паруса? – крикнул Уайлдер матросу на мачте.

– Я только что вошел, а матрос, которого я сменил, сказал, что видел его больше часа. Это Боб Брэйс, сэр. Ему не спится, и он остался со мной за компанию.

Уайлдер велел позвать смененного матроса.

– Почему ты не в кубрике? – строго спросил его Уайлдер.

– Не спится, ваша честь, вот я и остался посидеть наверху.

– У тебя же была одна ночная вахта, будет еще одна. Зачем же тебе третья?

– Честно говоря, сэр, с той минуты, как мы подняли якорь, я как-то забеспокоился насчет нашего плавания.

Эти слова услышали миссис Уиллис и Гертруда, подошедшие поближе.

– Значит, и у вас есть сомнения? А что же конкретно и почему вы не доверяете своему капитану?

– Но можно же спросить, ваша честь. Мне еще утром, когда мы погнались за стариком в лодке, не понравилось, как он исчез. И вообще мне что-то в этом корабле не по душе. Поэтому, сколько бы я ни валялся, я не усну.

– Давно ты заметил корабль под ветром? – спросил у него Уайлдер.

– Я не поклялся бы, что это настоящий корабль, я увидел его как раз перед тем, как пробило семь склянок. У кого хорошие глаза, тот и теперь видит то же самое.

– А каком положении находился он по отношению к нам, когда ты в первый раз увидел его?

– Немного ближе к бимсу, чем теперь.

– В таком случае мы оставим его позади! – вскричал Уайлдер с явным удовольствием.

– Нет, ваша честь, вы забыли, что мы держим круче к ветру с самого начала вечерней вахты.

– Ты прав, – ответил разочарованным тоном его командир. – И он совсем не отстал от нас?

– Нет; он, должно быть, очень быстроходен, если может конкурировать с «Королевской Каролиной».

– Иди, иди в кубрик, утром мы лучше рассмотрим этот корабль.

– Иди и спи, не развлекай там народ всякими сказками, – напутствовал матроса помощник капитана, слышавший их разговор.

– Мистер Иринг, – начал Уайлдер, когда матрос неохотно ушел, – переменим направление.

– Так точно, сэр. Тем более за погоду нельзя ручаться.

– Да. Люди только легли. Свистните всех наверх, пока они не уснули. Подымите людей на помощь.

Помощник капитана прокричал хорошо знакомую матросам команду, призывавшую на помощь товарищам. Ни одной минуты не было потеряно, не раздалось ни одного слова, кроме отрывистых властных приказов Уайлдера.

Теперь судно выровнялось и начало плавно поднимать нос из волн и подставлять борт ветру. Оно больше не взбиралось на нескончаемые водяные холмы, а погрузилось в пространство между двумя валами, откуда выпрыгнуло, словно резвый скакун, помчавшийся вдвое быстрее. Казалось, будто ветер ослабел, хотя на самом деле он подгонял судно, едва скользящее по волнам. Затем «Каролина» снова начала нырять и подскакивать, как и прежде.

Когда все реи и паруса закрепили как положено, Уайлдер обернулся в сторону неизвестного корабля, отыскивая ту точку горизонта, где он ожидал его увидеть. Хотя волнение на море легко сбивало с толку.

– Корабль скрылся, – сказал Иринг голосом, в котором странно сочетались и бодрость, и недоверие.

– Он должен быть с этой стороны, но, признаюсь, я не вижу его.

– Да, да, сэр. Говорят, именно там возникает и исчезает по ночам судно, что появляется у мыса Доброй Надежды. Но все же это не может быть «Голландец» – слишком далеко от мыса Доброй Надежды до берегов Северной Америки.

– Вот он! – вдруг вскричал Уайлдер. – И клянусь Небом, он уже переменил направление!

Действительно, на горизонте виднелся все тот же зыбкий контур. Каждому моряку было ясно, что курс судна изменен в соответствии с новым курсом «Каролины» – в открытый океан.

Это произвело на всех сильное впечатление, хотя на каждого по разным причинам.

– Корабль действительно переменил направление! – вскричал Иринг после долгого раздумья, и в его голосе зазвучал суеверный ужас. – Я долго живу на море, но никогда не видел, чтобы корабль так легко переменил направление при таких волнах.

– Легкий и подвижный корабль может менять направление, – сказал Уайлдер, – особенно если его ведет твердая рука.

– У Вельзевула всегда твердая рука. Ему ничего не стоит пустить, как стрелу, самый тяжелый корабль.

– Мистер Иринг, – сказал Уайлдер, – мы поднимем все паруса на «Каролине» и постараемся перегнать этот дерзкий корабль.

Помощник, ум которого работал очень медленно, возразил бы, но не осмелился: в тоне его молодого командира, ровном и спокойном, было нечто такое, что наводило на него робость. Однако он совершенно справедливо усмотрел риск в порученном ему деле.

Паруса были быстро и последовательно развернуты, хотя в такую погоду это было опасно, учитывая мрачный горизонт. Все с глубоким вниманием устремили взгляды на предмет или, вернее, тень, видневшуюся под ветром. Они выполнили команду быстро, стараясь избежать непонятного соседства, поставили все три брамселя и ожидали, что будет дальше.

Казалось, сама «Королевская Каролина», как и ее экипаж, поняла необходимость удвоить скорость. Лишь только она почувствовала, что большие паруса развернуты, она вся подалась вперед.

У наветренного борта обнажились почерневшие доски и медь обшивки, но и ее захлестывали мутные, яростные волны с гребнями светящейся пены. С каждым наклоном судна удары волн усиливались, и облако сверкающих брызг либо обрушивалось на палубу, либо уносилось ветром далеко над бурлящим морем.

Уайлдер с волнением следил за движениями корабля взором опытного моряка, ясно понимающего обстановку. Раз или два, когда он видел, как содрогается судно от удара волн, его полуоткрытые губы готовы были отдать приказ уменьшить количество парусов, но взгляд, брошенный на туманный предмет, все еще видневшийся на западном горизонте, заставлял его остановиться и не менять своего решения. Как отчаянный авантюрист, поставивший на карту всю свою судьбу, он гордо и непоколебимо ждал результатов.

Осторожный Иринг прошептал:

– Брам-стеньга изгибается, как хлыст.

– Пусть. Дерева нам хватит.

– «Каролина» обычно давала течь после такого ветра в таком море.

– У нас есть помпы.

– Да, сэр. Но я, простите, своим умишком думаю, что обогнать судно, капитан которого, а может, и хозяин – сам дьявол, вряд ли удастся.

– Нельзя делать выводы, мистер Иринг, пока не попробуешь.

– У нас такое соревнование было с «Голландцем». Мы не только поставили все паруса, но и шли при попутном ветре. Ну и что? Он не добавлял парусов, а мы использовали все, но обогнать его не смогли.

– «Голландец» не бывает в северных широтах.

– Так-то оно так, – ответил Иринг, нехотя согласившись с командиром, – но, возможно, тот, кто направил этот корабль сюда, получает от этого какую-то выгоду.

Уайлдер промолчал, поглощенный своими мыслями.

Тяжелые валы, вздымающиеся на море, мешали «Каролине» быстро продвигаться вперед, но она вскоре одолела целую милю. Каждое погружение судна в массу воды, все более мощную и бурную, сопровождалось содроганием корпуса, почти полностью входившего в волну, через которую ему предстояло пробиться.

Моряки напряженно следили за малейшими движениями своего корабля, ни один человек не оставил палубы в продолжение нескольких часов. Суеверный ужас, овладевший ограниченным умом первого помощника, отразился на всем экипаже до последнего юнги. Даже несчастный случай с их прежним капитаном и неожиданное и таинственное появление среди них молодого офицера, который прогуливался с таким спокойствием по палубе при таких сложных обстоятельствах, – все это способствовало тревожному настроению. Безнаказанная дерзость, с которой «Каролина» несла все свои паруса в таком положении, в каком она находилась, только усиливала их волнение. Прежде чем Уайлдер успел решить, какова скорость его корабля по сравнению со скоростью все еще видневшегося судна, он сам оказался в глазах своего экипажа предметом нелепых чудовищных подозрений.

Глава XV

…Сознайтесь правды ради. Вы призраки иль существа живые?

Шекспир. Макбет

Океанская пучина, величественная и грозная, невольно порождает в душе даже вполне разумного человека некое суеверие. Простой моряк, постоянно пребывающий на морских просторах, часто обращается к помощи каких-либо положительных предзнаменований. Некоторые из подобных примет даже получили вполне научное объяснение, благодаря чему другие приметы приобретают тоже как бы право на существование в потревоженной фантазии моряка. Дельфины, выпрыгивающие из воды, спокойные, деловитые тюлени, плывущие навстречу, грузные киты, морские птицы с их характерными криками – все это гадатели относят к хорошим или плохим приметам.

Экипаж «Королевской Каролины» был родом с далекого острова. Все, что происходило в этот день, не могло не пробудить суеверие, засевшее в сознании этих людей. Как мы уже сказали, несчастье с прежним капитаном и появление вместо него неизвестного человека углубили их сомнения и опасения. А таинственный корабль с подветренной стороны сослужил не лучшую службу для нашего авантюриста: еще не завоевав доверие экипажа, он из-за этой неприятности мог вообще потерять такую возможность.

Мы только один раз представили нашим читателям моряка, исполнявшего обязанности второго помощника на «Королевской Каролине». Его звали Найтхед[23]; имя, которое будто намекало на густой туман в его голове. О его уме говорили те соображения, которые он высказал по поводу исчезновения старого моряка. По должности он лишь на одну ступень был выше остальных матросов и был ближе им, чем Иринг. Он оказывал большое влияние на матросов, и его мнения принимались с тем уважением, с каким относятся к словам оракула.

Пока судно неслось на всех парусах и Уайлдер, стремясь оторваться от беспокойного соседа, пускал в ход всевозможные средства для того, чтобы ускорить бег корабля, этот суеверный и упрямый моряк, стоя в середине корабля, в кругу самых старых и опытных матросов, беседовал о странном появлении паруса и необыкновенном поведении их капитана. Мы начнем этот рассказ с того момента, как Найтхед счел возможным от намеков перейти прямо к делу.

– Я слышал от старых матросов, что дьявол посылает иногда одного из своих помощников на борт купеческого корабля, чтобы навести его на риф или мель, вызвать крушение и забрать причитающиеся ему души утонувших. А кто у нас теперь капитан, если имя его никому неизвестно?

– А тот корабль как в облаке! – воскликнул один матрос, наблюдавший за таинственным судном.

– Я не удивлюсь, если оно помчится прямо на луну. Говорят, на суше красным курткам[24] стало везти. Теперь и нам, морякам, надо побеждать шквал. Я два раза на военном корабле огибал Горн и видел светящееся облако; почти в руке держал огонь святого Эльма[25]. Но это любому, кто в бурю лазит на рей или плавает в южных широтах, дано увидеть. А вот чтобы корабль видел собственную тень в тумане, как мы сейчас, – вот она опять появилась – или чтобы паруса так несли, как у нас, – я считаю необычным делом.

– Однако наш молодой капитан держит корабль в руках, – сказал самый старший из всех матросов, внимательно следивший за всем, что делал Уайлдер, – он ведет судно необыкновенным образом, согласен, но он не оборвал еще ни одной каболки[26].

– Каболки! – повторил помощник с презрительным видом. – При чем тут каболка, когда скоро лопнет канат. Послушай, старина Билл, черт никогда ничего не делает наполовину. Чему быть, того не миновать!

– Мистер Найтхед умеет держать корабль во всякую погоду, – сказал другой матрос, показывая, что он поддерживает второго помощника.

– Я выучился на работе, не ходя в школу. Знаю всякую службу, на всяких судах плавал. Все, что знаю, добыл тяжелым трудом. Но что сделает знание против колдовства или против козней существа, которого я не хочу и называть, не желая никого оскорблять без необходимости! Я говорю, братцы, что ни один моряк не мог и не смел бы допустить такую нагрузку на корабль.

Общий одобрительный шепот доказал, что большинство, если не все, разделяли это мнение.

– Давайте разумно рассудим, как обстоит дело, – помощник оглянулся, чтобы убедиться, не стоит ли за ним тот, о ком идет речь. – Мы все островитяне[27], без чужеземной крови, ни ирландской, ни шотландской. Будем же благоразумны. Во-первых, честный Николас Никольс срывается с бочки и ломает ногу! А я знал много случаев, когда люди падали с мачт и реев, а оставались целы. Затем появляется чужак, похожий на колониста, – лицо у него не английское: гладкое такое.

– Ну, на вид он благообразный парень, – вставил старый матрос.

– То-то и оно: вид вроде благообразный, но не подходящий для англичанина. Не нравится мне выражение его лица. Когда так много выражения у человека, не всегда понятно, что у него на уме. Да еще он становится капитаном будто, а капитан лежит на койке и не может не только управлять судном, но и самостоятельно повернуться. И никто ничего не заметил.

– Но он же с агентом договорился, нанялся по всем правилам, и все остались довольны.

– Агент тоже грешен, как и все мы. Часто и он ошибается: задумает перехитрить соседа, а выясняется, что сам себя перехитрил. Мистер Бэйл думал, что выручает владельцев «Каролины», когда нанимал этого мистера Уайлдера. Так он-то, наверное, и подумать не мог, что судно продано самому… Порядочный моряк обязан уважать своих хозяев, и я не буду называть того, кто, по-моему, приобрел права на этот корабль честным или каким-то другим путем.

– Но все же как он провел «Каролину» сегодня утром! Я никогда не видел, чтобы корабль так скоро вышел из такого положения, – сказал старый матрос.

Найтхед с многозначительным видом ухмыльнулся себе в бороду.

– Когда на судне командир известного рода, все возможно, – ответил он уже серьезно. – Лично я нанялся плыть из Бристоля в Каролину и на Ямайку с заходом в Ньюпорт и в другие места отправляться не намерен. Ну а то, что «Каролина» была удачно выведена из трудного положения утром, – это было сделано великолепно для молодого моряка. Я бы и сам лучше не сделал. А что вы думаете, приятели, о рыбаке в лодке? Не много нашлось бы старых морских волков, которые бы видели, чтобы так удалось ускользнуть от подобной охоты. Я слышал об одном контрабандисте, за которым охотились катера его величества в Ла-Манше, а у него все время впереди был туман, и он в него нырял, но никто не видел, чтобы этот контрабандист выходил из тумана. Может, та рыбачья лодка держала связь между берегом и контрабандистом? Не хотел бы я работать веслом в этой лодке.

– Он ускользнул, действительно, замечательно! – произнес старый матрос, доверие которого к Уайлдеру стало колебаться под влиянием всех доказательств.

– Я тоже такого же мнения. Хотя другим, может, виднее, я всего тридцать пять лет плаваю. Посмотрите, волны вздымаются как-то необычно! Как чернеет небо!

– Я нередко видел такую погоду.

– Да кто ее не видел? Но нечасто человек первое плавание совершает как капитан. Значит, он не новичок. Я видел небо и пострашнее, но из этого не было ничего хорошего. В ту ночь, когда я пережил крушение в заливе…

– Эй! К средней части! – раздался спокойный и повелительный голос Уайлдера.

Голос, неожиданно раздавшийся из глубины взволнованного океана, не мог бы показаться матросам более страшным, чем этот неожиданный приказ. Молодой командир должен был повторить, прежде чем Найтхед, который по своему рангу должен был ответить первым, набрался решимости исполнить приказ.

– Прикажите распустить нижние паруса! – продолжал Уайлдер.

Помощник и его товарищи посмотрели друг на друга с глубочайшим удивлением. Многие тревожно покачали головами, пока один из них кинулся к снастям с наветренной стороны, чтобы с трудом решиться выполнить приказание.

Действительно, отчаянная решимость Уайлдера, с какой он последовательно ставил паруса, могла бы зародить подозрения относительно его намерений или знаний даже у людей менее суеверных, чем его нынешние подчиненные. Давно уже Иринг и его товарищ, второй помощник, более невежественный и, следовательно, более упрямый, заметили, что их молодой командир так же, как и они, желал ускользнуть от этого призрачного корабля, который так странно преследовал «Каролину». Но их чрезвычайно удивил способ действий Уайлдера. Они посовещались, и Иринг под давлением своего коллеги решил подойти к капитану и высказать ему их общее мнение прямо и честно, как того требовала обстановка. Однако взгляд и выражение лица Уайлдера не придавали храбрости Ирингу. Сначала он проследил за тем, как ставят фор-бом-брамсель, подождал, к чему это приведет. В этот миг «Каролина» налетела на огромную волну, и Иринг решился подойти к капитану и заговорить:

– Я не вижу, – с определенной осторожностью сказал он, – что мы удаляемся от неизвестного судна, хотя наш корабль идет изо всех сил.

Уайлдер взглянул на темную точку, видневшуюся на горизонте, и нахмурил брови, но ничего не ответил.

– Мы всегда старались, – продолжал Иринг, – чтобы экипаж не работал помпами, мне нет надобности говорить опытному офицеру, что матросы редко любят эту работу.

– Если я найду нужным отдать приказание, команда этого судна найдет нужным исполнить его, мистер Иринг.

Ответ Уайлдера произвел должное впечатление. Иринг чуть отошел назад, будто разглядывая покрытое тучами небо. Но затем решил зайти с другого фланга:

– Уверены ли вы, капитан Уайлдер, что «Королевская Каролина» может уйти от этого корабля?

Иринг попытался задобрить нашего авантюриста званием, на которое тот, может, не имел права.

– Я боюсь, нет. Возьмите, Иринг, эту трубу и скажите, под какими парусами идет это судно и на каком расстоянии оно может быть, – произнес с задумчивым видом Уайлдер.

Помощник долго и внимательно смотрел в трубу и наконец ответил как человек, чье мнение окончательно установилось:

– Если этот корабль построен и оснащен, как все другие корабли, я скажу, что он несет полное корабельное вооружение и идет под нижними парусами, марселями, бизанью[28] и кливером[29].

– И ничего больше?

– Я бы поклялся в этом, если бы мог убедиться, что этот корабль – обычное морское судно.

– И все же мы со всей своей парусностью ни на фут не опередили его.

– Господи, сэр, – помощник всем своим видом показывал, что все усилия бесполезны, – если вы разорвете все паруса на грот-мачте, это судно не отстанет от нас до рассвета! А утром те, у кого хорошее зрение, возможно, увидят его плывущим в облаках. Я лично, к счастью или несчастью, такого корабля никогда не видел при солнечном свете.

– А расстояние? – спросил Уайлдер. – Вы ничего еще не сказали о расстоянии.

– Можно предположить, что он в двух льё[30] от нас, немного более или менее.

– Я так и думал. Это немалое преимущество в такой охоте. Иринг, я заставлю «Каролину» вылететь из волн, если понадобится, но уйду от этого корабля!

– Вот было бы хорошо, если бы у «Каролины» были крылья чайки. Но при ее конструкции, возможно, она погрузится еще глубже.

– До сих пор она хорошо несет свои паруса. Вы не знаете, на что способно судно при большой опасности.

– Я видел ее ход во всякую погоду, капитан Уайлдер, но…

Он вдруг замолчал. Огромная черная волна поднялась перед носом корабля и, казалось, угрожала поглотить все находящееся перед ней. Даже Уайлдер с тревогой ожидал толчка, сознавая, что перешел все пределы благоразумия, пуская с такой силой корабль против невероятной массы воды. Волна разбилась в нескольких саженях от носа «Каролины» и обдала палубу пеной. С полминуты передняя часть корабля была скрыта под водой, но «Каролина» вышла из этой волны, вся покрытая блестящими океанскими светлячками. Корабль остановился, содрогаясь всем своим крепким корпусом, как скакун, охваченный ужасом. Когда же он возобновил свой бег, его ход был умереннее, как будто он хотел указать на неблагоразумие тех, кто управляет им.

Иринг молча смотрел на своего командира, сознавая, что никакие слова не могли бы быть убедительнее только что происшедшего. Матросы громко выражали свое неудовольствие, но Уайлдер или не слышал, или делал вид, что не слышит. Упорствуя в своих тайных планах, он готов был с величайшим риском выполнить их. Но один крик, приглушенный, но отчетливый, раздавшийся с кормы, напомнил ему о тревоге, которую испытывали другие. Быстро повернувшись, он подошел к Гертруде и миссис Уиллис, которые в продолжение нескольких мучительных часов, дрожащие и встревоженные, следили за его малейшими движениями, не осмеливаясь прервать его.

– Корабль так хорошо выдержал этот удар, – произнес он ободряющим тоном, – что я теперь полностью доверяю ему. С таким великолепным кораблем моряк никогда не попадет в затруднительное положение.

– Мистер Уайлдер, – ответила гувернантка, – я часто видела страшную стихию, в которой вы постоянно живете, бесполезно обманывать меня. Я знаю, что вы ускоряете ход судна сверх меры. Достаточны ли у вас причины для подобного неблагоразумия?

– Вполне, сударыня.

– И они должны, как и все остальные ваши причины, остаться при вас или, быть может, мы узнаем их?

– Поскольку вы так хорошо знакомы с моей профессией, – ответил с легкой улыбкой Уайлдер, – мне нет необходимости говорить вам, что следует развернуть все паруса, чтобы заставить корабль идти против ветра.

– По крайней мере, вы можете ответить прямо на другой вопрос? Благоприятен ли этот ветер, чтобы пройти опасные рифы Гаттераса?

– Сомневаюсь.

– В таком случае почему не вернуться нам туда, откуда мы вышли?

– Вы согласились бы на это? – быстро спросил молодой моряк.

– Я хотела бы поскорее увидеться с отцом! – с живостью воскликнула Гертруда.

– А я намерена, мистер Уайлдер, – произнесла спокойно гувернантка, – оставить этот корабль. Я не спрашиваю у вас объяснений всех ваших таинственных намеков; возвратите нас к нашим друзьям в Ньюпорт, и я никогда не задам вам больше ни одного вопроса.

– Это можно сделать, – пробормотал наш авантюрист, – это возможно! Только несколько часов такого ветра! Мистер Иринг! Увалиться под ветер и выбрать наветренные брасы[31]!

Команда была передана и исполнена, несмотря на ворчание Найтхеда и старых матросов по поводу непонятных перемен в настроении капитана.

Уайлдер не обращал внимания ни на какие выражения неприязни, возможно, не замечая их или делая вид, что не замечает. Между тем «Каролина» продолжала нестись по волнам, подгоняемая уже попутным ветром. Теперь, когда судно шло по ветру, паруса не представляли опасности, и капитан приказал поставить один за другим лиселя[32]. Судно весело помчалось по волнам, оставляя за собой пенистый след.

Капитан вновь стал прохаживаться по палубе, наблюдая, что принесла ему новая попытка. Когда «Каролина» изменила курс, изменилось и направление таинственного судна, которое выглядело на горизонте как тень «Каролины». Но компас показывал, что дистанция между кораблями продолжает сохраняться. Ничего не изменилось. Еще через час Уайлдер отметил, что его корабль прошел вперед, а незнакомое судно продолжало виднеться на западе как уменьшенная тень «Каролины».

Миссис Уиллис и ее воспитанница удалились в каюту; первая тайно поздравляла себя с тем, что скоро оставит этот корабль, путешествие на котором началось при столь зловещих обстоятельствах, а вторая думала об ожидаемом скором свидании с отцом. В ее неопытных глазах ничто не изменилось в ходе судна. Уайлдер мог бы сколько угодно раз менять направление корабля – Гертруда все равно ничего бы не заметила.

Зато опытный командир «Каролины» не видел ничего загадочного и таинственного на всем этом пути. Он хорошо знал каждую звезду, поднимающуюся над морским горизонтом, всегда мог определить, откуда дует ветер, понимал любой наклон носа судна и почти всегда мог безошибочно, без приборов и инструментов определить, какой держать курс и как управлять замечательным сооружением, покорным ему.

И все же Уайлдер не мог понять необычных маневров неизвестного корабля, который, казалось, предупреждал скорее его приказания, чем следовал им; его надежды ускользнуть от этого наблюдения разрушались такой легкостью движений, таким превосходством в управлении парусами, что даже его трезвому уму это стало казаться сверхъестественным и необъяснимым.

В то время как наш авантюрист был занят этими мрачными размышлениями, небо и море начали принимать иной вид. Светлая полоса, долго видневшаяся на востоке, вдруг исчезла: тяжелые массы туч скопились там, между тем как густые испарения поднялись от воды. С другой стороны черная тень покрыла весь запад, и зрение терялось в этой длинной полосе мрачного света. Неизвестный корабль еще колыхался среди тумана, как зловещий знак, и временами его легкие очертания, казалось, таяли в воздухе.

Глава XVI

Опять вы тут? Чего вам надо? Что же, бросить все из-за вас и идти на дно? Вам охота утонуть, что ли?

Шекспир. Буря

Смелый авантюрист не закрывал глаза на эти роковые, слишком хорошо знакомые ему признаки. Едва атмосфера испарений внезапно окутала таинственное видение, так часто рассматриваемое им, как раздался его сильный властный голос:

– Встать! Встать! Взять на гитовы[33] все паруса! Взять их все, до последнего лоскутка от носа до кормы! За работу, друзья, смелее!

Уайлдер говорил так, чтобы разбудить задремавших и воодушевить нерадивых.

Лишь только он увидел, что люди на ногах, он стал отдавать приказания со спокойствием и энергией, как того требовали обстоятельства.

Команде «Каролины» был понятен такой язык, и она с особенным удовольствием откликнулась на распоряжения капитана, так как все матросы осуждали новоиспеченного командира за то, что он не учитывает опасностей приближающейся непогоды. Но матросы недооценивали острый глаз и наблюдательность Уайлдера. Он действительно позволил кораблю развить небывалую скорость, но ведь это не привело ни к каким неприятностям. А теперь все судно откликнулось на команду! Слышались громкие голоса матросов, пытающихся перекричать рокот волн. Приказания отдавались спокойно и направляли все действия в нужную сторону. Вскоре огромные паруса были подтянуты к реям, на которые их быстро укладывали, и теперь «Каролину» несли вперед только нижние, самые прочные паруса. Каждый матрос старался изо всех сил, выполняя четкие распоряжения командира. Затем все ненадолго замерло. Все устремили свои взгляды в ту сторону горизонта, где появились первые признаки непогоды.

Темная точка неизвестного корабля исчезла в неопределенном свете, который в эти минуты распространился над морем как колеблющийся, таинственный туман. Сам океан, казалось, говорил о близкой резкой перемене. Волны уже не разбивались в блестящие пенистые гребни, черные массы воды поднимали свои угрожающие волны на востоке. Ветер, недавно свежий и мощный, становился тише, словно робея перед более грозной силой. Затем наступила зловещая тишина, и в этот момент неожиданный свет блеснул над морем, озаряя ужасающую темноту океана, и вдали послышался грохот, подобный отдаленному раскату грома. Матросы смотрели друг на друга испуганными глазами и, казалось, оцепенели, как будто само небо посылало им грозное предупреждение. Но их командир, спокойный и более проницательный, придал иной смысл этому сигналу. Он сжал губы и гордо, презрительно прошептал:

– Может быть, он думает, что мы спим? Сам уже пострадал и предупреждает нас! А мы что, бездельничали всю ночную вахту?

Уайлдер прошелся по палубе, переводя взгляд с одной стороны горизонта на другую, с воды, черной и неподвижной, – на паруса, с команды, притихшей в тревоге, – на реи, колыхающиеся над его головой, словно карандаши, очерчивающие удивительные рисунки на фоне темных туч.

– Убрать нижние паруса! – подчеркнуто спокойно приказал Уайлдер. – Убрать оба! Все на марсы к нижним парусам! Убрать их быстро!

Матросы прекрасно понимали свою задачу: тут же двадцать из них уже понимались по вантам, ловко карабкаясь, как обезьяны. Через минуту мощные паруса были свернуты и закреплены на реях. Снова стало тихо.

«Каролина» тяжело шла по волнам, уже не подталкиваемая ветром. Вода била о борта судна, а на гребнях волн стекала с палубы в океан. Все вокруг – в небе, в море, тревожные лица – подчеркивало напряженность момента. В это время вынужденного ожидания помощники снова подошли к капитану.

– Какая ужасная ночь, капитан Уайлдер, – сказал Иринг, приближаясь и по праву старшинства заговорив первым.

– Я видел еще более внезапные перемены ветра, – ответил Уайлдер.

– Правда, мы вовремя убрали паруса, но такая перемена ветра очень опасна, даже для опытных моряков!

– Да, – вмешался Найтхед хриплым голосом, – как раз в такую же ночь я видел, как бездна поглотила «Везувий». Он глубоко погрузился в океан.

– Да, и такая же была погода, когда разбилось гренландское судно у Оркнейских островов – в самый мертвый штиль.

– Господа, – Уайлдер подчеркнул это обращение, – в чем дело? Нет же ни малейшего дуновения.

Возразить было нечего. Оба помощника во всех реальных явлениях этой ночи видели основания для суеверного страха, обуявшего их. Они, правда, не проявляли слабости, держались довольно мужественно. Но Иринг невольно выдал себя:

– Да, корабль в порядке, но мы увидели, как нелегко вести груженое торговое судно так же быстро, как корабль-летун, о котором ничего неизвестно: ни кто капитан, ни его курс, ни осадка.

– Да, – согласился Найтхед, – для торгового судна «Каролина» очень быстроходна. Мало невоенных судов, которые могли бы с ней потягаться. Но в такую погоду поневоле задумаешься. Видите этот сероватый свет, – продолжал он, – который движется на нас? Скажите мне, идет ли он со стороны Америки или же от неизвестного корабля, который непонятно зачем так долго оставался у нас под ветром, а теперь взял курс на нас или, по крайней мере, готов взять? Хотел бы я, чтобы, если за мной идет судно, капитан его был мне знаком.

– Это ваш вкус, мистер Найтхед, – сдержанно отозвался Уайлдер, – мне не обязательно его разделять.

– Да, да, – добавил более дипломатичный Иринг, – в военное время да еще с каперским свидетельством[34] каждый может захотеть встретиться с неизвестным судном. Но я, хоть и англичанин, лучше бы скрылся в тумане, так как не знаю, ни какой оно национальности, ни куда следует. Это ужасное зрелище для утренней вахты! Я всегда видел восход солнца на востоке – и все было нормально, но ужасен день, когда солнце взойдет на западе. Ах, капитан Уайлдер, я охотно отдал бы владельцам мое жалованье за последний месяц, хоть заработал его в поте лица, чтобы только узнать, под каким флагом идет это неизвестное судно.

– Француз, испанец или сам дьявол – но он идет! – вскричал Уайлдер. Потом, повернувшись к безмолвной настороженной команде, он крикнул голосом, исполненным страшной силы и энергии:

– Притяните реи вперед! Притяните, друзья, крепче и сильнее!

Это был крик, смысл которого понял каждый. Все нервы и мускулы напряглись, чтобы подготовиться к наступающей буре. Никто не произнес ни слова, все напрягли свои силы и умение, как бы соперничая друг с другом. Нельзя было терять ни мгновения, не было руки, которая не была бы необходима, для которой не нашлось бы дела.

Прозрачный роковой туман, уже четверть часа собиравшийся на северо-западе, летел теперь на них с стремительностью лошади, рванувшейся на арену. Воздух утратил влажный привкус восточного ветра, но начался легкий ветерок – предвестник надвигающегося шквала. Вот послышался глухой, страшный рокот океана, и его поверхность покрылась блестящей пеной. Мгновение спустя бешеный ветер со всей силой обрушился на измученную тяжелую массу «Каролины».

Уайлдер хотел воспользоваться слабой возможностью поставить корабль под ветром, но испуганный корабль не откликнулся на его желания.

«Каролина» храбро выдержала толчок, на один миг она уступила силе урагана, и ее борт почти покрылся водой. Дважды ее большие мачты опускались и дважды грациозно поднимались, наконец они уступили, и судно легло на воду.

– Спокойно! – Уайлдер схватил за руку обезумевшего от страха Иринга. – Главное – хладнокровие. Бегите за топором!

Помощник повиновался, готовый сам выполнить распоряжение, которое должно было последовать.

– Рубить? – спросил он, поднимая руку с топором у мачты. Голос его звучал уверенно, словно помощник хотел искупить свою растерянность.

– Постойте! Судно слушается руля?

– Нет.

– Тогда рубите, – произнес Уайлдер твердым и громким голосом.

Одного удара оказалось достаточно, чтобы выполнить этот приказ. Через мгновение мачта обрушилась, как подрубленное дерево.

– Судно поднимается? – крикнул Уайлдер рулевому.

– Оно сделало легкое движение, но теперь снова легло на бок.

– Рубить? – крикнул Иринг, бросившись к большой мачте.

– Рубите!

Страшный треск последовал за этим приказанием. Дерево, снасти, паруса – все рухнуло в бездну моря, и корабль, поднявшись в то же мгновение, тяжело поплыл по направлению ветра.

– Поднимается! Поднимается! – разом закричали двадцать голосов, до сих пор немых, пока решался вопрос о жизни и смерти.

– Пусть ничто не стесняет его движений, – раздался спокойный голос капитана. – Очистить палубу от обломков! Рубите, рубите – топорами, ножами, рубите все подряд!

Надежда воодушевила людей, и вскоре все снасти, связывающие срубленные мачты с кораблем, были перерезаны. «Каролина» поднялась очень высоко. Ветер проносился с такой силой, что, казалось, вот-вот поднимет судно в воздух.

Повисший передний парус надулся с такой силой, что почти увлекал за собой единственную уцелевшую мачту. Уайлдер сразу увидел необходимость избавиться от этого паруса. Подозвав Иринга, он указал ему на опасность и отдал необходимый приказ.

– Эта мачта не сможет долго противостоять таким порывам ветра, – закончил он, – и если она упадет на переднюю часть корабля, то нанесет ему роковой удар. Надо послать наверх людей отрезать парус от рея.

– Это очень опасно при таком бешеном ветре. Рей гнется, как ивовый прутик.

– Вы правы, – согласился Уайлдер. – Оставайтесь здесь, и если со мной что-нибудь произойдет, ведите корабль в северный порт, но ни в коем случае не стремитесь к Гаттерасу при теперешнем состоянии…

– Что вы хотите делать, капитан Уайлдер? – прервал его помощник, тяжело опуская ему на плечо руку. Тот сбросил треуголку и собирался снять плащ.

– Я иду отрубить этот парус, чтобы не потерять мачту и, может быть, корабль.

– Да, да, это я вижу. Но никто не скажет, что другой выполнил долг за Эдварда Иринга! Ваше дело привести корабль к мысу Виргинии, а мое – обрубить этот парус. Если со мной что-нибудь случится, занесите в корабельный журнал несколько слов о том, как я погиб. Это лучшая и самая достойная эпитафия для моряка.

Уайлдер не стал противиться; он сам привык исполнять свои обязанности, и его не могло удивить сознание долга в другом.

Иринг бросился к мачте, выбрал топорик и прыгнул на фок-ванты. Пять или шесть старших матросов, повинуясь тому же сознанию долга, прыгнули на ступени веревочной лесенки, чтобы подняться к небу, готовому сбросить на их головы сотни ураганов.

– Сходите со снастей! – крикнул им Уайлдер в рупор. – Все сходите, кроме помощника!

Слова Уайлдера на этот раз ни на кого не произвели впечатления. Иринг поднял топор и ударил по толстой веревке, которая прикрепляла к нижнему рею угол паруса. В эту минуту слуха Уайлдера достиг треск нижней рей-мачты.

– Спускайтесь, – закричал он в рупор ужасным голосом, – спускайтесь все! Ради спасения своей жизни, спускайтесь!

Только один из матросов воспользовался этим предупреждением и с быстротой ветра спустился на палубу. Канаты лопались один за другим, и наконец с шумом треснула мачта. Несколько мгновений она качалась и потом, повинуясь движению судна, с ужасным грохотом упала в море. Веревки, снасти, канаты разорвались, как нитка, и остов корабля, голый и изувеченный, ринулся вперед. Красноречивое молчание, немая тишина последовали за этим падением. Казалось, сама стихия притихла, удовлетворенная своей работой. Уайлдер бросился к борту и отчетливо увидел, как несчастные жертвы катастрофы еще цеплялись за свою хрупкую опору. Он увидел, как Иринг сделал прощальный жест. В нем чувствовалось ощущение человека, умеющего смириться с неизбежным. Потом все снасти, обломки мачт и все те, которые держались за них, исчезли в ужасном, сверхъестественном тумане, окружавшем корабль и стеной стоявшем до самых облаков.

– Готовьте скорее шлюпку! В море! – закричал Уайлдер, забывая о том, что невозможна никакая помощь в такую бурю.

Однако потрясенные, оцепеневшие моряки не слышали его, никто не двинулся, не проявив никакой готовности повиновения. Испуганные взоры их останавливались на мрачных лицах товарищей, пытаясь прочесть их отношение к несчастью. Ничьи уста не открылись, никто не сказал ни слова.

– Слишком поздно! Слишком поздно! – сказал себе Уайлдер с отчаянием. – Никакие усилия, никакое человеческое могущество не может их спасти!

– Парус! – тихо произнес рядом с ним Найтхед голосом, полным суеверного ужаса.

– Пусть проходит! – с горечью ответил молодой капитан.

– Будь это даже корабль мертвецов, мы обязаны и перед пассажирами, и перед владельцами окликнуть его, – сказал второй помощник.

– Его окликнуть! Пассажиры! – невольно повторил Уайлдер его слова. – Нет, все что угодно, только не это! Видишь корабль, который так быстро идет на нас? – спросил он у рулевого.

– Да, сэр, – последовал короткий ответ.

– Уступи ему проход! Держись от него подальше!

Таинственное судно шло среди тумана почти с быстротой ветра. Ни один парус на нем не был развернут, каждая мачта была на месте, судно сохраняло свою красоту. Стоявшие на палубе «Каролины» думали, что их не видят, и некоторые громко требовали, чтобы зажгли огни во избежание страшного столкновения.

– Нет! – сказал Уайлдер. – Они слишком хорошо видят нас.

– Нет, нет, – пробормотал Найтхед, – они видят нас, притом нечеловеческими глазами.

Моряк замолчал. Через минуту таинственный корабль был не более как в ста футах от «Каролины». Никакого признака жизни на его борту не было.

Уайлдер затаил дыхание, когда неизвестный корабль проскользнул близ них. Его тревога дошла до крайнего предела. Но когда он не увидел ни одного человеческого лица, не заметил ни одной попытки остановить бешеный бег судна, улыбка удовольствия озарила его лицо, как будто он испытал счастье, оттого что был предоставлен собственной судьбе.

Таинственный корабль пронесся, как мрачное видение, и вскоре почти скрылся в волнах и пене.

– Он исчез в тумане, – произнес Уайлдер.

– В тумане или в облаках, – ответил Найтхед, с подозрением наблюдавший за каждым движением командира.

– Пусть он уходит – это самое пламенное мое желание. Он ушел вперед, и теперь я молю только об одном, чтобы этот ураган длился до рассвета.

Найтхед вздрогнул и бросил на своего собеседника взгляд, похожий на безмолвное проклятие. Для его тяжелого и суеверного ума было богохульством призывать бурю в такую ночь. У него больше не оставалось никаких сомнений насчет того, кто так неожиданно занял место их прежнего капитана. Он пошел к матросам, погруженным в свои невеселые думы.

Уайлдер, по-видимому, не обращал на него никакого внимания, он продолжал ходить по палубе, то бросая взгляд на небо, то часто и беспокойно вглядываясь в затянутый тучами горизонт, между тем как «Королевская Каролина», бессильная и обезображенная, шла по ветру.

Глава XVII

Сиди и слушай о конце скитаний.

Шекспир. Буря

Сила бури достигла своего апогея в тот момент, как Иринг и его несчастные товарищи упали с мачтой в море. Правда, ветер еще продолжался, но сила его стихала, как стихал шторм. В продолжение двух часов Уайлдер пускал в ход все свои морские знания, умения и опыт, чтобы не позволить остаткам корабля стать добычей жадного моря. Все это время наш авантюрист не получил никакой помощи от экипажа, никто не попытался облегчить ему решение задачи, за исключением двух опытных моряков, которых он поставил у руля, как только началась буря. Уайлдер, правда, и внимания не обратил на это, рассчитывая лишь на себя да тех двоих, кто подчинился его команде.

Поднявшееся солнце озарило картину, совершенно не напоминающую ночной кошмар. Ветер, казалось, истощил запасы своего бешенства. Море представляло собой ясную и спокойную поверхность.

Было еще очень рано, безоблачное небо предвещало тихий, спокойный день. Надо было залечивать нанесенные бурей раны и вновь подчинить судно воле человека.

– Замерить воду в трюме! Приготовить помпы, – приказал Уайлдер, увидев матросов, выходивших из своих углов, где они провели беспокойные ночные часы. – Слышите команду? – добавил он суровым голосом, замечая, что никто не повинуется. – Не оставить ни одного дюйма воды на судне!

Найтхед, к которому обращался капитан, бросил на него злобный взгляд и обменялся со своими товарищами выразительными подмигиваниями.

– Кто сумеет колдовством высушить трюм, до половины наполненный водой, тот пусть постарается, – Найтхед нагло взглянул в сторону командира.

– Течь обнаружена? – с нетерпением, явно волнуясь, спросил Уайлдер.

– Вчера бы я охотно подписал контракт на любое суденышко, лишь бы оно ходило по воде и я точно знал его повадки, так же как и то, что меня зовут Френсис Найтхед. Однако, кажется, море может провести и самого опытного морехода.

Только теперь заметив вызывающее поведение своего помощника и настороженные недовольные взгляды матросов, Уайлдер строго спросил:

– Что вы хотите этим сказать? Немедленно начинайте качать!

Найтхед нехотя приступил к работе. Больше никто не поспешил ее выполнять, видимо, не считая это необходимым. Командир ясно видел, что повинуется команда неохотно, приходится обращаться к каждому по отдельности. Было очевидно, что матросы ожидали сигнала к мятежу.

– Разве требуются рабочие руки на таком корабле, как этот? – сказал Найтхед с дерзкой улыбкой. – После того, что мы видели, никто из нас не удивился бы, если бы корабль сам выкачивал из себя воду, как кит.

– Что значат это неповиновение и эти разговоры? – спросил Уайлдер, решительно подходя к Найтхеду. – Это вы, который в трудную минуту должен подавать пример, вы первый выказываете неповиновение?

Помощник отступил на шаг, но промолчал. Уайлдер снова повторил ему приказание стать к помпе. Тогда Найтхед собрался с духом и решительно отказался. В то же мгновение он рухнул к ногам своего разгневанного командира, пораженный сокрушительным ударом кулака.

Настало глубокое молчание. Затем матросы, изрыгая различные проклятия, бросились на безоружного Уайлдера – начался бунт. В тот момент, когда дюжина рук протянулась, чтобы схватить его, с палубы раздался пронзительный женский крик, остановивший бунтовщиков. Это крикнула Гертруда, и ее отчаянный голос оказался в силе остановить озверевшее стадо. Все глаза обратились в ту сторону, откуда послышался голос.

За ночь никто из матросов не вспомнил о том, что на судне есть пассажирки. Правда, в редкие мгновения затишья Уайлдер, как бы очнувшись, видел перед собой милый образ и даже говорил о пассажирках, но как будто о каком-то грузе, похоже, не волнуясь об их судьбе. Поэтому миссис Уиллис с племянницей, все время оставаясь внизу, ничего не знали о бедствии, которое постигло «Каролину». Шум ветра, рев волн заглушали треск мачт и хриплые голоса матросов. Порой, во время резкого крена судна, миссис Уиллис пугалась, подозревая самое худшее, но, сознавая свою беспомощность, старалась держать себя в руках и не беспокоить ни о чем не догадывающуюся Гертруду. Задолго до рассвета, когда наступила тишина и стало поспокойнее, она решила, что страхи ее напрасны, и обе дамы крепко уснули. Утром, проснувшись, миссис Уиллис и ее воспитанница вышли из своей каюты. Они не успели еще прийти в себя от изумления, увидев обезображенный корабль, как их внимание привлек бунт, давно уже задуманный против Уайлдера.

– Что значит эта ужасная перемена? – спросила дрожащими губами смертельно бледная миссис Уиллис.

Глаза Уайлдера горели, он был мрачен, как буря, которой они только что избежали, когда он ответил, сдерживая угрожающим жестом мятежников:

– Что это значит? Это значит бунт, сударыня, низкий, подлый бунт!

– Бунт! Неужели это бунт мог дойти до того, что оставил корабль без мачт, без защиты в море?

– Послушайте, вы, мадам, – грубо перебил ее помощник. – Я могу говорить с вами откровенно, потому что мне известно, кто вы и почему находитесь на «Каролине». Я видел этой ночью, что океан и небо вели себя так, как никогда раньше. Мимо нас пролетали цельные, легкие корабли, между тем как другие в одну минуту были обриты, как борода бритвой. Проносились и крейсеры, которыми никто не управлял. Мы все никогда еще не видели подобной вахты.

– Но что общего между этим и насилием, которое я сейчас видела? Можете ли вы объяснить мне, что происходит, мистер Уайлдер?

– По крайней мере, вы не можете сказать, что не были предупреждены об опасности, – с горькой улыбкой ответил Уайлдер.

– Да, дьявол обязан быть честным, когда его принуждают к тому, – снова начал помощник. – Конечно, мы имели много предупреждений. Капитан Никольс сломал себе ногу в ту минуту, когда поднимали якорь. Никогда я не видел, чтобы подобное несчастье осталось без последствий. Лоцмана насильно выкинули с корабля. И разве лодка со стариком не была знамением? А какой день мы выбрали, чтобы сняться с якоря? Пятницу. Удивляться осталось тому, что я еще жив! И это потому, что верю в то, что положено, а не слушался чужих капитанов. И Эдвард Иринг тоже стоял бы сейчас здесь, а не покоился бы на дне морском, если бы не был слишком доверчив.

Затем Найтхед в двух словах объяснил миссис Уиллис отчаянное положение судна и невозможность того, что оно продержится на воде еще несколько часов, потому что трюм уже до половины залит водой.

– Но что же теперь делать? – спросила гувернантка, с отчаянием глянув на бледную Гертруду, внимательно слушавшую разговор. – Нет ли какого-нибудь корабля поблизости, чтобы спасти нас? Неужели мы погибнем?

– Сохрани нас Бог от встречи с неизвестными кораблями! – вскричал упорный Найтхед. – У нас есть на корме шлюпка, и земля от нас в сорока лье на норд-вест. Вода и съестные припасы в изобилии; двенадцать сильных рук скоро доставят шлюпку к Американскому континенту.

– Вы хотите оставить судно?

– Да, интересы владельцев дороги каждому моряку, но собственная жизнь дороже золота.

– Да будет воля Божия! Но, конечно, вы не помышляете никакого насилия против этого молодого человека, который, я уверена, в таких критических обстоятельствах управлял судном как опытный моряк?

Найтхед пробормотал несколько невнятных слов и отошел к своим товарищам, готовым поддержать его в любом преступном поступке. В эти минуты Уайлдер молчал и держался спокойно; презрительная улыбка скользила по его губам, и он больше походил на человека, от которого зависит участь других, чем на ожидающего решения собственной участи.

Когда матросы пришли к окончательному решению, помощник выступил и объявил результат их совещания.

– Всем христианам, – сказал он, – находящимся на борту, хватит места в этой шлюпке, а что касается тех, кто доверяется иным силам, пусть они зовут себе на помощь своих заступников.

– Я должен заключить из этого, – спокойно произнес Уайлдер, – что вы хотите бросить этот корабль на произвол судьбы так же, как и отказаться выполнять свои обязанности?

Помощник с некоторым страхом, но вместе с тем и торжеством ответил:

– Вам, кто умеет вести корабль без экипажа, зачем необходима лодка? Наконец, вы не можете сказать вашим друзьям, кто бы они ни были, что мы лишаем вас средств достигнуть земли, если только вы житель земли. Вам остается баркас.

– Баркас! Но вы отлично знаете, что без мачты даже общими усилиями его невозможно поднять с палубы, иначе вы не оставили бы его.

– Кто снес мачты с «Каролины», тот может поставить их снова. Не пройдет часа, как невидимые руки поставят снасти, и вы спокойно поплывете дальше.

Уайлдер не удостоил его ответа. Матросы между тем с жаром готовились к отправлению. Испуганные, встревоженные женщины едва успели понять положение дел, как уже увидели, что раненого капитана несут в лодку. Минуту спустя их позвали занять место там же.

Необходимо было что-то предпринять. Матросов просить бесполезно, это только еще больше обозлило бы их. Гувернантке пришла мысль обратиться к раненому капитану, но безнадежное отчаяние на его лице, следы физического страдания ясно показали ей, как мало помощи можно ожидать от него.

– Что же нам делать? – спросила она Уайлдера.

– Хотел бы я это знать! – тотчас ответил он, бросая быстрый и проницательный взгляд на горизонт. – Возможно, что они достигнут берега, двадцать четыре часа тихой погоды достаточно для этого.

– А если нет?

– Северо-западный или другой ветер погубит их.

– А корабль?

– Если его покинуть, он пойдет ко дну.

– Тогда я должна поговорить с этими бессердечными людьми. Я не знаю, почему вы вызываете у меня такое сочувствие, загадочный молодой человек, но я готова многое вынести, лишь бы спасти вас.

– Постойте, дорогая сударыня, – произнес Уайлдер, почтительно удерживая ее за руку. – Я не могу оставить этот корабль.

– Еще не все потеряно. Можно подействовать на самые неукротимые характеры, даже невежество можно заставить послушаться голоса разума. Может быть, я сумею…

– Для этого нужно укротить один характер, победить одну причину, одолеть предубеждения, на что у вас не хватит никаких сил.

– Предубеждения, чьи?

– Мои собственные.

– Что вы хотите этим сказать? Подумайте, это слабость, это безумие.

– Разве я похож на безумного? – спросил Уайлдер. – Чувство, которое руководит мной, может быть, и ложное, но каково бы оно ни было, оно срослось с моими привычками, мнениями, убеждениями. Честь запрещает мне оставить корабль, которым я командую, пока на воде остается хоть одна доска.

– Но какую пользу может принести в таких обстоятельствах один человек?

– Никакой! – ответил он с грустной улыбкой. – Я должен умереть, чтобы и другие, когда окажутся на моем месте, так же исполнили свой долг.

Миссис Уиллис и Гертруда стояли неподвижно, со страхом и сочувствием всматриваясь в его спокойное лицо с блестящими глазами. Гувернантка видела в этом спокойствии непреклонную решимость, а девушка, замирая от ужаса при мысли, какая участь ожидает капитана, преклонялась перед таким его решением. Старшая дама только еще больше встревожилась после слов капитана. Ее опасения, связанные с поведением разнузданных моряков, и раньше беспокоившие ее, теперь еще больше усилились. В эту минуту обе они почувствовали отвращение при одной мысли довериться этому сброду людей, садящихся в лодку.

– Господи! Если б я знала, что делать! – воскликнула миссис Уиллис. – Скажите что-нибудь, молодой человек, дайте нам совет, какой бы вы дали своей матери или сестре.

– Если бы у меня были такие близкие и дорогие родственницы, – пылко ответил он, – ничто не могло бы разлучить меня с ними в подобную минуту.

– Есть ли какая-нибудь надежда для тех, кто останется на этих обломках?

– Ничтожная.

– А для тех, кто будет в шлюпке?

Прошло больше минуты, прежде чем Уайлдер ответил. Он долго всматривался в неизмеримый блестящий горизонт, за которым лежала где-то далеко земля.

Ни один признак надвигающегося ненастья не ускользнул от его внимательного взгляда, и чувства, волновавшие его, отражались на его лице.

– Клянусь честью, честью, которая обязывает меня не только советовать, но и оберегать женщин, – я не доверяю погоде. Я думаю, наши шансы равны.

– Тогда останемся здесь! – сказала Гертруда, и в первый раз с начала разговора яркая краска залила ее щеки. – Я не смогу вынести таких спутников, как в лодке.

– Быстрее, быстрее! – нетерпеливо подгонял их Найтхед. – Каждая минута света – теперь неделя жизни, каждая минута штиля – год. Поторопитесь, или мы уйдем без вас!

Миссис Уиллис не отвечала, всем видом выражая нерешительность и сомнение. И вот раздался всплеск весел, и шлюпка скользнула по волнам.

– Стойте! – закричала сразу же вслед гувернантка. – Возьмите девушку и оставьте меня!

Один жест и несколько неясных слов помощника были единственным ответом на этот призыв. Вскоре лица моряков в шлюпке расплылись вдали, а сама шлюпка, все уменьшаясь, превратилась в едва видную точку.

Никто из оставшихся не произнес ни слова. Каждый жадно следил глазами за удаляющейся шлюпкой. Уайлдер прижал руку ко лбу, как будто у него закружилась голова от сознания той ответственности, которую он взял на себя. Но эта минута слабости скоро прошла, и к нему вернулась обычная твердость и решимость.

– Они ушли! – проговорил он, тяжело переводя дыхание.

– Они ушли! – повторила гувернантка, бросая тревожный взгляд на Гертруду. – Надежды больше нет!

Гертруда бросилась в объятия миссис Уиллис, и несколько мгновений они стояли, крепко обнявшись.

Уайлдер взглянул на немую статую, и его взгляд был так же красноречив, как взгляд миссис Уиллис. Лицо его сосредоточилось, и он старался призвать на помощь весь свой опыт, все умение.

– А теперь, моя дорогая, – произнесла Гертруда, освобождаясь от объятий гувернантки, – доверимся искусству мистера Уайлдера. Он предвидел и предсказал эту опасность; почему не поверить ему теперь, когда он предсказывает спасение?

– Предвидел и предсказал! – повторила миссис Уиллис. – Мистер Уайлдер, я не хочу просить у вас сейчас объяснений, но вы не откажетесь назвать нам основания для ваших надежд?

Уайлдер поспешил удовлетворить это любопытство. Мятежники оставили самую большую и надежную шлюпку, поскольку потребовалось бы слишком много времени, чтобы спустить ее в океан, так как она была стиснута двумя упавшими мачтами. В нее Уайлдер и предполагал перенести все необходимое, войти со своими спутницами и ждать страшной минуты, когда корабль погрузится в воду.

– И это вы называете надеждой? – воскликнула миссис Уиллис, и разлившаяся по ее лицу бледность выдала ее разочарование и тревогу. – Я слышала, что водоворот на месте тонущего судна затягивает в бездну все мелкие предметы, плавающие поблизости.

– Это случается иногда. Ни за что на свете я не хотел бы обмануть вас, но возможность спастись равна вероятности затонуть вместе с кораблем.

– Это ужасно, – сказала гувернантка, – но да будет воля Божия! Неужели нет никакого способа спустить шлюпку в воду раньше рокового момента? Кассандра одна, – прибавила она, – обладает почти мужеской силой.

– Если бы она имела силу и двадцати мужчин, я отчаивался бы спустить шлюпку без помощи машины. Но мы теряем время. Я спущусь, чтобы взглянуть, как долго продлится наша неизвестность, и тогда займемся приготовлениями к отплытию. В этом вы можете мне помочь.

Он показал им некоторые предметы, которые могли бы понадобиться, если все пройдет благополучно, и велел сложить их в шлюпку. Сам же спустился в трюм, чтобы проверить, как быстро прибывает вода, и подсчитать, сколько у них осталось времени. Результаты осмотра оказались еще хуже, чем он ожидал. «Каролина» без мачт так боролась с волнами, что течь в ней открылась во многих местах, судно опускалось все ниже, а вода заполняла трюм с невероятной быстротой. Молодой капитан, увидев неизбежность гибели, проклял невежественность и суеверие матросов, из-за которого они покинули корабль. Он понимал, что с помощью труда и умения можно было преодолеть возникшее препятствие, но без какой-либо помощи предотвратить катастрофу было невозможно.

Через некоторое время Уайлдер с тяжелым сердцем поднялся на палубу.

Пока женщины занимались приготовлениями, стараясь не думать о том, что их ожидает, Уайлдер оснастил мачты шлюпки, приготовил паруса и другие предметы, необходимые в случае успеха.

В этих заботах два часа прошло так быстро, будто минуты превратились в секунды. К концу этого срока молодой человек закончил свою работу. Он отрубил веревки, прикреплявшие шлюпку к кораблю, оставив ее на прежнем месте.

Приняв эти меры предосторожности, он пригласил в шлюпку своих спутниц. Сам он поместился на корме шлюпки и своим уверенным видом старался передать женщинам часть своей твердости. Он прекрасно знал, что малейший толчок может быть роковым, ведь судно пребывало в состоянии рушащейся стены.

Яркое солнце освещало палубу гибнущей «Каролины». Стояла мертвая тишина. Лениво перекатывались волны в спокойном море, лишь изредка приподнимая изуродованное судно, где с тревогой ожидали своей участи четверо путешественников. Погружение происходило слишком медленно для тех, чье терпение было на пределе.

В продолжение многих часов этой ужасной неизвестности происходил разговор между ними, доверчивый и даже нежный, который не раз прерывался долгим молчанием и раздумьями. Все избегали говорить об опасности, хотя никто не мог скрыть стремления к жизни и страх.

Текли минуты, часы, прошел целый день, над бесконечной бездной океана сгущалась тень. Прошел еще один час, день сменился ночью, когда, казалось, смерть со всеми своими ужасами окружала их.

Вдруг послышался тяжелый всплеск – на поверхности появился царь морей – огромный кит в сопровождении стаи мелких рыбешек. Гертруда разволновалась, представив всех возможных чудовищ, появляющихся из морской пучины. Уайлдер пытался успокоить ее тем, что это привычные звуки, свидетельствующие скорее о спокойствии в морском мире, а не об опасности. Но девушка продолжала видеть какие-то подводные бездны с их ужасными, отвратительными обитателями.

Уайлдер вздрогнул, когда заметил на поверхности воды мрачные силуэты акул-людоедов, плававших вокруг «Каролины», как будто они инстинктивно чувствовали, что все, кто находится на этом корабле, обречены на то, чтобы стать их жертвами. Но поднялась луна и окутала обманчивым и нежным светом эту ужасную картину.

– Взгляните, – произнес Уайлдер, когда луна выкатилась из-за горизонта, – у нас будет свет во время нашей прогулки.

В это время в нижней части судна послышался глухой, угрожающий звук, и воздух, заключенный внутри корабля, вырвался с шумом, похожим на артиллерийский залп.

– Держитесь за веревки, – закричал Уайлдер задыхающимся голосом.

Его слова заглушал шум волн. Судно погрузилось, как издыхающий кит, и, подняв свою корму, быстро пошло ко дну.

Шлюпка была увлечена вслед за кораблем и одно мгновение держалась почти перпендикулярно. Когда остатки судна исчезли в пучине, нос шлюпки врезался в волны, и она почти наполнилась водой. Но, крепкая и легкая, она поднялась, силой толчка выброшенная на поверхность, и со страшной быстротой завертелась вокруг своей оси. Затем океан, казалось, испустил тяжелый стон, и все обрело прежний, спокойный вид. Лучи играли на его вероломной груди так спокойно, как на поверхности озера, окруженного цепью гор, дающих ему свою тень.

Глава XVIII

Несчастия такие повседневны: Они знакомы женам моряков, Судовладельцам и негоциантам…

Шекспир. Буря

– Мы спасены! – сказал Уайлдер, который все эти жуткие минуты оставался стоять, крепко держась за мачту, чтобы отчетливо увидеть, как они ускользнули от смерти. – Мы спасены, по крайней мере на время. Хвала только Небу, потому что все мои усилия не принесли бы ни малейшей пользы.

Женщины спрятали свои лица в складках платья, и даже храбрая гувернантка подняла голову только тогда, когда ее спутник дважды повторил, что грозная опасность миновала. В следующие минуты миссис Уиллис и Гертруда выражали свою благодарность Богу более горячо, чем Уайлдер. Исполнив свой долг, они поднялись и осмотрелись.

Со всех сторон простиралась безграничная водная пустыня.

Теперь вся жизнь их зависела от маленького суденышка. На палубе корабля, даже тонущего, они ощущали какую-то преграду между собой и разгулявшейся стихией. Сейчас же они оставались одни в безбрежном океане. Гертруда готова была отдать полжизни за то, чтобы оказаться перед огромным, полупустым континентом, отделенным от них нескончаемой гладью океана.

Однако постепенно взволнованные, напуганные путешественники начали успокаиваться и думать теперь о том, чтобы не погибнуть после того, как они избавились от страшной опасности. Уайлдер лучше других понимал, что происходит, и вместе с Кассандрой стал перекладывать содержимое баркаса так, чтобы он двигался по воде как можно легче.

– На хорошо оснащенном баркасе и при благоприятном ветре мы можем надеяться достигнуть земли через сутки! – воскликнул наш авантюрист. – Было время, когда в такой славной шлюпке я бы не колеблясь проехал вдоль всех берегов Америки.

Уайлдер поставил оба паруса и, немного переждав, взялся за руль. Суденышко медленно двинулось в неизвестность.

Наступила глубокая ночь, но в положении путешественников, участь которых зависела от погоды, ничего не изменилось. Ветер крепчал, баркас прошел уже несколько лиг на восток, к длинному острову, отделяющему от моря воды, омывающие берега штата Коннектикут.

Под тентом мирно спали женщины, чье ровное дыхание старался время от времени уловить Уайлдер. Сам он следил за небом, за направлением баркаса по компасу, за луной, находившейся в зените. Тревогу вызывал совершенно прозрачный воздух, жесткий и сухой, лучи которого падали на морскую гладь. Исчезла влажность, и обоняние моряка уловило вовсе не желанный сейчас запах земли. Это означало, что вскоре подует береговой ветер, а рваные тучи на западном горизонте подтверждали, что ветер ожидается сильный.

Предположения капитана полностью подтвердились перед рассветом. Переменчивый ветер начал стихать, а с запада уже неслись встречные ветры, предвещающие стихию. К борьбе с ней и начал готовиться наш мореход: полностью были зарифлены паруса, самые громоздкие предметы выброшены за борт. И вскоре стали появляться первые порывы юго-западного ветра.

– А! Я узнаю тебя! – прошептал Уайлдер, когда первый порыв этого ветра ударил в его паруса и наклонил лодку. – Я узнаю тебя с этим свежим запахом земли и пресной воды! Истощил бы ты свои силы на озерах и не несся бы сюда возвращать назад усталых моряков, не усложнял бы их такой тяжелый путь своим бешеным упрямством.

– Вы что-то сказали? – спросила Гертруда, просовывая голову из-под навеса, под которым женщины расположились ночевать.

– Спите, сударыня, спите, – ответил он несколько недовольным тоном, так как не до разговоров было ему в такой момент, хотя прозвучал нежный, серебристый голосок милой девушки.

– Появилась какая-то новая опасность? – спросила молодая девушка, тихо выскальзывая из-под навеса, чтобы не потревожить свою гувернантку. – Не бойтесь сказать мне, что нас ожидает самое ужасное. Я дочь солдата…

– Я чувствую, что ветер усилился, но больше ничего не замечаю, – ответил Уайлдер.

– А вы знаете, куда идет шлюпка?

– К земле, я думаю. Если мы пойдем в этом направлении, нам надо переехать весь Атлантический океан, прежде чем мы увидим землю.

Гертруда ничего не ответила и ушла к своей гувернантке, печальная и задумчивая.

Ветер крепчал, и пришлось убрать задний парус. Порывы ветра становились все сильнее.

Шум воды и ветра будто подтолкнул всех трех женщин ближе к Уайлдеру. Он терпеливо отвечал на их взволнованные вопросы. Взошло солнце, освещая край горизонта. Уайлдер тревожно всматривался в небо, которое, похоже, тревожило его больше, чем бурные волны.

– Что вы думаете о нашем положении? – спросила миссис Уиллис Уайлдера, пристально глядя на него, словно стремясь прочесть в его глазах то, что не рассчитывала от него услышать.

– Мы можем еще надеяться продержаться на путях кораблей, курсирующих между большими северными портами, но если ветер перейдет в шторм, мы можем сбиться с курса.

– Значит, надо уходить от шторма?

– Тогда нужно идти под ветром.

– И куда же мы пойдем? – у Гертруды от волнения перепутались в голове все направления и расстояния.

– Тогда мы будем удаляться от земли, – ответил капитан с сочувствием и нежностью, пытаясь смягчить смысл своего ответа.

– Что это там? – вдруг вскрикнула негритянка Кассандра, большие черные глаза которой безо всякого беспокойства, лишь с любопытством осматривали горизонт. – Мне кажется, я вижу на воде большую рыбу.

– Это шлюпка! – вскричал Уайлдер, вспрыгивая на скамейку, чтобы рассмотреть темный предмет, который колыхался на волнах в сотне футов от того места, где была их шлюпка.

– Эй! Эй! Шлюпка! К нам! Эй! На шлюпке! К нам!

Свист ветра раздался в его ушах, но ни один человеческий голос до него не донесся.

Темный предмет приближался. Вдруг негритянка испустила пронзительный крик, оставила руль, который незадолго перед тем передал ей Уайлдер, и, упав на колени, закрыла лицо обеими руками.

Уайлдер инстинктивно глянул туда, куда взглянула она, и увидел полуодетый, обезображенный труп, плывший среди пены.

На вершине волны он как будто остановился на мгновение, его волосы бились по воде; казалось, какое-то чудовище вышло из морских глубин, чтобы показать свою страшную внешность; потом бесчувственное тело скользнуло мимо шлюпки, поднялось на волну и исчезло.

Не только Уайлдер, но и Гертруда с миссис Уиллис легко узнали Найтхеда.

– Их шлюпка была слишком перегружена, – произнес Уайлдер.

– Вы думаете, что никто из них не спасся? – невнятно спросила миссис Уиллис.

– Никто. Наша лодка и те, кто на ней, – это все, что осталось от «Королевской Каролины».

– Неужели человеческий разум не мог предвидеть этой катастрофы? – продолжала гувернантка, пристально глядя в лицо Уайлдеру, как будто желая задать ему вопрос, который не смели произнести ее губы.

– Конечно, нет.

– А опасность, на которую вы так часто и так таинственно намекали, не имеет никакого отношения к тому, что произошло с нами?

– Никакого.

– И она миновала с изменением в нашем положении?

– Надеюсь.

– Смотрите! – прервала Гертруда, невольно хватая Уайлдера за руку. – Хвала Богу! Вон вдали что-то движется!

– Это корабль! – вскричала гувернантка.

Вдруг огромная волна, поднявшись, заслонила предмет, который они так стремились рассмотреть, баркас пошел дальше, и все исчезло из виду, будто бы ничего не было. Хотя Уайлдер рассмотрел на фоне неба знакомые очертания судна. Поднимался и опускался баркас – появлялось и скрывалось судно. Но тому, для кого море было родным домом, хватило и одного взгляда, чтобы рассмотреть движущееся судно.

На расстоянии мили большой корабль грациозно и свободно покачивался на волнах, с которыми лодка боролась с такими усилиями. Корабль нес только один парус, казавшийся снежным облачком, плывущим по воздуху. Высокие мачты наклонялись, будто спасаясь от бесконечной качки. Длинный черный корпус судна то отдыхал, то снова рвался вперед.

Миссис Уиллис и Гертруда, убедившись, что не ошиблись, бросились на колени и выражали свою благодарность небу в безмолвных молитвах. Радость Кассандры выразилась более шумно: негритянка громко смеялась и плакала. Один Уайлдер среди всех этих проявлений радости сохранял мрачный и беспокойный вид.

– Теперь, – сказала ему миссис Уиллис, пожимая его руку, – мы можем надеяться на наше спасение, и тогда, мужественный и благородный молодой человек, мы будем иметь случай доказать вам, как высоко ценим мы оказанную нам услугу.

Уайлдер не ответил и ничем не показал, что разделяет их чувства.

– Вас огорчает, что мы наконец спасемся от этих жутких волн? – удивленно спросила Гертруда.

– Я бы охотно отдал жизнь, чтобы защитить вас от любой опасности, но…

– Ничего, кроме благодарности, – прервала его гувернантка. – Что означает «но»?

– Дело в том, что не так легко добраться до этого корабля, как вам кажется. Ураган может помешать нам. Теперь же не тот ветер, чтобы привести нас к нему. Да и часто те, кто терпит бедствие, видит судно, но судно не всегда видит их.

– Они нас видят, они ждут нас!

– Нет, нет, благодаря Богу, нас еще не видят. Это наш маленький парус сливается с пеной. Они могут принять нас за чайку или за гребень волны.

– И вы благодарите за это Бога! – вскричала Гертруда, с удивлением глядя на обеспокоенного Уайлдера.

– Разве я благодарил Бога за то, что нас не видят? Я просто ошибся в выражении. Это вооруженный военный корабль.

– Может быть, крейсер его величества? Тогда еще больше оснований надеяться на хороший прием. Дайте же поскорее какой-нибудь сигнал, а не то они уйдут от нас.

– Вы забываете, что у этих берегов часто встречаются враги. А если это французы?

– Я не боюсь благородного врага. Даже пират не отказался бы предоставить убежище женщинам, находящимся в таком отчаянном положении.

Глубокое и продолжительное молчание последовало за этими словами. Уайлдер пытался разглядеть судно, и то, что он видел, похоже, его не радовало.

– Мы пойдем вперед и попробуем занять положение, которое позволит нам двигаться в любом направлении, – произнес наконец Уайлдер.

Его спутницы не знали, что отвечать. Миссис Уиллис до такой степени была поражена той холодностью, с какой Уайлдер встретил надежду на спасение, что она сама старалась найти этому какое-нибудь объяснение и стремилась не задавать бесполезных вопросов. Гертруду удивляло поведение Уайлдера, но вместе с тем она почему-то верила, что он должен быть прав. Одна Кассандра не сдалась так легко. Она возмущенно выкрикивала, как будет недоволен генерал Грейсон, которого она боялась больше, чем гнева монарха. Рассерженная безразличием Уайлдера, в страхе за любимую госпожу она схватила багор, прикрепила к нему незаметно от Уайлдера кусок полотна, спасенный при крушении, и минуты две высоко держала его над приспущенным парусом. Но при виде мрачного, угрожающего лица Уайлдера она поторопилась опустить свой сигнал. Однако это не обошлось без последствий. Облако дыма окутало борт корабля, и раздался пушечный выстрел, звук которого смягчался завыванием ветра.

– Слишком поздно колебаться, – произнесла миссис Уиллис, – кто бы ни был этот корабль, друг или враг, – нас увидели.

Уайлдер ничего не ответил, но продолжал следить за всеми движениями корабля. В следующее мгновение он развернулся и двинулся в сторону баркаса. На всех его мачтах прибавили парусов, и судно неслось изо всех сил. Над морем вздымались фонтаны брызг и пены.

– Слишком поздно! – прошептал наш авантюрист, направляя шлюпку к кораблю. Теперь баркас помчался вперед по сравнительно спокойной полосе воды, возникающей при движении большого судна.

Энергичный, деятельный человек стоял на палубе, отдавая матросам необходимые приказания. Среди этого волнения и тревоги, какие зародились в сердцах женщин, Гертруда и миссис Уиллис были благополучно приняты на борт. Уайлдер и негритянка следовали за ними, а шлюпка как лишняя тяжесть была предоставлена волнам. Тогда двадцать матросов влезли на снасти, умножая паруса один за другим, и когда все паруса были развернуты, корабль полетел с быстротой птицы.

Глава XIX

Я на ноги тебя поставлю, смута, Иди любым путем.

Шекспир. Юлий Цезарь

Если читатель обратил внимание на ту скорость, с какой шел корабль, он не удивится, что неделю спустя после рассказанных событий мы уже видим наших путешественников совсем в другой части океана. Нет надобности следить за всеми движениями Корсара, который шел часто извилистым курсом, стараясь избегать крейсеров и встречных судов. Итак, мы продолжаем рассказ через неделю, в более мягком климате, в более спокойных водах.

Гертруда и ее гувернантка до сих пор не знали, какой корабль их спас, но от читателя скрывать это не имеет смысла. Солнце освещало стройные мачты, белые паруса и темный корпус судна, идущего вдоль небольших скалистых островов. Голубая полоса холмов на западе сбивала с толку опытных моряков, так как измененный цвет воды скрывал рифы на дне моря и опасности скалистого берега. Ветер стих, и грозный океан выглядел как тихое и безмятежное озеро.

На судне не спали. В разных частях корабля сновало пять-десять крепких матросов, каждый из которых занимался своим делом. Некоторые только ожидали приказаний, другие с трудом скрывали скуку. На шканцах собрались те, кто ничем не был занят. В общем, спокойствие океана и погоды передалось на судно, отразилось на состоянии матросов.

Несколько молодых моряков вышли на палубу в форме, не похожей ни на какую из существующих форм. На поясе каждого был короткий кинжал, а в складках курток можно было заметить ручку небольшого пистолета. Все это не вызывало особой тревоги: возможно, на этом судне ношение оружия – в порядке вещей. Одетые подобно сухопутным пехотинцам, в отличие от обычных вахтенных, двое-трое часовых, довольно грозные на вид, находились на границе, отделяющей шканцы, где обычно пребывали офицеры, от носовой части палубы. Это означало повышенную осторожность при исполнении службы. Однако все оставались абсолютно спокойны, видимо, привыкнув к этим порядкам.

Моряк, с которым читатель уже познакомился как с генералом, стоял на палубе, суровый и подтянутый, осматривал снаряжение двух своих наемников, не замечая, казалось, ничего вокруг. Из всей массы своим властным видом выделялся только один человек. Это был Корсар. Он стоял один. Но к этому месту, где он словно замер, никто не смел приблизиться. Он пристально рассматривал всякую мелочь в оснастке корабля и недовольно хмурился, останавливая взгляд на небе. Это недовольство порой бросалось в глаза, и даже светлые волосы, видневшиеся из-под черного бархатного берета с золотой кистью, не придавали его лицу мягкости, обычно присущей ему в минуты покоя. Будто желая подчеркнуть свою власть и подчеркнуто ни от кого ничего не скрывая, он носил пистолеты на кожаном поясе, за которым был заткнут изогнутый ятаган; клинок, очевидно, был изготовлен на Востоке, чьи мастера в то время славились своим искусством.

На корме стояли миссис Уиллис и Гертруда, вид которых не выдавал тревоги, свойственной для тех, кто оказывался в подобном положении. Гувернантка показывала своей воспитаннице полоску суши, выступавшую из воды, словно четкое облако, и лицо ее выражало светлую надежду. Она весело позвала Уайлдера, и тот в мгновение оказался рядом, ведь он давно, стоя у трапа, нетерпеливо ждал, когда на него обратят внимание.

– Я говорю Гертруде, что вон там – ее дом, – сказала миссис Уиллис, – и как только поднимется ветер, мы уже будем дома. Но моя упрямая девочка убеждена, что поверить в это можно будет только после того, как она собственными глазами увидит своего отца и родной дом. Вы бывали в этих местах прежде, мистер Уайлдер?

– Да.

– И вы знаете, как называется та земля, что виднеется вдалеке?

– Земля? – моряк сделал вид, что удивился. – Разве вы видите землю?

– Да ведь дозорные доложили об этом уже несколько часов назад.

– Может быть. Мы, моряки, так устаем после ночной вахты, что, бывает, ничего не слышим.

Гувернантка посмотрела на молодого человека так, будто наскочила на неожиданную преграду.

– Неужели благословенная американская земля вовсе не радует вас, коль вы подходите к ней с таким безразличием? Увлеченность людей вашей профессии морем с его стихиями всегда представляла загадку для меня.

– А моряки действительно любят море так самоотверженно? – наивно спросила Гертруда.

– Так, по крайней мере, все считают, – Уайлдер неожиданно улыбнулся девушке самой широкой улыбкой.

– И это на самом деле так?

– Думаю, что да.

– Да уж, действительно! Они любят море больше, чем уютный родной дом, – произнесла миссис Уиллис.

Гертруда промолчала, но во взгляде ее читалось недоумение, как это человек может предпочесть страшные опасности, которые она сама пережила, радостям и покою домашнего очага, прелестям семейной жизни.

– Меня в этом нельзя обвинить! – горячо воскликнул Уайлдер. – Моим единственным домом всегда был корабль!

– На корабле прошла большая часть и моей жизни, – задумчиво произнесла гувернантка, глядя вдаль, будто всматриваясь в картины далекого прошлого. – Это было печальное и счастливое время в моей жизни. Это судно – не первый королевский крейсер, на котором я бывала. Но либо изменились морские обычаи, либо мне изменяет память и я все позабыла, но скажите: в порядке ли вещей, мистер Уайлдер, что неизвестному человеку, как вы, доверяют командование на этом корабле?

– Конечно, нет.

– Но вместе с тем, насколько я понимаю, вы исполняете обязанности первого помощника с той минуты, как нас приняли на борт этого корабля.

Уайлдер как будто подбирал слова для ответа:

– Звание офицера всегда уважается – в этом и причина.

– Вы офицер королевского флота?

– На военном судне подчиняются только офицерам королевского флота. Смерть оставила вакантным место на этом… крейсере, и я, к счастью, смог занять его.

– Но скажите мне, – продолжала гувернантка, – всегда ли офицеры военного судна появляются среди своих подчиненных вооруженные, как сейчас?

– Это решение нашего командира.

– Этот командир, очевидно, опытный моряк, но в то же время человек, вкусы и желания которого так же необычны, как и его внешность. Я уверена, что уже раньше видела его, и недавно.

Миссис Уиллис замолчала и устремила свой взгляд на спокойное и неподвижное лицо человека, все в той же позе стоящего вдали от толпы матросов, которую он подчинил своей воле.

Гувернантка внимательно вглядывалась в него, стараясь не упустить ни малейшей детали. Затем словно опомнилась – ведь спутники ждали окончания ее мысли. Однако она спокойно, уверенная, что Гертруда не обратит внимания на ее обычную рассеянность, снова обернулась к Уайлдеру:

– Давно вы знаете капитана? – спросила она.

– Хайдегера? Мы встречались раньше.

– Это, судя по фамилии, немец. Я уверена, что слышу о нем в первый раз. Было время, когда я знала почти всех офицеров королевской службы в этом ранге, по крайней мере по фамилиям. Давно его семья обосновалась в Англии?

– Это вопрос, на который он сам сумеет ответить лучше, – ответил Уайлдер, заметив приближение Корсара. – Но, прошу извинить, мои обязанности призывают меня.

Уайлдер отошел с видимым неудовольствием, в то время как капитан подходил к дамам с утренним приветствием. Молодой моряк настороженно и недоверчиво наблюдал, как командир корабля здоровается с ними. Но в поведении Корсара не было ничего, что могло бы возбудить возникшую ревность. Они были холодны, и он казался озабоченным. Тем не менее он был вежлив и его нежный голос был похож на легкий ветерок, дующий с цветущих островов, видневшихся вдали.

– Вот вид, – сказал он, указывая на голубоватые очертания земли, – который доставляет наслаждение жителю земли и внушает ужас моряку.

– Разве моряки испытывают такое отвращение при виде стран, где живут и радуются жизни тысячи им подобных? – недружелюбно спросила Гертруда, ясно показывая этим, что не представляет, кто это перед ней.

– И мисс Грейсон в том числе, – ответил Корсар с улыбкой, под видом шутки скрывая иронию. – После всего, что вы испытали, я не удивляюсь вашему отвращению к морской стихии. Однако взгляните: разве не чудесно море? Никакое озеро не будет спокойнее этой части океана. Если бы мы находились южнее, я показал бы вам скалы и горы, заливы, холмы, увенчанные зеленью, неторопливых китов и беспечных рыбаков, далекие хижины и паруса вдали…

– Но все-таки лучшее из всего этого связано с землей. А я, я хотела бы пригласить вас на север и показать вам черные, грозные тучи, зеленое гневное море, скалы, холмы и горы, возникающие в воображении тонущего человека, паруса, выгоревшие на солнце там, где живут акулы и медузы.

Было заметно, что воображение Гертруды еще полно пережитыми ужасами. Проницательный взгляд Корсара угадал это. Чтобы изгнать всякое воспоминание о перенесенном девушкой, Корсар сменил тему разговора:

– Есть люди, которые думают, что на море нет развлечений, и им море не доставляет никакого удовольствия. У нас часто бывают свои балы, имеются свои артисты, которые не дотягивают до профессиональных танцоров, но, как ни один акробат на суше, великолепно пляшут в шторм и бурю.

– Бал без женщин – удовольствие малоприятное.

– Гм! Две-три дамы среди нас – это было бы прекрасно. Но у нас еще есть свой театр. Фарсы и комедии помогают нам достойно проводить время. Вон парень, который лежит, как ленивый змей на ветке дерева, может «реветь для вас так нежно, как воркует голубка»[35]. А там – поклонник Момуса[36].

– Все это хорошо, – возразила миссис Уиллис, – но что-то зависит от поэта или художника – как вас лучше назвать?

– Я всего лишь мрачный, но правдивый летописец. Но если вы сомневаетесь и мало знаете море…

– Извините, – прервала его гувернантка, – я слишком хорошо его знаю.

Корсар, до сих пор поглядывавший в сторону Гертруды, не обращая особого внимания на ее спутницу, взглянул на миссис Уиллис и задержал на ней взгляд так долго, что даже несколько смутил ее.

– Вас удивляет, что женщина провела на море много времени, – миссис Уиллис сказала это, чтобы намекнуть ему на неприличие его поведения.

– Мы говорили о море, – он словно очнулся, – да, конечно, о море. И я перестарался в своих восхвалениях, сказал, что этот корабль быстрее…

– Нет, вы этого не говорили, а просто изображали церемониймейстера бала, – смеясь, воскликнула Гертруда.

– А не угодно вам станцевать? Не украсите ли вы мой бал вашей грацией?

– Я? С кем?

– Вы хотели рассеять наши сомнения насчет вашего умения развлекаться, – напомнила гувернантка.

– Я не отказываюсь от этого намерения. – С этими словами он повернулся к Уайлдеру, стоявшему невдалеке, и добавил: – Дамы сомневаются в нашем умении веселиться, мистер Уайлдер. Пусть боцман свистнет в свой магический свисток и призовет экипаж к развлечениям!

Наш авантюрист отправился отдать необходимые приказания. Через несколько секунд в центре судна появился моряк, знакомый читателю. Он пришел с двумя помощниками. Вскоре раздался пронзительный свист и вслед за ним грубый голос Найтингейла:

– Гуляй все, всем развлекаться!

После боцмана сигнал повторили два его помощника. Гертруда нашла этот призыв грубым, но матросы так не считали. Едва раздался призыв, как тихие разговоры, уже давно слышавшиеся среди экипажа, прекратились, и из всех уст вырвался один общий радостный крик. В одно мгновение все оживились. Мачтовые матросы бросились, как разыгравшиеся животные, по снастям и веревкам; остальные, менее ловкие, спешили занять удобные места; кто-то готовился развлекать товарищей, а наиболее искушенные в подобных проделках побежали искать средства защиты.

Среди общих криков и суматохи собралась небольшая группа: это были солдаты, организованные генералом. Между ними и остальными матросами существовала некая интуитивная антипатия, проявляющаяся иногда в некоторого рода борьбе. Их было около двадцати, и по их виду можно было предположить, что в любую минуту они готовы пустить в ход штыки. Генерал с другими матросами ушел на ют[37].

Остальные матросы быстро расселись на мачтах, захватив с собой разные кадки и ведра, приготовленные на случай пожара. На них в атаку пошли солдаты, но их тут же окатили водой из ведер.

Многим солдатам пришлось чересчур близко познакомиться с морской стихией. Шутки над новичками только веселили офицеров, но как только было задето достоинство одного из солдат, все младшие офицеры кинулись на его защиту. Они притащили пожарный насос, выдвинули его и нацелили на ближайшую мачту как главную батарею, дающую первый залп. Весельчаки быстро были обращены в бегство, кто-то спустился вниз, за пределы действия насоса, кто-то на высоте ловко перебрался по канатам на соседние мачты.

Теперь уже солдаты, почувствовав вкус успеха, стали дразнить матросов и вызывать их на бой. Человек шесть солдат пытались влезть на снасти, но это оказалось им не по силам. Приятели подбадривали их, а боцман с помощниками свистели, кричали: «Давай! Шевелись!» Вид новоиспеченных матросов, с огромным трудом карабкающихся по реям, произвел на спрятавшихся было марсовых такое же впечатление, как ползущая муха на затаившегося в засаде паука, поджидающего, что она вот-вот запутается в его паутине. Матросы на рее поняли, что над солдатами можно подшучивать сколько угодно. Поэтому, как только солдаты оказались довольно высоко, человек двадцать матросов накинулись на них и всех схватили.

События продолжают назревать, и о них мы расскажем в следующей главе.

Глава XX

Скорей достань себе меч, хотя бы деревянный. Вот уже два дня, как они поднялись.

Шекспир. Король Генрих VI

Борьба между хозяевами палубы и защитниками марса еще далеко не окончилась. Оскорбления сопровождались ударами. В отдельных местах комическое переплеталось с трагическим. Исход боя начал колебаться.

Найтингейл то своей сигнальной дудкой, то окриками старался держать сражающихся в рамках приличия. Пронзительный свисток и окрик «Полегче!» пока сдерживали страсти, когда слова задевали вспыльчивого солдата или мстительного караульного. Однако рассеянность предводителя, обычно не упускающего никаких оплошностей со стороны подчиненных, чуть было не закончилась очень плохо.

Едва начались описанные игры, как веселость, внезапно охватившая Корсара, вдруг погасла. Его светлое и радостное лицо омрачилось, в глазах погасли веселые огоньки, взгляд стал суровым и угрюмым. Было очевидно, что он погрузился в размышления, часто омрачавшие его оживленные черты. Корсар казался равнодушным и даже чуждым всему происходившему вокруг. Порой, правда, он наблюдал за ловкими моряками или не слишком поворотливыми их товарищами, но видно было, что он далек от происходящего. Внутреннее его волнение выдавали взгляды, бросаемые на гувернантку и ее воспитанницу.

Игры между тем шли своим порядком. Многие забавные сцены, вызывающие улыбку на устах несколько испуганной Гертруды, были довольно грубыми. По палубам растекались потоки воды, брызги долетали до огороженной части юта. И те, кто находились сверху, и те, что стояли внизу, старались не оставаться друг у друга в долгу, бросая все, что попадалось под руку. Люди словно с ума посходили от предоставленной им свободы после той суровой дисциплины, которая царила на военном корабле. Вдруг среди шума послышался голос, громко вызывавший название судна и выходивший как бы из океана; доносился он через рупор.

– Кто требует «Дельфина»? – спросил Уайлдер, когда заметил, что этот голос не вывел из задумчивости командира.

– Отец Нептун над вашей кормой!

– Чего желает бог морей?

– Он узнал, что некоторые иностранцы прибыли в его владения, и требует позволения явиться на борт, чтобы посмотреть их судовой журнал и узнать, кто эти люди.

– Добро пожаловать! – ответил Уайлдер. – Примите гостя со стороны носа, не лезть же ему через окно каюты.

Разговор закончился, Уайлдер круто повернулся и отошел, как будто ему была противна роль, которую он играл в этой комедии.

Скоро на палубе появился моряк атлетического телосложения. Длинные пряди льна, с которых стекала морская вода, заменяли ему седые волосы; дикие травы, покрывавшие поверхность воды на расстоянии лье от судна, служили ему как бы плащом. В его руках был сделанный из пики трезубец. Его окружала толпа нимф, одетых в такие же причудливые костюмы, как и он. Уайлдер, видя, что мысли командира где-то далеко, вынужден был вступить с ним в разговор.

– Давно ли это прекрасное судно с командой моих сыновей оставило землю?

– Около восьми дней назад.

– Мало, чтобы новичкам хлебнуть качки.

При этих словах генерал, презрительно отвернувшийся, быстро выпустил из рук бизань-ванты.

– Я не буду спрашивать вас о порте, из которого вы вышли; я узнал на ваших якорях ньюпортский песок. У меня мало времени, чтобы рассматривать бумаги всех людей экипажа.

– Всех людей вы видите перед собой. Вы-то сумеете отличить настоящих моряков.

– Тогда начнем с этого джентльмена, – шутник указал на застывшего неподвижно генерала. – Уж очень у него сухопутный вид. Много ли часов он плавает?

– За ним немало путешествий, да и он уже уплатил вашему величеству обычную дань.

– Не знаю, не знаю. Однако, если он и давно на флоте, я знал таких, что за короткий срок успевали научиться большему. Ну, хорошо, хорошо. А кто эти дамы?

– Они обе уже бывали на море и, следовательно, могут избежать экзамена, – с некоторой поспешностью сказал Уайлдер.

– Младшая достаточно прекрасна, чтобы родиться в моих владениях, – любезно ответил владыка морей, – но никто не смеет отказываться отвечать на вопрос, заданный самим Нептуном. Итак, если ваша честь не против, я бы попросил эту молодую леди лично ответить мне. И, не обращая ни малейшего внимания на гневный взгляд Уайлдера, исполнитель роли божества морских пучин обратился непосредственно к Гертруде:

– Если, как говорят, прекрасная дама, вы уже видели море, то не назовете ли тот корабль и подробности первого путешествия?

Наша героиня изменилась в лице, но сейчас же овладела собой и ответила вполне спокойно:

– Может быть, это докажет вам, что я не новичок на море. Боюсь, мои подробности отвлекут вас.

И белая ручка опустила гинею в широкую ладонь Нептуна.

– Извините, не могу понять, как я мог не узнать вас. Это из-за многочисленности и важности моих занятий! – ответил дерзкий флибустьер, кланяясь с грубой деликатностью и опуская в карман подачку. – Я вспомнил, что велел моему живописцу запечатлеть ваше чудное личико, чтобы показать дома своей супруге. Вышел неплохой портрет на раковине индийской устрицы. Я велю прислать копию вашему будущему супругу.

С этими словами он повернулся к гувернантке, чтобы продолжить допрос:

– А вы, сударыня, в первый раз в моих владениях?

– Не в первый, даже не в двадцатый, я очень часто видела ваше величество.

– Старое знакомство! А под какой широтой мы в первый раз встретились?

– Кажется, под экватором, лет тридцать тому назад. Я была тогда на борту королевского корабля замечательной величины, это был трехпалубный фрегат.

– Правильно! Я часто бываю там, смотрю на индийских и бразильских купцов, плывущих домой. Не могу похвастать, что я запомнил ваше лицо, – слишком много в том году там было судов.

– Боюсь, что за тридцать лет оно несколько изменилось, – его собеседница грустно улыбнулась, но с таким достоинством, что никак нельзя было подумать о ее тщеславии, будто она горюет о минувшей красоте.

И бог получил еще одну тайком протянутую ему гинею. Но, казалось, удача удвоила его жадность, и он решил вместо благодарности попытаться увеличить сумму взятки.

– У меня большая семья, серьезные государственные заботы – все это вынуждает помнить о своих интересах. А был ли флаг на этом судне?

– Да. Он был на носу, как на судне вице-адмирала.

– Неплохо, неплохо. Но я подзабыл этот фрегат. Не можете ли вы указать мне какую-нибудь особенность, одну из тех, которые запоминаются?

Гувернантка утратила свою напускную веселость, на лице ее отразилось тяжелое раздумье, взор устремился в пространство, когда она заговорила, как будто силилась собрать воедино свои смутные воспоминания.

– Мне кажется, я еще вижу перед собой хитрое и лукавое лицо маленького шалуна, которому было всего восемь лет, сумевшего разрушить все хитрости мнимого Нептуна и сделать его посмешищем всего экипажа.

– Ему было всего восемь лет? – раздался рядом с ней сильный голос.

– Да, он был юный по годам, но намного более развит для своего возраста, – ответила миссис Уиллис, вздрогнув, как бы внезапно пробудившись, обернулась, чтобы взглянуть на Корсара.

– Хорошо, хорошо, – прервал Нептун, который больше не желал продолжать разговор, в котором счел нужным принять участие старший командир. – Довольно, я посмотрю свой журнал: если вы говорите правду, счастливого плавания; если нет, пошлю вам противный ветер.

С этими словами бог быстро отошел от офицеров и направился к солдатам, которые столпились в кучку, чувствуя необходимость во взаимной поддержке. Генерал, побоявшись потерять ненадежную власть, приказал своим солдатам вытолкнуть вперед двух новичков, чтобы устроить над ними жестокую потеху. Но солдаты, уставшие от насмешек, решили сопротивляться и защитить своих товарищей. Начался долгий и шумный спор, и каждая сторона доказывала свою правоту. От слов решили перейти к драке. И в этот миг, когда мир на корабле висел на волоске, генерал дал выход своему возмущению, вспыхнувшему в нем при виде такого грубого нарушения дисциплины. Он счел нужным выступить на защиту дисциплины.

– Я протестую против этих позорных, недостойных солдата действий, – обратился он к командиру судна, который так задумался, что не замечал ничего вокруг. – Я считаю, что своим людям я внушил понятие о воинском долге. Для солдата нет большего позора, чем подвергнуться такому насилию. И если кто-нибудь тронет хоть пальцем одного из моих людей, он тотчас получит хорошую трепку, которая научит его уважать мой отряд.

Слова генерала услышали все его подчиненные и тут же приняли к сведению. Сильный удар, нанесенный сержантом богу, разбил его лицо, сразу обнаружив его земное происхождение.

Считая себя обязанным защищать свою честь, сильный моряк ответил с удвоенной силой. Такой обмен любезностями стал сигналом к открытию общих военный действий. Шум схватки привлек внимание Фида, который мгновенно спустился вниз, оставив своего собеседника. Его примеру последовали все мачтовые матросы, и через минуту не осталось сомнения, что солдаты будут уничтожены подавляющим большинством. Матросы схватились за пики.

– Назад, все назад! – крикнул Уайлдер, бросаясь в толпу с силой, удвоившейся от мысли, какой опасности подвергаются женщины в случае, если выйдет из повиновения обезумевшая толпа. – Назад, кому жизнь дорога! А вы, сэр, который называет себя честным солдатом, прикажите вашим людям вернуться к своим обязанностям!

Генерал был слишком взбешен и одновременно заинтересован в сохранении порядка, чтобы не откликнуться на призыв. Ему стали помогать младшие офицеры, которые понимали, что сама их жизнь зависит от того, удастся ли остановить разгоревшийся скандал. Они убедились в том, что слишком сложно остановить поток, так неожиданно вылившийся из берегов. Нептун переоделся и стал готовиться при поддержке своих товарищей к схватке, желая прославиться в бою. Ссора каждую минуту могла обратиться в страшную резню.

Угрозами и уговорами офицеры пока сдерживали страсти и занимались подготовкой к бою. Но лишь солдаты схватились за оружие, моряки, вооружившись ломами, топорами и пиками, разделились на два отряда, став по обе стороны грот-мачты. Кто-то умудрился добраться до пушки и повернуть ее дулом внутрь судна – один выстрел мог снести половину палубы. Малейшего повода хватило бы, чтобы на корабле началась кровавая бойня.

В продолжение пяти минут, когда нарастали эти угрожающие и роковые признаки неповиновения, человек, обязанный в первую очередь заботиться о поддержании дисциплины, оставался на удивление равнодушным и чуждым ко всему, что происходило вокруг него. Скрестив на груди руки, устремив взор на спокойное море, Корсар стоял столь же неподвижно, как и мачта, о которую он опирался. С давних пор привыкнув к шуму подобных сцен, он не придавал им большего значения, чем обычным грубым забавам.

Однако его подчиненные – офицеры показали себя более деятельными. Уайлдер уже заставил отступить назад самых ретивых матросов. Воображая, что восстание усмирено, Уайлдер схватил одного из самых отчаянных зачинщиков, но мгновенно двадцать человек буквально вырвали у него из рук его пленника. Положение нового помощника становилось опасным. В толпе раздавались грубые выкрики:

– Кто этот человек, который строит из себя командира на «Дельфине»? – крикнул чей-то голос из толпы. – Как он попал на борт и где он научился командовать?

– Да, да, – раздался другой голос, – где этот купеческий корабль из Бристоля, который он должен был завлечь в наши сети и из-за которого мы потеряли лучшее время, болтаясь без дела на якоре?

Общий ропот поднялся среди матросов, и становилось ясно, что помощнику командира может угрожать то же противодействие, что и в предыдущем плавании. Посыпались оскорбления и угрозы. Без всякого внешнего проявления страха наш авантюрист презрительно улыбался, предлагая вступить с ним лично в единоборство.

– Только посмотрите на него! – вопила толпа. – Он разговаривает с нами, как королевский таможенник с контрабандистами.

– В море интригана! В море его! – послышались голоса, и кто-то ринулся выполнять свою угрозу.

Но в эту минуту из толпы два человека, как разъяренные львы, прыгнули между Уайлдером и его врагами. Первый из них – Фид (а это был он) одним ударом свалил с ног бывшего Нептуна. Товарищ не замедлил последовать его примеру. Толпа отступила, потрясенная расколом в своих рядах, а Фид, размахивая кулаками, тяжелыми, как пушечные ядра, вопил:

– Назад, негодяи! – его страшные удары сыпались направо и налево. – У вас совести нет – накинуться всем на одного. Да еще на кого? На вашего офицера и такого офицера, подобного которому вы никогда в жизни не встречали!

– Назад! – закричал Уайлдер, бросаясь между своими защитниками и врагами. – Назад, говорю! Я один справлюсь с этими негодяями.

– В море! В море его и тех двух, что его защищают! – орали матросы. – Бросить всех в море!

– Вы все будете молчать и смотреть, как на ваших глазах совершится ужасное злодейство? – вскричала миссис Уиллис, бросаясь к Корсару и хватая его за руку.

Он вздрогнул, как человек, внезапно пробужденный от глубокого сна, и пристально посмотрел на нее.

– Смотрите, – сказала она, указывая ему на бешеную толпу на палубе, – смотрите, они убивают вашего офицера, и нет никого, кто бы помог ему!

Бледность, покрывавшая лицо Корсара, исчезла, лишь только он взглянул на происходившую сцену. Он тотчас понял, что происходит, и его лицо вспыхнуло, как будто кровь бросилась ему в голову. Он схватил веревку, висевшую на снасти, и одним прыжком перелетел в самую гущу толпы. Толпа раздалась на обе стороны, и внезапное глубокое молчание сменило шумные крики. Гордо и презрительно жестикулируя, он начал говорить, и голос его был менее громким, но более угрожающим, чем обычно. Однако ни одна интонация не осталась непонятой самыми отдаленными слушателями.

– Итак, бунт! – сказал он, и презрение в его голосе смешивалось с иронией. – Бунт явный, открытый, наглый, кровавый! Вы устали жить, бездельники? Если среди вас есть кто-нибудь такой, пусть он осмелится поднять руку или хоть один палец! Пусть он скажет, пусть посмотрит мне в лицо, осмелится показать мне, что он существует, жестом, знаком, движением!

Он замолчал, и сила самого его присутствия была так глубока, что во всей толпе этих диких и необузданных людей не нашлось ни одного человека, который осмелился бы отозваться на его гневную речь, тем более бросить ему вызов. Видя, что ни один голос не откликнулся, никто не сделал ни малейшего движения, даже ни один взор не посмел встретиться с его горящим взглядом, твердый и решительный, он продолжал в том же тоне:

– Хорошо! Рассудок вернулся к вам слишком поздно, но, к счастью для всех вас, он все же вернулся. Назад! Слышите вы? Вы оскверняете палубу!

Матросы отшатнулись.

– Положите оружие на место! Воспользуетесь им, когда я сочту это нужным. А те, кто решился взять пики без позволения, берегитесь, чтобы они не обожгли ваших рук!

Дюжина пик одновременно упала на палубу.

– Есть ли барабанщик на этом корабле? Пусть подойдет.

Какое-то дрожащее от страха существо, едва держась на ногах, явилось со своим инструментом.

– Ну, бей, да погромче, а я посмотрю, командую ли я сбродом или дисциплинированными солдатами!

При первых звуках барабана, отбивающего сигнал «тревоги», толпа рассеялась, и виновные молча удалились, а орудие, нацеленное на палубу, мгновенно было повернуто назад.

За все это время Корсар не проявил ни гнева, ни нетерпения. Презрение, правда, отражалось на его лице, но он владел собой, и никто не мог заметить, с каким трудом он сохраняет спокойствие. Когда команда подчинилась ему и вернулась на свои места, он не радовался своему успеху, как до этого не испугался событий, угрожавших его власти.

Он сосредоточил внимание на том, чтобы все выполнялось согласно уставу, по традициям и с пользой для дела. Офицеры подходили к нему и докладывали, что их подразделения готовы к бою, как и положено, когда угрожает враг. Были приготовлены пушечные ядра и стопоры[38], открыт пороховой склад, вынуто оружие – все было подготовлено намного серьезнее, чем для учений. Корсар сказал первому помощнику, чтобы тот приказал опустить реи, закрепить шкоты[39] и фалы[40].

– Раздайте пики и абордажные топоры людям, чтобы они не думали, будто мы не доверяем им оружие.

После выполнения приказа наступила торжественная тишина, и корабль выглядел так строго и внушительно, что вызвал уважение даже у людей, привычных к подобному зрелищу. Так командиру «Дельфина» удалось восстановить дисциплину даже среди таких головорезов. Убедившись, что чрезвычайное положение обуздало мятежников, теперь опасающихся получить наказание даже за дерзкий взгляд, он подозвал Уайлдера и потребовал от него объяснений того, что произошло. Склонный к прощению, в данном случае наш авантюрист не сомневался, что для усмирения мятежа необходима железная дисциплина, так как люди вне общества, без женщин, среди раздора и грубости легко переходят к кровопролитию. И Уайлдер откровенно, без утайки рассказал ему все прямо, ничего не смягчая.

– Такой народ проповедями не остановишь, – сказал Корсар. – У нас нет ни гауптвахты, ни желтого флага[41], ни судей, приговаривающих к повешению. Негодяи знали, что мне не до них. Однажды они на моем корабле живо применили евангельские слова: «последние станут первыми, а первые – последними из людей». Я нашел весь мой экипаж пьянствующим, в то время как офицеры были заперты в киле.

– Я удивляюсь, как же вы смогли восстановить дисциплину?

– Я был среди них один и безоружный, добрался с берега на шлюпке. Но мне довольно только места, чтобы поставить ногу и протянуть руку, и я сумею подчинить себе тысячи таких. Теперь они меня знают, и между нами редко бывают недоразумения.

– Наказание, очевидно, было жестоким.

– По заслугам. Вам, мистер Уайлдер, кажется, что служба идет у нас не по уставу, но вы привыкнете к этим порядкам, и то, что случилось сегодня, больше не повторится.

Корсар старался говорить бодро, с улыбкой, которая скорее напоминала гримасу:

– Ну, все. На этот раз я сам виноват, но будем милосердны. Да и прислушаемся к советам наших дам, – он повернулся в сторону миссис Уиллис и Гертруды, в оцепенении ожидавших его решения.

Затем Корсар пошел на палубу и потребовал привести виновных. Когда они явились, он заговорил с ними, в голосе его звучало обычное спокойствие, и его слушали, как будто он был существом высшего порядка. Он говорил ровным голосом, слышным, однако, в каждом уголке. После окончания его речи стоявшие перед ним виновники бунта чувствовали себя настоящими преступниками, которых собственная совесть казнит пожестче, чем окружающие. Нашелся только один, ободренный, быть может, своими прежними заслугами, кто осмелился произнести несколько слов в свое оправдание.

– Что до стычки с солдатами, верно, шканцы – не место для выяснения отношений, хоть вы и знаете, что мы не особенно дружим. Но, ваша честь, лицо, которое вы поставили на чужое место…

– Я один могу судить о его заслугах. Мне угодно, чтобы он остался на этом месте, – резко прервал его командир.

– Конечно, сэр, коль такова ваша воля. Но мы ничего не знали о бристольце, а на него возлагали все надежды. Вам, как человеку здравомыслящему, понятно, что те, кто хотели захватить большой корабль, не смирятся с разбитой посудиной.

– Если я пожелаю, то смиритесь и с веслом или уключиной. Вы видели, в каком состоянии было его судно? И кто бы выдержал такую стихию? А кто уберег «Дельфин» от той же бури? Не вы ли? Или человек, который всегда выручал вас, но однажды бросит эту кучу глупцов, пусть сами думают о себе. Мистер Уайлдер предан нам, и довольно. У меня сейчас нет времени вбивать в ваши тупые головы, что все шло как должно. Ступайте и пришлите мне тех двух людей, которые так благородно бросились на защиту своего офицера.

Фид вскоре явился в сопровождении негра.

– Вы с однокашником хорошо проявили себя сегодня…

– Он не однокашник, ваша милость, так как черномазый. Он ест с другими неграми, а табачком, правда, делимся из одной жестянки.

– Ну, пусть приятель.

– Да, сэр, мы дружны, хотя иногда холодный ветер пробегает между нами. Гвинея любит верховодить, а белому это не очень-то нравится. Но вообще он добрый малый.

– Решительность, проявленная им сегодня, говорит в его пользу.

– Да, он человек решительный и моряк замечательный…

– Его зовут Гвинея?

– Называйте его в честь любого африканского побережья, он отзовется. Он не крещен, не знает, что такое религия. Его правильное имя Сцип, или Сципион Африканский. Называйте его как угодно, только зовите к раздаче грога.

Все это время африканец старался не смотреть на собеседников, довольный, что друг говорит и за себя, и за него. У Корсара настроение, похоже, улучшилось, и суровость сменилась любопытством.

– А давно вы плаваете вместе? – небрежно спросил он.

– Да, ваша честь, уже двадцать четыре года, как мы втроем вместе: я, Гвинея и мистер Гарри, который свалился на нас как снег на голову.

– А, так вы двадцать четыре года с мистером Уайлдером? – переспросил Корсар. – Вот почему вам дорога его жизнь.

– Дороже короны его величества, – согласился простоватый моряк. – Я услышал, что ребята собираются спустить его за борт и нас двоих заодно. Мы и решили, что пора нам вмешаться. Только слов не всегда хватает, вот негр решил ответить не хуже слов. Да Гвинея не очень-то и разговорчив, и я не всегда сумею найти нужные слова. Вот вы и сами видели, мы их застопорили не хуже мичмана, который всюду лезет с латынью.

Корсар улыбнулся и посмотрел вокруг, ища Уайлдера. Не видя его, он собрался продолжить беседу, но гордость помешала ему проявлять любопытство. И он решил на этом остановиться.

– Ваши услуги не будут забыты. Вот золото, разделите его как друзья и всегда надейтесь на мое покровительство.

Он протянул горсть золота негру.

Сципион отшатнулся:

– Ваша честь, пусть возьмет мистер Гарри.

– Да он не нуждается в деньгах, у него есть свои.

– Сцип тоже не нуждается.

– Не обращайте внимания на манеры этого бедного малого, – сказал Фид, с величайшим хладнокровием протягивая руку и опуская деньги в карман. – В такой стране, как Гвинея, не слишком наберешься хороших манер. Но я могу сказать за него, что он благодарит вашу честь ничуть не меньше, чем если бы ваша милость дали вдвое больше. Поклонись его чести, парень. Ну а я – на бак, там на рее болтается один новичок, он может связать морским узлом собственные ноги…

Корсар, жестом велев им удалиться, повернулся и столкнулся лицом к лицу с Уайлдером. Улыбаясь, Корсар заговорил с ним о его друзьях, а потом отдал ему распоряжение давать сигнал отбоя. Откатили назад пушку, заперли пороховой склад, задраили люки, и все занялись своими делами, мятежный дух полностью испарился. После этого Корсар удалился с палубы, оставив корабль на попечение старшего офицера.

Глава XXI

Первый разбойник. Да ведь эти советы он давал нам из ненависти к человечеству. А до наших тайных занятий ему дела нет.

Шекспир. Тимон Афинский

Море было спокойно. Широкий океан напоминал гигантское зеркало, хотя небольшой ветерок давал себя чувствовать, и подымавшиеся местами волны напоминали о бурях, бушующих вдали. С момента, когда странный человек, так властно управлявший этой недисциплинированной шайкой, сошел с мостика, солнце уже успело зайти, а он все еще не появлялся. Устранив препятствия, он, казалось, не боялся дальнейшего повторения и считал свою власть упроченной. Такая уверенность в своей силе не могла не произвести соответствующего впечатления на экипаж: увидев, что виновные выявлены и получили заслуженное наказание, матросы поверили, что за ними наблюдает внимательный глаз и какая-то невидимая рука всегда готова покарать виновного или поддержать слабого. Этот удивительный человек всегда умел справиться с сопротивлением и вовремя заметить расставленные ему сети. Только ночью, когда уже началась ночная вахта, Корсар показался на корме, погруженный в свои мысли.

Течением судно отнесло далеко к северу, ни краешка суши уже не было видно, вокруг расстилалась равнина вод. Ни малейшего дуновения ветра, спущенные паруса – редкий час полного спокойствия, редкий подарок стихии искателям приключений.

Даже вахтенных усыплял такой покой, им не положено было спать на вахте, но они старались отыскать уголок, чтобы отдохнуть. Кое-где появлялись офицеры, которые, прислонившись к мачте или пушке, лениво кивали головами в такт кораблю.

На палубе только один человек стоял прямо и за всем наблюдал. Это был Уайлдер, который снова возглавлял вахту.

В продолжение пары часов Корсар и его помощник не обменялись ни одним словом. Оба, казалось, избегали друг друга и были заняты своими мыслями. Наконец Корсар остановился и внимательно посмотрел на неподвижную фигуру, стоявшую на палубе.

– Мистер Уайлдер, – сказал он, – на корме воздух и свежее, и лучше. Не желаете ли перейти сюда?

Тот подошел, и некоторое время они молча ходили взад и вперед, шаг в шаг, как моряки, несущие вахту ночью.

– У нас было сегодня беспокойное утро, – начал Корсар тихим голосом, невольно выдавая свои тайные мысли. – Приходилось ли вам когда-либо оказаться так близко к краю той пропасти, которую называют мятежом?

– Человек, против которого направлена пуля, рискует больше того, кто только слышит ее свист.

– А, так и вы кое-что уже испытали! Не беспокойтесь по поводу этих безумных и их враждебности. Я знаю их самые тайные помышления, и вы это скоро увидите.

– Признаюсь вам, на вашем месте я считал бы свой путь крайне неспокойным: несколько часов такого бунта – и ваш корабль может попасть в руки правительства, а вы…

– А я в руки палача? А почему же не вы? – живо спросил Корсар с невольным подозрением. – Но я видел достаточно опасностей и битв, и подобные вещи меня страшить не могут, и вообще эти места нас не привлекают. Мы предпочитаем острова, принадлежащие испанцам, они менее опасны.

– Однако вы именно теперь выбрали эти воды, когда успех дал возможность адмиралу бросить все свои силы против вас.

– На это у меня были причины. Не всегда долг и чувства совпадают, может быть, мне уже надоело охотиться за трусливыми испанцами, может быть, путь опасностей и бури меня увлекают.

– Признаюсь, у меня другие вкусы, я не люблю неопределенности: при встрече с неприятелем я стараюсь не уступить ему в храбрости, но иметь под собой постоянно мину – это не по мне.

– Только с непривычки – и больше ничего! Опасность всегда есть опасность, и под каким видом она проявится, не все ли равно? Тише! Сколько пробило склянок? Шесть или семь?

– Семь, люди еще спят. В свой час они проснутся.

– Хорошо, что мы не упустили время. Да, Уайлдер, я люблю опасность. Она укрепляет душевные силы и проявляет лучшее в людях. Да, это мой необузданный характер, но я испытываю удовольствие даже от противных ветров.

– А в штиль?

– Штили привлекают только таких, как вы, мягкие натуры. Может быть, вся суть моей жизни в сопротивлении.

– Неужели вы пристрастились к вашему ремеслу?

– «Вашему»?

– Да, можно теперь, когда я и сам стал пиратом, сказать «нашему».

– Но вы пока новичок, и я рад стать вашим духовным отцом. Вы великолепно изъясняетесь иносказательно, обходя главное, и думаю, будете способным учеником.

– Но вряд ли раскаюсь в этом.

– Как сказать, все переживают минуты слабости, когда представляют себе жизнь, как она описана в книгах, и чувствуют себя грешниками тогда, когда нужно наслаждаться. Я ловил вас, как рыбак форель. Знал, что могу ошибиться, но вы, в общем, были мне верны, хотя не хотел бы, чтобы впредь вы отгоняли дичь от моих сетей.

– А когда я так поступил? Вы же сказали…

– …что вы отлично управляли «Каролиной» и она потерпела крушение по воле Господней? Нет, я имею в виду более благородную добычу, а не ту, что под силу любому ястребу. Вы что, так ненавидите женщин, что готовы запугать благородных дам, лишь бы помешать им находиться в вашем обществе?

– Но разве желание спасти женщин от того ужаса, что угрожал им, – предательство? Ведь пока вы у власти, им обеим ничего не грозит? Даже той, что так прелестна?

– Клянусь, Уайлдер, вы правы! Вражеская рука не коснется очаровательного ребенка. Скорее я взорву пороховой погреб и она вознесется на небо такой же ясной и чистой, какой послана оттуда к нам.

Наш авантюрист внимательно слушал, хотя его смутило, что Корсар изъяснялся чересчур восторженно.

– Как вы узнали о моем желании помочь им? – спросил он после недолгого молчания.

– Вы выдали себя своими речами. Как только я их услышал…

– Услышали? Я и не заметил этого.

Корсар молча улыбнулся, дав понять, что его собеседник не узнал в старом матросе его самого. Отсюда – непонятное поведение Джорама и исчезновение ялика. Уайлдер сообразил, что попал в ловко расставленные сети, и ему стало досадно, что его так провели. Молча походив некоторое время по палубе, он сказал:

– Да, вы меня перехитрили, и я преклоняюсь перед вами как перед мастером, у которого можно чему-то научиться, но которого невозможно превзойти.

– Вот так Джо Джорам! Полезный человек для моряка, оказавшегося в беде! А ньюпортский боцман?

– Это тоже ваш агент?

– Лишь на один раз. Таким негодяям я не верю. Но вы сейчас ничего не слышали?

– Как будто в воду упал канат.

– Действительно. Сейчас я докажу, что не теряю из виду наших беспокойных джентльменов.

Корсар тотчас же бросился к борту, перегнулся через перила и старался рассмотреть окружавший мрак. Легкий звук, соответствующий колебанию каната, достиг слуха Уайлдера, который тоже в свою очередь приблизился к борту. И помощник еще раз убедился, насколько командир превосходит и его, и всех остальных. Показался силуэт человека, влезавшего по канату. Повиснув на веревочной лестнице и увидев двоих, он остановился в недоумении, не зная, к кому обратиться.

– Это вы, Дэвид? – тихо спросил Корсар, дотронувшись до плеча Уайлдера, чтобы привлечь его внимание. – Не заметил ли вас кто-нибудь?

– Не бойтесь, ваша милость, вахтенные все крепко спят.

– Какие новости?

– Боже мой! Ваша милость может заставить их теперь хоть молиться, и ни один, даже самый храбрый из них, не осмелится сказать, что забыл молитву.

– Вы уверены, что их полностью укротили?

– В этом нет сомнения, хотя остались все те же двое-трое из них, которые, наверное, по-прежнему хотели бы затеять интригу, но они не доверяют друг другу и боятся вступить на скользкий путь сопротивления вашей милости.

– Да, так вот каковы эти люди, – сказал Корсар, несколько повысив голос, чтобы его мог услышать Уайлдер, – им недостает только одного и самого главного – честности, и потому никто и ни на кого положиться не может. А что они думают о моей мягкости, не стоит ли применить какие-то меры наказания?

– Лучше, если бы все осталось так, как есть. Все знают, что память у вас прекрасная и что опасно искушать ваше милосердие. Только баковый, всегда чем-то недовольный, на этот раз еще сильнее злится, вспоминая о кулаке негра.

– Да, он беспокойный, опасный субъект, надо бы от него избавиться; впрочем, я об этом подумаю, – сказал Корсар, прекращая этот разговор. – А ты, если не ошибаюсь, чересчур сегодня переусердствовал во время беспорядков. Смотри, чтобы этого не повторялось, а то впредь последствия окажутся для тебя далеко не из приятных.

Дэвид удалился, и оба моряка продолжали по-прежнему молча прохаживаться по мостику, убедившись, что их не подслушивают.

– Хорошие уши настолько же нужны на подобном корабле, как и мужественное сердце, – заметил Корсар. – В кубрике не следует много знать, а то нам, обитателям кают, может не поздоровиться.

– Да, наше ремесло опасно, – сказал Уайлдер, невольно выдавая свои тайные мысли.

Корсар молча продолжал ходить по палубе и наконец заговорил:

– Вы еще молоды, Уайлдер, перед вами только раскрывается ваша жизнь, подумайте о своем решении. Пока вы еще ни в чем не преступили то, что люди называют законами. Возможно, я проявляю эгоизм, пытаясь привлечь вас на свою сторону, но можете испытать меня – это не так. Скажите одно слово – и вы свободны, можете оставить этот корабль: земля недалеко – вот там, на горизонте, за этой светлой полосой. И не останется ни следа вашего пребывания на этом корабле.

– Отчего бы не воспользоваться таким случаем нам обоим? Если эта жизнь вне закона тяжела для меня, то она не легка и для вас. Если бы я мог надеяться… – и Уайлдер остановился.

– Что вы хотите сказать? – спокойно спросил Корсар, не дождавшись окончания. – Говорите откровенно, как другу.

– Позвольте тогда мне, как другу, открыться вам. Вы говорите, что вон там земля, и для нас с вами не составит никакого труда спустить шлюпку и под прикрытием ночи достигнуть берега раньше, чем наше отсутствие будет замечено.

– А что потом?

– Отправимся в Америку, удалимся в какое-либо уединенное место, где можно скрыться, заживем спокойно.

– Труден переход от такой власти здесь, среди своих, к нищенству в чужом краю.

– Но у вас же есть золото! Мы здесь полновластные хозяева. Кто нам помешает самим отказаться от власти? Раньше полуночи мы можем быть уже далеко.

– Как? Одни? И вы на это согласны?

– Нет, не совсем, было бы жестоко оставить двух женщин на волю разнузданной толпы.

– А разве благородно оставить тех, кто нам слепо доверился? Нет, Уайлдер, я никогда не сделаю такой подлости. Принять ваше предложение – значит стать негодяем. Пусть я вне закона, но никогда не стану предателем и не отступлю от своего слова. Может быть, когда-нибудь придет время, и те, для кого это судно было всей жизнью, разойдутся в разные стороны, но сделают это открыто, по доброй воле. Знаете ли вы, что меня привело к людям в Бостоне, где мы с вами в первый раз встретились?

– Нет, не могу себе представить! – ответил разочарованный Уайлдер, прощаясь со своей едва затеплившейся надеждой.

– Так слушайте, я вам расскажу. Один из преданных мне людей попал в руки правосудия, надо было его спасти. Он мне не нравился, но по-своему он был честный человек и верен мне. Кроме меня, никто не смог бы устроить его побег. При помощи золота и хитрости мне удалось его освободить, и теперь он между нами. Вот каким образом и каким риском я достиг своего влияния; и могу ли я погубить его одним поступком?

– Вы пожертвуете добрым мнением о себе этих разбойников ради уважения порядочных людей.

– Не уверен. Вы плохо знаете людей, если думаете, что можно достигнуть уважения преступлением. Кроме того, я не считаю себя способным ужиться в порабощенных колониях.

– Так вы уроженец Англии?

– Нет, сэр, я жалкий провинциал. Вы видели все мои флаги, среди которых нет одного. Если бы он существовал! Моя гордость и слава! Я защитил бы его кровью!

– Я не понимаю.

– Вы моряк и знаете, сколько рек впадает в море, сколько бухт, сколько парусов управляется людьми, впервые увидевшими свет на мирных землях.

– Я знаю, как богата моя родина.

– Похоже, что нет. Если бы вы знали ей цену, то флаг, о котором я говорю, реял бы на всех морях и жители нашей страны не отступали бы перед наемниками чужого короля.

– Понятно, я уже встречал таких, кто верит, что это может случиться.

– Это неизбежно! Если бы этот флаг свободно развевался и на море, и на суше, то никто больше и не вспоминал бы о Красном Корсаре.

– Но можно служить и королю.

– Королю мог бы, но слугою слуги быть не могу. Я вырос на одном королевском корабле и столько горького слышал о своей родине! А однажды один командир позволил себе такое оскорбительное выражение о моей родине, которое я не решаюсь вам повторить.

– Надеюсь, вы сумели проучить нахала.

Корсар, взглянув Уайлдеру прямо в глаза, ответил с ужасной улыбкой:

– Он никогда больше не повторял своих слов: он заплатил кровью за свою дерзость.

– Вы убили его в честном поединке?

– Да, мы дрались по всем правилам чести, но он был знатный англичанин, и этого стало достаточно, чтобы гнев короля обрушился на меня и превратил меня, верного подданного, в разбойника. Хотя он горько пожалел об этом. Но довольно – вот все, что я могу пока вам сказать, спокойной ночи.

И Корсар удалился. Уайлдер смотрел, как уходит его собеседник, и теперь остался наедине со своими мыслями стоять бесконечную вахту.

Глава XXII

Она в мои глаза Столь неотрывно, пристально смотрела, Что спотыкаться стал ее язык. И не вязались меж собою фразы.

Шекспир. Двенадцатая ночь

Все на корабле спали – кто в гамаках, а кто и просто между пушками, и только у двоих глаза еще не смыкались. Перенесемся в каюту, которую Корсар уступил двум женщинам.

Большая серебряная лампа, подвешенная к потолку, бросала ровный свет на лицо задумчивой гувернантки и ярко освещала лицо ее юной воспитанницы. Позади, словно темная тень на картине, виднелся темный силуэт спящей Кассандры.

– Я вас уверяю, дорогая моя, – говорила Гертруда, – что само судно и его вооружение, драгоценные безделушки, отделка имеют какой-то странный вид…

– Что ты хочешь этим сказать?

– Не знаю, право, но я хотела бы поскорее быть в доме моего отца.

– Дай Бог! Гертруда, и в моем уме зарождаются неприятные подозрения.

Молодая девушка побледнела.

– Много лет уже я знакома с военными судами, – продолжала госпожа Уиллис, – но нигде мне не приходилось видеть того, что здесь постоянно происходит.

– Что вы хотите сказать? Почему вы так на меня смотрите? Не скрывайте от меня ничего, прошу вас.

– Хорошо, я вижу, что лучше все тебе объяснить, чем оставлять тебя в неведении. Я считаю подозрительным и само судно, и всех, кто на нем находится.

– Всех?

– Всех.

– Может быть, на королевском судне тоже могут быть люди ненадежные, но там мы находимся под защитой его величества. Если не долг, то страх наказания заставит их уважать нас.

– Я боюсь, что люди, окружающие нас здесь, не признают ни прав, ни законов, а только свою собственную волю и власть, ими же назначенную себе.

– Так это пираты?

– Я этого и опасаюсь.

– Неужели все, и тот, который сопровождал нас и так благородно повел себя?

– Не знаю, но нет пределов человеческой низости; я думаю, что мы одни составляем исключение.

У Гертруды подкосились ноги. Она вся затряслась.

– Разве мы не знаем, кто наш новый знакомый? Как бы ни были справедливы наши подозрения, но относительно его вы ошибаетесь.

– Может быть, относительно Уайлдера я и ошибаюсь, но это не меняет дела. Соберись с силами – я слышу шаги нашего слуги, не узнаем ли мы от него что-нибудь?

Миссис Уиллис сделала успокаивающий жест в сторону воспитанницы и с самым безмятежным видом заговорила с вошедшим юношей мягким голосом:

– Мой милый Родерик, – сказала она, – ты устал, видно, не легка твоя служба, ты недавно на судне? Сколько тебе лет, Родерик?

– Я довольно уже служу, чтобы уметь противостоять усталости во время вахты, – холодно ответил юноша. – Через месяц мне будет двадцать.

– Двадцать? Ты шутишь?

– Разве я говорил, что мне двадцать лет? Я с большей бы долей истины сказал бы пятнадцать.

– Это правдоподобнее. И сколько же из них ты на море?

– Два года, хотя порой мне кажется, что прошло лет десять, а иногда – что всего лишь один день.

– Не страшит ли тебя служба на военном корабле? Тебе нравится быть воином?

– На военном корабле?! Воином?

– Ну да. Ведь те, кто служат на военном корабле, становятся воинами?

– Конечно, наше ремесло – война.

– Ты прежде где служил? Ты уже воевал? И судно побывало в сражениях?

– Это судно?

– Конечно. А ты плавал на другом?

– Нет.

– Значит, об этом судне мы и говорим. А платят экипажу хорошо?

– Очень. В деньгах никто не нуждается.

– Так и судно, и капитана команда уважает?

– Да, сударыня, нам здесь хорошо живется. Многие любят и капитана, и судно.

– А кому из близких ты отдаешь заработанные деньги, матери?

Мальчик смотрел на нее каким-то отсутствующим взглядом. Словно в оцепенении. Миссис Уиллис осторожно продолжила расспросы:

– Как тебе нравится такая жизнь? Не правда ли, здесь весело?

– Нет, мне грустно здесь.

– Странное дело, – молодые юнги обычно веселые. Может быть, офицеры грубы с вами?

Родерик промолчал.

– Я права, ваш капитан – тиран.

– Нет, я никогда не слышал от него ни одного резкого слова.

– Значит, он добрый. Счастливый ты, Родерик!

– Это я счастливый?

– Я же говорю: ты счастливый.

– Да, здесь все мы очень счастливы.

– Это хорошо. Там, где на корабле недовольны, не очень весело жить. Часто ли вы отдыхаете в гаванях?

– Земля меня очень мало интересует. Я бы и на берег не выходил, если бы хоть кто-то на борту любил меня.

– Здесь у тебя нет друзей? А мистер Уайлдер, как он к тебе относится?

– Я его мало знаю. Я не встречал его до того случая…

– Какого случая?

– Когда мы встретились с ним в Ньюпорте и я передал ему приказание принять начальство над торговым судном.

– Когда судно стояло вдали от крепости?

– Да. Он тогда как раз поступил на наше судно.

– Действительно, недавно. Конечно, вы мало знакомы. А капитан, наверное, хорошо его знает?

– Все думают, что да, но…

– Что ты хотел сказать?

– У капитана никто не посмеет спросить. Даже я могу только молчать.

– Даже ты?! – миссис Уиллис потеряла всякую сдержанность.

Но мальчик так задумался, что ничего не заметил. Миссис Уиллис обратила внимание Гертруды на его неподвижную фигуру.

– Родерик, – обратилась она к мальчику, – а нам он будет отвечать?

Вздрогнув, он пришел в себя и взглянул на Гертруду.

– Она красивая, – сказал он. – Но ни одна женщина не смогла справиться с его характером!

– Так жестоко его сердце? И вопрос, заданный прекрасной девушкой, останется без ответа?

– Послушайте, сударыня, я много перевидел за эти два года, не оставайтесь на этом корабле, здесь не место для таких женщин, как вы. Уезжайте даже с риском очутиться в таком же безвыходном положении, в котором вы оказались перед прибытием сюда, – на шлюпке и без палубы.

– Может быть, уже поздно следовать твоему совету, – сказала госпожа Уиллис, – но расскажи нам все об этом судне, Родерик. Я вижу, что ты рожден не для подобной службы и случайно попал сюда.

Родерик замолчал, уклоняясь от дальнейших разъяснений.

– Почему у «Дельфина» сегодня не тот флаг, что был вчера, и не тот, который он вывесил в порту Ньюпорта?

– А почему? – ответил юноша горьким и грустным тоном. – Никто не может разгадать сердце этого человека. Если бы речь шла только о флагах, то это было бы полбеды.

– Я вижу, что ты несчастлив. Я поговорю с капитаном и попрошу его уволить тебя с этой службы.

– Я никакой другой не желаю.

– Как! Ты считаешь свое положение тяжелым и держишься за него?

– Я не жалуюсь на свою судьбу.

Миссис Уиллис пристально посмотрела на него и спросила:

– Часто ли здесь повторяются такие беспорядки, как сегодня?

– Нет, вам нечего бояться: тот, кто их собрал воедино и подчинил себе, всегда сумеет удержать их в руках.

– Но эти люди подчиняются власти короля?

– Короля? Да, действительно короля, и даже такого, которому нет равного.

– Но они посмели угрожать жизни мистера Уайлдера. Это же непостижимая дерзость для тех, кто служит на королевском корабле!

Родерик молча взглянул на нее. Взгляд его выражал недоумение: зачем она притворяется, что ничего не видит и не знает.

– Как ты думаешь, Родерик, позволит ли нам капитан высадиться в первом встречном порту?

– Мы миновали уже много портов после вашей высадки на наш корабль.

– Да, может быть, но таких портов, которых необходимо избегать. Но если мы подойдем к такому, куда он может спокойно пристать?

– Немного здесь таких мест.

– Ну а в случае, если мы подойдем к такому месту? У нас достаточно золота, чтобы заплатить ему за все хлопоты.

– Деньги не имеют для него значения, при первой моей просьбе он дает мне пригоршни золота.

– Ну, в таком случае ты должен быть вполне доволен: небольшие неприятности хорошо вознаграждаются.

– Нет, я предпочел бы его доброе отношение целому кораблю золота! – воскликнул с жаром Родерик.

Миссис Уиллис с удивлением взглянула на него и заметила не только смущение, но и краску в лице и слезы на глазах; потом ей бросился в глаза его тонкий стан и миниатюрные изящные ноги, которые, по-видимому, с трудом поддерживали его.

– Есть ли у тебя мать? – спросила она.

– Не знаю, – последовал едва слышный ответ.

– Довольно, – сказала госпожа Уиллис, – можешь идти, с этих пор нам будет прислуживать Кассандра, а в случае, если ты потребуешься, я ударю в гонг.

Как только Родерик удалился, последовал легкий стук в дверь, и прежде, чем миссис Уиллис успела поделиться своими соображениями с Гертрудой, на пороге каюты показался Корсар.

Глава XXIII

Растроган я. Как все другие люди, Я создан не из камня.

Шекспир. Кориолан

Дамы приняли своего гостя сдержанно, что вполне объясняется предыдущим их разговором. В лице Гертруды отразились беспокойство и тревога, но миссис Уиллис была на вид совершенно спокойна.

Лицо Корсара было сосредоточенным и серьезным. По-видимому, поглощенный какой-то мыслью, он, войдя, даже забыл извиниться за свой неожиданный приход, однако скоро взял себя в руки. Улыбаясь, он низко поклонился и, овладев собой, выразил опасение, что его визит не совсем своевремен. Он говорил мягко и почтительно, будто вошел в каюту не того судна, где был хозяином.

– Я знаю, что теперь не время посещений, но считаю, что не исполнил бы обязанностей радушного и внимательного хозяина, если бы не пришел уведомить вас, что все теперь спокойно и что люди снова кротки, как овцы.

– К счастью, нашелся человек, который сумел тотчас же подавить мятеж. На вас и на ваше великодушие мы только и можем рассчитывать.

– И в этом вы не ошибетесь: вам не угрожают больше возмущения моего экипажа.

– Надеюсь, и никаких других не предвидится?

– Это трудно сказать, наша стихия – беспокойный элемент и никогда не исключает возможности разных неожиданностей. В сегодняшних беспорядках я и сам несколько виноват, я распустил своих людей, но волнение промчалось, как вихрь, и теперь снова все спокойно.

– Я часто видела подобные сцены на королевских судах, но обычно они являлись результатом старой вражды, и вспышки кончались благополучно.

– Однако кто не боится мелей, может в конце концов разбить судно. Обычно, если я разрешаю им забавы, то не спускаю с них глаз, но сегодня…

– Что сегодня?

– Нептун и его грубые шутки – для вас не в новинку, сударыня?

– Я встречала его прежде.

– Я понял. Это было на экваторе?

– Да, и в других местах.

– В других местах, – он несколько разочаровался. – Он, конечно, бывает на всех морях, на всех судах. Что там думать об этом!

– Что вы сказали? Я не расслышала.

Корсар вздрогнул, поняв, что по рассеянности прошептал лишнее. Оглянувшись и никого не увидев поблизости, он возобновил разговор:

– Я забыл, что ваш пол так же робок, как и прекрасен, – он улыбнулся так мягко и приветливо, что гувернантка тревожно взглянула на свою воспитанницу. – Я должен был раньше успокоить вас.

– Но вы не опоздали.

– А как себя чувствует ваша юная спутница? – обращаясь к миссис Уиллис, но глядя на Гертруду, поинтересовался он. – Ее сон, надеюсь, не потревожит то, что произошло.

– Невинность не видит плохих снов.

– Удивительно: ничто не нарушает покой невинности! Грешникам вот не спастись от угрызений совести. Но в нашем мире доверять нельзя даже себе.

Он молчал так долго, что миссис Уиллис решила как-то исправить неловкость.

– А мистер Уайлдер, так же как и вы, склонен к милосердию? С его стороны это было бы великодушием, так как злоба бунтовщиков была направлена главным образом против него.

– И все-таки, как вы видели, у него были и друзья. Вы заметили двух людей, которые отважно кинулись на его защиту?

– Да, это тем удивительнее, что он за такое короткое время сумел расположить к себе этих грубых людей.

– Ну, двадцать с лишком лет не очень-то короткое время.

– Как двадцать с лишком?

– Мне приходилось случайно слышать их разговоры, очевидно, между ними есть какая-то особая связь, и, вероятно, эти люди не в первый раз оказывают ему подобную услугу.

Миссис Уиллис огорчилась. Она уже решила, что Уайлдер – агент Корсара, но успокаивала себя тем, что как-то такую связь с пиратами можно объяснить. Хоть он на равных служил среди обитателей этого преступного судна, его благородство было очевидно: ведь он не мог допустить, чтобы она и ее воспитанница стали жертвами его сослуживцев. Теперь она поняла, что означали его непонятные предостережения. Постепенно все становилось понятнее. В Корсаре она узнала человека, который окликал бристольского купца с борта невольничьего судна; ей невольно вспоминались какие-то смутные встречи с ним в далеком прошлом. Она поняла, почему Уайлдер не мог раскрыть перед ними всю правду, боясь потерять не только жизнь, но и их уважение. Наконец, ей стало понятно то, что давно понял читатель, хотя сомнения мучили ее по-прежнему. Она спокойно думала обо всем этом, и гость не собирался прерывать ее мысли.

– Странно, что люди необразованные, – произнесла наконец миссис Уиллис, – способны на такую же преданность, как и образованные, утонченные натуры.

– Да, странный молодой человек, я бы отдал сейчас тысячу неподдельных королевских гиней, чтобы узнать историю его жизни.

– Так вы его мало знаете? – внезапно спросила Гертруда.

Корсар рассеянно взглянул на нее, но постепенно глаза его оживились, и от его взгляда гувернантка задрожала всем телом.

– Кому доступно человеческое сердце? Все мы не знакомы друг с другом, за исключением тех редких преданных существ, которых мы знаем и понимаем, кажется, до их самых сокровенных мыслей.

– Немногим дано разглядеть человеческую душу, – произнесла гувернантка. – Надо хорошо разбираться в людях и иметь большой жизненный опыт, чтобы понять помыслы окружающих нас людей.

– Однако для тех, кто умеет повлиять на мир, сделать его приятным, мир хорош! – У Корсара опять сменилось настроение. – Легко дается все тем, кто смело следует своим задумкам. Настоящий философ не тот, кто живет долго, а тот, кто умеет пользоваться жизнью. Человек, который умирает в пятьдесят лет, прожив с удовольствием, счастливее тех, кто скрипит сто лет с оглядкой, всего опасаясь.

– Но ведь есть люди, для которых следовать добродетели – высшее счастье.

– Для дамы это прекрасная мысль, – ответил он, явно сдерживая себя.

Она уже не против была бы проводить гостя, но его поведение, явное старание выглядеть веселым удержали ее от риска оскорбить человека, живущего по собственным законам.

Корсар, видимо, медлил со своим уходом и, напустив на себя добродушный вид, продолжал свой визит. Несколько опасаясь этого человека, от которого они в данное время полностью зависели, и желая изменить тему разговора, миссис Уиллис указала на массу разных музыкальных инструментов, находящихся в каюте:

– Тот, кто подвластен гармонии, кто неравнодушен к музыке, не омрачит радости других. Флейта и гитара – это ваши инструменты?

– По этим мелочам вы хотите судить обо мне? Может быть, вид этого, – и Корсар указал на висевший крест, усеянный бриллиантами, – заставит вас представить меня религиозным?

– Надеюсь, что это изображение внушает вам, во всяком случае, почтение. Бывает иногда, что человек в своей гордыне пренебрегает высокими истинами, но люди, много испытавшие в жизни, постоянно относятся с почтением к вере.

Гувернантка, сидевшая с опущенной головой, подняла глаза и взглянула на Корсара. Серьезно посмотрев на нее в ответ, он легко коснулся ее руки.

– Значит, мы сами виноваты, что не можем устоять против греха?

– Ошибается тот, кто стремится жить один, без всякой помощи. Но вы, извините меня, конечно, никогда не обращались к Богу?

– Это слово на нашем судне вообще не произносится, разве что при брани. Но ведь в любом божестве заключено только то, чем его наделило человеческое воображение.

– Глупец сказал: «Бога нет», – ответила гувернантка так твердо, что это подействовало даже на того, кто проникся превратностями своего сурового ремесла. – «Опояшь чресла свои и будь мужчиной… Ответствуй, понял ли ты меня?»

Горящим взором впился Корсар в воодушевленное лицо гувернантки. И как бы выразил вслух свои мысли:

– Я много раз все это слышал, почему же сейчас эти слова волнуют меня, как живительный воздух родины! Прошу вас, повторите еще раз, только все целиком и с той же интонацией!

Удивленная, даже испуганная такой просьбой, миссис Уиллис послушно повторила слова священного писания. Когда она закончила, он некоторое время молчал, затаив дыхание, а потом произнес:

– Я будто бы вновь пережил свою жизнь. Не пойму почему, но сердце мое сейчас бьется сильнее. Сударыня, своей маленькой рукой вы сумели укротить того, кто так часто бросал вызов…

Он умолк и случайно взглянул на руку миссис Уиллис, затем стал рассматривать ее, как драгоценную реликвию. Затем отвернулся, так и не продолжив начатой фразы.

– А впрочем, может быть, вы желаете музыки, – внезапно предложил Корсар, – я могу вас удовлетворить исполнением мелодий на гонге – и он три раза ударил в гонг.

Гувернантка была раздосадована тем, что после некоторого успеха он ускользнул из-под ее влияния, и тем, что он упрямо подчеркнул свою независимость. Но она сумела не показать этого.

– Правда, я ожидала не совсем такой гармонии, – сказала она, когда затихло мощное гудение, – да и вряд ли такая музыка успокоит любителей побуянить.

– Не бойтесь. Спящего матроса пушкой не разбудишь, а по первому свистку боцманской дудки он вскакивает мгновенно. Для него удары гонга – что пение флейты. Это просто музыка. Вот если бы еще один удар – это бы означало пожарную тревогу. А так – тишина и нежная мелодия.

Едва замолкли эти звуки, как вслед за ними снаружи раздались другие, как будто какие-то невидимые музыканты предварительно были расставлены по приказу капитана. На лице Корсара разлилось торжество – новое доказательство своей власти. А звуки лились снаружи и отражались в воде, доносясь какой-то волшебной музыкой, вызванной искусством настоящих музыкантов.

Это была печальная и странная мелодия, видимо, соответствующая настроению тех, кто ее заказал. Напев вдруг переменился, струны зазвучали особенно нежно. Корсар наклонился, будто скрывая слезы.

Под чарующие звуки обе женщины с изумлением смотрели на этого человека, такого разного в разные моменты жизни, противоречивого и непонятного. Старшая удивлялась такой противоречивости в одном человеке, младшая же хотела верить, что человек с такими благородными порывами – просто жертва обстоятельств.

– В этих звуках слышится Италия, – сказал Корсар, – прекрасная, дорогая, опьяняющая страна. Видели ли вы эту страну, великую и богатую в прошлом и столь бедную в настоящем? Может быть, и вы что-нибудь споете? – обратился он к Гертруде и, когда она отказалась, слабо ударил в гонг:

– Родерик, ты еще не спишь?

– Нет, – ответил нежный и слабый голосок.

– Сам Аполлон стоял у колыбели Родерика. У него замечательный душевный голос. Родерик, стань там, у дверей, спой нам что-нибудь под музыку.

Родерик встал на указанное место, так что тень закрывала его лицо. Музыкальное вступление прозвучало раз, другой, но пения не последовало.

– Нет, Родерик, нам одна музыка без пения непонятна, дополни ее своим голосом.

И мальчик запел сильным, полным контральто, хотя голос его дрожал от волнения. Слова, тихие, едва различимые, были такие:

За морем западным цветет

Прекрасная страна,

Благословенный край свобод,

Где правит тишина.

Багровый диск

По вечерам

Дарит свои лучи полям,

Стремнинам быстрых рек.

Он для тебя сияет там,

– Ты слышишь, человек?

И предзакатною порой

Там девушек веселых рой

Ведет свой хоровод.

В тот нежный час

Надежды глас

Звучит в тени лесной.

– Довольно Родерик, – нетерпеливо вскричал Корсар, – спой нам что-либо из песен настоящего моряка, о море и его радостях. Ударь по струнам веселее!

Родерик замолчал, и только продолжали разливаться звуки музыки.

– Что с тобой? Муза покинула тебя? Нет, он, видно, этих песен сегодня петь не может. Играйте громче, больше жизни! Я сам буду петь в честь нашего судна! Матросскую песню! – вскричал Корсар.

И тотчас же понеслась музыка более мажорного тона. Корсар встал, выпрямился и сильным, глубоким голосом, переходящим от самых нежных рулад до грозных переливов, запел. Слова, видимо, он сочинил сам, они отражали его собственный вкус:

«Всем якорь поднимать!» –

Дан грозным голосом приказ.

Команда принялась за дело,

И песня хриплая тотчас

Над бурным морем полетела.

Пора. Безродные бродяги

Подхватывают клич отваги:

«Всем якорь поднимать!»

На горизонте паруса!

Мужайся, правь врагу навстречу,

Будь настоящим моряком.

Готовясь в роковую сечу,

Любимых помяни тайком.

Пускай наполнит ветром парус,

Пускай волны смирится ярость.

На горизонте – паруса!

Виктория! Ура!

Мы победили, не рыдай

Над другом в безутешном горе,

На небе ждет героя рай,

Его могила – в синем море.

Пой веселей. Содвинем кружки

В шумливой праздничной пирушке.

Виктория! Ура!

Окончив пение, Корсар попрощался с дамами, предоставил оркестр в их распоряжение, пожелал им спокойной ночи и удалился.

Как ни очарованы были дамы всем этим, после ухода командира стало как-то непонятно легче. Они переглянулись, но промолчали, ведь они были не одни.

– Может быть, еще музыки? – спросил Родерик. – Я могу вас убаюкать песней, но когда он требует веселья, у меня не получается.

Гувернантка хотела было отказать, но вид юноши разжалобил ее.

– Родерик, – сказала она, – я думала, мы сегодня уже не увидимся.

– Вы слышали гонг? Он бывает веселым, может петь свои песни в хорошем настроении, но вы не видели его в гневе.

– Так страшен его гнев?

– Может, я боюсь его больше, чем другие, но для меня нет ничего страшнее одного его недоброго слова.

– Он груб с тобой?

– Нет.

– Тебя не поймешь. То да, то нет. Ты же сказал, что в гневе он ужасен.

– Это потому, что он изменился. Раньше он не злился, а недавно стал на себя непохож.

Миссис Уиллис молчала. Она понимала мальчика, в отличие от своей воспитанницы. Она велела Родерику удалиться, а Гертруда захотела побольше узнать о Корсаре. Но гувернантка повторила приказание, и юноша неохотно вышел.

Наконец женщины ушли в спальню и уснули после привычной вечерней молитвы.

Корабельный колокол отбивал склянки во время ночной вахты, и во мраке ночи это был единственный звук, нарушавший покой в океане и на кораблях, что плыли по нему.

Глава XXIV

Но мало кто – один на сотню тысяч – Поведать мог бы о спасенье чудном.

Шекспир. Буря

Спокойно плыл «Дельфин», и это спокойствие придавало ему вид уснувшей хищной птицы. И впрямь бездействие пиратов не могло длиться долго. С восходом солнца судно тронулось с места и весь день держало курс на юг. Сменялись вахты, сменялись дни и ночи. Но вот из моря начали подниматься голубые острова. Пленницы Корсара – таковыми они себя считали – внимательно осматривали местность и, по расчетам миссис Уиллис, должны были уже достигнуть Западного архипелага. Ни намеком, ни жестом не выказывали они своего подозрения по поводу того, что их везут не в тот порт, куда они направлялись. Гертруда часто плакала, вспоминая своего отца и представляя себе его отчаяние и печаль после вести о гибели «Каролины». Но плакала она втихомолку или в присутствии гувернантки. Она избегала Уайлдера, предполагая, что ошиблась в нем, но внешне ни в чем не обнаруживала изменения своего отношения к нему. С другой стороны, и молодой человек по примеру своего начальника не искал общества дам. Один из них будто жалел, что проявил изменчивость своего характера, и избегал общения с кем бы то ни было. Уайлдер же увидел холодность гувернантки и сдержанность, хоть и некоторое сочувствие во взгляде ее воспитанницы, и догадался о причинах такой перемены. Но он не оправдывался и тоже, как они, держал себя отчужденно, что будто бы свидетельствовало о его нечестности и разве что о некоторых угрызениях совести.

Не стоит описывать состояние Гертруды, когда она убедилась в его виновности, а также ее мечты о том, чтобы такой благородный человек понял свои заблуждения и коренным образом изменил свою жизнь.

«Дельфин» продолжал свой путь, но вместо того, чтобы стремиться к назначенной гавани, вдруг изменил курс и направился к одному из проливов между островами архипелага. Он обходил встречные суда, остерегался встреч с военными кораблями.

Миновав последний узкий пролив между Антильскими островами, он вышел в открытый океан. Все лица просветлели, с лица Корсара также исчезла тревога, и он принял прежний беззаботный вид. Матросы, выражавшие беспокойство и волнение в проливах, так часто посещаемых крейсерами, теперь также успокоились и не скрывали своей радости.

Однако совершенно другое чувство испытала миссис Уиллис: близость земли внушала ей все-таки надежду, что встретится подходящий порт, куда они и высадятся. При виде же необъятной шири океана эта последняя надежда у нее пропала. Корсар, по-видимому, тоже снял маску: вместо того, чтобы воспользоваться свежим ветром, он распорядился убрать паруса и залечь в дрейф.

В это время миссис Уиллис подошла к мнимому капитану Хайдегеру, прерывая впервые после зародившихся у нее подозрений свое долгое молчание:

– Я все надеялась, что вы нас высадите на одном из островов его величества. Нам совестно так долго лишать вас вашей каюты.

– Не беспокойтесь обо мне – это беспокойство вполне вознаграждается удовольствием видеть вас, – ответил он уклончиво. – Если бы не полагалось, чтобы суда ходили под флагом какой-либо страны, на моих мачтах развевались бы знамена прекрасного пола.

– Но…

– Но раз это не так, я вывешиваю флаги, соответствующие моей службе.

– Однако я еще не видела эти флаги.

– Разве?.. Эй, кто на корме!

– Ричард Фид, – последовал ответ. – Всегда к услугам вашей чести!

– Это приятель нашего друга. Он будет моим переводчиком. Подойди, я хочу услышать от тебя несколько слов.

– Хоть тысячу. Правда, я не очень-то умею говорить, но всегда можно порыться в мозгах и что-нибудь найти.

– Тебе неплохо на моем корабле?

– Лучшей посудины не найти.

– А курс подходит тебе?

– Сэр, меня не слишком обучали грамоте, вот я и стараюсь не вникать в приказы капитана.

– И все же у вас есть к кому-нибудь привязанность? – спросила миссис Уиллис, решив побольше узнать хоть сейчас.

– Я не бесчувственный парень, – ответил Фид. – Я думал, мы с Кейт Уиффл связаны крепким морским узлом, но закон вмешался и разбил мое счастье и надежды бедной девушки, вот я и один.

– И после этого ты не женился?

– Да, после этого, ваша честь.

– Это случилось уже после знакомства с мистером Уайлдером?

– Нет, намного раньше. К мистеру Гарри я пришвартовался двадцать четыре года назад, а тогда я был совсем юнцом.

– Вы, кажется, говорили, – перебила его миссис Уиллис, – что познакомились с Уайлдером двадцать четыре года тому назад?

– Я узнал его двадцать четыре года тому назад, но в то время он не имел понятия о том, что значит знакомство, хотя впоследствии ему не раз приходилось вспоминать об этом дне.

– Встреча таких людей должна была стать примечательной, – произнес Корсар.

– Она и была такой, ваша честь. А достоинства мои мистер Гарри преувеличивает, я их у себя не вижу.

– Ну, если такие разумные люди думают об одном и том же по-разному, я не вмешиваюсь, да и факты мне неизвестны.

– Ваша честь забывает Гвинею. Вот мы с ним думаем одинаково, он тоже не признает за собой никаких заслуг. Но если вы, ваша честь, и эта леди, хотите узнать, как все было, я расскажу всю правду.

Корсар пригласил миссис Уиллис отойти вместе с ним в сторону и сказал:

– Теперь излагай нам свою повесть, и твои заслуги будут оценены по достоинству.

Фид приготовился выкладывать все подробности, а гувернантка уселась в кресло, чтобы выслушать истории, которые перед этим, казалось, не вызвали у нее интереса.

– Я очень рано познакомился с морем, – начал Фид, – мой отец большую часть жизни провел на воде и определил меня на судно, когда я был восьмилетним мальчишкой… Я сразу ушел в открытое море и вскоре обогнул мыс Горн, а это не близко для новичка.

– Восьмилетним… Бог ты мой! Ведь вы рассказываете о себе? – перебила его миссис Уиллис.

– Да, сударыня, хотя, наверное, есть и более интересные темы для разговора и о людях более известных, но из песни слова не выкинешь. Постараюсь, однако, быть кратким и исключить из своего рассказа истории и моего отца, и матери и целую массу подробностей, которыми обычно рассказчики ни к селу ни к городу пересыпают свою речь. Много пришлось мне исколесить. Года четыре плавал. Значит, огибал я и мыс Горн – это первое мое плавание, – служил я и на войне, заработал три раны и столько почестей, что мог бы ими заполнить целый люк. Потом встретил Гвинею – этого черного, который, видите, возится там, у переднего паруса…

– Да, да – значит, ты тогда встретил негра, ну, а дальше? – перебил Корсар.

– Да, мы с ним встретились и познакомились. По чести могу сказать, что, хотя его шкура не белее спины кита, я плевать на это хотел. После мистера Гарри не найдется во всем мире лучшего человека. Он, правда, упрям, хвастается своей силой, считает, что лучше всех предсказывает погоду и управляет рулем. Хотя многие и чуждаются черного человека, но ведь он простой чернокожий…

– Продолжайте, продолжайте, – сказала миссис Уиллис.

Корсар видел, с какой жадностью его старшая гостья слушает Фида, волнуется из-за отступлений, переживает, что кто-то прервет рассказ. Он показал ей жестом, что не стоит перебивать рассказчика, так скорее они услышат о дальнейших событиях.

– Итак, мы с Гвинеей стали товарищами, вместе плавали, словом, дружили. Лет через пять после этого, во время крушения у берегов западной Индии, Гвинея был у главной мачты, я стоял подле него на «Прозерпине», быстроходном тридцатидвухпушечном фрегате. Прекрасный был ходок. На пути к Испанскому морю мы наткнулись на контрабандиста, взяли потерпевшее крушение судно, и часть команды была на него переправлена для доставки в порт. Суденышко было скверное, после двух дней пути при попутном ветре поднялся ураган, и недолго нам пришлось с ним бороться. Посудина затонула, опрокинувшись набок, помощник капитана и трое матросов тоже оказались на дне морском. Вот тогда мы в первый раз по-настоящему подружились с Гвинеей. Он вытащил меня из воды, ведь я плаваю, как двойное пушечное ядро. Затем наскоро нам удалось спустить шлюпку, собрать в нее все, что можно было захватить, и мы с ним вдвоем остались посреди широкого океана. Не стану рассказывать леди, что это значит, идти на шлюпке, – она это только что пережила сама, – но если бы не эта шлюпка, на которой нас дней пять болтало, то путешествие леди не закончилось бы так благополучно.

– Я вас не понимаю.

– А что тут понимать: когда мы их подобрали, эта шлюпка держалась на воде только благодаря мистеру Гарри.

– А как это связано: ваше кораблекрушение и спасение мистера Уайлдера? – гувернантка не выдерживала бесконечно затянутого рассказа словоохотливого матроса.

– Связь очень простая, и вы ее поймете, когда услышите продолжение моего рассказа. Да, так вот, мы чуяли близость берега, держали курс на острова и неутомимо работали, стараясь всеми силами отложить, насколько возможно, разлуку души с телом. Уже целый день и две долгие ночи плыли мы, терпя во всем недостатки и без отдыха работая, как вдруг на рассвете увидели корабль, если можно только дать это название тем бренным остаткам, которые нам представились: парусов нет, на палубе торчат три пенька от мачт, ни куска каната, ни клочка флага. Но я считал, что это был большой военный корабль, думаю, английский.

– И вы сейчас же полезли на палубу? – спросил Корсар.

– Да, и это не представляло никакого труда. Но что мы там увидели? – Фид принял серьезный вид. – У меня до сих пор при одном воспоминании сердце переворачивается.

– Что же, вы застали экипаж в страшной беде?

– Мы нашли прекрасный корабль в четыреста тонн, но в самом ужасном положении: он был наполнен водой и стоял неподвижно, как церковь.

– Корабль был покинут?

– Да, сударь. Людей смыло водой во время урагана. На палубе осталась одна собака, и больше ни души. Мы роемся на палубе и вдруг слышим плач, как будто человеческого существа, будто стонет кто-то внизу. Так подумал Гвинея. А я считал, что это души матросов оплакивают свою смерть. Потом слышим оба: плачет живой кто-то.

– Вы нашли ребенка?

– Вместе с его матерью, сударыня. К счастью, их койка была с наветренной стороны, и вода не затопила их. Но отсутствие воздуха и голод оказались губительными для них. Женщина была в агонии, что же касается ребенка, то стройный молодец, которого вы видите на той пушке, находился в жалком состоянии. Мы влили ему в горло несколько капель вина с водой, которая каким-то чудом осталась там, чтобы помочь ему стать красой и гордостью океана.

– А мать? Она умерла?

– Да, умерла, и не мудрено: она уже не могла глотать и была при смерти, когда мы ее нашли… Вскоре, однако, увидев, что на корабле больше нечем воспользоваться и что он постепенно погружается, мы поспешили удалиться, и вовремя: только мы перебрались на баркас, как корабль погрузился на дно.

– А ребенок? Бедное брошенное дитя? – вскричала старшая дама в слезах.

– Мы его не оставили, а захватили с собой вместе с другим существом, найденным на погибающем судне. Но нам предстоял длинный путь, и, к сожалению, мы были вдали от мест, посещаемых кораблями. Положение было критическое, и мы держали совет – я и негр, так как третьим членом нашей семьи был малый ребенок.

– Гвинея, – сказал я ему, – мы голодны, и необходимо пожертвовать или ребенком, или псом: съев ребенка, мы будем достойны твоих сородичей каннибалов, если же мы употребим в пищу этого тощего пса, то поддержим на некоторое время свои силы и, может быть, спасем ребенка. Негр ответил: «Мой не требует пищи, пусть ест малый ребенок». Много после этого пришлось нам голодать, тем более что нам приходилось еще заботиться о ребенке.

– И вы кормили его, несмотря на то что сами изнемогали от голода?

– Для утоления нашего голода оставалась собачья кожа – пища действительно не гастрономическая, но у нас и времени было немного заниматься едой: надо было работать веслами. Наконец, когда после многих мытарств мы пристали к острову, то силы наши окончательно истощились: мы были легче соломинки. Можете себе представить, как мы накинулись на пищу!

– А ребенок?

– Он чувствовал себя очень хорошо, и диета, как объяснили нам впоследствии доктора, «ничуть не отразилась на его здоровье».

– Удалось ли вам найти родных или близких ребенка?

– Относительно этого я могу вас успокоить: мы остались его лучшими друзьями – других же розысков мы не могли предпринять – ни карты, ни буссоли[42] для этого у нас не было. Он называл себя мистером Гарри и, значит, происходил из благородной семьи. Более я ничего ни об его семье, ни об его отечестве не знаю, за исключением разве того, что так как он говорил по-английски и был найден нами на английском корабле, то есть основание предполагать, что он англичанин.

– А не узнали ли вы названия судна? – спросил Корсар, слушавший рассказ с большим вниманием.

– Относительно этого могу сказать, что в Африке, откуда я родом, школы – редкое явление, и, кроме того, я не видел, чтоб этот корабль имел название. Но вместе с другими предметами нам попалось одно ведро, на котором имелись знаки в виде надписи. Потому в свободное время я просил Гвинею показать на мне свое искусство татуировки – у него к татуировке природный дар – и запечатлеть на моей руке при помощи пороха надпись, оставшуюся на ведре. Вот, ваша милость, та надпись, посмотрите, как она хорошо сохранилась.

Фид расстегнул куртку и показал свою жилистую руку. На ней сохранилась голубоватая надпись, довольно четкая, хотя буквы, по-видимому, были нанесены неумелой рукой неграмотного человека. На коже ясно виднелась надпись: «Арк из Линнхейвена».

– С помощью этого у вас появилась возможность найти родных ребенка? – сказал Корсар, прочитав надпись.

– Не совсем так, ваша честь: мы взяли ребенка к себе на «Прозерпину», и наш капитан не жалел трудов для розыска следа корабля «Арк из Линнхейвена», но все усилия остались тщетными – никто не слыхал о корабле с таким названием.

– Не говорил ли вам ребенок чего-либо о своих родных и близких? – спросила гувернантка.

– Очень мало, сударыня, он не мог ничего нам объяснить, потому что сам ничего не знал о себе. Мы отказались от розысков и занялись его воспитанием. Морской службе и немного хорошим манерам он научился у меня и у негра, а отчасти дошел до этого сам, высшим же наукам, навигации, мореплаванию, управлению кораблем его обучал капитан до того времени, пока мальчик встал на ноги.

– Сколько же времени мистер Уайлдер служил в королевском флоте? – спросил Корсар с притворным равнодушием.

– Достаточно долго, чтобы изучить все, что ему требовалось, – уклончиво ответил Фид.

– И потом он был произведен в офицеры?

– Не совсем!.. Но что я вижу вдали? Право, кажется, это или парус, или чайка, хлопающая крыльями.

– Парус! Парус! – закричал матрос сверху мачты.

– Парус, парус на горизонте! – подхватили матросы с марселей и с палубы.

Корсар был отвлечен этим криком, а Фид поспешно удалился с видом человека, обрадованного этим неожиданным перерывом.

Гувернантка тоже встала и грустно пошла в свою каюту, вероятно, желая остаться одна.

Глава XXV

Они готовятся к морскому бою.

Шекспир. Антоний и Клеопатра

Появление паруса в этом месте, так редко посещаемом кораблями, привело команду в движение. По ее расчетам, уже много недель они потеряли из-за фантастических и пустых планов своего командира. Они не способны были понять, что случайность помешала им захватить судно «Каролина». Их невежество мешало им пережить потерю этой богатой добычи, и они готовы были выместить злость на новом офицере. Теперь представлялся случай возместить потерю.

Корабль шел им навстречу, в пустынных водах, далеких от главного пути, где ни на какую помощь или защиту рассчитывать он не мог, и пиратам ничего не должно было помешать захватить его. Общее возбуждение отразилось и на лице Корсара. Он сознавал, что экипаж тяготился бездействием и что матросам нужна работа, сочетающая опасность с выгодой.

Такое предприятие давало и ему возможность проявить свое мужество, организаторские способности и знание дела, закрепить свой авторитет на долгое время.

Все пребывали в молчании, следя за приближающимся кораблем. День был ясный, дул свежий ветерок, и море почти не волновалось.

– Это корабль! – сказал Корсар, опуская свою трубу после внимательного осмотра.

– Да, это корабль! – повторил генерал, на спокойном лице которого с трудом можно было заметить скрываемое им удовольствие.

– Да, это корабль, с полным оснащением, – заметил третий, опуская трубу.

– Видно по оснастке, что этот корабль должен везти ценный груз. А ваше мнение, Уайлдер? Вы считаете, что это…

– …большое высокобортное судно, – ответил авантюрист, который, хоть и молчал, но все время внимательно вместе с остальными наблюдал за парусом. – Если моя труба меня не обманывает, то…

– Что, сэр?

– Я вижу, что он подплывает к нам с носа.

– И я вижу то же. Это большой корабль, который плывет под боковым ветром и быстро направляется сюда. Он переменил паруса минуть пять тому назад.

– Я это тоже заметил, но…

– Но что же? Нет сомнения, что он держит курс на северо-восток и, очевидно, хочет нас освободить от труда его преследовать. Что вы думаете об этом судне, генерал?

– Вид у него совсем не воинственный, но заманчивый.

– А ваше мнение, джентльмены?

– Говорят, такие суда часто ходят этим путем, не желая встречаться с нами – владельцами патента пиратов, – ответил один из офицеров.

– Это большой фрегат!

– Значит, везет крупный груз. Вы новичок, мистер Уайлдер, и еще не знаете, что величину корабля мы высоко ценим.

– Не замечаете ли вы сигналов на судне? – спросил Уайлдер с тревожным видом.

– Трудно себе представить, чтобы он нас заметил: мы идем только на нижних парусах. Если заметили, значит, у них ценный груз.

Относительно сигналов вышел спор: одни их заметили, другие не видели. Сам Корсар молчал, наблюдая за судном.

– У нас от долгого наблюдения глаза утомились, – наконец сказал он. – Надо вызвать свежего человека. Поди-ка сюда, – обратился он к матросу, работавшему на корме. – Что ты видишь, какой это парус там вдали?

Человеком, к которому обратились, оказался Сципион. Сняв из уважения к старшому свою шапку и положив ее на палубу, он взял одной рукой трубку, а другой закрыл свободный глаз. Направив трубу, он тотчас опустил ее и с изумлением взглянул на Уайлдера.

– Ты видел парус? – спросил Корсар.

– Я вижу его простым глазом.

– Но что ты увидел в подзорную трубу, корабль?

– Да, это фрегат.

– Но куда он направляется?

– В нашу сторону.

– И это верно. Он подает какие-то сигналы?

– У него три новых брамселя.

– Да, это способствует его ходу. А заметил ли ты его флаг?

– У него вовсе нет флага, сэр.

– Да, я так и думал, можешь идти. Впрочем, подожди: каких размеров этот корабль?

– Семьсот пятьдесят тонн, сэр.

– Однако ваш негр, мистер Уайлдер, обладает способностью определять размеры еле видимого корабля с точностью аптекарского веса.

– Извините, пожалуйста, ему его невежество. Люди его расы не очень умеют отвечать на вопросы.

– Невежество? – переспросил Корсар, переводя свой взгляд с одного на другого и на судно. – Нет, этот человек, по-видимому, ничуть не сомневается в точности своего наблюдения. Так ты думаешь, что это судно точно такого размера, как ты определил? Ты точно назвал тоннаж?

Сципион глядел попеременно на своего нового командира и прежнего хозяина и на некоторое время совсем утратил дар речи. Но эта растерянность длилась одно мгновение, и лицо его вдруг приняло абсолютно тупое выражение.

– Я спрашиваю, уверен ли ты, что не ошибаешься хоть на несколько тонн, определяя тоннаж корабля? – спросил Корсар, не дождавшись ответа на первый вопрос.

– Размеры его такие, какие будут угодны капитану, – ответил Сципион.

– Мне угодно, чтоб он был в тысячу тонн!

– Да, тысяча тонн, господин капитан.

– А может быть, триста тонн? И если на нем золото, то этого достаточно.

– Да, триста тонн.

– Может быть, это бриг?

– Да, бриг, сэр.

– Может, это вообще не парус? Эй, кто там? Здесь нужны мнения и других. Позовите ко мне Фида. Беседа с вашими друзьями, мистер Уайлдер, очень поучительна, они умны и преданны вам, и я стараюсь воспользоваться их мнением.

Уайлдер стиснул зубы, а на лицах остальных офицеров отразилось недоумение, но они давно привыкли к вспышкам своего командира, и Уайлдер поостерегся возражать не ко времени.

В это время показался старый матрос, и Корсар снова прервал молчание.

– Может быть, ты сомневаешься, что перед нами парус? – продолжал допрашивать Корсар.

– Да, появляется сомнение, – отвечал упрямый негр.

– Слышите, что говорит ваш приятель, господин Фид, он предполагает, что это не парус перед нами.

Фид не имел основания скрывать свое удивление и возмущенно спросил негра с презрением, чтобы поднять свой престиж среди присутствующих:

– Чем же тебе этот предмет представляется? Церковью, что ли?

– Да, я думаю, что это церковь, – послушно согласился негр.

– Черт возьми! Черномазый идиот! Хотя, ваша милость, у них Африка не изобилует церквами, но спутать мачту с колокольней для моряка… нет, Сципион, если у тебя нет самолюбия и уважения к своим друзьям, то хоть его-то милости скажи…

– Довольно! – прервал его Корсар. – Возьми подзорную трубу и скажи свое мнение об этом корабле.

Фид с почтением поклонился, положил шапку на палубу, взял трубу и долго внимательно рассматривал предмет. Затем глубоко задумался, будто собираясь с мыслями для ответа, и только табачная жвачка перекатывалась у него во рту. По-видимому, он делал большое умственное усилие, соображая что-то.

– Я ожидаю ответа, – повторил командир, считая, что уже прошло достаточно времени для того, чтобы Ричард Фид высказал свое мнение.

– Я просил бы вашу милость, если это не затруднит вас, сказать мне, какое сегодня число и какой день недели?

Он тотчас же получил ответ.

– Мы выехали при зюйд-осте, к ночи начал дуть норд-вест и дул так целую неделю, потом нас потрепал денек шторм, а вслед за этим, когда мы достигли этих вод, море все время оставалось спокойно, как пьяница перед бутылкой водки.

На этом месте матрос замолчал, продолжая пережевывать табак.

– Что же ты думаешь об этом корабле? – спросил Корсар с некоторым нетерпением.

– Что перед нами корабль, а не церковь, в этом нет сомнения, – отвечал Фид решительным тоном.

– Подает ли он сигналы?

– Может быть, он и переговаривается при помощи парусов, Фид этого не знает и видит только три брамселя и никаких сигнальных флагов.

– А вы как думаете, мистер Уайлдер? Не видно ли между парусами чего-либо более темного?

– Действительно, там видно что-то, что я принял за сигналы, но не игра ли это солнечных лучей на парусах?

– В таком случае нас, значит, еще не заметили и мы можем спокойно ожидать, наблюдая за ним и изучая его во всех подробностях, вплоть до новых парусов.

Корсар сказал это не то серьезно, не то с насмешкой, а затем, отпустив матросов, обратился к стоящим около него в почтительном молчании офицерам:

– Джентльмены, время отдыха прошло, и судьба посылает нам случай показать свою храбрость. Я не берусь точно определить, что водоизмещение этого судна составляет семьсот четырнадцать тонн, но вижу, как и всякий опытный моряк, что расположение рей с сильной парусностью и оснастка указывают, что это военное судно. Все ли со мной согласны? Ваше мнение, господин Уайлдер?

– Ничего возразить не могу и вполне согласен с вашим мнением, – ответил Уайлдер.

Лицо Корсара прояснилось.

– Так вы думаете, что это – корабль королевского флота? Мне нравится ваш прямой ответ. Теперь другой вопрос: вступать ли нам с ним в бой или нет?

Вопрос был не из легких, и офицеры молчали, переглядываясь между собой и стараясь прочитать ответ в глазах товарищей. Наконец их командир поставил вопрос другим образом, обращаясь к каждому в отдельности:

– Что же вы молчите, генерал? Вы человек опытный, и вопрос этот касается именно вас: вступать ли нам в бой или же развернуть паруса и удирать?

– Мои люди не умеют отступать, давайте им приказ – и они покажут себя.

– Но стоит ли нам рисковать без нужды?

– Это испанское судно, а испанцы часто посылают ценности на военных судах, – заметил один из офицеров, не любивший бесполезно рисковать, если это не сулило добычи. – Посмотрим, если корабль от нашего вызова откажется, значит, он боится потерять богатый груз, в противном же случае он будет храбр, как храбры бывают люди, которым нечего терять.

– Ваше мнение, Брейс, имеет основание, и мы не упустим его из виду. Теперь по местам, осмотрите ружья и пушки, но не привлекайте внимания экипажа: еще не решено, будем ли мы сражаться или нет. В случае уклонения от сражения не давайте повода думать, что мы отступаем от принятого решения.

Все разошлись по местам, хотел уйти и Уайлдер, но командир удержал его.

– Скучали мы в бездействии, мистер Уайлдер, и теперь, кажется, приближается разнообразие. Все может случиться, я успел вас узнать и уверен, что если по воле судеб со мной что-либо случится, то вы с честью замените меня.

– Постараюсь сделать все возможное, чтобы в случае такого несчастья оправдать ваше доверие.

– Я вам верю. Благородный человек должен надеяться, что его доверие не будет обмануто. Вы согласны?

– Вполне согласен!

– Однако у ваших молодцов острое зрение, они первые заметили этот корабль.

– Этому они учатся, как и все люди их звания. Более же точное определение, что это военное судно, дали вы первый.

– А семьсот пятьдесят тонн, названные с такой уверенностью негром? Определил же с какой точностью!

– Невежда всегда судит с апломбом.

– Вы правы, но взгляните на корабль, какого он держится направления?

Уайлдер некоторое время внимательно наблюдал в подзорную трубу за ходом корабля, потом взглянул на командира и, уловив недоверчивый взгляд последнего, покраснел, сжал зубы и промолчал.

– Ну что же корабль? – спросил Корсар.

– Он увеличил свою парусность, и через несколько минут мы увидим весь его корпус.

– Это быстроходное судно! Оно направляется прямо на нас.

– Не думаю, его корма отклоняется к востоку.

– Верно, ваша правда, – согласился Корсар, направив трубу на корабль. – Нас еще не заметили. Скорее убрать передний штанговый парус! Пусть они попробуют разглядеть наши голые мачты на этом расстоянии. Мы готовы и к битве, и к отступлению, – заметил Корсар, наблюдая за приготовлениями офицеров. – Признаюсь вам, Уайлдер, что мне доставит истинное удовольствие встреча с этим кораблем под британским флагом. Может быть, он окажется нам не по силам, и если нападать будет рискованно, мы уклонимся от боя, но отступать я не намерен, если силы наши будут равны. Представьте себе, с каким удовлетворением можно было бы потопить их флаг.

– Я думал, что люди нашей профессии предоставляют почести дуракам и предпочитают золото железу.

– Так вообще о нас думают, но я лично предпочитал бы нанести удар гордости короля Георга, чем воспользоваться его сокровищами. Прав ли я, генерал? – прибавил он, заметив приближение последнего. – Прав ли я в том, что и приятно, и доблестно померяться силами с кораблем его королевского величества?

– Мы деремся для славы! При первом сигнале я к вашим услугам…

– Настоящий солдат! Скажите, генерал, если бы судьба дала вам на выбор высшее счастье, – что бы вы выбрали?

– Я часто думал, – немного поразмыслив, ответил тот, – будь я земным владыкой, я бы с десятком храбрецов захватил пещеру, в которой оказался сын портного по имени Аладдин.

– Вот идеал пирата. Но это была бы бесславная победа. А честь ничто для вас?

– Ха! Полжизни воевал ради чести, а в конце жизни обнаружил, что кошелек мой пуст, как и в начале тяжкого пути! И я распрощался с честью – но только не с честью победителя! Я ненавижу поражения, но победу ради одной чести продам по дешевке!

– Ладно. Главное – верная служба, а мотивы могут быть разные. Что это значит?! Кто распустил брамсель? – лицо Корсара сделалось страшным. В его голосе слышались ярость и угроза, и внимание всех обратилось на мачту. Там на реях сидел Фид, а злополучный парус трепался по ветру. Шум, производимый парусом, вероятно, помешал ему услышать слова капитана. Лицо матроса выражало полнейшее спокойствие, из которого его вывел второй грозный оклик командира:

– По чьему приказанию ты распустил парус? – спросил Корсар.

– По требованию ветра, главного распорядителя судеб на море.

– Все наверх; сейчас же убрать парус и стащить вниз этого дурака, осмелившегося нарушить мои приказания! – кричал взбешенный капитан. – Здесь командую я, и горе тому, кто подчинится иной воле, будь это даже ураган!

Несколько матросов бросились наверх, парус убрали. Лицо Корсара было мрачно и даже ужасно. Уайлдер никогда не видел его в таком состоянии и, боясь за участь своего старого друга, приготовился прийти к нему на помощь.

– Что это значит, как ты смел распустить парус без моего приказания?

– Я поторопился и вижу, что заслуживаю наказания.

– Да, правда, и ты получишь его: отвести его в трюм и дать ему двадцать ударов!

– Ну, это не первое мое знакомство с плеткой… Сейчас и стыдиться нечего.

– Позвольте вступиться за виновного! – обратился к Корсару Уайлдер. – Он часто ошибается, но у него всегда добрые намерения, усерден чересчур.

– Не защищайте меня, мистер Гарри! – сказал Ричард с особым выражением. – Парус был распущен, отрицать этого нельзя, и спина Фида должна выдержать свое наказание.

– Я прошу вас простить его, ручаюсь, что это будет последним его проступком…

– Хорошо, забудем это дело, – сказал Корсар, с трудом подавляя свой гнев, – я не хочу в такой момент нарушать наши добрые отношения, но должен обратить ваше внимание на ту опасность, которую может нам принести подобная небрежность. Дайте мне трубу, я взгляну, ускользнула ли от внимания нашего противника эта болтавшаяся тряпка.

Ричард с торжеством взглянул на Уайлдера, но последний тотчас удалил его знаком, а сам присоединился к продолжавшему наблюдение командиру.

Глава XXVI

Клянусь честью, он выглядит бледным. Ты болен или сердит?

Шекспир. Много шума из ничего

Неизвестный фрегат все более и более приближался. Сначала он представлялся в виде чайки, порхающей над волнами, но постепенно увеличивался и теперь казался пирамидой, состоящей из парусов и снастей. Корсар передал Уайлдеру подзорную трубу, словно хотел сказать «Посмотрите, к чему привела небрежность вашего матроса».

Но взгляд командира скорее выражал сожаление, чем упрек, и когда Уайлдер хотел было произнести несколько слов в оправдание случившейся небрежности, Корсар дружески прервал его, заметив, что с этим делом уже покончено.

– Противник наш настороже, он переменил курс и идет прямо на нас. Пусть приблизится, мы увидим его вооружение и решим, какой разговор с ним вести.

– Если позволить ему приблизиться, то, может быть, нам уже трудно будет избежать встречи с ним и будет нелегко уйти от погони, если мы решим уходить.

– «Дельфин» – быстроходное судно, и найти равное ему трудно.

– Не знаю, сэр, но наш противник приближается быстро, и есть опасение, что в быстроте он не уступает «Дельфину». Мне редко приходилось видеть, чтобы судно так быстро росло при приближении.

Уайлдер говорил с таким жаром, Корсар внимательно посмотрел на него и спросил:

– Вы знаете это судно?

– Да, знаю. И если не ошибаюсь, оно не по силам «Дельфину». Я уверен, что оно не имеет на борту соблазнительного для нас груза.

– Его размеры?

– Негр уже назвал их вам.

– Ваши люди тоже его знают?

– Трудно ошибиться старому моряку в расположении парусов, между которыми он провел месяцы и даже годы.

– Давно ли вы оставили то судно?

– Перед тем, как прибыть к вам сюда.

Корсар на некоторое время задумался. Уайлдер не прерывал его, и на лице его отразилось некоторое беспокойство.

– Сколько на нем пушек? – спросил резко Корсар.

– На четыре больше, чем на «Дельфине».

– Его обшивка?

– Толще нашей, и судно больше нашего.

– Это судно принадлежит королю?

– Да, королю.

– Оно переменит своего хозяина: оно будет моим!

Уайлдер поклонился и недоверчиво улыбнулся.

– Вы сомневаетесь? – сказал Корсар. – Есть ли у нашего противника такие люди, как наши, готовые головы сложить по первому приказанию?

Команду «Дельфина» подбирал человек, хорошо знающий и людей, и характер морской службы. В нее входили самые отчаянные моряки почти всех наций, управляемые человеком, авторитету которого они подчинялись беспрекословно. Они представляли собой действительно непреодолимую силу. Даже новички слепо верили в своего командира и никогда не сомневались в успехе.

– Вы не принимаете в расчет наших людей, – сказал Корсар. – Вот датчанин, такой же крепкий и тяжелый, как пушка, около которой я его сейчас поставлю. Вы можете резать, рубить его, и он не отступит, как и его орудие. Около него стоят русский и швед, такие же, как и он, и они будут стоять друг за друга, это одно целое. А вон там – невысокий атлетического сложения моряк из одного из ганзейских городов. Ему больше нравится наша свобода, и скорее все ганзейские города погибнут, чем он оставит свой пост. Вот стоят два англичанина. Хоть я не люблю их отечества, но, признаюсь, трудно найти более надежных людей. Кормите их хорошо, бейте почаще – и вы не найдете более подходящих служак. Подальше стоит человек, скорее похожий на монаха, и действительно, раньше он занимался проповедями, но позже предпочел хорошую пищу и вино, и жажда богатств одолела его.

– А каков он в битве?

– За деньги он будет воевать, человек он смышленый. А вот тот отличается своей исполнительностью. Раз во время сильного ветра я велел ему перерубить канат. Он сделал это, но по неосторожности стоял перед канатом, и его отбросило в море. Теперь он хвастает своей осторожностью и утверждает, что больше никогда не оплошает. Я уверен, что и теперь приближающийся корабль он видит вдвое бóльшим.

– Значит, он трус и может подумать о бегстве?

– Напротив, он увидел свое спасение в победе и поскорее постарается сшибить ненавистные ему мачты. Следующий там – танцор, видите, с каким жаром он говорит и как все время ходят у него руки и ноги? Он добродушен на вид, но при случае без угрызения совести перережет вам горло. Странное соединение добродушия с жестокостью. Я его пущу на абордаж. Я уверен, там руки у него разойдутся.

– А это кто там подальше снимает с себя одежду? – спросил Уайлдер.

– Это голландец, он очень экономен: по его мнению, перед смертью не стоит надевать новую одежду. Рядом с ним гасконец готовится к битве. Это две противоположности. Если бы они сражались, то сразу легко мог бы победить француз, прежде чем голландец сообразил бы, что бой начался. Но при первой же осечке француза победа осталась бы за голландцем.

Корсар говорил, улыбаясь жестокой улыбкой, и горечь слышалась в его словах.

– А эти два коренастых матроса, которые с таким вниманием рассматривают приближающийся фрегат?

– Это люди очень непостоянного характера: они наполовину только освоились с нашим разбойничьим промыслом и в глубине души не совсем согласны с нашими действиями.

– Они так смотрят на корабль, будто считают, что позволять ему приближаться не стóит.

– Да, они народ расчетливый, и я не удивлюсь, если они уже заметили, что на корабле те самые лишние четыре пушки, о которых вы говорили. У них великолепное зрение, они также крепкие и сильные, с толковой головой на плечах и сумеют из всех своих преимуществ извлечь выгоду.

– Вы думаете, что они недостаточно храбры?

– Ну, я не посоветовал бы никому становиться у них поперек дороги. У них ум не подвижный, язык не бойкий, но того, что втемяшится в их голову, не выбьешь и колом. Если им взбредет в голову сражаться, то их пушки будут лучшими, в противном же случае придется пожалеть порох, который они потратят. Однако мы теряем на болтовню время, пора приступать к серьезной работе, мистер Уайлдер, мы покажем им наши паруса.

Лицо Корсара преобразилось, и он направился по палубе, а помощник начал отдавать соответствующие распоряжения. Найтингейл командовал своим резким голосом: «Ставить паруса!»

До этого времени матросы вели себя по-разному: одни выражали радость, ожидая богатой добычи, другие, лучше зная своего командира, еще не были уверены в решении нападать; некоторые, более осмотрительные, покачивали головами по мере приближения корабля и взвешивали опасность положения. Но опыт убедил всех, что командир их знает, что делает, и всегда будто чудом получает все сведения о неприятеле, и потому все с доверием ожидали его решения.

При первой команде лица моряков оживились, и все с радостью бросились выполнять распоряжения.

Уайлдер быстро отдавал одну команду за другой, он был правой рукой командира, и теперь ему все подчинялись.

В одно мгновение голые мачты покрылись белоснежными парусами, и корабль закачался на волнах, ожидая, когда ему укажут направление. Все было готово, и Уайлдер направился к корме, где застал Корсара, рассматривающего незнакомца. Уже показался желтоватый остов судна с его бортами, установленными пушками, свидетельствующими об огромной мощи военного корабля.

Госпожа Уиллис с Гертрудой стояли рядом с Корсаром, наблюдая за всем окружающим.

– Мы готовы, – сказал Уайлдер, – и ожидаем только указания лечь на курс.

Корсар вздрогнул, приблизился к помощнику и, устремив на него свой взгляд, спросил:

– Вполне ли вы уверены, что узнали это судно?

– Да, у меня нет никакого сомнения.

– Это корабль королевского флота! – вставила гувернантка.

– Да, я это уже знаю. Ну, Уайлдер, испытаем его ход. Уменьшите нижние паруса и разверните передние.

Молодой человек поклонился и пошел исполнять приказание. Но когда он отдавал команду, голос его несколько дрожал, чего никогда не случалось с командиром, и это не ускользнуло от внимания старых моряков, переглянувшихся при этом. Тем не менее все было немедленно выполнено. Паруса надулись, неподвижный до того времени остов пришел в движение, и скоро «Дельфин» начал рассекать волны, набирая ход. Соревнование двух судов возбуждало сильный интерес. Неизвестное судно было в полулье, с подветренной стороны. Более внимательный осмотр не оставлял ни малейшего сомнения относительно силы и вида судна. Солнце ярко освещало палубу, и тень от парусов ложилась вдали на море с противоположной стороны. При помощи подзорной трубы можно было уже заглянуть внутрь судна и следить за движением на нем: виднелось несколько рассеянных человеческих фигур в разных местах между оснасткой, но все было спокойно, всюду царили порядок и строгая дисциплина.

Как только «Дельфин» пришел в движение и вода около него запенилась, Корсар подозвал Уайлдера к себе на корму. Некоторое время взгляд его был устремлен на приближавшийся корабль, как будто в последний раз измерил его силу.

– Мистер Уайлдер, – сказал командир тоном человека, рассеявшего свои сомнения, – я не в первый раз вижу этот корабль.

– Вполне возможно: он исколесил почти все воды Атлантического океана.

– Да, не в первый раз мы с ним встречаемся. Небольшая перемена окраски не слишком изменила его вид, я узнаю его по расположению мачт.

– Да, эти мачты стоят с бóльшим наклоном назад, чем обычно.

– Это удивительно. Долго вы служили на нем?

– Несколько лет.

– И вы его оставили…

– Перед переходом к вам.

– Скажите, они обращались с вами презрительно, не попрекали вашим американским происхождением? Называли провинциалом?

– Оттого-то я его и оставил.

– Вы еще были на нем во время мартовского равноденствия?

Уайлдер утвердительно кивнул головой.

– Я так и думал. Вы сражались с иностранным судном в шторм? Ветер, волны и люди – все тогда объединилось против него.

– Да, помню. Мы вас узнали и думали, что пришел наш последний час.

– Мне нравится ваша откровенность. Мы храбро дрались, как мужчины, и это должно теперь только упрочить нашу дружбу. Я более ни о чем вас не расспрашиваю, дружба моя не покупается изменой тем, кому вы служили раньше. Вы теперь плаваете под моим флагом, и этого довольно.

– А что это за флаг? – спросил рядом нежный, но твердый голос.

Корсар быстро обернулся и встретил испытывающий взгляд старшей дамы. Различные противоречивые чувства отразились на его лице и сменились выражением изысканной вежливости, с которой он всегда обращался к своим пленницам.

– Оказывается, женщине приходится напоминать морякам об их обязанностях! Мы поступили против правил вежливости, не показав до сего времени нашего флага. Прикажите поднять его, мистер Уайлдер, чтобы мы ни в чем не отступали от морских обычаев.

– Но и фрегат не вывешивает флага.

– Все равно, покажем ему пример вежливости. Прикажите поднять флаг!

Уайлдер открыл шкаф, наполненный целой массой флагов, и остановился в нерешительности, не зная, который из них ему выбрать.

– Под каким флагом вы желаете идти?

– Берите голландский: командир такого прекрасного судна должен знать все отличия национальных цветов.

Уайлдер подозвал матроса, и тотчас же нидерландский флаг взвился над «Дельфином». Оба офицера внимательно наблюдали, как это будет принято на незнакомом корабле, но никакого ответа не последовало.

– Они, очевидно, знают, что наше судно не нидерландское по конструкции. Не узнали ли они нас? – спросил Корсар, устремляя вопросительный взгляд на Уайлдера.

– Не думаю: «Дельфин» так часто меняет окраску, что даже друзьям не так легко его узнать.

– Этот корабль желает что-либо поизящнее, – сказал с улыбкой Корсар. – Попробуем португальский флаг, не прельстят ли его бразильские бриллианты?

Первый флаг был спущен, и вместо него развернулся флаг Португалии. Но незнакомец, не обращая внимания, продолжал свой путь, захватывая все больше ветра и приближаясь к их кораблю.

– Ну, теперь белый флаг!

Уайлдер исполнил приказание, и белый флаг Франции заколебался в воздухе. В то же время на корабле неприятеля взвился огромный флаг и раздался пушечный выстрел.

– Вот дружба двух государств, – сказал с упреком Корсар. – К голландскому и португальскому цвету они отнеслись равнодушно, но при белом цвете их союзника Франции желчь у них разлилась. Пускай полюбуются немного, а потом мы покажем им и еще кое-что.

По-видимому, последний флаг, поднятый на «Дельфине», подействовал на незнакомца как красный цвет на быка на арене. На корабле распустили все, даже малые паруса и старались ускорить его ход. Оба судна шли на всех парусах, и трудно было решить, за кем преимущество. Быстроходность «Дельфина» ничего не дала: незнакомец ему не уступал. Пиратское судно неслось изо всех сил, и незнакомец несся так же стремительно, как и его соперник.

– Их корабль рассекает воду с быстротой ласточки, – заметил командир, обращаясь к помощнику, с трудом скрывавшему свое все возраставшее беспокойство.

– Я думаю, и чайка его не перегонит. Не слишком ли близко мы его к себе подпускаем – какая нам нужда меряться с ним силами?

Корсар подозрительно глянул на помощника:

– Пусть он обладает стремительностью орла, он нас не обгонит. Чего вы опасаетесь? Королевский корабль еще в миле от нас.

– Я знаю его силы, и у нас нет шансов на успех в этом неравном бою. Капитан Хайдегер, поверьте мне, мы не сможем выдержать его напора. Если мы сейчас же не воспользуемся тем, что мы его опередили, нам не удастся от него уйти, да и теперь, может быть, уже поздно.

– Вы слишком преувеличиваете. Не стоит преувеличивать силы врага и бояться его. Надо рассчитывать только на себя. Не в первый раз мне приходится видеть королевский флаг близ себя, и тем не менее, как видите, я сохранил свое судно до сих пор.

– Слышите барабанный бой? Это наводят пушки…

Корсар прислушался и услышал барабанную дробь, означающую на военных судах призыв экипажа к бою. Оглядев кругом все внимательным взглядом, Корсар спокойно сказал:

– Мы сделаем то же. Уайлдер, дайте команду!

До этого момента матросы исполняли свои обычные обязанности и с любопытством наблюдали за судном, которое на них наступало, лишь беспрерывный подавленный шепот голосов выдавал их напряжение. Но при первом же звуке барабана все быстро заняли свои места, и вслед за этим, как всегда бывает в подобных случаях, наступила мертвая тишина. Только офицеры отдавали короткие команды своим подчиненным, да военные снаряды, вынутые из магазина, указывали на приготовления к чему-то особенному.

Корсар исчез и снова появился на корме, вооруженный и одетый для битвы. Он внимательно наблюдал за противником. Все взоры обратились на него, моряки старались прочитать его мысли. Те, кто хорошо его знал, считали, что он еще не принял решения. Он снял морскую фуражку, и волосы его развевались на ветру, кожаный шлем стоял у него в ногах; надетый на голову, он служил сигналом к началу сражения.

В это время офицеры, проверив своих людей, докладывали ему о готовности к бою. Понемногу снова стало доноситься перешептывание матросов. Корсар не запрещал им перебрасываться несколькими словами перед боем, зная характер своего экипажа и отступая при этом от строгой дисциплины. Разговором они нередко поддерживали друг друга, а дух экипажа – главный залог успеха в их деле, требующем смелости.

Глава XXVII

…Меня бесил Его блестящий вид и запах сладкий, И то, что он, как фрейлина, болтал.

Шекспир. Король Генрих IV

Возбуждение все возрастало. Офицеры в последний раз осмотрели, все ли в порядке, с тем вниманием, которое вызывается ответственностью перед решительным моментом. Наконец распоряжения замолкли: снасти, канаты и цепи были в порядке, пушки готовы к бою, снаряды под рукой и в достаточном количестве. Разговоры смолкли, все было поглощено торжественностью минуты. Корсар быстро окинул всех проницательным взглядом и убедился, что экипаж не обнаруживает признаков робости или волнения. Настроение всех было торжественно, без признаков беспокойства. На лицах написана скорее несокрушимая решительность, которая в минуты опасности делает чудеса. Только три человека, на его взгляд, составляли исключение, это его помощник и два его моряка, таким странным образом попавшие в эту среду.

Мы уже видели, что Уайлдер вел себя не совсем так, как можно было ожидать в такой момент от офицера его ранга. Корсар наблюдал за ним все время и не мог понять причину такого поведения. Вид помощника был уверенный, походка тверда, распоряжения отчетливы, но его блуждающий взгляд внушал сомнение. Невдалеке находились Фид и негр, первый был бомбардиром. Он твердо держался около орудия и смотрел на него даже с некоторой любовью. При этом на его лице отражалось удивление, взгляд переходил с Уайлдера на неприятельский корабль, он недоумевал, каким образом тот корабль мог оказаться врагом. Однако он не протестовал, не высказывал своего неудовольствия в связи с этими, по его мнению, странными обстоятельствами. Напротив, очевидно, он полностью подчинялся суровой морской дисциплине. Негр держался спокойно, но глаза его также перебегали все время с Уайлдера на корабль, и удивление росло все больше и больше с каждым взглядом. Воспользовавшись тем, что матросы были рядом, Корсар обратился к Фиду:

– Надеюсь, что ваша пушка постоит за себя.

– На всем корабле, ваша милость, нет большего и лучшего жерла, – ответил матрос, ласково поглаживая свое орудие, – требуется только чистая тряпка и надежный пыж! Гвинея, пометь крестом с полдюжины ядер. По окончании дела те, кто останутся в живых, убедятся на неприятельском корабле, как Ричард Фид посеял свои зерна.

– Это вам не в первый раз, мистер Фид?

– Боже мой! Ваша милость, мой нос привык к пороховому дыму, как к табаку, хотя собственно говоря…

– Что такое? Продолжай.

– То, что я не всегда понимаю, что происходит, как в этом деле, – глядя на французский флаг и переводя взгляд на английский, добавил Фид. – Господину Гарри, очевидно, все это совершенно ясно, но я скажу только одно, что если сражаться, то лучше с посторонним, чем со своим. Гвинея, пометь еще два-три ядра – надо, чтобы «огнедышащий Билли» показал себя в деле.

Корсар задумался и отошел от перил. Увидев Уайлдера, он подозвал его к себе.

– Слушайте, – сочувственно обратился он к нему, – я вас понимаю. Не все, находящиеся на этом корабле, вам ненавистны, и вы предпочли бы вашу ненависть обратить на другой корабль под этим флагом, да и добычи здесь никакой. Ради вас я уклонюсь от встречи.

– Уже поздно, – грустно ответил Уайлдер.

– Вы ошибаетесь и скоро это увидите. Моя попытка может стоить нам одного залпа, но он не может не удаться. Спуститесь на минуту к дамам, а когда вернетесь, все изменится.

Уайлдер быстро спустился в каюту, куда удалились миссис Уиллис с Гертрудой, и, сообщив о намерении капитана уклониться от сражения, перевел их в более безопасное место. После этого он снова поднялся на палубу. Несмотря на короткое отсутствие, Уайлдер увидел совершенно другую сцену. Вместо французского на мачте развевался английский флаг. Оба судна оживленно обменивались сигналами. Из всех парусов были натянуты только марсели, остальные же болтались около рей. Сам же корабль шел прямо навстречу незнакомцу, который тоже опустил паруса, но вид имел грустный и разочарованный.

– Чудаки, они удивляются, что те, кого они приняли за врагов, оказались вдруг друзьями, – пояснил Корсар помощнику, указывая на ту легкость, с которой дал обмануть себя английский капитан одной переменой флагов. – Искушение велико, случай очень хорош, но ради вас я на этот раз воздержусь.

Уайлдер не верил своим ушам, но для разговоров не было времени. «Дельфин» быстро продолжал свой путь. Туман над незнакомым кораблем рассеивался, и все яснее и яснее вырисовывалось все, что на нем находилось и было скрыто в тумане. Пушки, снасти, люди, даже выражения лиц людей уже легко различались. Корабль, убрав свои паруса, лег в дрейф. Матросы «Дельфина» тоже убирали паруса, полностью доверяя опытности своего замечательного капитана, и спокойно приближались к своему противнику. В нескольких стах футов от него они остановились.

Уайлдер с удивлением наблюдал за всеми движениями «Дельфина», и от его внимания не ускользнуло, что нос судна был обращен в противоположную сторону по сравнению с другим кораблем, что позволяло ему в случае необходимости маневрировать вблизи неприятеля.

Судно еще продолжало слабо двигаться по инерции, как с другого корабля раздался резкий голос, но из-за расстояния еле слышный: это был обычный в этих случаях опрос о названии судна, о его грузе.

Корсар, многозначительно взглянув на помощника, поднес рупор к губам и назвал одно из королевских судов, соответствующее по мощности и размерам «Дельфину».

– Хорошо! – ответил голос той стороны. – Я так и понял ваши сигналы.

С «Дельфина» тоже спросили название и услышали, что это королевский крейсер. Затем последовало приглашение английского капитана посетить его судно.

Пока ничего необычного не произошло, все шло согласно принятым морским порядкам, но приглашение делало дальнейшую мистификацию почти невозможной. Однако Уайлдер не мог уловить ни в лице, ни в поведении Корсара ни малейшего признака замешательства.

Со стороны крейсера раздался барабанный бой, отзывающий команду с боевых постов.

Корсар отдал то же распоряжение, и через пять минут между судами, которые должны были бы драться на смерть, если бы одно из них было узнано, царили теперь мир и покой. Корсар подозвал Уайлдера.

– Вы слышали, что меня приглашают на корабль его величества, не желаете ли мне сопутствовать?

Уайлдер вздрогнул от этого неожиданного вопроса.

– Ведь это просто безумие подвергаться такому риску!

– Если вы боитесь, я отправлюсь один!

– Боюсь?! – воскликнул Уайлдер. – Не страх, а благоразумие заставляет меня скрываться: вы забываете, что все от мала до велика на крейсере знают меня, и мое появление раскроет нашу тайну.

– Я совсем упустил это из виду, оставайтесь, а я пойду позабавлюсь доверчивостью капитана его величества.

С этими словами Корсар позвал помощника в свою каюту и там с привычной быстротой занялся переменой своего костюма и вида. Волосы он зачесал так, что лицо его значительно помолодело, свой обычный костюм он заменил офицерским мундиром и сделался совершенно неузнаваемым.

– И более зоркие глаза, чем у капитана Бигнала, поддавались обману, – сказал Корсар, отвернувшись от зеркала и глядя на Уайлдера.

– Так вы его знаете?

– В моем положении много нужно знать того, чего не требуется от другого. В этом визите никаких затруднений я не нахожу; я уверен, что никто из офицеров и матросов «Стрелы» не видел в глаза то судно, имя которого я назвал: оно совсем недавно покинуло доки, и трудно представить, чтобы я встретил знакомых своего двойника, так как эти англичане давно уже не видели берегов Европы. Вот и мои бумаги – из них вы узнаете, что я аристократ, сын лорда и произведен в капитаны после того времени, когда «Стрела» в последний раз отплыла из своего отечества.

– Все это, безусловно, благоприятствует вам, я бы сам подобного не предусмотрел, но зачем вообще рисковать?

– Зачем? Быть может, я хочу проверить силы этого судна и определить, богатую ли оно сулит нам добычу, а, может быть, это прихоть игрока объявлять большие ставки.

– Но от этого опасность не уменьшается.

– Я не боюсь крупной игры, когда она меня забавляет, – доверительно ответил Корсар. – Теперь в ваших руках моя жизнь и честь, так как они связаны с участью экипажа.

– Ваше доверие не будет обмануто, – ответил авантюрист едва слышным голосом.

Корсар пристально взглянул на него и, оставшись, по-видимому, доволен осмотром, сделал прощальный знак и направился к выходу. Но в дверях он неожиданно столкнулся с кем-то, стоявшим неподвижно. Дотронувшись до плеча мальчика, он спросил:

– Это что за смешной наряд, Родерик?

– Я желаю следовать за своим господином.

– Дитя мое, твои услуги сейчас не нужны.

– Да, теперь вы редко ими пользуетесь.

– Зачем без нужды рисковать еще одной жизнью?

– Рискуя собой, вы рискуете всем, что у меня осталось в моей жизни, – ответил Родерик.

Корсар остановился. Рука его еще оставалась на плече мальчика.

– Родерик, – оказал он, – пусть моя судьба будет твоей судьбою: идем вместе!

Корсар вышел на палубу и спокойно направился к шлюпке, внимательно наблюдая по дороге за работой экипажа. У трапа он на минуту остановился, и легкая тень сомнения промелькнула по его лицу. Затем он поменял ненадежных, на его взгляд, гребцов в шлюпке и обратился к своему помощнику с прощальными словами:

– Уайлдер, я оставляю вас на время капитаном судна. Участь моя и экипажа будет зависеть от вас: надеюсь, лучшего выбора я не могу сделать.

Не ожидая ответа, он спустился в шлюпку.

Во время короткого переезда все с волнением следили за шлюпкой. Спокойнее всего держал себя тот, кто более других подвергался риску, – сам Корсар. Он вошел на палубу королевского судна и был принят с тем почетом, какой соответствовал его положению: капитан английского крейсера, старый, заслуженный моряк, плохо оцененный своими соотечественниками, после обычных приветствий пригласил Корсара в свою каюту.

– Пожалуйста, капитан Хауард, располагайтесь, где вам удобнее, – пригласил старый моряк, усаживаясь поудобнее сам, – вы так молоды и занимаете такой ответственный пост, вот что значит счастливая судьба.

– Молод? Напротив, уверяю вас, мне все кажется, что я уже совсем старик. Подумайте, мне исполняется завтра целых двадцать три года.

– Мне вы показались на несколько лет старше, но Лондон не менее, чем море и экватор, старит человека.

– Вот именно, капитан Бигнал, служба изнуряет человека, и я часто думаю, что мой корабль будет моей могилой…

– Видно, ваша болезнь имеет внутреннюю причину, так как вы получили прекрасное судно.

– Да, ничего себе, но уж очень оно мало. Я говорил отцу, что если Адмиралтейство не обратит в скором времени внимания на удобства своих офицеров и не преобразует суда, то порядочные люди будут избегать морской службы. Но находите ли вы, что плавание на судах с одной палубой очень неудобно?

– Человек, который провел, как я, сорок лет на море, остается ко всему этому довольно равнодушным.

– Не в моем вкусе это так называемое философское долготерпение. Я постараюсь получить судно береговой охраны на Темзе. Вы ведь знаете, что все у нас делается по протекции.

Старый честный моряк с трудом сдерживал себя и переменил тему разговора:

– Надеюсь, что новая мода не коснулась нашего флага; вы сегодня так долго держались белого цвета Франции, что пушки уже хотели начать разговор.

– Да, это была прекрасная военная хитрость, и я не премину по этому поводу послать подробный отчет в Адмиралтейство.

– Пишите, пишите! Вы можете получить орден.

– Орден? Вот ужас! Что было бы с моей благородной матушкой? В былое время он имел еще значение, но теперь, заверяю вас словом, никто из нашей семьи…

– Хорошо, хорошо, капитан Хауард. К счастью для нас обоих, вы вовремя прекратили вашу страшную забаву: еще мгновение – и я бы дал по вам залп!

– Да, к счастью, вы правы, но как вы не умираете от скуки в этих отдаленных водах? – спросил, позевывая, Корсар.

– Забота о корабле и преследования врагов его величества занимают все мое время, а короткие досуги я провожу в обществе своих офицеров, так что и речи не может быть о скуке.

– Да, у вас есть общество офицеров, но, пожалуй, между вашими годами большая разница. Позвольте мне взглянуть на их список.

Капитан «Стрелы» с презрительным молчанием подал список.

– Довольно странные имена: Ярмут, Плимут, Портсмут. А кто это Гарри Арк, значащийся здесь вашим первым помощником?

– Очень талантливый молодой человек, который при малой части ваших связей стал бы когда-нибудь во главе всего флота его величества.

– Я попросил бы вас познакомить меня с этим достойным человеком. Я и сам у себя уделяю ежедневно полчаса времени своему помощнику, положим, он человек хорошего происхождения.

– К сожалению, бедный малый вызвался на опасное предприятие, и я сам не знаю, где он сейчас и что с ним случилось. Мои советы и просьбы не имели успеха. Адмиралу нужен был надежный человек, а дело шло о благе отечества. Впрочем, люди без связей не могут пробиться обычными путями, он же спасен был ребенком после крушения судна, и происхождение его неизвестно.

– Но он все еще считается вашим первым помощником?

– Да, и я надеюсь, что он будет у меня, пока не получит корабль, на что имеет полное право, он его заслужил. Но что с вами, вам нездоровится? Эй, дайте грогу! – распорядился капитан.

– Благодарю вас, сэр, – ответил Корсар со спокойной улыбкой, отказываясь от грога. – Это лишь недомогание, унаследованное мной от матери.

– Я рад, что приступ прошел.

– Так, значит, капитан Бигнал, этот Арк – не слишком важная личность?

– Не знаю, что вы называете «личностью», но если мужество в сочетании со знанием дела и преданность королю имеют значение, то Гарри Арк вскоре должен получить фрегат.

– Да, я вас понимаю и думаю, что ему не повредило бы маленькое письменное ходатайство, но, к сожалению, для этого необходимо иметь какие-нибудь данные.

– Если бы я мог их вам дать! Но вы можете быть уверены, что он взялся за предприятие честное и в высшей степени опасное, для пользы своего отечества. Не более часа тому назад я думал, что оно ему удалось. Скажите, вы часто поднимаете верхние паруса, оставляя нижние спущенными? Судно в таком положении производит на меня впечатление человека в верхнем платье, но без брюк.

– Вы намекаете на случай со мной, когда у нас брамсель развернулся не в тот момент, когда вы нас заметили?

– Именно! Мы в подзорные трубы увидели ваши реи, но потом совершенно потеряли вас из виду, и вдруг ваш болтающийся парус вас выдал.

– О, я люблю порой оригинальничать, это, как вы знаете, признак таланта! Да, я тоже здесь не случайно: я послан в эти воды с особым поручением.

– Какое же это поручение? – прямо спросил старый моряк, но в лице его выражалось волнение, которое он не мог утаить.

– Захватить одно судно, что в случае удачи очень возвысило бы меня. Представьте, я было вас принял за цель моего поручения, и если бы в ваших сигналах можно было бы усмотреть что-либо подозрительное, то поверьте, мы бы могли не на шутку схватиться в бою.

– Позвольте, да за кого же вы меня приняли?

– Ни более ни менее как за этого разбойника – Красного Корсара.

– Черт возьми! Неужели вы могли предположить, что пират может обладать таким судном и с такой оснасткой?! Из уважения к вашему экипажу я должен выразить надежду, что только вы один подумали так.

– Как вам сказать! Когда мы начали различать ваши сигналы, то половина моей команды, люди более опытные, были настроены против вас. Вы так долго находитесь в открытом море, что ваша «Стрела» стала похожа на пиратское судно. Может быть, вы сами этого не замечаете, но по праву дружбы я считаю своим долгом сказать вам это.

– Так, может быть, и теперь вы все еще принимаете меня чуть ли не за самого дьявола?..

В этом месте разговор был прерван третьим лицом. При его появлении Корсар в первый момент потерял самообладание, однако довольно быстро овладел собой и спокойно посмотрел на немолодого человека.

– Это ваш священник, судя по костюму? – спросил он, здороваясь с вновь пришедшим.

– Да! И я с гордостью называю его своим первым другом. Тридцать лет мы с ним не виделись, и теперь, в эту поездку, адмирал отпустил его со мной, несмотря на то что мое судно не самое большое. Позвольте вам представить капитана Хауарда, командира судна его величества «Антилопа». Надеюсь, что высокий пост, занимаемый в столь юные годы, достаточно говорит о его достоинствах.

На лице священника, в свою очередь, отразилось недоумение при взгляде на этого потомка знатного рода, но это продолжалось только один момент. Он быстро овладел собой – долгая привычка взяла свое – и с почтением поклонился этому представителю дворянского сословия. Между тем Корсар спокойно продолжал свой разговор:

– Капитан Бигнал, теперь я возвращусь на свой корабль. Я вижу, что задача у нас одна, и надеюсь, что мы выработаем общую систему действий и под вашим опытным руководством достигнем нашей общей цели.

Польщенный признанием его опытности и звания, капитан Бигнал очень вежливо раскланялся с гостем, пригласив его на обед. Последний принял приглашение и тем более заторопился домой, чтобы выбрать и предупредить наиболее достойных офицеров об участии в банкете. Старый моряк, несмотря на свою внешнюю грубость, имел доброе сердце, отлично знал морское дело, был непрактичен в жизни, а потому плохо продвигался по службе. Теперь встреча с этим мнимым отпрыском аристократической и влиятельной семьи невольно зародила в нем некоторые надежды, и он провожал Корсара с несколько заискивающей вежливостью.

Выйдя на палубу, Корсар окинул всех быстрым испытывающим взглядом, и сейчас же лицо его приняло прежнее гордое выражение. Перед спуском в шлюпку он дружески пожал руку капитану и небрежным кивком отдал честь остальным офицерам. В этот момент священник шепнул что-то капитану, и тот попросил Корсара на пару слов. Они отошли в сторону.

– Капитан Хауард, у вас есть священники на корабле?

– Даже двое, сэр.

– Странно, на военном судне редко больше одного священника, но, впрочем, при ваших связях вы могли бы иметь и епископа, – заметил он саркастически сквозь зубы. – Так видите ли, я желал бы доставить удовольствие своему духовнику и просил бы вас пригласить с собой ваших духовных лиц.

– С удовольствием, я захвачу с собой все свое духовенство.

– Надеюсь, что вы не забудете и вашего первого помощника.

– Даю вам слово, что, живой или мертвый, он явится к вам, – сказал Корсар голосом, заставившим вздрогнуть его собеседников. – А теперь до свидания, мне пора.

Поклонившись еще раз, он спокойно начал спускаться в шлюпку, внимательно изучая оснастку «Стрелы».

В это время капитан Бигнал дружески махал ему рукой, не подозревая, что выпускает из своих рук человека, за поимку которого он наверняка получил бы так давно ожидаемое и все еще недостижимое повышение по службе.

Глава XXVIII

Пусть любую ложь Они возводят на меня, отвечу Я им по чести.

Шекспир. Кориолан

– Да, – прошептал Корсар, – я и мои офицеры примем участие в вашем банкете, но только то угощение, пожалуй, придется вам не по вкусу, королевские наемники! Гребите, друзья, гребите! Через час вам достанется этот корабль со всем его имуществом.

Жадные пираты налегли на весла и с трудом удерживались от выражения своих восторгов. Скоро шлюпка была уже в безопасности.

По одному виду Корсара матросы заметили, что предстоит что-то особенное. Оглядев бегло палубу, он отправился в свою каюту, будто забыв, что уступил ее дамам. Последние, пользуясь мирными отношениями между двумя судами, решились выйти на палубу, как вдруг раздался сильный удар гонга, отражавший нетерпение и гнев капитана.

– Я ожидаю к себе сейчас же первого помощника, – распорядился Корсар. Некоторое время на лице его отражалась борьба, он старался скрыть свои чувства, и когда открылась дверь, впуская Уайлдера, лицо командира было совершенно спокойно и глаза обратились к дамам, которые тоже вошли в каюту.

– Извините, что беспокою вас ради дружеского разговора со своим офицером.

– Пожалуйста, оставьте ваши извинения и распоряжайтесь здесь как хозяин.

Корсар попросил всех присесть и сказал:

– Скверный корабль эта «Стрела!» Не за что похвалить Адмиралтейство его величества: хоть бы капитана-то выбрали потолковее!

– Капитан Бигнал – храбрый и честный моряк.

– Готов признать за ним эти два качества, так как, кроме них, у него ничего не остается. Он мне намекнул, что послан в эти воды на розыски корабля, о котором ходят разноречивые слухи, – я говорю о Красном Корсаре.

Старшая из дам вздрогнула, младшая схватилась за ее руку, но Корсар сделал вид, что ничего не заметил, и лицо его выражало полное спокойствие. Так же спокойно, не обнаруживая никакого волнения, держался и Уайлдер, который непринужденно ответил:

– Его предприятие рискованное, чтобы не сказать безуспешное.

– Может быть, и то, и другое вместе, но он надеется на удачу.

– Вероятно, он допускает обычную в этих случаях ошибку относительно характера того, кого ищет.

– Предполагает встретить обыкновенного пирата – грубого, кровожадного, неотесанного, как другие…

– Какие другие?

– Я вообще говорю о людях подобной профессии. Но тот, о котором мы говорим, намного превосходит всех подобных.

– Не будем избегать слов, господин Уайлдер, и назовем его пиратом. Но не странно ли, что капитан Бигнал, такой опытный моряк, ищет Корсара в этих пустынных водах, тогда как последнему, исходя из его целей, следовало бы плавать в более оживленных местах, посещаемых кораблями?

– Может быть, они заметили судно где-нибудь в узких проливах и направились по следу?

– Очень возможно, – ответил, задумавшись, Корсар. – Ваши моряки рассчитывают ветер и быстроту течения. Им следовало бы еще запастись подробным описанием преследуемого судна.

– Весьма вероятно, что они имеют это описание. – При этом Уайлдер не мог скрыть своего волнения и выдержать проницательного взгляда собеседника.

– Да, должно быть: он мне дал понять, что один агент состоит в тайных сношениях с неприятелем; он пошел даже дальше в своей откровенности и признался, что его успех зависит от ловкости этого человека и от тех сведений, которые он от него получает: должно быть, этот человек имеет какие-то особые средства для передачи сообщений!

– Он назвал его имя?

– Да.

– И кто же это?

– Гарри Арк – другими словами, Уайлдер.

– Бесполезно далее скрываться, – сказал наш авантюрист, поднимаясь с гордым видом, под которым он старался скрыть неловкость своего положения, – я вижу, что вы узнали, кто я.

– Предатель!

– Вы позволяете себе это оскорбление, пользуясь своим положением.

Корсар сделал над собой страшное усилие, но сдержался и продолжал с презрением и иронией.

– Можете передать обо всем вашему начальству, можете им сказать, что морское чудовище, грабящее беззащитных рыбаков и жителей прибрежных селений, боящееся королевского флага, как черт ладана, может во главе ста пятидесяти флибустьеров у себя творить суд и расправу и давать кров и защиту слабым женщинам.

Между тем Уайлдер вполне овладел собой, и любые оскорбления, как и сарказм, уже не производили на него никакого действия. Скрестив на груди руки, он ответил просто:

– Я знал, на что шел: я хотел освободить суда от этого бича морей, который до настоящего времени безнаказанно производил свои опустошения. Теперь моя участь меня не страшит.

– Очень хорошо, – ответил Корсар и ударил в гонг. – Заковать негра и его дружка и наблюдать, чтобы они не могли подать знаков другому кораблю, – приказал он матросу, явившемуся по сигналу.

После ухода матроса он продолжал.

– Мистер Уайлдер, общество, которое вы предали, имеет свои законы, по которым вы и ваши низкие сообщники заслуживают немедленного повешения на реях. Мне остается только открыть эту дверь, объявить о вашем предательстве и отдать вас на волю моего экипажа.

– Нет, вы этого не сделаете! Нет! Вы не можете этого сделать! – раздался голос, который заставил вздрогнуть Корсара и потряс его до глубины души. – Хотя вы порвали все свои связи с людьми, но чувство жестокости не овладело вашим сердцем. Вспомните ваше детство, ту любовь, которой вы были окружены, вспомните Того, Кто велел прощать, Кто все знает, даже наши самые глубокие душевные тайны. Он не потерпит осуждения невинного. Подумайте раньше, чем взять на свою совесть эту тяжелую ответственность. Нет, вы не будете так жестоки, вы не захотите этого сделать.

– А какую участь он готовил мне и моим товарищам в случае удачи своего гнусного намерения? – спросил Корсар резким голосом.

– И Божеские, и человеческие законы за него, – ответила старшая дама, выдерживая взгляд Корсара. – Намерения и цели оправдывают его поведение, в защиту же вашего решения нет ни одного, ни Божеского, ни человеческого закона. Я вижу, что в вашем сердце гнев борется с чувством милосердия.

– Смелое обращение к кровожадному Корсару, не знающему угрызений совести.

– Это голос истины, и ваши уши не могут быть к ней глухи…

– Довольно! – прервал Корсар со спокойным благородством. – Мое решение уже давно принято, и ни просьбы, ни угрозы не могут изменить его. Господин Уайлдер, вы свободны. Если вы и не отличились вашей верной службой мне, то вы дали мне урок вашей выдержкой при исполнении взятой на себя роли, и урок этот сослужит мне пользу в будущем.

Уайлдер был поражен. Чувство унижения и стыда боролись на его лице с чувством глубокой грусти, которую он не старался скрывать.

– Может быть, вы не полностью знаете о моей задаче: я обрекал вас на смерть, а ваш экипаж – на истребление или рассеяние.

– Да, вы действовали как люди, облеченные властью для подавления других. Отправляйтесь и ищите себе любой корабль, повторяю вам, вы свободны.

– Нет, я должен прежде объяснить вам свое поведение.

– Объяснение с пиратом, с человеком, стоящим вне закона?! Какое значение может иметь его мнение для такого преданного правительству моряка?

– Употребляйте какие хотите выражения, – возразил залившийся краской Уайлдер, – но я не могу покинуть вас, не оправдавшись, хоть в малой степени не рассеяв того презрения, которого, по вашему мнению, я заслуживаю.

– Говорите смело, теперь вы мой гость.

Это обращение еще больше укололо Уайлдера, но он скрыл свое волнение и продолжал:

– Вероятно, я вас не удивлю, сказав, что слухи, распространившиеся о вас в обществе, не могут внушить к вам большого уважения людей!

– Вы можете чернить меня как хотите, – сказал Корсар дрогнувшим голосом, показывавшим, что он далеко не так равнодушен к мнению общества, как казалось.

– Я должен высказаться, капитан Хайдегер, и буду говорить только правду. Странно! Сначала я взялся за это поручение с жаром, я рисковал своей жизнью, был двуличным, чтобы достигнуть того, что казалось мне благородным, за что я получил бы не только вознаграждение, но и общее уважение. Так я думал, когда принимался за исполнение своего поручения. Но беру Небо в свидетели, что ваше доверие, ваше открытое поведение обезоружили меня в тот момент, когда я вступил на борт вашего корабля.

– И все-таки вы не отказались от вашего плана.

– У меня было на то много важных причин, – Уайлдер невольно взглянул на двух дам. – Я сдержал свое слово, данное вам в Ньюпорте; если бы два моих спутника не были удержаны на вашем корабле, то нога моя не ступила бы на него.

– Верю вам, молодой человек, и думаю, что узнаю ваши причины. В рискованную игру вы играли, и я уверен, что придет время, когда вы будете благословлять ваш проигрыш. Отправляйтесь, шлюпка отвезет вас на «Стрелу».

– Не обманывайте себя, капитан Хайдегер, не думайте, что ваше великодушие заставит меня забыть мой долг. Как только я вступлю на борт того корабля, я сообщу капитану, с кем он имеет дело.

– Я к этому готов.

– Вы поймите также, что я не останусь праздным в той битве, которая за этим последует. Здесь я могу быть жертвой своей ошибки, но там я буду вашим врагом.

– Уайлдер! – воскликнул Корсар, схватив молодого человека за руку. – Как жаль, что мы не знали друг друга раньше! Но сожаления теперь напрасны. Отправляйтесь: если мои люди узнают правду, то ко всем моим убеждениям они останутся так же глухи, как к шепоту в урагане.

– Но я явился на борт «Дельфина» не один.

– Вам недостаточно, – холодно спросил Корсар, – что я оставляю вам жизнь и свободу?

– Для чего вам оставлять у себя двух слабых женщин, какую пользу они могут принести на корабле, который, как ваш, ищет приключений?

– Оставьте их мне, пусть я хоть в чем-нибудь буду отличаться от того зверского образа, который мне приписывают.

– Вспомните, капитан Хайдегер, о вашем обещании.

– Я знаю, о чем вы говорите, и не забыл своего обещания, но куда вы их повезете? Разве их жизнь здесь не более безопасна, чем где-нибудь в другом месте? Ужели я не могу испытывать чувство дружбы? Отправляйтесь скорее, иначе я не ручаюсь за то, что мое доброе желание в силах будет оградить вас от опасности.

– Я не оставлю тех, кто мне доверился.

– Мистер Уайлдер, или, вернее, лейтенант Арк, вы можете пренебрегать моими добрыми намерениями, но смотрите, не опоздайте, позже уже и я окажусь не в состоянии помочь вам.

– Делайте со мной что хотите, но я или умру здесь, или отправлюсь с теми, кто мне доверился.

– Но позвольте, ваше знакомство с ними такое же короткое, как и мое. Почему вы думаете, что они предпочтут ваше покровительство? Скажите сами, милостивые сударыни, кому вы больше доверяете?

– Отпустите меня! – воскликнула Гертруда в ужасе. – Если в вашем сердце осталась хоть капля милосердия, позвольте нам оставить ваш корабль!

Несмотря на все самообладание, на лице Корсара отразилось глубокое страдание, которое сменилось холодной улыбкой, и, обращаясь к госпоже Уиллис, он произнес, тщетно стараясь смягчить тон:

– Я заслужил ненависть себе подобных и за это дорого расплачиваюсь. Вы и ваша милая воспитательница вполне свободны: если вы пожелаете остаться здесь, то судно и эта каюта к вашим услугам, если же нет, ищите себе убежища у других.

– Наш слабый пол может жить только под защитой закона, – сказала миссис Уиллис, – жаль…

– Довольно! – прервал Корсар. – Сопровождайте вашего друга. С вашим отъездом и судно, и я остаемся одинокими.

– Вы звали меня? – спросил вслед за этим кто-то вновь вошедший.

– А, это ты, Родерик! Иди на палубу, займись там делом и дай нам возможность поговорить.

Корсар торопился покончить со всем этим. Снова раздался звук гонга и распоряжение спустить шлюпку и поместить туда Фида и негра и дать небольшой багор. Когда все было окончено, он подал руку старшей даме и провел всех до трапа, ожидая, пока они усядутся в шлюпку. Фид и негр взялись за весла, и шлюпка начала удаляться, когда до Уайлдера донеслись протесты экипажа и громкий, покрывающий все голос Корсара. Из рупора на другой корабль прозвучало следующее:

– Посылаю вам часть приглашенных и лучшее, что было у меня на судне.

Переезд не занял много времени.

– Черт побери! – вскричал капитан «Стрелы». – Этот юный сорванец посылает нам пару юбок, и это он называет лучшим, что у него было! Где он их подобрал? Впрочем, в открытом море иногда забывают строгие правила.

При этом насмешливая улыбка блуждала на его губах. Очевидно, его злость была скорее напускной, но когда Гертруда с лицом, еще пылающим после последнего объяснения, взошла на палубу во всей прелести своей юной красоты, старый моряк начал протирать свои глаза от удивления.

– Мерзавец без души и сердца! Совратить такое юное и прекрасное создание! А вот и мой лейтенант! Что это значит, мистер Арк? Время чудес, кажется, уже прошло?..

Дальнейший допрос капитана был прерван криком удивления старшей дамы и горьким возгласом священника:

– Капитан Бигнал! – произнес пастор. – Вы ошибаетесь насчет этих дам. Уже двадцать лет я не встречал старшую из них, но ручаюсь честью, что она достойна полного вашего уважения.

– Отведите меня в каюту, – попросила госпожа Уиллис, – Гертруда, друг мой, где мы? Уведите меня от них!

Желание ее было исполнено, и небольшая группа перешла в каюту. Здесь старшая дама несколько оправилась и устремила глаза на доброе лицо священника.

– Поздняя и печальная встреча, – сказала она, целуя его руку. – Гертруда, ты видишь того, кто обвенчал меня с человеком, составлявшим гордость и счастье моей жизни.

– Не оплакивайте этой потери, – сказал священник кротким голосом. – Он рано вас покинул, но умер такой смертью, какую могли только пожелать ему близкие люди.

– И никто не передаст потомству славу его имени и память о подвигах! Не виден ли в этом перст Провидения, карающий меня за непослушание любившему меня, но строгому отцу?

– Кто может знать пути Провидения? Мы должны подчиняться ему, не сомневаясь в справедливости его решения.

– Но, – возразила она, – неужели одной жизни было недостаточно и я должна была лишиться тогда всего, что мне было дорого?

– Подумайте: все, что ни происходит, случается по воле высшего помысла, проявляющего высшую справедливость.

– Да, ваша правда, надо нести свой крест. А вы как живете с того времени?

– Я бедный пастырь разрозненного стада. Много я исколесил морей, много чего видел. Из восточной Индии я вернулся в свое отечество и там получил разрешение отправиться на корабле своего старого друга. Да, дружба наша с капитаном еще старше нашей с вами.

– Милостивая государыня, – вмешался в разговор мистер Бигнал, будучи не в силах дальше скрывать свое волнение. – Прошло уже более полстолетия с того времени, когда мы с ним посещали школу. Как часто мы вспоминаем с ним в этой поездке о былом! Очень рад, что судьба подарила мне возможность познакомиться с вами.

– Она дочь покойного капитана и вдова сына нашего старого командира, контр-адмирала де Лэси! – сказал с поспешностью священник.

– Я знал и того, и другого: оба были храбрые моряки и прекрасные товарищи; очень рад принимать у себя приятельницу моего друга и родственницу двух таких заслуженных офицеров.

– Де Лэси! – раздался взволнованный голос.

– Да, по закону я ношу это имя, – сказала в слезах старшая дама, которую мы будем называть по-прежнему вымышленным ее именем, и прижала к себе свою воспитанницу. – Случайно спал покров с тайны, и я не желаю больше скрывать истину. Мой отец был капитаном адмиральского корабля, и обстоятельства заставляли его оставлять меня в обществе твоего молодого родственника, но он этого не сделал бы, если бы мог предвидеть последствия. Я знала, что он горд, хотя и беден, и боялась вверить ему свою судьбу. Мы были обвенчаны тайно, и никто из наших родителей ничего не знал. Но смерть?.. – здесь голос у нее оборвался, и она знаком просила священника продолжать.

– Мистер де Лэси и его тесть погибли в том же бою через месяц после бракосочетания первого, – сказал священник дрогнувшим голосом. – Вы сами, милостивая государыня, не знаете подробностей их смерти. Я был один при них в этой битве. Кровь их смешалась, и ваш отец, благословляя юного героя, не знал, что он благословляет своего зятя.

– О! Я обманула его доверие. Скажите, узнал ли он перед смертью о нашем браке?

– Нет, де Лэси умер первый на груди вашего отца, который любил его как сына, но другие мысли, а не это ненужное объяснение занимали его.

– Все теперь кончено, – сказала Гертруда, – все кончено и забыто. Теперь я ваша Гертруда, такая, какой вы меня воспитывали.

– Гарри Арк! – закричал вдруг Бигнал, прочистив свой голос ромом. Взяв под руку стоявшего в задумчивости лейтенанта, он вывел его из каюты. – О чем вы думаете, черт возьми? Вы забываете, что до сего времени я так же мало посвящен в подробности вашего поручения, как и премьер-министр его величества. Каким образом я нахожу вас на королевском крейсере, а не в виде пирата на разбойничьем судне? И откуда у этого благородного отпрыска этот прекрасный корабль с таким экипажем?

Уайлдер неохотно стряхнул с себя оцепенение и позволил увести себя с места, куда устремились его мысли.

Глава XXIX

Сперва меня убейте, а потом Мои продайте кости.

Шекспир. Король Генрих V

Капитан «Стрелы» и Уайлдер вышли на палубу и молча ходили некоторое время взад и вперед. Уайлдер устремил вперед печальный взгляд, в котором отражалось тяжелое внутреннее страдание, и невольно отыскивал соседний корабль. Но он уже не стоял на месте, и внешний вид его изменился: реи повернуты, паруса раздувались, и «Дельфин» величественно, не торопясь, начал приходить в движение. Но ничего не говорило о том, что он собирался обратиться в бегство. Напротив, верхние паруса были убраны, и команда расставляла слеги для парусов, предназначенных для быстрых маневров судна. Уайлдер вздрогнул и отвернулся: он видел, что на судне готовятся к сражению.

– Вот ваш аристократ распустил три паруса на марсе и один на фок-мачте, как будто забыв, что его ждут к обеду и что в списке капитанов я занимаю первое место, а он последнее. Но надеюсь, он явится вовремя, когда аппетит напомнит ему об обеде. Он мог бы также вывесить свой флаг из уважения к тому, кто и старше по званию, и заслуженнее его, – это ничуть не унизило бы его происхождения. Но, черт возьми, Арк, он прекрасно справляется с реями! Наверное, ему дали опытного первого помощника, и мы увидим, как за обедом этот молокосос будет бахвалиться: «Как мой корабль маневрирует! Я не терплю никогда беспорядка у себя». Не правда ли, его помощник – прекрасный моряк?

– Очень мало найдется моряков более сведущих, чем капитан того судна.

– Откуда же у него знания? Вы, что ли, его научили? То-то я замечаю некоторые приемы, заимствованные от «Стрелы»! Я сразу вижу, в чем дело!

– Я уверяю вас, капитан Бигнал, что у вас ошибочное представление об этом человеке и считать его невежественным опасно.

– Да я вижу его насквозь: молокосос захотел посмеяться над моряком старой школы. Наверное, это первое его плавание по морю?

– Что вы, да он дитя моря, он уже более тридцати лет плавает.

– Ну, уж в этом, позвольте, вы ошибаетесь; он сам мне говорил, что ему завтра исполнится двадцать три года.

– Он вас обманул – даю вам слово.

– Сомневаюсь, – это не так-то легко: шестьдесят четыре года придают такой же вес голове, как и ногам. Я, может быть, и недооценил его знания, но не мог же так ошибиться в его возрасте! Но куда же, к черту, он плывет? Неужели он отправился к своей благородной мамаше, чтобы она повязала ему салфетку перед нашим обедом?

– Смотрите! Он действительно уходит! – вскричал Уайлдер таким радостным голосом, что мог бы внушить подозрение более наблюдательному собеседнику.

– Если я не разучился еще отличать корму от носа, то ваше предположение совершенно верно, – огорченно заметил капитан. – Но мне пришла охота поучить этого фата уважению к старшим, пусть себе поплавает для возбуждения аппетита. Черт возьми, я сделаю это, пусть жалуется, сколько хочет. Распустите задние брамсели: если этот благородный потомок находит удовольствие в прогулке, то он должен понять, что и другие тоже могут пожелать прогулки.

Распоряжение это тотчас же было исполнено, и «Стрела» двинулась в противоположном «Дельфину» направлении. Капитан в восторге потирал руки, забыв о главном, что его заботило, и вспомнил о продолжении разговора, когда бегущие каждый своим курсом суда были уже далеко друг от друга.

– Пусть это будет для него уроком. Хотя мой кок и не любитель всяких вычурностей, но тот, кто раз отведал его стряпню, поймет, что стоит оценить такой талант. Да, нелегко будет этому молокососу догнать нас. Но как вы-то очутились на этом судне? Вы ничего еще не сказали мне о результате вашего поручения.

– После последнего моего письма к вам я потерпел кораблекрушение.

– Кажется, сам Нептун на стороне этого красного разбойника!

– Крушение потерпело судно из Бристоля, на котором я находился… Смотрите, он понемногу подвигается на север.

– Пусть плывет себе этот фат и хорошенько проголодается. Ну, и потом вас приняли на королевский корабль «Антилопа»? Да, я все уже понял: наш брат, опытный моряк, с первого слова все понимает. Но как же капитан Хауард не узнал вас в списке моих офицеров?

– Он меня не узнал?.. Вид сделал…

– Не продолжайте… я понимаю, – я сам переживал подобные унижения, но мы выше этого, выше этих мелких оскорблений. Я сам раз целую неделю кормил у себя подобный образец аристократа, а потом, при встрече со мной в Лондоне, он отвернулся от меня, делая вид, что рассматривает какую-то церковь. Верьте, и я испытал подобные и даже бóльшие оскорбления.

– Я там был под вымышленным именем – эти дамы и мои друзья по крушению не знают до сих пор другого.

– Это очень благоразумно. А, Фид, поздравляю с возвращением!

– Я и сам уже поздравил себя, ваша милость, – тот корабль очень хорош, имеет прекрасного командира и смелых, опытных матросов, но я, когда рискую потерять свое доброе имя, предпочитаю служить на том корабле, где охотно предъявляют по любому требованию судовые документы.

Уайлдер краснел и бледнел при этом ответе и отводил глаза, избегая взгляда своего старого начальника.

– Я не совсем понимаю этого чудака. Каждый офицер флота его величества, начиная от капитана и кончая боцманом, имеет при себе патент, удостоверяющий его звание, так как в противном случае его могут принять за пирата.

– Вот это именно и я говорю, ваша милость, – но вы человек образованный, и вам лучше все известно. Не раз мы говорили об этом с Гвинеей и были в затруднении. «Ну, что, – спрашивал я его, – мы будем делать вдвоем среди этих людей, если дело дойдет до встречи с королевским кораблем и до сражения?» – «Мы будем держаться около мистера Гарри», – отвечал негр. – Я был с ним вполне согласен, но все-таки приятнее встретить смерть на судне его величества, чем быть убитым на палубе пирата.

– Пирата! – воскликнул в изумлении капитан, изменившись в лице.

– Капитан Бигнал, – начал Уайлдер, – может быть, я своим молчанием уже допустил непростительную и непоправимую ошибку, – перед нами судно Красного Корсара. Но подождите обвинять меня, а прежде выслушайте, и, может быть, вы меня если не извините, то хотя бы поймете.

Слова Уайлдера заставили старого ветерана сдержаться, и он с вниманием слушал рассказ, выражая лишь восклицаниями свои чувства. Старик почти разделял благородные чувства юноши, которые помешали ему предать человека.

– Да это просто чудо! – вскричал он по окончании рассказа. – Как жаль, что прекрасный человек может быть таким негодяем! Но во всяком случае, мы не можем позволить ему скрыться: наш долг и присяга не позволяют нам этого. Надо поворачивать судно за ним и, если убеждения не помогут, прибегнуть к силе.

– Да, мы должны выполнить наш долг! – грустно согласился Уайлдер.

– Но кто же тот молокосос, которого он посылал ко мне? Он, очевидно, не капитан, но манеры выдавали его аристократическое происхождение. Надо будет скрыть его имя, чтобы не повредить нашей аристократии, все же она – опора трона.

– Да это сам Красный Корсар и был у вас.

– Что? Сам Корсар? Да вы просто надо мной смеетесь!..

– Как я могу при таком моем уважении к вам позволить себе смеяться над вами? Уверяю вас, сударь, это был он сам.

– Просто невероятно! Я не заметил в нем ничего, что приписывает ему молва: ни резкости, ни грубости, словом, ничего такого, что свидетельствовало бы о его занятии. Да и ростом-то он не высок. Действительно, его маскарад удался, раз он мог провести такого физиономиста, как я. Я не увидел жуткого чудовища, каким его изображают.

– Молва многое приукрашивает своей фантазией: да, ростом он не велик, но силен духом.

– Уверены ли вы, что это то самое судно, с которым мы имели дело на мартовское равноденствие?

– Вполне уверен.

– Слушайте, Гарри, ради вас я сделаю все возможное для этого негодяя. Когда-то он ускользнул от меня благодаря буре и потере грот-мачты, но сегодня море и ветер спокойны, и он будет в моих руках, когда я пожелаю. Да, кажется, он и не намеревается от нас удирать.

– Боюсь, не намеревается! – подтвердил Уайлдер, невольно выдавая свои тайные мысли.

– В борьбе с нами он не имеет ни малейших шансов на успех, но поскольку он не таков, каким я его считал, то попробуем вести переговоры. Вас можно будет послать для сообщения моих условий? Однако, впрочем, если он вдруг раскается в своем великодушии, то вам придется…

– Я ручаюсь за него! – перебил Уайлдер с живостью. – Давайте сигнальный выстрел, поднимите парламентарный флаг, и я готов ко всем опасностям, чтобы обратить его на путь истинный.

– Да, это по-христиански! – задумчиво сказал капитан. – И хотя успех переговоров может уменьшить наши важные заслуги, может быть, это будет оценено там, на небесах.

У капитана Бигнала было доброе сердце, хотя он имел несколько суровый вид, и потому, приняв решение, они тотчас со своим лейтенантом активно взялись за его выполнение. Руль корабля был повернут под ветер, и в то время как судно разворачивалось, столб пламени вырвался с переднего борта, извещая, согласно морским правилам, встречное судно, что командование желает вступить с ним в переговоры. В тот же момент на мачте был поднят белый флаг, а эмблема Англии спущена. Наступило время тревожного ожидания, но ненадолго. На пиратском судне по ветру пронеслось облако дыма, потом донесся звук ответного выстрела, и такой же белый четырехугольник затрепетал на ветру, но никакого другого флага военного корабля не было.

– Да, этот оригинал деликатен и не показывает нам своего флага, – заметил Бигнал, считая это благоприятным признаком. – Подойдем к нему на подходящее расстояние, и тогда вы спуститесь в шлюпку.

Прибавили паруса, и «Стрела» приблизилась к пиратскому судну на половину расстояния пушечного выстрела. Уайлдер обратил внимание командира, что дальнейшее приближение может быть истолковано как враждебные намерения. Тотчас же была спущена шлюпка с белым флагом на носу.

– Так, значит, мистер Арк, вы объясните ему преимущество наших сил, – он человек понимающий, – говорил капитан, повторяя в сотый раз свои наставления. – Если он примет мои условия, то вы можете обещать ему амнистию и что его прошлое будет забыто; можете сказать, что я сделаю все, что в моих силах, чтобы добиться полного прощения, по крайней мере для него лично. Ну, с Богом, Гарри, не проговоритесь о том, какую аварию мы потерпели в стычке с ним в марте… Да, ужасный дул тогда ветер, прощайте, желаю вам успеха.

Пока капитан давал эти последние наставления, шлюпка отчалила и удалялась от корабля.

Во время довольно долгого путешествия много мыслей промелькнуло в голове молодого моряка. Тревожила его и неуверенность в правильности этого решения, и перспектива опасности поручения, и сама встреча с Корсаром, но воспоминание о великодушии и благородстве этого странного человека успокаивало его.

Несмотря на все это, Уайлдер не мог не восхищаться неприятельским судном и тем порядком, который невольно поражал глаз моряка. Жители суши не могут понять этих чувств моряка: для него корабль – живое существо: он живет, он бывает бодр, силен, слаб, нерешителен, то есть обладает всеми достоинствами и недостатками человека и носит в себе задатки как будущей победы, так равно и будущего поражения.

– Взгляните-ка на эту оснастку, что вы о ней думаете? – спросил Уайлдер, приближаясь к цели своего поручения.

– Пусть слушает кто хочет, – ответил Фид, – но я уже дома, на «Стреле», говорил ребятам – пусть там эти люди не порядочные, а негодяи, но, если бы мы с месяц простояли на доках в Спитеде, то и в этом случае нам не дали бы такой прекрасной оснастки, как у этого «Дельфина».

– Да, это корабль прекрасный во всех отношениях, но налегайте на весла – нам надо торопиться! – сказал Уайлдер.

Матросы налегли на весла, и шлюпка вскоре пристала к кораблю. На палубе Уайлдер невольно вздрогнул, увидев обращенные на себя угрожающие взгляды флибустьеров, но спокойный вид Корсара приободрил его.

– У моих людей, мистер Арк, – сказал Корсар, когда они прошли в каюту, – начинает закрадываться подозрение, хотя пока еще смутное. Но маневры ваших кораблей дают этому подозрению неблагоприятное для вас направление. Ваше возвращение сюда неблагоразумно.

– Я явился по приказу своего командира, под защитой белого флага.

– Мы не особенно-то признаем эти тонкости, общепринятые правила и легко можем объяснить цель вашего посещения другим образом. Но, – заключил Корсар с видом благородного достоинства, – надеюсь, что ваше поручение относится ко мне.

– Да, но мы не одни, а я желал бы переговорить с вами с глазу на глаз.

– А, Родерик, не обращайте на него внимания, он предан мне и глух до разговоров, не касающихся его.

– Вижу, что надо смириться с его присутствием. Командир «Стрелы» именем его величества короля Георга II предлагает вам через меня следующие условия: сдать вам корабль со всем провиантом, артиллерией, припасами и вооружением, ничего не портя и не уничтожая, и в таком случае он оставит у себя по жребию десять заложников из ваших людей и одного из ваших офицеров. Остальные люди могут свободно искать себе другие занятия. Кроме этого, он обещает употребить все свое влияние для исходатайствования вам прощения при условии, что вы оставите навсегда море и откажетесь называть себя англичанином.

– Легко исполняемые условия, но не могу ли я узнать, почему капитан Бигнал так снисходительно относится к человеку, стоящему вне закона?

– Он узнал о вашем великодушии по отношению к одному из его офицеров и к двум женщинам – жене и дочери его сослуживцев, и считает, что молва несправедлива к вам.

– Значит, он был введен в заблуждение?

– Да, и готов признать свою ошибку, надеется добиться для вас амнистии и верит в ваше светлое будущее.

– Он ошибается, – сказал Корсар, с трудом скрывая радостное волнение, – а может быть, у него есть другие основания?

– Да. Вот сведения о его силах, и он уверен, что вы легко убедитесь в невозможности сопротивления и примете его условия.

– А вы как считаете?

Корсар быстро пробежал поданную ему бумагу, задерживая время от времени свое внимание на некоторых пунктах.

– Убедились ли вы в превосходстве наших сил? – спросил Уайлдер.

– Да.

– Что же я должен передать капитану?

– А каково ваше личное мнение? Ведь это не ваше предложение?

– Капитан, – ответил, покраснев, Уайлдер, – если бы я мог предлагать вам свои условия, они были бы другого рода; но и теперь, помня ваше великодушие, я не желал бы, чтобы вы оказались в ложном положении, и потому от всего сердца советую вам принять предложение тем более, что мне удалось узнать вас ближе и убедиться в том, что ваше положение не соответствует вашему благородному характеру.

– Я не предполагал встретить в вашем лице такого дипломата. Не хотите ли вы прибавить что-нибудь еще?

– Ничего! – грустно ответил разочарованный Уайлдер.

– Нет, мистер Уайлдер, – внезапно заговорил молчавший до сих пор Родерик, – если вы желаете его спокойствия, если вам дорога его честь, то скажите ему о его благородном имени, напомните о его юности и надеждах, о существе, которое он так страстно любил и о котором у него и теперь сохранились самые дорогие и нежные воспоминания, и я вам ручаюсь, что уши его не будут глухи и сердце не будет бесчувственно!

– Он с ума сошел! – воскликнул Корсар.

– Нет, я в своем уме, а если и кажусь сумасшедшим, то только тогда, когда вижу преступление и опасности, угрожающие любимым мной людям. Мистер Уайлдер! Вам не надо было начинать с устрашения – это на него не действует, угрозы только приносят вред. Спорить с ним бесполезно. Скорее скажите что-нибудь, пока он слышит вас. Одно ваше слово спасет его!

– Уайлдер, я вижу, что этот ребенок испугался ваших пушек, возьмите его с собой, я надеюсь на то, что ваш капитан будет милостив к нему. Возьмите вот этот мешок золота и попросите ту замечательную даму устроить судьбу этого ребенка.

– Нет! Нет! Я не могу оставить вас! У меня нет больше никого на свете!

– Да, – Корсар задумчиво смотрел на мальчика. – Лучше ему уйти с вами.

– Нет, я вас не покину! – вскричал Родерик и, схватив мешок, бросил его в море. – Уезжайте, уезжайте, мистер Уайлдер, больше вы ничего сделать не можете.

– Боюсь, ты прав. Какой же мне ответ передать своему командиру?

Корсар вывел его на палубу, указал на свои почти голые мачты и сказал:

– Вы сами моряк и видите, что я не ищу встречи, но и не избегаю ее, так и передайте командиру военного корабля короля Георга II.

Глава XXX

…Благое небо, Приблизь тот день, когда с врагом отчизны Ты на длину меча меня сведешь, И, если он тогда избегнет смерти, Прости его!

Шекспир. Макбет

– Пират готов подчиниться? Он с радостью принял мое предложение? – вскричал командир «Стрелы», увидев возвратившегося парламентера и ничуть не сомневаясь в успешном окончании переговоров.

– Он отказывается, капитан.

– Вы указали ему на то, как велики наши силы? Он читал бумагу? – спросил Бигнал, никак не ожидавший подобного ответа. – Надеюсь, вы не забыли, мистер Арк, обратить его внимание на размеры нашего корабля?

– Я ничего не забыл, капитан Бигнал, и все-таки Корсар отказывается принять ваши условия.

– Может быть, он думает, что такелаж «Стрелы» поврежден? – с живостью вскричал старый моряк, поджимая губы с видом оскорбленной гордости. – Или воображает удрать от нас, распустив паруса на своей легкой скорлупке?

– Не похоже на это, – сказал Уайлдер, указывая по направлению к почти обнаженным мачтам неподвижно стоящего корабля Корсара. – Все, чего я мог добиться, – это того, что он первый не начнет сражения.

– Черт возьми! Он очень чувствительный молодой человек, заслуживающий похвалы за свою скромность. Я думаю, он не очень-то хочет подставить свой разбойничий экипаж под пушки английского военного корабля: он, должно быть, питает уважение к флагу своего государя! Мы припомним ему это, когда его будут судить и нас вызовут в качестве свидетелей. Извольте сейчас отдать приказание нашим людям стать к пушкам и переменить галс. Надо положить конец этим глупостям. А то еще через несколько минут Корсар пришлет к нам шлюпку для переговоров.

– Капитан Бигнал, – сказал Уайлдер, отводя его несколько в сторону, – если мое безупречное прошлое, поведение и верная служба под вашим начальством дают мне право на совет такому опытному человеку, как вы, то я советую вам немного подождать.

– Ждать! Гарри Арк, вы колеблетесь, в то время как долг предписывает вам принять вызов врага вашего короля, врага всего человечества?

– Вы не так меня поняли, капитан. Я не колеблюсь вступить в бой, но я хочу принять все меры для защиты того флага, под которым мы плывем. Наш враг, мой враг знает, что если он попадет к нам в плен, то может рассчитывать на самое великодушное отношение к нему с моей стороны. Я только прошу вас дать время, чтобы «Стрела» могла приготовиться к бою, для этого потребуются все ее силы, так как победа достанется ей не дешево.

– А если он убежит от нас?

– Я вам отвечаю за это. Я понял этого человека и, кроме того, знаю, что силы у него большие. В какие-нибудь полчаса мы можем приготовиться к атаке, и никто не посмеет упрекнуть нас ни в трусости, ни в неосторожности.

Старый ветеран с неохотой дал согласие, ворча себе под нос, что стыдно английскому военному кораблю не напасть сразу же на пирата. Уайлдер, знавший характер своего начальника, занялся своими обязанностями. Когда все распоряжения были сделаны, корабль пришел в движение. Все это время корабль Корсара оставался неподвижным на расстоянии полумили от «Стрелы»; на нем, казалось, не обращали ни малейшего внимания на неприязненные намерения королевского крейсера. Но когда «Стрела» тронулась, постепенно увеличивая свой ход, корма «Дельфина» обернулась в подветренную сторону, парус на марсовой мачте развернулся, и корабль Корсара в свою очередь полетел по волнам. На «Стреле» снова взвился большой флаг, бывший свидетелем стольких славных битв и опущенный во время переговоров, но на «Дельфине» по-прежнему флага не было.

Таким образом, оба корабля заняли позицию наблюдающих друг за другом врагов, и каждый из них старался скрыть от противника свои маневры. Серьезный и сосредоточенный вид Уайлдера подействовал и на старого капитана. В эту минуту он разделял мнение своего лейтенанта, что не следует ускорять событий и что вступать в бой можно только с полной уверенностью в своих силах.

Весь день небо было ясно и безоблачно, но вдруг на горизонте показались зловещие черные тучи со стороны, противоположной той, откуда все время дул ветер. Эти грозные признаки не ускользнули от зорких глаз моряков обоих кораблей, но опасность казалась еще столь далекой, что все их внимание было поглощено предстоящим сражением.

– Нам не миновать бури, которая идет с запада, – сказал опытный и осторожный Бигнал своему лейтенанту, – но мы успеем справиться с пиратом и принять меры защиты от урагана раньше, чем он нас настигнет.

Уайлдер утвердительно кивнул головой. К этому времени в нем проснулась профессиональная гордость и начало побеждать чувство благородного соперничества.

– Корсар убирает верхние паруса! – вскричал он. – Должно быть, он побаивается бури!

– Нам не к чему это делать, – сказал Бигнал. – Я знаю, что и он пожалеет об этом, когда попадет под огонь наших батарей. Клянусь королем Георгом, у него отличный корабль! Велите развернуть большой парус, иначе мы не настигнем их раньше ночи.

Приказание было исполнено, и «Стрела», сделав усилие, ускорила ход, как будто это было живое существо, которое подгонялось страхом или надеждой. На «Дельфине» не обратили внимания на этот маневр и все время продолжали снимать паруса с целью уменьшить тяжесть на концах мачт и тем лучше укрепить устойчивость корабля при ударе шквала.

Между тем расстояние, отделявшее два корабля, все еще казалось капитану Бигналу слишком большим, чтобы начать бой; легкость, с которой двигался вперед его противник, как бы отдаляла этот желанный момент.

– Коль вы говорите, он человек самолюбивый, давайте заденем его гордость. Велите дать залп с подветренной стороны и выкинуть еще флаг! – сказал Бигнал.

Но ни пушечный залп, ни три английских флага, быстро взвившиеся на всех трех мачтах «Стрелы», не произвели ни малейшего впечатления на «Дельфина», который продолжал спокойно идти вперед.

– Его ничем не проймешь, – сказал Уайлдер, видя, с каким равнодушием относится к ним противник.

– Надо попробовать запустить в него ядром.

Раздался еще выстрел из пушки, на этот раз заряженной ядром. Ядро скользнуло по поверхности океана, перепрыгнуло с волны на волну, окатило брызгами неприятельский корабль, перескочило через него и упало в воду по другую его сторону, не причинив ему вреда. За первым ядром последовало еще два, но Корсар не отвечал ни одним знаком на эту демонстрацию.

– Что это значит? – вскричал Бигнал, обманутый в своих ожиданиях. – Должно быть, у него заколдованный корабль, раз все наши ядра перелетают через него. Ну-ка, Фид, неужели вы ничего не придумаете, чтобы поддержать нашу честь и честь нашего флага? Велите-ка заговорить вашей любимице, я хорошо помню, что в былое время ее слова не пропадали даром!

– Ладно, ладно, – отвечал Ричард, который, испытав всевозможные превратности судьбы, занимался теперь тем, что заряжал пушки; одну из них он особенно любил. – Я ей и имя дал, потому что у той и другой такие язычки, что они сумеют постоять за себя. Ну-ка, вы, расступитесь, дайте моей болтушке вставить словечко в разговор!

Говоря это, Ричард хладнокровно навел прицел, приблизил фитиль к запалу и замечательно ловко послал, как он выражался, посылочку тем, кто так недавно были его товарищами. За взрывом последовало несколько минут неизвестности, пока наконец взлетевшие на воздух осколки не известили, что ядро попало в обшивку «Дельфина». Этот выстрел произвел неожиданное, как бы волшебное действие на пиратский корабль. Длинная полоса белого полотна, очень искусно прикрепленная к кораблю от носа до кормы, моментально исчезла, и на ее месте показался кроваво-красный пояс, из-за которого выглядывали артиллерийские орудия. Флаг того же зловещего цвета быстро взвился и повис на конце мачты.

– Теперь я узнаю этого черта! – вскричал Бигнал. – Он сбросил маску. По местам, к орудиям! Пират начинает относиться к делу серьезно!

Он еще не кончил говорить, как показалась полоса огня вдоль всей красной линии и послышался залп двенадцати больших орудий. Этот быстрый переход от равнодушия к смелому и решительному поступку произвел сильное впечатление даже на самых храбрых матросов, находившихся на королевском крейсере. С минуту они оставались неподвижными, прислушиваясь к свисту железного града, рассекавшего воздух. Треск дерева, крики раненых, шум оторванных досок и осколки снастей, взлетевших в воздух, свидетельствовали о том, как точно были направлены выстрелы. Удивление и замешательство длились один момент, затем англичане пришли в себя и резко ответили на атаку.

Последовала длительная канонада. Каждый из противников желал как можно скорее решить исход боя, так что оба корабля незаметно приблизились друг к другу. Непрерывные залпы не прекращались ни на минуту. Враги одинаково рвались в бой, но вели себя по-разному: на военном корабле залпы сопровождались громкими криками, а матросы Корсара пребывали в зловещем молчании.

Шум и смятение заставили кровь в жилах старого Бигнала обращаться быстрее.

– Этот черт еще не разучился сражаться, – вскричал капитан при виде неоспоримой ловкости противника: на английском корабле паруса были разорваны, снасти и реи сломаны, мачты расшатаны. – Если бы он дрался за короля, его можно было бы назвать героем.

Оба корабля плыли по ветру, ежеминутно выбрасывая столбы пламени, которые блестели сквозь густые облака дыма. Так прошло некоторое время, показавшееся сражающимся одной секундой, когда экипаж «Стрелы» заметил, что корабль не повинуется рулю так легко, как того требовали обстоятельства. Об этом немедленно доложили Уайлдеру, а тот передал это известие капитану.

– Посмотрите, – сказал Уайлдер, – наши паруса висят на мачтах, как тряпки. Выстрелы из орудий усмирили ветер.

– Послушайте, – сказал более опытный капитан, – небесная артиллерия гремит сильнее нашей. Буря, которую я предвидел, налетела. Дать поворот! Скорее! Лево руля! Лево руля!

Но корабль не слушался тех, кто старался привести в исполнение это приказание. Между тем матросы, стоявшие при орудиях, продолжали перестрелку. Шум оглушительной стрельбы раздавался непрерывно, хотя по временам можно было различить страшные раскаты грома. Мачты, паруса, корпусы обоих кораблей – все было покрыто густым белым дымом, который заволакивал небо, воздух и море.

– Я никогда не видел такой массы дыма, так окутавшего палубу, – сказал с беспокойством Бигнал. – Лево руля, сэр! Эти разбойники бьются не на жизнь, а на смерть!

– Победа за нами! – вдруг вскричал второй лейтенант, стоявший у одной из батарей. Он вытирал лицо, по которому струилась кровь из раны, полученной от летевшего обломка дерева.

– Клянусь Богом, мы их порядком отделали! – закричал в восторге Бигнал. Ур…

– Остановитесь! – сказал решительным тоном Уайлдер, прерывая капитана. – Уверяю вас, дело еще не кончено. Правда, их пушки замолчали, но сейчас рассеется дым, и тогда мы увидим, что случилось.

Со всех сторон раздались восторженные восклицания, в свою очередь прервавшие Уайлдера. Люди, стоявшие при батареях, кричали, что пираты уходят. Но радость, вызванная сознанием превосходства «Стрелы», быстро стихла. Блестящая полоска света внезапно рассекла густые облака, еще висевшие над кораблем, и вслед за этим последовал такой страшный раскат грома, что выстрелы из пятидесяти орудий показались бы ничтожными в сравнении с ним.

– Отозвать людей от батарей! – скомандовал Бигнал сдержанным спокойным голосом, который произвел на окружающих особенное впечатление. – Отозвать людей и убрать паруса!

Уайлдер не замедлил передать приказ капитана, и матросы, оставив батарею, бросились к снастям. Одни из них истекали кровью, другие – озлобленные, – все они были под впечатлением страшной картины.

– Убирать паруса или брать рифы? – спросил Уайлдер, готовясь отдать команду.

– Еще минута, подождите!

Лейтенант остановился. Дым, так долго покрывавший палубу, начал подниматься вверх, повис гирляндами вдоль мачт и наконец рассеялся в воздухе, гонимый сильными порывами ветра. Черные тучи заволокли все небо, где еще так недавно сияло солнце; море тоже почернело и казалось мрачным и суровым, волны злобно метались из стороны в сторону. Молния ослепительно сверкала, и раздавались страшные удары грома. Было очевидно, что стихии готовят ужасную борьбу. Корабль Корсара плыл легко и свободно, и его экипаж деятельно исправлял повреждения, полученные во время сражения.

«Стреле» нельзя было терять ни минуты. Ее быстро повернули к ветру, и она пошла в том же направлении, что и «Дельфин»; матросы привязывали к снастям сильно разорванные паруса. Цвет моря изменился и из темно-зеленого превратился в блестящий белый. Наконец послышался свист урагана, со страшной силой несущегося над волнами.

– Живее, живее, ребята! – кричал Бигнал, видя, в какой опасности находится его корабль. – Убрать все паруса! Не оставим ни одной тряпки! Ради Бога, мистер Уайлдер, этот ветер не игрушка! Ободрите людей, скажите им что-нибудь!

– Убрать паруса! Если поздно, режьте их, – кричал Уайлдер. – Действуйте ножами, рвите зубами! Скорее вниз! Вниз, живо, если вам дорога жизнь!

Крик помощника был отчаянным. В его голосе будто прозвучал ужас недавно перенесенной им бури. Человек двадцать матросов бросились вниз, и как раз вовремя. Едва они успели это сделать, как самые высокие тяжелые мачты, лишенные снастей и уже поврежденные выстрелами, упали одна за другой. Осталось всего три мачты, совсем голые и теперь совершенно бесполезные для корабля. Большинство матросов оказались в безопасности. Однако несколько из них, еще слишком разгоряченные после сражения, не прислушались к приказу лейтенанта и свалились вместе с мачтами в море. Несколько секунд их видели на поверхности воды цепляющимися за обломки мачт, но «Стрела», окруженная облаком пены и подгоняемая сильным ветром, помчалась вперед и быстро потеряла несчастных из виду. Среди свиста ветра, беспрестанных ударов грома и блеска молнии раздавались голоса Бигнала и его офицеров, то отдающих приказания, то ободряющих экипаж.

– Это наказание Господне! Гарри Арк, запомните, что это стихия, а не вражеские пушки натворила бед.

Уайлдер, в отличие от своего командира, не пытался искать оправданий. Он изо всех сил старался исправить положение. Матросы оставались верны своему долгу, слушали голоса своих командиров и выполняли их приказы.

К счастью, буря длилась недолго, ураган промчался далее, и скоро все успокоилось. Когда миновала одна опасность, на «Стреле» заметили, что им предстоит бороться еще с другой, не менее страшной. Мачты «Дельфина» стояли прямо: ни ядра, ни гроза не причинили им ни малейшего вреда, все снасти были в порядке. Можно было подумать, что это в самом деле волшебный корабль, охраняемый какой-то сверхъестественной силой. Вскоре на нем распустили паруса, и он быстро стал приближаться к «Стреле». Когда Уайлдер увидел это, он почувствовал себя оскорбленным, и все воспоминания о благородстве Корсара мгновенно улетучились.

– Им сегодня везет, – вскричал старый Бигнал, заметив маневр «Дельфина». – Мистер Арк, пошлите скорее людей к батареям, чтобы они были наготове. По всей вероятности, нам придется еще раз сцепиться с этими негодяями.

– Я вас попрошу подождать немного, – возразил Уайлдер, услышав, что командир приказал открыть огонь, как только неприятель подойдет на расстояние выстрела. – Мы ведь не знаем, с какими намерениями он подходит к нам.

– Никто не посмеет взойти на борт «Стрелы», если не хочет подчиниться королю, своему государю! – сурово ответил старый моряк. – Стреляйте, ребята! Покажите этим негодяям, что опасно приближаться ко льву, даже если он ранен.

Уайлдер увидел, что дальнейшие возражения бесполезны. В ту же минуту раздался залп со «Стрелы». «Дельфин» выдержал этот железный град, продолжая идти вперед и ловким маневром избегая повреждений. Он быстро очутился перед носом королевского крейсера, и с «Дельфина» раздался громовый голос, призывающий командира «Стрелы» спустить флаг.

– Попробуйте сделать это сами! – вскричал негодующе Бигнал. «Дельфин» грациозно повернулся к ветру, и с него раздался залп, направленный вдоль кормы «Стрелы», как наиболее слабо защищенного места. В то же время послышался треск от двух столкнувшихся судов, и на палубе «Стрелы» показались мрачные фигуры пиратов, вооруженных с ног до головы. Все это произошло настолько быстро, что на миг защитники «Стрелы» остолбенели. Но едва капитан Бигнал и его помощник заметили в дыму темные фигуры на своей палубе, как тотчас твердыми голосами призвали своих людей прийти в себя и бросились вперед, преграждая путь наступавшим. Первая схватка была ужасна, и враги отступили на несколько шагов, чтобы подождать подкрепления и перевести дух.

– Подходите, разбойники, подходите, – вскричал бесстрашный старик с развевающимися по ветру седыми волосами, стоя впереди своего отряда. – Бог всегда за правое дело!

Стоявшие перед ним пираты расступились – и с «Дельфина» раздался залп. Бигнал все еще размахивал шпагой, и голос его раздавался до тех пор, пока вдруг не отказал ему:

– Вперед, ребята! Подходите, разбойники! Гарри! Гарри Арк! Боже мой! Ура!..

Он упал как подкошенный, не подозревая, что своим героизмом заслужил наконец самый высокий чин в своей жизни.

До сих пор Уайлдеру удавалось удерживать за собой позиции на палубе, хотя на него наступали такие же отчаянные храбрецы, как и находившиеся под его началом моряки.

Но вдруг раздался голос, заглушивший все остальные:

– Дорогу! Пропустите меня и следуйте за мной! Я собственными руками сорву этот надменный флаг!

– Мужайтесь, друзья! Держитесь крепче! – закричал в свою очередь Уайлдер. Раздались крики, проклятия, стоны, и завязался страшный бой. Уайлдер с отчаянием заметил, что осаждающие теснят его со всех сторон, но не переставал ободряющими словами и собственной отвагой поощрять своих. Он видел, как падали один за другим его товарищи, а его маленький отряд оттеснили на противоположный конец палубы. Там он снова закрепился и устоял против новой атаки неприятеля.

– Смерть предателям! – раздался знакомый Уайлдеру голос генерала. – Доберитесь до него и проткните его, как собаку!

– Молчи, болтун, – спокойно сказал Ричард. – Если тебе нужно проткнуть кого-нибудь, так вот перед тобой двое – белый и черный.

– А, вот еще двое из той же шайки! – продолжал генерал, замахиваясь саблей, чтобы нанести говорившему смертельный удар.

Черное, до половины обнаженное тело быстро выдвинулось вперед, чтобы принять на себя удар. Сабля опустилась на ручку коротенькой пики, которую она перерубила надвое, как будто это был простой камыш. Обезоруженный Сципион ничуть не испугался, он проложил себе путь к тому месту, где находился Уайлдер, и продолжал отбиваться врукопашную, не обращая внимания на градом сыпавшиеся на его голое тело удары.

– Держись, друг! – крикнул Фид. – Валяй направо и налево! Я тебе пособлю, дай мне только здесь управиться!

И с этими словами Ричард так размахнулся своей саблей, что рассек голову генерала до самой челюсти.

– Остановитесь, убийцы, – вскричал Уайлдер, видя, что негр продолжает биться с окружившими его вооруженными людьми. – Бейтесь со мной, но оставьте безоружного!

И он увидел, что негр упал, увлекая за собой двоих из нападавших. В то же мгновение над его ухом раздался знакомый ему громкий голос:

– Мы победили! Битва окончена! Кто осмелится поднять оружие, тот будет иметь дело со мной!

Глава XXXI

Взять его! Пощады нет ему!

Шекспир. Цимбелин

Только что описанная схватка закончилась так же неожиданно и быстро, как и ураган, грозивший разбить в щепки корабль. Вид ясного неба и яркий блеск солнца, освещавшего Карибское море, представляли разительный контраст с ужасными последствиями происшедшей битвы.

Уайлдер, расстроенный, потрясенный при виде упавшего Сципиона, оглянулся вокруг, увидел обезображенную палубу «Стрелы» и многочисленные трупы. В нескольких шагах от него стоял сам Корсар. Уайлдер не сразу узнал его, так как шлем на его голове придавал лицу свирепый вид. Кроме того, он показался Уайлдеру гораздо выше ростом. Одна рука его опиралась на ручку ятагана, и скатывающиеся с него красные капли свидетельствовали, что изогнутая сталь усердно работала в схватке; ногой он надменно попирал английский флаг, который с каким-то жестоким удовольствием сорвал собственноручно. Возле него стоял Родерик; у него не было никакого оружия. Он стоял, склонив голову, с блуждающим взором, в окровавленной одежде, с лицом, бледным, как у мертвеца.

Там и сям виднелись раненые пленники с мрачными лицами, но не сломленные духом, тогда как на свирепых лицах их врагов, распростертых в крови, застыло выражение ненависти, будто в стремлении к мести.

Оставшиеся невредимыми пираты занялись грабежом, а уцелевшие англичане старались куда-нибудь укрыться.

Но дисциплина, введенная предводителем пиратов, и уважение к нему были так велики, что не было пролито ни одной капли крови, не нанесено ни одного удара с той минуты, как раздался его повелительный голос. Уайлдер испытывал мучительную боль, когда глаза его останавливались на безжизненных чертах дорогих друзей и верных служак. Особенно нестерпимую боль он испытал при взгляде на еще суровое лицо старого командира.

– Капитан Хайдегер, – сказал он, стараясь придать твердость своему голосу, – сегодня счастье на вашей стороне, я прошу милости для тех, кто остался в живых.

– Милость будет оказана тем, кто имеет на это право. Я, со своей стороны, очень желал бы, чтобы ее получили все на этом условии! – ответил тот.

Голос Корсара звучал торжественно, казалось, в его словах заключался какой-то скрытый смысл. Уайлдер тщетно ломал себе голову, желая догадаться, что они значат, пока не увидел группу матросов из неприятельской команды, подходивших к нему. Он сейчас же узнал в них бунтовщиков, затеявших восстание на «Дельфине», жертвой которого он едва не сделался. Увидев их, он понял, что хотел сказать их предводитель.

– Мы требуем соблюдения наших старинных законов, – гордо и решительно заявил главарь банды своему начальнику.

– Чего вы хотите?

– Смерти предателям! – последовал суровый ответ.

– Вы знаете наши уставы, пусть будет так, как они требуют.

Уайлдер увидел, что ему не на что надеяться в то время, когда на него и двух его товарищей накинулись и потащили их к главарю. Хотя ему страстно хотелось жить, но ни одно слово мольбы не сорвалось с его уст; ему ни на минуту не пришло в голову прибегнуть к какой-нибудь увертке, унизительной для его звания и характера. Он устремил взгляд на того, от кого зависело спасти или погубить его, и ему показалось, что на лице Корсара промелькнуло выражение сожаления, смягчившее его суровые черты, но оно тут же сделалось по-прежнему бесстрастным. Уайлдер понял, что долг командира заставляет его заглушать в себе чувства человечности. Не желая унизить себя бесполезными пререканиями, он молча и неподвижно оставался на том месте, куда его поставили обвинители.

– Чего вы хотите? – спросил еще раз Корсар, но уже не таким твердым голосом, как прежде.

– Их смерти!

– Понимаю. Возьмите их и делайте с ними, что хотите.

Кровь застыла в жилах Уайлдера. Он чувствовал, что сходит с ума от этого спокойного голоса, обрекающего его на позорную смерть, но это состояние длилось не более секунды. Быстро придя в себя, он по-прежнему стал держать себя мужественно и гордо, не выказывая ни малейшего признака слабости.

– Я ничего не прошу для себя, – спокойно сказал он. – Я знаю, что ваши законы, которые вы сами же сочинили, осуждают меня на казнь; но моих товарищей, которые абсолютно ничего не знали и, следовательно, виновны только в том, что были мне верны, я требую, нет, умоляю вас, пощадить. Они не знали, что делали…

– Говорите с ними, – сказал Корсар, указывая на окружавших Уайлдера людей, – они ваши судьи, пусть они и решают.

Отвращение промелькнуло на лице Уайлдера, но он подавил свои чувства и обратился к пиратам.

– Хорошо, я поговорю с ними.

– Послушайте, – начал он, – вы ведь люди и такие же моряки, как…

– Довольно! – послышался хриплый голос Найтингейла. – Он еще, пожалуй, вздумает читать нам проповеди. Вздернуть его на мачту!

Безжалостный боцман издал пронзительный свист, как бы сзывая весь экипаж. Вслед за тем раздались крики, и голосов двадцать на различных наречиях подхватили разом:

– Вздернуть всех троих! На мачту! Кончай с ними!

Уайлдер снова взглянул на Корсара, но тот стоял спиной к нему. Молодого человека грубо схватили, потащили на середину палубы и накинули ему на шею веревку.

– Выкинуть желтый флаг в знак наказания! – вскричал командир полубака. – Пусть этот храбрец отправляется в свое последнее плавание под тем флагом, какой он заслужил.

– Желтый флаг! Желтый флаг! – яростно кричало двадцать голосов.

Грубый смех и обидные шутки, с которыми было принято это предложение, вывели из себя Фида, до сих пор молча подчинявшегося всему, что с ним делали, в надежде, что его командир лучше выскажет все, что положено. Но здесь негодование взяло верх над осторожностью.

– Стойте, проклятые разбойники! – воскликнул он. – Вы негодяи, да к тому же и неловкие негодяи, судя по тому, как вы завязали веревку на моей шее. Постойте, настанет день, когда вам покажут, как нужно вешать людей. Я вас научу!

– Что тут с ними разговаривать! Скорей отправить их на небо, да и все тут! – послышалось с одной стороны.

– Священника! Позовите к ним священника! – послышалось с другой. – Пусть он прочтет им молитвы, прежде чем они начнут свою пляску!

Грубый смех, сопровождавший эти слова, мгновенно замер, так как раздался грозный голос командира:

– Если кто-нибудь еще осмелится оскорбить пленных, я сумею с ним разделаться! Расступитесь и пропустите священника!

– Приготовьте осужденных и скажите им слова утешения, – спокойно, но строго сказал Корсар подошедшему священнику.

– Что они сделали?

– Это неважно! Знайте, что их час настал. Не бойтесь читать молитвы, хотя здесь и не привыкли к ним, но выслушают с почтением. Преступники вокруг вас преклонят колени и будут внимать вам. На моем корабле безбожники промолчат и неверующие послушают непривычные речи. Говорите!

Священник начал говорить, но голос его замер, когда он увидел труп Бигнала, прикрытый флагом, который набросил Корсар на мертвое тело. Наконец он собрался с силами и сказал:

– Ты, нарушающий законы божеские и человеческие! Страшная кара ждет тебя за все твои преступления. Тебе не достаточно, что многих обрек на преждевременную смерть? Не насытился ты еще кровью? Настанет час – и твою голову обагрит кровь.

– Слушайте, как Небо защищает правых! – У Корсара дрожали губы, а улыбка выглядела неестественно на поникшем лице.

– До времени молчит правосудие Господне, но близок час, когда ты почувствуешь его карающую руку!

Собравшись с силами, Мертон продолжал:

– Я слышал, что ваше сердце еще не совсем очерствело. В нем таились когда-то добрые задатки, и может быть…

– Довольно! Исполняйте вашу обязанность или замолчите!

– Их участь неизбежна?

– Да!

– Кто ее решил? – послышался тихий голос, заставивший вздрогнуть Корсара. Но он быстро овладел собой и холодно сказал:

– Закон!

– Закон? – повторила гувернантка. – Как? Вы презираете все человеческие учреждения, и вы же говорите о каком-то законе! Скажите лучше, что вы мстите. Однако я отклоняюсь от главного, что заставило меня прийти сюда. Я узнала, что здесь готовится страшное дело, и пришла предложить выкуп за осужденных. Назначьте сами цену. Благодарный отец охотно отдает все свое состояние за спасителя дочери.

– Что вы на это скажете? – быстро подхватил Корсар. – Хотите взять за них выкуп?

Все молчали; но вот послышался сдержанный и гневный ропот, свидетельствовавший, что предложение отвергнуто, пираты не желали отказаться от своей мести.

Корсар окинул презрительным взглядом стоящих вокруг него свирепых людей и крепко сжал губы, как бы не желая больше вмешиваться в дело. Затем он обернулся к священнику и спокойно сказал:

– Не забывайте ваших обязанностей, время дорого!

Он отошел в сторону, так же как и миссис Уиллис, которая опустила вуаль, чтобы не видеть возмутительной сцены. Уайлдер обратился к Корсару:

– От души благодарю вас за вашу готовность помочь мне. Если вы хотите, чтобы я умер спокойно, дайте мне одно обещание.

– Какое?

– Обещайте, что те, кто были со мной на вашем корабле, могут спокойно оставить его и вы не причините им зла!

– Обещайте, Уолтер! – послышался голос из толпы.

– Обещаю вам.

– Больше мне ничего не надо. Теперь, батюшка, исполните ваши обязанности и займитесь моими товарищами.

Священник подошел к обоим матросам. Во время предыдущего разговора на них перестали обращать внимание и теперь увидели, что Фид сидит на палубе с расстегнутым воротом, с веревкой на шее и с трогательной нежностью поддерживает голову почти бесчувственного негра, которую он положил к себе на колени.

– Этот, по крайней мере, уйдет от злобы своих врагов, – сказал священник, взяв мозолистую руку негра. – Конец его страданиям близок. Друг мой, как зовут вашего товарища?

– Не все ли равно, как звать человека, который готовится умереть? – ответил Фид, печально понурив голову. – Он был записан в корабельных книгах под именем Сципиона Африканского, родом из Гвинеи. Зовите его Сципионом, если угодно, он вас поймет.

– Был ли он крещен? Христианин ли он?

– Если он не христианин, так кого же тогда считать им? – ответил с досадой Фид. – По-моему, всякий человек, который защищает свое отечество, добрый товарищ и не трус, настоящий святой. Послушай, дружище, дай-ка руку батюшке, чтобы доказать, что ты христианин. Час тому назад он живо сделал бы это, а вот до чего можно довести даже гиганта!

– Он скоро умрет. Должен ли я прочитать отходную?

– Ничего я не знаю, – сказал Фид, глотая слова и произнося многозначительное «гм…». – Когда осталось так мало времени, чтобы думать о своих грехах, пусть он говорит что хочет. Может быть, он вздумает сказать что-нибудь своим африканским друзьям; конечно, нам тогда придется отыскать человека, который передал бы это поручение… А? Что ты сказал, дружище? Видите, его мысли начинают проясняться.

– Мистер Фид, взять ожерелье, – пролепетал негр.

– Да, да, – сказал Ричард, стараясь прочистить горло и свирепо оглядываясь по сторонам, как бы ища, кому излить свое горе. – Да, да! Будь спокоен, Гвинея, все будет сделано. Могилой тебе будет море, и тебя похоронят как христианина. Все твои поручения будут исполнены. Много ты видел гроз на своем веку, и не раз ураган свистел над твоей головой. Может быть, ты и не испытал бы всего этого, если бы кожа твоя была другого цвета. Бывало, я дразнил тебя твоей чернотой и хвастался перед тобой своим белым цветом, но теперь от всей души прошу Бога простить меня, а ты, я знаю, простишь наверняка.

Негр сделал слабую попытку приподняться; рука его искала руку товарища, и он сказал:

– Мистер Фид просит прощение бедный негр! Господин на небе все прощать. Не думать больше об это!

– Вот это я называю быть великодушным, – сказал растроганный Ричард. – У нас с тобой еще много счетов. Помнишь, ты как-то вытащил меня из воды и вообще оказывал мне много услуг? Благодарю тебя за все! Кто знает, придется ли нам когда-нибудь плыть на одном корабле?

Умирающий сделал едва заметный знак, и матрос остановился, пытаясь понять его. Так как он в совершенстве знал характер негра, то, казалось, без труда понял его и ответил:

– Ладно, ладно, очень может быть. Я и в самом деле думаю, что на небе размещают людей в таком же порядке, как и здесь, на земле. Мы с тобой, наверное, встретимся, хотя ты и отплываешь первый. Не беспокойся насчет сигналов, я сейчас же узнаю тебя. Не забудь и мистера Гарри, мы отплываем с ним вместе, так что я уверен, что попаду на настоящую дорогу…

– Все это греховные мысли, которые только повредят тебе и твоему товарищу! – сказал священник. – Вы должны возложить надежду не на вашего офицера, а на…

– Постойте, – прервал Уайлдер, – негр хочет что-то сказать мне.

Сципион смотрел на своего офицера и снова сделал слабую попытку протянуть руку. Уайлдер быстро подал ему свою, и негр поднес ее к своим губам. Затем он вытянулся и упал, хотя угасавший взор все еще был устремлен на любимого господина, который всегда так хорошо обращался с ним.

Вокруг снова раздался возмущенный ропот.

– Надо покончить с ними! – закричал кто-то. – Труп – в море, а живых – на мачту!

– Как бы не так! – вскричал Фид с такой силой, что все на минуту остолбенели. – Посмейте только бросить в воду моряка, глаза которого еще не успели закрыться и голос которого еще звучит в ушах товарищей! Вы думаете, что так легко уметь связать, неуклюжие черти. Так вот же вам все ваши узлы и веревки.

Говоря это, старый матрос напряг все силы и разорвал веревки, которыми были связаны его руки, затем быстро приподнял тело негра и прижал его к себе.

– Кто из вас может похвалиться такой силой и ловкостью, какими обладал мой Сципион? Кто из вас делился когда-нибудь со своим больным товарищем последним куском или нес службу за ослабевшего? Ну, теперь тяните веревку и благодарите небо, что честные люди сегодня находятся в том положении, которое заслужили вы, висельники этакие!

– Кончайте! – закричал Найтингейл, сопровождая свои слова резким свистком дудки. – Им давно пора отправиться на небеса!

– Остановитесь! – вскричал священник, вовремя схватив веревку, которую готовились уже дернуть. – Умоляю вас именем Того, у Которого каждому из вас придется в свое время просить пощады и прощения, подождите еще минуту. Что значат эти слова? Кажется, глаза меня не обманывают: «Арк из Линнхейвена»?

– Да, да, – сказал Ричард, оттягивая веревку, чтобы иметь возможность свободнее говорить, и положил в рот остававшийся у него табак. – Вы ведь известный ученый, поэтому ничего нет мудреного, что так быстро разобрали слова, нацарапанные непривычной к этому делу рукой.

– Но что они значат? И почему они написаны на вашей коже? Подождите! Люди, чудовища, дьяволы! Неужели вам жаль подарить человеку, который должен умереть, одну минуту драгоценного времени? Оно так дорого в момент, когда нам приходится расставаться с жизнью!

– Остановитесь на минуту! – послышался глухой повелительный голос сзади.

– Что значат эти слова? Я спрашиваю вас, – повторил священник.

– Это ни более ни менее как выдержка из корабельного журнала, где записано одно обстоятельство, которое теперь не имеет никакого значения, так как те, кого оно касается, отправляются в последнее плавание. Негр сказал об ожерелье, но он думал тогда, что я могу оставаться в гавани, а он поплывет между небом и землей к последней пристани.

– Что все это значит? – раздался тихий, дрожащий голос миссис Уиллис. – К чему все эти вопросы? Неужели предчувствие не обмануло меня и что-то говорит здесь о кровных узах?

– Успокойтесь, сударыня! К чему волновать себя раньше времени?! Арк из Линнхейвена – название поместья моего близкого друга, и там-то я получил и сдал на корабль сокровище, которое вы мне доверили, но…

– Говорите! – вскричала она, бросаясь как сумасшедшая к Уайлдеру. Схватив веревку, которая минуту тому назад туго охватывала его шею, она с необычайной для женщины ловкостью развязала ее. – Так это было не название корабля?

– Разумеется, нет! Но почему вы так волнуетесь?

– Ожерелье! Ожерелье! Расскажите мне об ожерелье!

– Я думаю, теперь это совершенно лишнее, сударыня, – сказал Фид, который хладнокровно последовал примеру Уайлдера и ослабил веревку на шее.

Воспользовавшись тем, что его руки были свободны, он снял душившую его веревку, не обращая ни малейшего внимания на своих палачей, которые хотели броситься на него, но были остановлены грозным взглядом начальника.

– Сначала дайте мне освободиться от этой веревки, потому что неприлично для такой мелкой сошки, как я, отправляться в незнакомое море впереди своего офицера. Что же касается ожерелья, то это слишком громко сказано: это был просто собачий ошейник.

– Читайте! – сказала дама, глаза которой были полны слез. – Читайте, – повторила она, указывая священнику дрожащей рукой надпись на металлической пластинке.

– Боже мой! Что я вижу! «Нептун», принадлежит Полю де Лэси…

Пронзительный крик вырвался из груди дамы; она подняла руки к небу, как бы в знак благодарности, и затем, придя в себя, нежно прижала Уайлдера к своему сердцу.

– Дитя мое, дитя мое! – страстно повторяла она. – Вы не осмелитесь отнять у матери, которая была так долго несчастна, ее единственного ребенка! Возвратите мне сына, и я буду вечно молиться за вас! Вы храбры, стало быть, сострадание не чуждо вам. Невозможно, чтобы в этих обстоятельствах вы не видели десницы Божией. Отдайте сына, мое дитя, и возьмите себе все остальное. Предки моего сына были славными моряками, и вы не захотите погубить его. Вдова де Лэси умоляет вас пощадить ее сына. Мать на коленях умоляет помиловать его. О, отдайте мне мое дитя!

Когда звуки ее голоса замерли в воздухе, на корабле воцарилось молчание. Суровые пираты нерешительно переглядывались друг с другом. Но и расстаться с удовлетворением овладевшей ими жажды мести они не могли. Тут в дело вмешался человек, приказания которого всегда неукоснительно исполнялись и который умел успокаивать и возбуждать их страсти по своему желанию. С минуту он оставался безмолвным. Стоявшие вокруг него люди раздвинулись, заметив в его взгляде такое выражение, которого они никогда не видели у него прежде. Его лицо было так же бледно, как и лицо несчастной матери. Раза три пытался он заговорить, но голос не повиновался ему. Наконец, едва скрывая волнение, он произнес повелительным тоном:

– Разойдитесь! Вы знаете, что я справедлив, но я требую, чтобы мне полностью повиновались! Завтра вы узнаете мои распоряжения!

Глава XXXII

…Сохранилась Она доныне. Мудрою природой Отмечен он, чтобы легче можно было Признать его.

Шекспир. Цимбелин

Наступило утро. «Дельфин» и «Стрела» мирно плыли бок о бок; на «Стреле» снова развевался английский флаг, на «Дельфине» же не было никакого. Повреждения, причиненные ураганом и битвой, были настолько хорошо замаскированы, что для неопытного взгляда оба корабля казались одинаково готовыми к бою и перенесению опасностей.

Длинная голубая полоска дыма тянулась на север и означала близость земли. Три или четыре легких береговых судна плавали невдалеке. Их близость указывала, что в намерениях пиратов не было ничего враждебного.

Каковы же были эти намерения? Пока это была тайна Корсара. Сомнение, удивление, недоверие ясно видны были на лицах не только пленников, но и своих матросов. Всю долгую ночь Корсар молчаливо ходил взад и вперед на корме. Он произнес лишь несколько слов команды, и если кто-нибудь осмеливался приблизиться к нему, он останавливал его жестом, которого не смели ослушаться, и снова уходил в себя.

Когда наконец встало солнце, с «Дельфина» раздался пушечный выстрел, призывавший приблизиться береговое судно. Казалось, что сейчас разыграется последний акт драмы. Корсар, поставив около себя пленников, велел экипажу выстроиться на палубе и обратился к нему со следующими словами:

– Немало лет мы все разделяли одну общую участь и подчинялись одним законам. Если я не щадил виновных, то, в свою очередь, всегда готов был подчиниться вашим требованиям. Вы не можете обвинять меня в несправедливости. Но теперь наш договор заканчивается. Я беру свое слово назад и возвращаю вам ваше. Ни слова! Ни звука! Наше товарищество кончается, и наши законы больше не существуют. Таковы были наши условия. Я возвращаю вам свободу действовать, как вы хотите, и взамен требую очень немногого. Чтобы вы не имели права упрекать меня, я отдаю вам все свои сокровища. Вот, посмотрите, – прибавил он и поднял кровавое знамя, под сенью которого он так часто боролся с могущественными нациями, чтобы показать, что под ним лежат кучи драгоценного металла, с незапамятных времен владычествующего над миром, – все это было мое, а теперь оно ваше. Возьмите все эти сокровища и перенесите их на приближающееся судно, там вы все разделите между собой как захотите. Приготовьтесь, земля близко. В ваших же интересах я советую вам разойтись в разные стороны. Не держитесь вместе: без меня вы станете пленниками первого же королевского судна. Оставьте всякие колебания, так как вам известно, что если бы не я, то этот королевский крейсер овладел бы вами. Корабль оставляю себе и из всего, что на нем есть, прошу отдать мне только пленников. Прощайте!

Все стояли, онемев от изумления. Одно мгновение казалось, что вот-вот вспыхнет возмущение, но Корсар принял все меры, чтобы сделать его невозможным: справа стояла «Стрела» с заряженными пушками, с фитилями наготове. Едва оправясь от смущения, каждый из пиратов бросился собирать свои вещи, чтобы перенести их на подошедшее береговое судно.

Вскоре все, за исключением людей, составлявших экипаж шлюпки, оставили «Дельфин»; обещанное золото было переправлено, и нагруженное судно быстро удалилось. В продолжение всей этой сцены Корсар хранил молчание, затем, обернувшись к Уайлдеру и сделав над собой усилие, сказал:

– Нам тоже пора расстаться. Я оставляю раненых на ваше попечение – им необходима помощь хирурга. Я знаю, вы оправдаете мое доверие.

– Даю вам слово, что они не подвергнутся ни малейшей опасности! – заверил его молодой де Лэси.

– Я вам верю. Сударыня, – сказал он, несколько нерешительно подходя к старшей из дам, – если вы позволите объявленному вне закона поговорить с вами, то он просит вас оказать ему эту милость.

– Мать не может ни в чем отказать человеку, который спас ее сына.

– Когда вы будете молиться за вашего сына, не забудьте, что есть еще один человек, которому ваши молитвы необходимы. Однако пора! – Взгляд его выражал решимость во что бы то ни стало одолеть волновавшие его чувства. Он с сожалением оглянулся на опустевшую палубу, еще недавно столь шумную и кипевшую жизнью, и произнес: – Да, теперь пора! Нам надо расстаться! Шлюпка ждет вас.

Уайлдер переправил мать и Гертруду, но сам на минуту задержался на палубе.

– А вы? – спросил он Корсара. – Что будет с вами?

– Меня скоро… забудут. Прощайте!

Корсар сделал молодому человеку знак удалиться, тот крепко пожал ему руку и прыгнул в шлюпку.

Как только Уайлдер снова вошел на свой корабль, командование которым после смерти Бигнала перешло к нему, он немедленно отдал приказ поднять паруса и взять курс на ближайший порт Англии. Пока можно было различать движения человека, оставшегося на палубе «Дельфина», все взоры были устремлены на этот корабль, неподвижно стоявший на прежнем месте. Высокая фигура шагала по корме, а возле нее другая, маленькая, как бы ее тень, двигалась за ней. Наконец расстояние настолько увеличилось, что поглотило эти неясные очертания, и глаз не мог более различить того, что делалось на корабле.

Однако вскоре все стало ясно. Внезапно языки пламени показались на палубе и стали быстро перебегать с паруса на парус. Густое облако дыма охватило бока корабля, и послышался страшный взрыв. Перед глазами зрителей развернулась ужасная, но вместе с тем завораживающая картина: корабль, горящий среди моря. Громадный столб дыма величественно поднялся к небу, а оглушительный взрыв так сильно потряс паруса «Стрелы», что казалось, будто пассатные ветры переменили свое направление.

Когда облако дыма рассеялось, на поверхности океана уже ничего не было видно, и никто не мог даже различить место, где еще так недавно гордо колыхалось это чудо корабельного искусства. Некоторые из матросов, взобравшись на верхушки мачт, наблюдали происходящее в подзорные трубы. Им показалось, что они видят на воде какую-то точку, но была ли то шлюпка или какой-нибудь осколок корабля – осталось навсегда тайной.

С этого времени история о страшном Красном Корсаре начинает мало-помалу растворяться в памяти моряков; ее вытеснили новые события, которые развернулись в этих морях, столь обильных разными приключениями. Английские колонии в Северной Америке восстали против королевской власти. Ньюпорт, где разыгралась первая сцена только что рассказанной истории, поочередно занимали то королевские войска, то войска монарха, который послал на помощь восставшим цвет своего рыцарства с целью уменьшить обширные владения соперника.

Прошло более двадцати лет после описанных нами событий. В Ньюпорте давали большой праздник по поводу того, что соединенные силы союзников принудили одного из храбрейших английских военачальников сдаться со всей армией. Полагали, что война окончена, и достойные обитатели Ньюпорта выражали свою радость самыми шумными манифестациями. Но как ни великолепен был праздник, с наступлением ночи маленький городок погрузился в обычную провинциальную тишину. Красивый фрегат, стоявший на том самом месте, где в первый раз показался корабль Корсара, спустил многочисленные пестрые флажки, которыми был украшен по случаю праздника. На мачте развевался один только флаг, украшенный новым созвездием. В это самое время в гавань вошел другой крейсер, но значительно меньших размеров по сравнению с фрегатом; на нем также был флаг с цветами новых Штатов. Поскольку был отлив, крейсер бросил якорь в проливе между Канноникатом и Родом. С него спустили шлюпку, и шесть сильных гребцов направили ее к берегу. Когда шлюпка пристала к уединенной и отдаленной от центра города пристани, находившийся в этом месте прохожий увидел, что в ней стояли носилки с закрытыми занавесками и сидела одна женщина. Матросы оставили весла, привязали шлюпку к столбу, вынесли носилки на берег и вместе с сопровождавшей их дамой подошли к прохожему.

– Скажите, пожалуйста, – обратилась к нему дама тихим голосом, в котором слышалось страдание и покорность судьбе, – у капитана Гарри де Лэси есть дом здесь, в Ньюпорте?

– Да, есть, – отвечал старик, к которому она обратилась, – и даже, можно сказать, не один, а целых два, потому что ему принадлежит также и этот фрегат.

– Вы, конечно, слишком стары, чтобы проводить нас. Но, может быть, кто-нибудь из ваших внуков или знакомых мальчиков мог бы указать нам дорогу? Вот плата за труд.

– Благослови вас Бог, миледи, – сказал старик, бросая искоса взгляд на даму, как бы с целью убедиться, что она действительно заслуживает такого титула, и старательно пряча в карман небольшую серебряную монету. – Хоть я и стар и видал виды как на море, так и на суше, но с удовольствием готов оказать услугу такой леди, как вы. Идите за мной, и вы увидите, что вам попался неплохой лоцман.

Сказав это, старик пошел вперед, матросы последовали за ним, а дама с печальным лицом молча шла возле носилок.

– Если вы хотите закусить, – сказал проводник, оборачиваясь к ним и указывая на дом, – то вот очень хорошая харчевня, ее когда-то охотно посещали моряки. Сосед Джорам и «Ржавый якорь» пользовались хорошей репутацией. И хотя честный Джо свою последнюю выручку собрал давно, дом прочно стоит до сих пор.

Внутри носилок послышались тихие звуки. Проводник остановился прислушиваясь, но не мог уловить никакого признака, по которому можно было бы догадаться, кто в них находится.

– Больной страдает, – заметил он, – но телесные страдания можно исцелить. Мне на своем веку довелось видеть семь ужасных кровавых войн. Надеюсь, что та, которую мы переживаем, последняя. Я был свидетелем стольких необыкновенных приключений, столько опасностей избежал сам, что и рассказать всего невозможно!

– Жизнь не очень баловала вас, – прервала его дама, – вот, возьмите, этот золотой может обеспечить вам несколько спокойных дней.

Добрый старик, при всех старческих недугах любивший деньги, с благодарностью принял подарок. Он так был погружен в вычисление его стоимости, что забыл о продолжении разговора, и путники в глубоком молчании достигли дома, который они искали.

Было совсем темно, когда они взобрались на вершину холма и проводник постучал несколько раз в дверь, но те, кого он привел, сказали, что он свободен и может удалиться.

– Я знаю свое дело, – возразил он, – опытный моряк никогда не отсылает лоцмана, прежде чем тот не привел корабль в порт. Может быть, старая госпожа де Лэси вышла из дому или сам капитан…

– Довольно! Вот кто-то идет и ответит нам на все вопросы.

Дверь отворилась, и на пороге показался человек со свечой в руке. Нельзя сказать, чтобы у него был очень любезный вид. Что-то неуловимое, естественное указывало на то, что он дитя моря, а деревянная нога, поддерживающая его могучее тело, свидетельствовала о том, что он дорогой ценой купил приобретенный опыт и перенес немалые опасности. Лицо его, когда он осветил его, подняв вверх свечку, чтобы рассмотреть стоящих перед ним людей, было сурово и несколько надменно. Впрочем, он скоро узнал хромого старика и без церемонии спросил его, что означает подобное ночное нашествие.

– Раненый моряк просит гостеприимства у своего собрата! – сказала дама таким дрожащим и жалобным голосом, что сердце морского цербера[43] моментально смягчилось. Мы хотели бы поговорить с капитаном Гарри де Лэси.

– Вы удачно бросили якорь, сударыня, – сказал старый матрос. – Вот и мистер Поль скажет то же самое от имени своих батюшки и матушки, а также и старой бабушки, которая, надо вам сказать, и сама не боится соленой воды.

– Они будут очень рады принять вас у себя, – сказал молодой человек лет семнадцати, одетый в морскую форму и с любопытством выглядывавший из-за плеча старого матроса. – Я сейчас скажу им о вашем приходе, а ты, Ричард, немедленно приготовь комнату для гостей.

Приказание молодого человека было сейчас же исполнено. Ричард проводил их в гостиную, куда внесли носилки. Носильщиков отпустили, и дама осталась с матросом, который так сердечно отнесся к ней. Он зажег свечи, развел хороший огонь и усердно старался поддержать разговор в ожидании прихода хозяев.

Скоро дверь в глубине отворилась, и в комнату вошел молодой человек в сопровождении трех главных обитателей дома.

Один из них был человек средних лет, в форме морского капитана новых Штатов. Взгляд его был ясен, походка твердая, но время и заботы породили седины в его волосах. Одну руку он держал на перевязи, из чего можно было заключить, что он недавно побывал в сражении, на другую опиралась красивая дама, со свежими, румяными щеками и живыми, блестящими глазами. Сзади них шла еще одна дама, спокойные и кроткие черты лица которой напоминали ясный вечер, наступивший после бурного дня. Все трое вежливо поклонились незнакомке и, не желая быть бестактными, не спешили задавать ей вопрос о причине ее визита. Эта деликатность была тем более уместна, что незнакомая дама страшно волновалась и дрожала всем телом. Очевидно, ей требовалось время, чтобы немного прийти в себя и собраться с мыслями. Наконец она отерла слезы и обратилась к хозяевам.

– Наше посещение может показаться вам странным, – сказала она, – но человек, воля которого для меня всегда была законом, пожелал, чтобы его принесли сюда.

– Зачем? – мягко спросил капитан.

– Чтобы умереть здесь.

Этот ответ, произнесенный грустным голосом, заставил вздрогнуть всех присутствующих. Капитан подошел к носилкам и осторожно отдернул шторки. В носилках лежал человек, лицо которого было покрыто смертельною бледностью. Тело его казалось уже неподвижным, и только во взгляде светилась искра жизни.

– Что мы можем сделать для вас, чтобы облегчить ваши страдания? – спросил капитан де Лэси после продолжительного и тяжелого молчания. Все остальные подошли к носилкам и с состраданием смотрели на умирающего.

Больной не отвечал. Глаза его скользнули по лицам присутствующих и остановились, как прикованные, на лице старшей из дам.

Она также с волнением пристально вглядывалась в него. Их волнение обратило на себя внимание капитана и его жены.

– Что с вами, матушка? – спросил капитан.

– Гарри, Гертруда! – вскричала она, протягивая к ним руки, как бы прося поддержки. – Этот человек имеет право быть здесь. Да, я узнаю эти угасшие черты, этот взгляд! Он – мой брат!

Она произнесла эти слова таким тоном, как будто родство с этим человеком доставляло ей и радость, и горе.

Незнакомец, слишком взволнованный, чтобы говорить, подтвердил эти слова глазами.

– Ваш брат! – изумился капитан. – Я знал, что у вас был брат, но думал, что он умер молодым.

– Я тоже так думала, хотя иногда предчувствие говорило мне другое. Я знаю, что не ошиблась! Гарри, это твой дядя, мой брат, мой бывший воспитанник.

– Гарри, Гертруда! – продолжала она, закрыв лицо руками. – Вглядитесь в него хорошенько; не напоминают ли вам черты его лица кого-нибудь? Кого вы когда-то и боялись, и затем полюбили?

Капитан и его жена молча, в изумлении смотрели на больного. Тогда послышался тихий, но ясный голос, звуки которого заставили их вздрогнуть.

– Уайлдер, – сказал раненый, собираясь с последними силами, – я пришел к тебе просить о последней услуге.

– Капитан Хайдегер! – вскричал Гарри де Лэси.

– Красный Корсар! – прошептала его жена, невольно с ужасом отодвигаясь от носилок.

– Красный Корсар! – повторил их сын, подходя ближе к носилкам под влиянием непреодолимого любопытства.

– Наконец-то его припечатали! – дерзко сказал Ричард, приближаясь к группе, стоявшей около носилок. В руках у него были щипцы, он все время делал вид, что поправляет огонь в камине, чтобы был предлог не уходить из комнаты.

Когда все немного оправились от неожиданности, больной начал:

– Я долго скрывал свой позор и раскаяние, но эта война заставила меня покинуть мое уединение. Наше отечество нуждалось в нас обоих, и мы оба послужили ему. Вы могли делать это открыто, но я не хотел, чтобы святое дело было запятнано таким именем, как мое. Может быть, люди вспомнят ту каплю добра, которую я сделал, когда будут говорить о моих злодеяниях. Сестра, друг мой! Прости меня!..

– Да простит тебя милосердный Бог, – воскликнула она, падая на колени и простирая руки к небу. – Он видит твое раскаяние, надейся на Его милосердие!

– Если бы я никогда не забывал о Его существовании, вы с гордостью могли бы произносить мое имя. Уайлдер! – вскричал он с необычайной силой. – Уайлдер!

Все глаза жадно впились в него. В руках раненого был сверток, на котором, как на подушке, прежде покоилась его голова.

Он сделал сверхъестественное усилие, приподнялся немного и вдруг развернул сверток. Присутствующие увидели перед собой знамя независимости, на котором блестели национальные цвета с рассыпанными по голубому полю звездами. Лицо умирающего озарилось светом и сделалось прекрасным, как в былые дни.

– Уайлдер, – повторил он с улыбкой, – мы победили!

С этими словами он упал навзничь и остался неподвижным. Выражение торжества на его лице перешло в тихое спокойствие смерти, подобно тому, как легкое облачко затемняет блеск солнца.

Сноски

1

Пардон (англ.) – милость, прощение, спасение души.

2

Портной, хвастаясь, смешивает события, происходящие в разных странах в разное время.

3

Nightingale – по-английски значит «соловей».

4

Марсель – прямой, второй (иногда третий) снизу парус на судах с прямым парусным вооружением.

5

Фок-мачта – первая мачта на судне (считая от носа) на судах с двумя и больше числом мачт.

6

Ванты – стоячий такелаж, раскрепляющий к бортам мачты и стеньги.

7

Wild – значит «дикий»; Wilder – сравнительная степень.

8

Бимсы – поперечные балки, соединяющие борта судна и служащие основанием палубы.

9

Обычное выражение английских моряков, обозначающее «вечерний стакан».

10

Помещение на военных судах для хранения взрывчатых веществ и патронов.

11

Шканцы – средняя часть верхней палубы корабля.

12

Брам-стеньга – третье снизу колено составной мачты парусного судна.

13

Марсы – небольшая площадка на мачте корабля.

14

Бушприт – брус, служащий для вынесения вперед носовых парусов.

15

Ватерштаги – цепные или тросовые оттяжки бушприта, удерживающие его снизу.

16

Ватервулинг – тросовая или цепная деталь крепления бушприта к форштевню.

17

Говорят, что голландский пират, совершавший неслыханные жестокости во время своих набегов, был осужден Небом вечно блуждать по морям со своим кораблем и экипажем и что встреча с ним – дурной знак.

18

Запрещение.

19

Фальшборт – легкий пояс бортовой обшивки, возвышающийся над верхней палубой.

20

Полный бейдевинд – курс парусного судна, когда ветер дует под углом меньшим, чем 90°, и большим, чем крутой бейдевинд – предельно острый угол, которым судно может идти круто к ветру.

21

Поворот судна на новый галс.

22

Брамсель – самый верхний парус.

23

Nighthead, Night – ночь, head – голова.

24

Речь идет об английской армии.

25

Огонь святого Эльма – световые электрические явления в природе.

26

Каболки – толстые нити из волокон пеньки. На прядях из каболок «спускаются» тросы.

27

То есть уроженцы Англии.

28

Бизань – последняя мачта (считая от носа) на парусном судне с тремя и более мачтами.

29

Кливер – косой треугольный парус, поднимаемый между фок-мачтой и бушпритом.

30

Льё – старинная французская единица измерения. Морское льё равно 5557 м.

31

Брасы – бегучий такелаж, укрепленный на оконечностях реев и служащий для их поворота в горизонтальной плоскости.

32

Лиселя – летучие паруса, которые ставятся при попутном ветре.

33

Гитовы – бегучий такелаж, служащий при уборке прямых парусов.

34

Каперское свидетельство выдавалось вооруженным торговым судам на право захвата неприятельских судов.

35

Шекспир. Сон в летнюю ночь.

36

Момус – в древнегреческой мифологии бог насмешки.

37

Ют – кормовая часть верхней палубы судна.

38

Стопор – деталь для закрепления частей механизма.

39

Шкот – бегучий такелаж для растягивания и удержания паруса.

40

Фал – снасть бегучего такелажа, служащая для подъема.

41

Желтый флаг на английских военных судах поднимался в знак того, что совершено преступление и виновный приговорен к смерти.

42

Буссоль – навигационный прибор.

43

Цербер – в греческой мифологии чудовищный пес, стерегущий вход в загробное царство.

Content

Джеймс Фенимор Купер
Красный Корсар

Факты, даты, цитаты

Глава I

Глава II

Глава III

Глава IV

Глава V

Глава VI

Глава VII

Глава VIII

Глава IX

Глава X

Глава XI

Глава XII

Глава XIII

Глава XIV

Глава XV

Глава XVI

Глава XVII

Глава XVIII

Глава XIX

Глава XX

Глава XXI

Глава XXII

Глава XXIII

Глава XXIV

Глава XXV

Глава XXVI

Глава XXVII

Глава XXVIII

Глава XXIX

Глава XXX

Глава XXXI

Глава XXXII

Сноски